Наследство

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Они виделись чуть ли не каждый день, но эта встреча была как бы первой.

Дверь госпиталя открывалась наружу. После зимы еще не сняли тяжелую подвеску — литую чугунную грушу на цепи, и капитан Кедров, толкнув плечом дверь, неловко оперся на раненую ногу, качнулся, и груша ударила по колену. Резкая боль пронзила весь правый бок, в глазах потемнело. Он потер колено и, выждав, когда боль унялась, нажал на дверь, на этот раз она подалась легко, и в узкую еще щель притвора он увидел на крыльце человеческую тень, а потом и самого человека, женщину в вишневом платье, перетянутом в талии белым пояском.

Кедров не сразу сообразил, что перед ним стояла Надежда Игнатьевна Сурнина, хирург: так она разнилась с той, привычной, каждодневной, но это все же была она. Широкий открытый лоб, чуть нависающий на глаза, тонкий с горбинкой нос, прямые брови, придающие лицу строгость, зачесанные назад темно-русые волосы с седой прядью у правого виска, пушистые завитки возле маленьких ушей — все это не однажды виденное, но как бы новое. И глаза, серые, крупные. Обычно сосредоточенно-зоркие, от них ничто не могло ускользнуть, сейчас они смотрели из-под прямых надбровий чуть-чуть растерянно и были тоже не ее глазами.

Доктора Сурнину, майора медицинской службы, больные привыкли видеть в белом халате или военной форме, потому-то обычный наряд женщины был так неожидан и удивил Дмитрия Кедрова, который сегодня, после почти годичного лечения в госпитале, впервые отправлялся в город.

— Удивлены, капитан? — спросила Надя, раскрывая дверь и пропуская Кедрова. — Впрочем, я и сама удивляюсь. Сняла мундир, облачилась вот в это, — она оглядела себя, — и знаете? Иду по городу, люди на меня как-то странно посматривают, и мне уже кажется, что я (не умею сказать точнее), ну, белая ворона, что ли…

— Да что вы! Вам к лицу платье, Надежда Игнатьевна! — сказал Кедров убежденно. — Вы в нем не такая, какая есть…

— Не такая? Какая же? Ну, ну! — Она засмеялась.

Дмитрий, кажется, впервые видел, как она смеялась, какие у нее белые ровные зубы и вовсе не строгий рот. Ее лицо всегда умело скрывать чувства. Две продольные складки на лбу, идущие от переносья, делали ее лицо озабоченным.

— Не такая, какая есть, — повторила она, видя, что капитан замялся. — Да, на душе у меня такое… — Она замолчала, подыскивая слова. — Знаете, как бывает, когда человек не в себе?

— Я этого не заметил… — сказал Дмитрий.

— Ладно. Давайте я вас провожу. — Она взяла его под руку. — Ну, смелее, смелее!

Кедров спустился по выщербленным ступеням крыльца, и она, ведя его, будто маленького, приметно следила за каждым шагом, и глаза ее довольно светились.

Они остановились у ограды. В войну в деревянной будочке сидел сторож, теперь двери не охранялись и железные ворота были раскрыты, повиснув на одной верхней петле: казалось, они в лихости развернули плечи.

— И я не думала, что так изменит вас форма, капитан, — проговорила она сильным и резковатым голосом. — В халате вы выглядели несколько несобранным. А сейчас — какая выправка! Кадровый военный, да и только. — И спросила неожиданно: — Вы, кажется, специалист по птичкам? Интересно, что это — увлечение или дело?

— Дело! — Кедров вдруг насупился. Он не любил говорить о своем занятии, боялся, что ненароком или умышленно, но его непременно обидят. Это с ним случалось не так уж редко. Вот и сейчас: «специалист по птичкам».

Но врач вовсе не собиралась его обижать, наоборот, она глядела на него как на свое слабое дитя, хотя возрастом была моложе. Может быть, длительное общение с беспомощными, как дети, ранеными стирало границы лет и постепенно вырабатывало у нее это чувство старшей? Кедров и раньше догадывался об этом, а сейчас, вдруг поняв и поверив сразу, что она не может, никогда не может обидеть, смутился, щеки его опалило краской стыда. Он знал, что легко краснел, и в это время ненавидел себя, готов был провалиться сквозь землю. Но она вроде и не заметила его состояния, оглядела еще раз, сказала:

— Сапоги вот кирзовые, портят ваш вид…

— Сапоги мои остались в Рудных горах. Сапожки были что надо. А эти выпросил. Самый большой размер, и то едва втиснул ногу.

Они прошли до конца старой ограды — железной решетки на высоком, кое-где осыпавшемся цоколе. Школа, в которой с начала войны ютился госпиталь, была обнесена такой оградой со всех сторон. Надя сказала, вздохнув:

— Запомнитесь вы мне, капитан… Последняя моя мука и радость. Нет, не верила я, что из такого крошева соберу вам кость. Последняя моя операция. — Она задумалась. — Скоро все будет последним…

Дмитрий переступил с ноги на ногу. Что-то не понравилось ему в голосе врача. Отчего печаль в нем? В такой-то день, когда после долгих лет снова надела платье… И сказал, осторожно касаясь ее руки:

— А теперь многое начнется в первый раз, Надежда Игнатьевна. В первый раз! Вот я в первый раз иду в город. Потом первый раз пойду на вокзал. Ведь здорово!

Она как бы не заметила его прикосновения и, все так же с грустью глядя на него, заговорила:

— Еще будет последняя перевязка, последний прием, последний больной… — И оживилась: — Вы будете этим последним! Когда выпишу вас, тогда и закрою отделение. — Помолчала. — Да, уйдут все, и вы в том числе, и не на войну, а в жизнь, заметьте! Дом наш по праву получат те, для кого он построен, — школьники, и все-таки грустно делается, как подумаю… А вдруг там, на гражданке, не будет этого?

— Чего? — тихо спросил он, замерев от волнения. Черт возьми, почему он не понимает ее с полуслова? Как бы это было здорово, если бы понимал.

— Самоотверженности медиков, да и всех, от кого зависело и будет зависеть здоровье народа.

— Разве они станут другими?

— Не знаю… Мне нравилось огромное поле медицины, на котором сходились жизнь и смерть. Стояли мы храбро и работали толково, этого у нас нельзя отнять, и не считались ни с чем, чтобы спасти жизнь человека. Да, это было поле боя. — Она помолчала. — Будет ли так теперь? Верю, а все же раздумываю. Страшно за себя и за всех нас, кто в белых халатах.

— Страшно? Ну, почему же? Почему?

— Прямо?

— Мы ведь крещены войной, так что доверие друг к другу заработали.

Она вроде бы раскаивалась, что завела этот разговор. И, вдруг тряхнув головой, так что темно-русые завитки возле ушей раздуло ветром, решительно проговорила:

— А если утратим то, что приобрели? Отдохнуть захотим? Сердцем зачерствеем? Так бы и оставила островок прежнего, чтобы помнить о нем.

Вот она, ниточка ее мысли! Странно, как он сразу не уловил это. Но разве можно согласиться с ней? И Дмитрий возразил:

— Не будем мы хуже, нет. Да как же так можно думать, майор Надежда?

Надя подняла на него холодноватые серые глаза с темными мерцающими зрачками. Казалось, выговорит ему за итого «майора Надежду», но она лишь грустно улыбнулась.

— Вот и это — «майор Надежда» — уже в прошлом. Теперь буду просто Надеждой Игнатьевной. Или еще: доктор Сурнина…

— Чудачка вы, право, чудачка! — вырвалось у Дмитрия. Когда проходила у него застенчивость, он делался «настоящим мужчиной», способным даже бросить в лицо женщине «чудачка», женщине чем-то милой ему и к тому же старшей, как он невольно привык считать.

— Что ж, капитан, — сказала она, погасив грустную улыбку. Две короткие продольные складки над ее переносьем стали четче, а лоб и все лицо как бы окутала тень. — Вы меня радуете своим оптимизмом. Но жаль, что не все находят что-то общее между страхом озабоченности и оптимизмом беззаботности. Извините, задержала вас…

Она круто повернулась и зашагала прочь по выбитому, еще довоенному асфальту дороги. Дмитрий следил, как легко несли ее ноги в вишневых туфлях, и все боялся, как бы она не споткнулась на выбоине. Странное состояние души переживал он: ему было приятно это неожиданное, неслужебное внимание — раньше разговор шел только о ране, заживлении тканей, подвижности сустава, — и в то же время он был смущен тем, как неловко сложился их разговор. Да, но кого винить? Если она заговорила, значит, это волнует ее. А он о чем думает, готовясь вступить в жизнь, о сложностях которой уже позабыл? Он бредит птицами и ждет встречи с ними… Ее же забота — о людях, о всех людях, и не только об их здоровье в обычном понимании слова, но и о здоровье нравственном.

Кедров глядел, как она уходила вдоль ограды, слышал стук каблучков, видел, как утренний ветер треплет завитки ее волос, то и дело оголяя правое ухо. «Наверное, ей щекотно», — подумал он, представил, как она щурится, как ей щекотно, и рассмеялся.

До Кедрова долетел пушечный выстрел захлопнувшейся госпитальной двери, он еще постоял минуту, повернулся, чтобы идти, и тут увидел улицу перед госпиталем. Вдоль ограды, топорщась, зеленела трава. Сгребли прошлогодние жухлые листья, и земля открылась солнцу, прогрелась, и брызнули зеленые стрелки. Он еще раз повернулся, и взгляд его наткнулся на тополиную ветку. Крупная почка на кончике блестела желтым щитком, и даже на расстоянии улавливался ее горький запах. Он снял фуражку и тотчас почувствовал дуновение ветра, взглянул на солнце и сразу ощутил на лице тепло, а в душе особое, может даже интимное, отношение к Наде — он этого еще не знал. Но точно знал, что, как только начнет об этом думать, он влюбится в нее. А может, уже влюблен?

В жизни он влюблялся не раз. И всегда, пока он не понимал, что полюбил, а лишь ощущал это, как ощущают ветер или солнечный свет, был счастлив, но, как только ему открывалось то, что с ним случилось, жизнь делалась для него мучительной. Ему с опозданием открывалось, что та, без которой он не мог прожить и дня, любит другого и любима другим…

«Только не думать, не думать», — повторял он, торопливо ступая здоровой ногой и волоча раненую. Но остановить мысли он был уже не в силах… В госпитале, как в воинской части, он не мог представить себе интимных отношений между ним и теми, кто стоял выше. Врач был для него командиром, что-то невидимое разделяло их. Ему казалось, что другие думают так же, как и он. И как потрясли его открытые ухаживания за Надеждой Игнатьевной майора Анисимова, вечного бодрячка, наперед знающего, что ему нужно делать в ближайшие если не двадцать, то уж наверняка десять лет. «Мы поженимся, вот увидишь! — уверенно говорил Анисимов, отправляясь после отбоя «поддежуривать» к начальнику отделения. — Куда ей деться? Тридцать лет. По фронтам поколобродила, а теперь жаждет семейного очага…» Завидуя решительности поведения и простоте его взглядов, Кедров за это же ненавидел своего соседа по палате и мучился без сна в часы «поддежуривания», не признаваясь себе в том, что страдает от ревности.

2

«Что ж, — подумала Надя, подходя к окну в своем кабинете и еще надеясь увидеть Кедрова (а его уже и след простыл). — Капитан как капитан, сколько таких видела за войну. И в санитарном поезде, и в медсанбатах, и в госпитале. Но с этим, пожалуй, повозилась больше, чем с кем-либо другим. И он последний… И ему делала чуть ли не самую сложную свою операцию, буквально шила большую берцовую кость из обломков».

За окном ветер тормошил березу, гибкие ветки, раскачиваясь, били по железному сливу подоконника, и ветки эти, освещенные солнцем, были вишневыми. В них уже жила весна. И то, что ветки были того же цвета, что ее платье и туфли, почему-то раздражало ее.

Она услышала за собой шаги, знакомые своей осторожностью. Другой их не услышал бы, но она услышала и, не оборачиваясь, сказала:

— Историю болезни Кедрова отложи, Серафима. Только что встретила его на пути в город.

— Не обосноваться ли собирается?

— А кто его знает.

— И нам, наверно, пора. Как вы думаете, Надежда Игнатьевна?

— Да, время подходит.

За спиной вздох:

— Разлетимся в разные стороны. Будем поздравления друг дружке писать к Новому году.

— И к Дню Победы?

— И к Дню Победы.

— И к Дню Советской Армии, как-никак военные.

— Запас первой очереди.

Надя оторвала взгляд от веток березы, обернулась: старшая сестра Серафима, чему-то улыбаясь круглым и пухлым лицом, подбирала на столе истории болезней. И вся она, коротышка, кругленькая, пышнотелая, была как бы антиподом Наде, высокой и суховато-стройной.

— Готова? — спросила врач и не смогла удержать раздражения: разговор с Кедровым оставил в душе саднящий след. Не того она ждала от этого человека. А собственно, чего она могла ждать? У него своя дорога в жизни, у нее своя, и скрестила их судьбы только беда, его беда и беда всех.

— Да, да, — ответила Сима и опять бесшумно перекатилась от картотеки историй болезни к столу начальника отделения. — Пустые ящики, и нет ничего интересного. А раньше, помнишь, как готовились к каждому обходу?

— Было, было… Ну что, пошли? — сказала Надя, но не двинулась от окна.

— Пошли, пошли… Нет, постой. Да ты, никак, в обновке? Ну-ка, покажись!

— Вот тоже! — Надя отошла от окна и направилась из кабинета.

— Ну покажись! Прошу! — Сима обычно держалась с начальником предупредительно, хотя работали они вместе уже несколько лет, вроде подружились, а тут вдруг, что называется, распоясалась, давай тормошить врача, и не успела та опомниться, как оказалась без халата.

— Блеск! Как влитое на тебе! — Сима вертела Надежду Игнатьевну за плечи, стараясь оглядеть ее всю, ее полное, круглое лицо мгновенно меняло выражение. — Нет, мне такое не к лицу. И военная форма не шла. А тебя то и другое будто сто лет ждало…

— Нам обеим больше идет белая одежда, — постаралась утешить сестру Надя, на ходу надевая халат.

Окна были открыты настежь, и в коридоре стоял чистый и прохладный, не госпитальный воздух. Непривычная пустота кольнула сердце Нади: скоро, совсем скоро уйдет последний раненый, снимут таблички с дверей, выветрятся больничные запахи, все забудется, как будто и не было ничего.

«Опять тоска! — подумала она и тут же ответила себе: — Оттого, что боюсь новой жизни? Не боюсь же, нет! Кедров просто не понял».

Они шли по коридору, спутницы военных лет, как всегда, врач впереди, а сестра слева, отставая на полшага, здороваясь с ранеными и перебрасываясь словами. Поскольку раненых в коридоре сегодня было мало, врач и сестра могли спокойно вести свой разговор.

— Местечко я уже приглядела, — сказала Серафима, почти выравнивая с врачом шаг. — Не сердитесь…

— Где?

— В Центральной поликлинике.

— Они меня тоже приглашали, еще в прошлом году.

— Держат для вас место, знаю. Потому, верно, и меня охотно берут. Как думаете, идти?

— Ты человек самостоятельный, иди куда хочешь. Дело знаешь. А мне в поликлинике будет скучно.

У раненых — кто сидел на окне, кто был за окном, на дворе, — оживленные лица, и это опять кольнуло сердце Нади. Высокий солдат с ранением в тазобедренный сустав («Сустав сохранить не удалось, но ходит вполне прилично», — про себя отметила врач) сказал:

— Денек-то, Надежда Игнатьевна, весенний.

— Домой зовет?

— Пора, Надежда Игнатьевна, скоро годовщину Победы будем отмечать, а мы все еще на военных рубежах. Пора!

— К маю поедете домой.

— Дай вам бог счастья… и женишка бы, как я, хорошего. — И засмеялся щербатым ртом.

Когда миновали группу раненых, Сима то ли в шутку, то ли всерьез спросила:

— Видать, не отоваритесь, Надежда Игнатьевна?

— Что? — не поняла врач.

— Да, говорю, женишка не прихватите. Выбора уже нет…

— Сима! Меня коробит твоя неразборчивость в словах. Не развито у тебя чувство такта.

— Нельзя и пошутить! После доктора Жогина и жизнь остановилась?

Надя умоляюще взглянула на сестру: как не поймет, что есть в душе у человека такое, чего никто не может касаться, никто, даже самые близкие друзья. А Сима этого не может понять и, видно, не поймет никогда.

Сима распахнула дверь в первую палату, и они вошли.

И здесь все уже мало походило на госпиталь: не маячили вытяжные аппараты, не пахло гнойными ранами. Ветер трепал занавески на окнах, и первые слова, которые услышала врач, были:

— Доктор, хочу домой. Фершал в селе долечит.

А у него остеомиелит, долечи его попробуй!

Один за другим возвращались в палату раненые. Надя просматривала истории болезней, кому назначала перевязку, кому — рентген, кого определяла на комиссию, и делала это будто во сне — вызванные Симой воспоминания мешали ей сосредоточиться, отвлекали. Жогин… ее первая настоящая любовь, ее муж…

Это было в сорок первом, летом, на Украине…

Раненых они могли бы принять ночью, если бы поезд не опоздал — пришлось стоять у разбитого бомбами моста. Под утро поезд — полтора десятка исхлестанных осколками теплушек и два классных вагона — вкатил на станцию, которая еще дымилась. Ночью тут шел бой — немцы пытались захватить станцию. На обочинах еще валялись неубранные трупы в серо-зеленом.

Тяжелораненые лежали в лесу на носилках, а то просто на разбросанных еловых сучьях, в землянках медсанбата, вырытых в железнодорожной насыпи. Скоро к поезду потянулись те, кто мог ходить, с самодельными костылями и палками, с подвешенными руками на бурых от крови бинтах. Засновали санитары — и все к поезду, к поезду, как к магниту.

Жогин, послав комиссара распоряжаться на поле, был уже в операционной, а его первый пациент, солдат, которого не успели прооперировать в медсанбате, лежал на столе, и Надя с лицом, по глаза закрытым повязкой, стояла с поднятыми перед грудью руками в перчатках. Рана в пах у солдата была грязной, он ослаб от потери крови, изнервничался в ожидании помощи, и операционная сестра не выпускала его руку, то теряя, то снова обнаруживая пульс. А потом был сержант, раненный в голову, и капитан в бреду — пуля прошла под ключицей, и сапер с измочаленными взрывом кистями рук, и обгоревший танкист.

— Скоро они там? — спрашивал Жогин всякий раз, когда вагон вздрагивал от близкого взрыва. Надя слышала гул недальнего боя. Сквозь разрывы снарядов и мин слышалось, как отстукивали тяжелые строчки крупнокалиберные пулеметы, а частая автоматная стрельба сливалась в шорох, идущий, казалось, из-под земли. Но все это она слышала не постоянно, а лишь временами, когда отвлекалась от дела.

«Не страшно?» — спрашивали его узкие, карие, зорко сосредоточенные глаза, когда вагон вздрагивал, как бы отряхиваясь. «Страшно, — отвечала она тоже глазами, такими же зорко сосредоточенными, — но ничего». И он снова склонялся над ранеными и будто забывал о ней.

Распрямлялся, и глаза его в узкой щели между шапочкой и марлевой повязкой спрашивали: «Устала?» Она отвечала тоже глазами: «Не устала, нет…» И это было правдой, она еще не умела уставать.

Когда унесли очередного раненого, Жогин сел на стул, прислушался к тишине.

— Узнай, как идет погрузка. Почему мне не докладывают? — Он чуть повысил голос, что делал лишь в крайних случаях. — Мы стоим слишком долго. — Он мерил время количеством операций. И не сказал, что боится налетов, но Надя поняла его.

— Много ли еще тяжелых?

Надя знала, что тяжело раненных еще много. Тут перемешалось: и санбаты, и полевые госпитали. В сутолоке близкого фронтового тыла никто как следует не делал первичной обработки ран, а поездным хирургам нечего и думать все это исправить.

— Надо грузить, грузить. А потом, в дороге, мы уже займемся ранами, — подсказала она.

— Грузить? — опомнился он. — Да, да. — И велел Наде покинуть операционную — помогать там, на поле.

Доцент кафедры хирургии Московского института Жогин был начальником санитарного поезда. Он терпеливо учил ее и, будучи старше на много лет, относился к ней с отцовской заботливостью.

Это был их третий рейс к фронту. Наде не забудется та последняя ночь, когда они сидели долго, чуть ли не до утра, на ступенях вагона. Поезд стоял в степи. Густо синела сумеречная даль в той стороне, откуда шла ночь, и багрово тлела там, куда село солнце и где шла война. Украинская степь то и дело меняла свои краски: то вдруг темнела, и небо, казалось, припадало к ней, то вдруг будто отсветы далекого пламени озаряли ее, и небо отпрядывало от земли, и видней делались змеистые дороги, балки, кустики, будто бойцы, бегущие в атаку. Степь уже жила своей жизнью, хотя на нее только что накатывалась, а потом (надолго ли?) откатилась война: где-то били свою дробь перепела, откуда-то наносило горьковато-сладковатым запахом полынка, и еще эта игра света и теней, какую можно видеть только над морем да над степью, делали мир загадочным, призрачным.

Надя еще не знала тогда, что такое война, она ощущала ее через чужие муки. Не знала она и того, долго ли она продлится. Ей почему-то казалось, что завтра проснется, а войны уже нет. Жогин качал седой головой — странно, седина не старила, а как бы подчеркивала моложавость его узкого лица — и говорил:

— Нет, Надюша, наши руки, руки хирургов, потребуются надолго. Ты не можешь представить, что нас ждет и сколько мы еще увидим теплой людской кровушки.

— Зачем так пугать? Вы что — не верите в наши силы? — запальчиво возражала она.

— И сразу — не верю! Если бы не верил, не говорил бы о море крови. А раз кровь, значит, борьба. И победа.

Да, она не во всем его понимала, он мыслил куда шире ее… И вообще, он был умный, сильный, красивый.

Бой опять приближался — на станцию то и дело залетали мины, и среди раненых, которые брели и брели из леса и которых несли на носилках, вдруг раздавались крики, кто-то падал, кто-то зажимал свежую рану, и Надя видела темную кровь меж пальцев. Санитары и сестры пытались перевязывать, но раненые стремились к поезду: потом, потом… Надя собирала тех, со свежими ранами, распределяла по вагонам, что стояли поближе, велела накладывать жгуты, останавливать кровотечение. Перевязывать, перевязывать… Она не привыкла и, наверное, никогда не привыкнет к человеческим страданиям, и потому особенно тяжко было ей видеть, как люди, уже ушедшие от смерти, снова находили ее. За всем этим она забыла о Жогине. С очередной группой раненых вернулась из леса и стала рассовывать их по вагонам, и без того до отказа набитым, и вдруг услышала крик «воздух!», а потом уж грохот моторов над самой головой и треск пулеметных очередей. Когда взорвалась бомба, она уже лежала — кто-то сильно толкнул ее и прижал к земле. А когда пыль и дым рассеялись, она увидела мечущиеся фигуры людей, лежащий на боку вагон-операционную и дымное пламя над ним. Вскочив на ноги, бросилась к горящему вагону, но ее цепко схватили за руку и потащили туда, где стоял уцелевший состав, впихнули в двери уже тогда, когда он тронулся.

— Жогин, Жогин…

Она очнулась. Жогин сидел перед ней, белея свежим бинтом, опоясавшим его голову, держал пальцы на ее пульсе. Она закрыла глаза, приняв это за бред, но пальцы, пальцы… Они прикасались к ее руке и были холодными.

— Я чуть не умерла, когда увидела, как горит наша операционная, — заговорила она, еле слыша себя.

— Пока живешь, не умирай. Эта мудрость стоит большого опыта человечества, — дошло до нее сквозь шум в ушах и стук колес.

— А я бы умерла…

«И умерла бы!» — подумала она сейчас, выходя из перевязочной. Здесь, как ни в каком другом месте, она видела, что госпиталю приходил конец: подживали последние раны.

Потом, это было под Смоленском, когда они стали мужем и женой, Жогин спросил ее:

— А тебе не страшно, Малышка?

— Страшно? После стольких переделок?

Он помедлил и сказал:

— Я о другом. Если что — на сердце останется рана. Может, придет другая любовь, и еще придет, но рана останется. Разве только время залечит ее.

Жогин многому научил ее в хирургии, не научил лишь тому, что рану в сердце все же надо и можно залечить. И не только времени это по силам сделать, но и самому человеку.

Она шла из перевязочной, измученная воспоминаниями о Жогине, и весенний день, первый по-настоящему весенний день, который так приметно начался, теперь был ей в тягость. Надя впервые ощутила то, что мешало ей спокойно расстаться с госпиталем: это все та же рана в сердце. Она не хотела другого жизненного состояния, кроме привычного состояния военной тревоги.

— Сима, ты не знаешь, где Кедров? — услышала она голос кастелянши и, повернувшись на него, увидела взволнованную старую полную женщину в халате до пят.

— А что случилось?

Кастелянша перевела дыхание и сообщила:

— Ему телеграмма из Тихвина: при смерти мать…

Надя подошла к окну, как-то боком легла на подоконник. К ней подбежала Сима, стала тормошить:

— Что с тобой, доктор, что?

Хватив раскрытым ртом свежего воздуха, Надя распрямилась.

— Душно тут! — В серых крупных глазах ее стояла боль.

«Что это, будто от моей мамы…»

А маму свою она не помнила. Ее мать, красная сестра милосердия Екатерина Васильевна Сурнина, погибла в снегах под Пермью в девятнадцатом, когда Наде шел третий год.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

Новоград стоял на трех холмах, как и полагалось древнему поселению. Наверно, уж при закладке первого камня ему определялась судьба крепости, о чем и до сих пор напоминали земляные валы. Они тянулись по холмам, обозначая прежние контуры города. В двух местах валы прерывались — их пробивали два могучих оврага, узкие у своей вершины и широченные у впадения в реку. Скорее всего, когда-то тут был один большой холм, а уж потом эти овраги раскроили его, сделав три гряды. У подножия одной из них вилась замкнутая стежка монастырской стены.

Кедров долго рассматривал на стене у входа в музей старательно нарисованную художником карту города: заводские трубы и колокольни соборов, квадратные площади, длинные улицы вдоль реки и короткие меж оврагов, взлохмаченную зелень садов и скверов, даже пароходики на голубой воде…

Краеведческий музей — это первый заветный адрес, который ждал его после войны. Если бы Дмитрий кому-либо признался, с каким нетерпением ждал этой встречи, ему не поверили бы или признали за чудака. И на самом деле: подумаешь, какая невидаль — музей! Но Кедрову был дорог именно он. Вспомнил, как, отправляясь на фронт летом сорок первого, он в последнюю минуту обошел музейные залы, полюбовался экспонатами родной северной природы. Как живого, погладил по буйной молодой шерсти чучело медведя. Он сам его добыл в вологодском лесу и сам сделал чучело. Птицам — каждую вторую он тоже добыл сам — Дмитрий просто поклонился. Тоска, как тогда, сжала горло, когда он подошел к дверям такого же музея, какой покинул почти пять лет назад. Ни родители Дмитрия, ни одинокий дядя Никифор, зоотехник, принимавший в судьбе парня близкое участие, не поверили бы, что из усердного и небалованного молодого человека после тринадцати лет учебы в семилетке, в зоотехникуме и педагогическом институте выйдет всего-навсего научный сотрудник музея. Никто из родных не понимал его, разве только мать.

«Да он сроду у нас такой, Митенька-то. Я-то уж знаю. Иного из него не сделаешь», — говаривала она.

…Дмитрий вошел в музей. В ноздри ударил сырой воздух заброшенных каменных помещений, так знакомый Дмитрию по фронтовым разрушенным городам, и удручающий подвальный запах плесени — гостьи всякой землянки. После залитых солнцем улиц, после теплого ветра здесь казалось особенно неуютно и даже жутковато.

Он хотел повернуться и уйти, предполагая, что вряд ли найдет здесь что-либо интересное при всех этих явных признаках запущенности и провинциальности, но удержаться не мог и, купив билет, открыл дверь.

Первый зал рассказывал о том, как сражались на фронтах новоградцы.

Из соседнего зала хлынула толпа школьников. Они шумели, толкали друг дружку, и настроение их было, судя по всему, самое развесеннее, и холодные залы музея не охладили его.

Заметив стоящего в сторонке военного с палочкой, толпа как бы споткнулась, погас шум; ребята, почтительно поглядывая на орденские колодки капитана, на палку, проходили мимо, иные, посмелее, здоровались, другие, стеснительно косясь, проскальзывали бочком, и все растекались вдоль стен, заглядывали в витрины, где лежали оружие, личные вещи, письма, фотографии воинов-земляков. И кто-то уже строчил из пулемета: «т-р-р-р», кто-то стрелял из пушки: «пух-пух», кто-то пикировал на самолете на вражеские окопы: «и-их-х».

Ребята еще жили войной. «Интересно ли хоть одному из них будет то, что было интересно мне в такие же годы? — снова подумал он. — Научатся ли они, дети войны, понимать природу? Захотят ли слушать утреннее пение птиц, как самую лучшую музыку на земле?»

Он прошел в зал природы родного края с волнением, как в дом друга, с которым давно не встречался и встречи с которым ждал.

Дмитрий вошел и остановился, набрал воздуха в грудь и как бы задохнулся: дом друга был перед ним, скудный, полупустой дом… Нет, он не шел ни в какое сравнение с тем домом в Вологде, где до войны Дмитрий был своим человеком и все в нем, том доме, было его.

«Но разве дружба меряется тем, скудный он или богатый, дом друга?» — возразил он себе, подходя к потрепанному чучелу медведя на задних лапах.

Медведь был обшарпанный, кажется, он устал тут стоять. Грустно глядели на Дмитрия стеклянные бусинки глаз. Пережил войну, дружище! У Кедрова от нежности сжалось сердце. А вот и волк со впалыми боками, с лобастой крепкой башкой, лисица с вылинявшим, но еще броским мехом… Здорово сделал натуралист изгиб ее тела.

Кто-то затопал позади, и Дмитрий обернулся. Две девчушки, отколовшись от шумной толпы школьников, бежали через вал, направляясь к стене, на которой до самого потолка то на сучках, то на пеньках, то вцепившись коготками в ствол дерева сидели птицы. Кедров подошел к девчушкам, они застеснялись, хотели задать стрекача, но он остановил их.

— Вас заинтересовала какая-то птица? — спросил он. Девочки потупились, опустили головы. — Вот эта? — Кедров показал на серенькую невидную птичку, что оказалась к нему ближе других.

— Она, — ответила девочка с косичками и подняла голову. Другая, в синем беретике, промолчала, но тоже распрямилась.

— Это жаворонок, — сказал Дмитрий, — птица из отряда воробьиных. Вы слыхали, как она поет? Самая ранняя гостья наших краев. Наверно, уже прилетела. Появились проталины, она тут как тут. А видали, как она поднимается в небо? Нет? А как поднимается ворона?

— Она, как самолет, разбегается и — кругами, — сказала девочка с косичками.

— Вовсе не кругами — она так летит! — возразила другая и начертила рукой в воздухе прямую линию.

— А жаворонок по вертикали: вспорхнет — и, как на ниточке, все выше и выше. Просыпается он рано, когда поле еще молчит. Знаете, вспорхнет, чуть поднимется, а солнце еще не взошло, и он опять камнем в рожь, досыпать. А потом еще раз, еще, пока не увидит солнце…

— Как здорово! — воскликнула девочка с косичками.

Дмитрий не заметил, как увлекся и стал рассказывать о песенных состязаниях жаворонков — будущих пап, когда они хотят пением доказать свое превосходство. И будущая мама выбирает себе самого голосистого.

Девочке в беретике жаворонок был неинтересен, и она, глядя на Дмитрия все еще робкими глазами, спросила про орлана, широко разметавшего крылья под самым потолком:

— Тут написано: залетел в наш край. А здесь вовсе не его дом, и его убили. Зачем он залетел сюда?

«Доброе сердечко…» — подумал Кедров о девочке.

— Зачем — я не могу сказать, но почему он залетел, могу догадаться, — заговорил Кедров. — Здесь когда-то жили его предки, вот он и залетел. Но его встретили выстрелами, напугали, и он стал блуждать, пока не нашел смерть. На фронте я видал: летят журавли клином, курлычут, что-то говорят по-своему, а немцы по ним из пулеметов. Журавли услышат свист пуль, смешаются и, вместо того чтобы лететь вперед, на свой теплый юг, поворачивают обратно. И кто знает, куда они прилетят.

— Бедные журавлики… Но у нас нет фашистов, кому надо было убивать орлана?

Дмитрий смутился, но девочки вроде и забыли об орлане, стали интересоваться другими птицами.

— А вы, дядечка, военный? — спросила та, что с косичками, но ее перебила другая, шепча:

— Дядечка — капитан…

— Откуда ты знаешь?

— А вот знаю!

Дмитрий усмехнулся:

— Верно, капитан!..

— А вы, дядечка капитан, учитель?

— Случалось. Вел биологию. А так — я орнитолог.

— Орни… толог?

— Да, я изучал жизнь птиц. До войны. Ну и на войне, если приходилось.

Девочки переглянулись и, ничего не сказав более, побежали из зала. Дмитрий услышал, как одна из них, с косичками, все старалась выговорить название его незнакомой профессии, запомнила она только первую часть слова, но тотчас вышла из положения: «Птичник, вот кто он…»

«Птичник… Действительно!»

И представил себя делающим чучела… Он и на самом деле мечтал об этом. Чучела у него получались: умел подсмотреть в птице характерную позу, умел найти пластику. Но…

Упрямость этого «но» сильнее всего почувствовал, пожалуй, именно сейчас. На войне он делал самое важное, самое главное, что тогда ему выпало делать. И какой должна теперь быть та должность, которая хоть как-то уравняла бы его с тем фронтовым капитаном Кедровым? И если он будет тем же капитаном Кедровым, каким был все годы войны, и если он, как и миллионы таких, как он, с такой же беззаветностью будет сражаться на новом фронте, как же они украсят трудом свою Россию! И какой рубеж нового фронта должен занять он? Окольцовывать осенью пролетных птиц, а весной встречать их и потом заниматься обобщениями новых открытий? Мастерить чучела и радоваться, что таких до него еще не было? Не надо это людям сейчас, и ему не надо! А что надо?

Как он хотел возврата в эту новую, вернее, прежнюю свою жизнь, и какой простой ему казалась встреча с ней, и как все усложнилось в самом столкновении старого и нового.

А может, не надо ничего усложнять?

Но почему же он не мог себя представить в роли научного сотрудника музея, чему был так рад еще недавно? И на войне он не мечтал ни о чем другом. Что случилось с ним сейчас? Почему он устыдился самого себя и своей профессии? Может, во всем виноваты его форма и эти три ряда планок? Когда он все это снимет и спрячет в шкаф, не станет ли прежним? Прежним, каким был до войны в Вологде… Была у него любимая работа вот в таком же музее. Были птичьи стаи на озере и в лесах, была научная станция, и он не нуждался ни в чем другом. Как все изменила война…

И тут он подумал о Надежде Игнатьевне, вспомнил ее вишневое платье и вишневые туфли. Расставшись с формой майора медицинской службы, стала ли она другой?

Впрочем, они думают о жизни по-разному. Не стоит искать сравнений.

Рядом с музеем — парк. Еще лежал снег, почернелый и неопрятный, он и не мог быть иным в эту пору. И лишь вокруг стволов лип-вековух темнели ореолы вытаявшей земли да кое-где по аллеям выбугрились из-под ледяной корки асфальтовые дорожки. В едва приметных низинках копилась талая вода, прозрачная, как хрусталь, подзелененная снизу живой прошлогодней травкой. На липах еще по-стрекозиному топорщились не сбитые ветрами и птицами крылатки семян, а перезимовавшие прошлогодние побеги уже закоричневели, и кора их глянцевито заблестела, выдавая начавшуюся работу корней. Как только Дмитрий увидел это и разгадал, сразу же оказался в каком-то другом мире, вошел в тайную тайн природы и почувствовал себя тут своим.

Липы, которые казались издали мертвыми, как бы обугленными на огневых зимних морозах, вдруг ожили перед ним. Могучий ствол в лубяной шубе и множество сучьев уже приняли солнечное тепло, отдали его корням. Оттаяла земля, невидимые насосы погнали влагу все вверх, все вверх, зажигая почки вишневым огнем.

А в лесу сейчас… А в лесу в сумрачной тишине раннего утра вдруг раздается хлопанье тетеревиных крыльев. И снова, и снова… И вот уже полилась песня, ликующая песня весны. А как они красивы, эти косачи, в любовном танце на мерзлой еще земле: хвост веером, крылья распущены в истоме, и подпрыгивают, и поют, и поют. А когда начинает светлеть небо, ток в самом разгаре — косачи сшибаются в яростной драке…

Дмитрий зажмурил глаза, до того ясным было видение.

Днем в лесу голубые тени на снегу. Снег подтаивает и не держит лыж. А вечером заря в полнеба, весенняя ясная заря. А ночью пронзительный свет луны над лесами и тишина. Слышится лишь топанье зайцев по гулкому насту.

И вот-вот потянутся в небе журавлиные косяки и упадут на землю их стонуще-призывные крики.

Кедров миновал парк, остановился над обрывом к реке. Что-то рано поднялась вода, сойдет до времени, не оставит влаги на лугах. Трава замедлится в росте, и будет поздний сенокос, и мало будет сена…

Тут, на окраине парка, осенью забыли убрать скамейку, она почернела от влаги, краска пооблупилась. Он присел, пристроил поудобней раненую ногу.

Пресный прохладный ветер дул с реки. Крутояр оттаивал, парил на солнце. Дмитрий снял фуражку, вытер потный лоб, расстегнул ворот гимнастерки, потер грудь.

И опять думы…

На старом кладбище ожили засветлевшей под весенним солнцем корой акации, и взгорок повеселел, замолодился, будто и не скрывал за живой изгородью колючих кустов присущую лишь вечному покою неуютность. Откос, сбегающий к железной дороге, окропила еще не смелой зеленью первая травка. Сверху, до тропинки, наискосок режущей откос, зелень была чуть поярче, земля там вытаяла раньше да и не притушена дорожной копотью. Дмитрий забрел сюда по пути в военкомат, куда его потянуло навестить своего недавнего товарища по палате майора Анисимова, назначенного начальником отдела.

Солнце приятно грело лицо. В небе над головой пел жаворонок. (Вот бы тех девочек сюда!) Его трель то приближалась — и Дмитрию казалось, что, подними он глаза к небу, увидит над собой неустанного певца, — то отдалялась, почти замирая. Чудилось, что песня идет не из голубой весенней глуби, а откуда-то снизу, из глуби земной.

Дмитрий почему-то надеялся, что услышит здесь голос соловья. Место подходящее для гнездовий — кусты, и река близко, и поле за железной дорогой. Он походил вдоль ограды, но кладбище было безмолвно. С соловьем встреча не состоялась — не пожаловал еще, и Дмитрий огорчился, будто сам был виноват в этом.

Он направился в военкомат, к Анисимову.

— Ну и поплутал сегодня! — сказал он, входя в кабинет майора Анисимова, и только после этих слов поздоровался привычным военным приветствием.

— Здравия желаю, капитан! — ответил майор, кладя телефонную трубку и выходя из-за стола. На фоне окна с решеткой и длинного ряда шкафов вдоль стены фигура майора, невысокого крепыша с короткой шеей и округлыми плечами, казалась непривычной, неуместной. — Рад видеть, Митя! Неужто выписали?

— Да нет, что ты! Майор Надежда обещает сделать из меня памятник…

— Памятник?

— Да. Последний раненый. Один этаж у нас остался. Потом одна палата останется. А потом — я.

— Вчера была у нас майор Надежда… — Анисимов легко повернулся кругом, пригласил Кедрова: — Садись! Ушла Надя в запас. Вот это солдат! Даже глаза у нее повлажнели. Думал, заплачет. Не поверишь?

— Поверю, — подтвердил Дмитрий и присел на старый стул. Непривычно резанули его слова: «Надежда, Надя…» Как-то легко, чуть-чуть бравируя, произнес их майор и опять повернулся кругом перед самым носом Кедрова, спортивным шагом добежал до дверей, потом вернулся, доверительно прикоснулся к плечу капитана и, нагнувшись к его уху, сказал почти что шепотом: — Ночи не спал из-за нее, Дмитрий. Никому бы не поверил, что со взрослым мужиком может быть такая ерунда. Из-за нее и остался в этом пропащем городе. Вроде не зря. Отказа пока нет, но одни сплошные отговорки: «Вот уйду в запас…» Ушла с моей помощью. А теперь — снова: «Вот закроем госпиталь». Место ей уже подыскал, прекрасное место в Центральной поликлинике. Ясно, можно бы в армии оставить, в госпиталь для инвалидов устроить. Понимаешь, опять среди нашего брата-бездомника. А что может прийти в голову бедолаге на госпитальной койке, когда день за днем перед ним все одна и та же женщина, к тому же хорошенькая? По себе знаю.

Дмитрия коробили слова майора, коробил тон, было жалко Надю — не видит, не понимает она Анисимова — и себя жалко: как же раньше не почуял, что это она, единственная?.. Чтобы перевести разговор на другую тему, Кедров спросил:

— А у тебя как, еще не кончилась война?

— У меня? — переспросил майор, легко шагая по кабинету, — он ни минуты, кажется, не мог бы провести спокойно. Как он тут целыми днями сидит? После вопроса Дмитрия он сбился с шага, крутанулся. — Не надо размагничиваться, — сказал он твердо. — А ты, поди, все страдаешь о своих птахах?

Дмитрий встал, опершись на раненую ногу, охнул.

— Болит? — посочувствовал майор.

— Устал! — Дмитрий помолчал, и его темно-синие глаза блеснули холодно и отчужденно. — О птахах, говоришь? Что-то перекрывает мне дорогу к ним, а что — и сам не пойму. Может, избаловали звание и должность? Не могу себя увидеть за чучелами?..

Майор оживился:

— Допер все же! А как спорил со мной в палате, помнишь? Аж перья летели… — И засмеялся: — За перья извини, не я такое выдумал. Хочешь здесь остаться? Помогу подобрать работу. В горком стукнусь — порядок. А жилье? Найдешь себе бабенку с квартиркой, женишься.

Кедров переложил палку из руки в руку, как бы снова приноравливаясь к ней, сказал:

— Ну, я пошел. В госпитале, так и знай, переполошились: к обеду не явился! ЧП! А насчет работы… подожду. Доктор обещает долгую инвалидность.

В госпитале Кедрова ждала телеграмма…

На следующий день вечером он выехал домой.

2

Тихвин встретил негустым разбросом огней. Задымленные, с отметинами войны железнодорожные здания. Поезд прибыл ночью, а людей на перроне полным-полно: все еще встречают фронтовиков. Едут и «западники», чьи части, вернувшись на Родину, дислоцировались в тыловых гарнизонах, и «восточники», герои маньчжурских сопок, Большого Хингана, Порт-Артура и Курил, и опять же госпитальные, как он.

Закинув за спину вещевой мешок, с чемоданом и палкой в руках Дмитрий вышел из вокзала и зашагал по улицам ночного города. Надо было добраться на окраину, где у шлагбаума, как ему сказали, если повезет, можно достать машину до села Залучье, откуда до родной деревни Коровьи Лужки рукой подать. Что ж, ему не привыкать еще с войны к оказиям в пути.

Он шел и думал о матери. Он думал о ней всю эту горестную дорогу, хотел застать ее живой. Если же не застанет, не простит себе этой вины.

В сорок первом она писала ему:

«Немцы утопили всех наших мужиков в озере, твоего батьку тоже».

А в сорок втором, весной:

«Архипушка-то, меньшой наш, под Ржевом погиб. Бумага пришла».

После писала она почему-то не сама, а кто-то из деревенских ребят-грамотеев не выше третьего класса — крупными, круглыми буквами. Так было написано письмо, в котором сообщала про дочь Любку:

«Приезжали трое партизан. Любку фашисты под Псковом казнили. У партизан она состояла при радио. Партизаны привезли кое-какую ее одежду, орден и медаль «За оборону Ленинграда»…

Три смерти… Каждая из них для матери, говорят, полжизни стоит. Чем же она живет сейчас? А его четыре раны — разве были не ее раны?

Пять лет он не видел ее, пять лет не был в родной деревне. В сорок первом, в разгар весенней горячей работы на речке Волокше, думал: через недельку-две катану в деревню. Не успел катануть — война. Кедров тогда, как техник-интендант, был направлен в часть. Немцы ее заперли в Ленинграде. Пятясь, она дралась и теряла силы. И вот однажды, в октябре, ее по воздуху перебросили за кольцо ленинградской обороны. Совсем близко от родной деревни Дмитрия. Ему-то, интенданту, колесившему по своему тылу, да не завернуть домой?

А ведь мог бы завернуть, мог! Что теперь оправдываться…

К рассвету кое-кто из ожидающих уехал, но в сторону Коровьих Лужков машин не находилось, и Дмитрий уже отчаялся, когда у шлагбаума остановился грузовик и из кабины, чертыхаясь, выпрыгнул рыжеволосый детина в застиранной солдатской гимнастерке, в брюках со споротыми, должно быть прохудившимися, наколенниками, на месте которых отливал зеленью первородный защитный цвет.

— Какого черта в игрушки играете, я иду с грузом! — с ходу заорал рыжий, хватаясь за шлагбаум, но дежурная — девушка лет двадцати с обветренным красным лицом — довольно решительно отбросила его руку и, кивнув на Дмитрия, скорей приказала, чем попросила:

— Довезешь инвалида… Он из Коровьих Лужков.

— Так это же крюк! А у меня срочный груз… товар в сельпо везу.

— Ну ты, Баблюк, всегда хорохоришься. Кто у тебя в кабине?

Баблюк замялся, смущаясь, пробормотал:

— Грузчик…

— Бабенку подхватил покатать. А тут инвалид…

Дмитрию было неприятно препирательство, неприятен рыжий Баблюк, неприятно и то, что эта девчонка, с которой он разговорился и сообщил, куда едет, проявляет столько усердия и так напирает на его инвалидность, что просто неловко. К черту Баблюка, которому, должно быть, не приходилось мерить фронтовые дороги. Он бы не сел и не поехал с ним, не будь такой срочности.

Баблюк обежал машину, для чего-то попинал скаты, заглянул в кабину, перебросился словом с сидящей там женщиной и махнул Кедрову рукой. Дмитрий нехотя подошел. Баблюк, не глядя на него, пробормотал, что он вовсе не возражает, но женщина беременная, это его будущая жена, сажать ее на верхотуру несподручно, да и инвалида туда поднимать тоже грех. Ежели бы другая ситуация…

Дмитрия опять кольнуло напоминание об его инвалидности, лучше бы они об этом молчали.

— Так как? — Баблюк уставился на Кедрова светлыми глазами. — Подкинем туда будущую мать-героиню? Или сам вспорхнешь?

— Вспорхну! — согласился Кедров. Слово это было близко ему, и Баблюк, не зная того, ему здорово потрафил.

И хотя Кедров был по-охотничьи ловок и силен, все же с трудом взобрался в кузов — остерегался зашибить ногу, вовсе не думая о ней, но она вроде сама об этом помнила. Он умостился на тюках товаров — от них пахло краской новых тканей, промытой шерстью одеял, резиновыми сапогами. Он выбрал тюк с одеялами и сел спиной к кабине.

— Порядок? — Баблюк высунулся в распахнутую дверцу, когда машина уже тронулась.

— Порядок! — отозвался Кедров. Настроение немного улучшилось: к вечеру он доберется до Залучья, а там наверняка подвернется подвода, и он ночью, самое позднее к утру, будет дома.

Грузовик громыхал по разбитой дороге. Ветер бил Кедрова по спине, толкал в плечи, холодил шею. Было непривычно видеть кругом тихие поля, не изрытые зигзагами траншей. И только дорога, избитая, исковерканная, с объездами и промятыми мосточками, все еще оставалась той, военной, И в деревнях, когда Кедров внимательно приглядывался к ним, он находил следы войны: собранные из обгорелых бревен низкие избенки, вытаявшие из-под снега старые фундаменты, полуземлянки в косогорах со щетиной прошлогодней травы. Но радовали глаз золотистые стены новых домов, подведенные под небесный цвет наличники, белизна свежего теса крыш. Здесь ведь война отколесила в первые же годы…

— Вы бывали в Коровьих-то Лужках? — спросил Дмитрий Баблюка, когда остановились у речки, которую миновали вброд. Неподалеку из воды торчали сваи моста, то ли порушенного войной, то ли уже после сгнившего. Баблюк с ведром, склеенным из камеры, побежал за водой, чтобы долить в радиатор.

— Как же, бывал. Бабьей деревней зовется. Мужиков там немцы утопили в озере.

— Знаю. Отец мой погиб…

— Так вот с тех пор почти что одни бабы и живут.

— Про Авдотью Семеновну, тетю Дуню, не слыхали? Кедрову. Дом с проулка первый…

— Да разве там что осталось? И по улице, и по проулкам все огнем выхлестало. Осень придет — по грибы рванем, бывало. Грибные там места по Коровьим-то Лужкам. А деревня… Нет, в деревню не заглядывали, где там знать кого.

Баблюк долил в радиатор, опять обошел машину, попинал сапогом скаты — они гулко пели, — спросил:

— Где причастило-то? Не в логове ли зверя?

— Нет, в Рудных горах, в Чехословакии. До Праги не дошел и логова зверя брать не пришлось. А вы?

— Крутил баранку до Кенигсберга. А ныне по указу — марш домой. Да вот тоже не осталось ни кола ни двора. Пристал к девчонке в городе, жениться переспело уже, а у ней — общежитие, у меня — сельповская сторожка. Рванем?

И запел чистым голосом:

Мы ж не позабудем,

Где мы жить ни будем,

Фронтовых изъезженных дорог.

Предупредил:

— Держись, товарищ капитан! Самое ухабистое место.

Но вел он машину все же осторожно, приноравливался к выбоинам и объездам — берег свою будущую мать-героиню, и Дмитрий, усевшись теперь лицом к кабине и вцепившись в борт для страховки, расслабил руки, оглядывая полузабытые места. Все вокруг так не походило на то, что он помнил когда-то. Там, на берегу реки, тогда мрачновато темнел сосновый бор, сейчас река просвечивала сквозь редкую поросль ольхи, а там подсосеночки забежали далеко в поля, подступили к дороге. Здесь, он помнил, стояла деревня. Какие наличники белели на домах! Он еще не знал, что такие наличники режутся из осины. Осина не темнеет, ее и красить не надо. Деревня стерлась, и, наверное, никогда уже не пройдет тут босой старик по теплой пыли деревенской улицы, не побежит вперегонки крикливая ребятня. Ушла жизнь, как вода из засыпанного колодца — не зачерпнешь ведром.

Переваливаясь с боку на бок, шел полевой дорогой сельповский грузовик, а вокруг качался и переваливался горизонт, качались и переваливались поля и перелески, села с белыми тычками уцелевших колоколен, деревни с осиновыми наличниками. И ветер, ветер… Он дул в лицо, прохладный ветер полей, пахнувший талым снегом и прелой землей.

Как бывает в таких случаях, скаты все же подвели столь внимательного к ним рыжего Баблюка, и часть пути Кедрову пришлось идти пешком. До Коровьих Лужков он добрался ранним утром, когда озеро дымилось туманом (то озеро, где в сорок первом произошла трагедия). За туманом едва видны были голые каменистые берега с заметными обвалами военных сооружений.

Дмитрий сидел на холодной сырой земле — нога ныла, ей было тесно в сапоге, — и глядел, как разгорался восток и начинал теплиться туман над озером. Деревня еще спала, ни один звук не нарушал тишины. Это было непривычно и странно, и казалось, будто она вымерла. Он не хотел идти домой в этот ранний час, не хотел будить мать. Пусть она еще поспит немного. Раньше она ведь тоже давала им поспать хотя бы десять лишних минут, а разбудив, приговаривала: «Прихватили чуток на сон, теперь на сборах поспешайте». В доме все были приучены к настоящему солдатскому темпу одевания, умывания, завтрака. И пусть мама сейчас немного поспит.

Он откладывал встречу с родным домом: боялся встретить его пустым…

А Любка, меньшая в семье, вспомнил Дмитрий, ходила полусонная, надевала платье задом наперед, и, когда садились за стол, над ней все смеялись, а она не понимала почему. А Любки дома нет, и он не может представить, что ее никогда уже не будет. Не мог он представить и того, что нет и но будет никогда младшего брата Архипа и отца, Степана Захаровича. А мама?

Вспыхнул и погас туман — низовой ветер сдул его. Косо пролетев над берегом, упал на озеро селезень. Прилетел уже! Значит, где-то ждет его утка. Живое озеро! Вот острокрылая птица взметнулась из-под куста можжевельника, блеснув в лучах солнца золотым своим оперением. Ржанка! Милая, милая, как давно не виделись! И как ты сюда залетела?

В деревне замычала корова. Лениво затявкала собака.

А деревня жива!

Дмитрий поднялся.

…Дом ушел в землю. Всего пять венцов поднимались над бугром. Пять венцов из обгорелых бревен. Это все, что осталось от его дома. За войну он вдосталь нагляделся и на развалины, и на времянки, но эти бревна он знал хорошо, а ему было больно за них.

Калитка… Знакомая дверь… она от овечьего хлева. А хлев, должно быть, на дрова попилен или сгорел начисто.

Где-то затарахтел трактор, и будто по его сигналу деревня проснулась. Захлопали калитки. В соседнем доме послышалось: «Я тебя провожала». И в ответ: «Рано, пташечка, запела, как бы кошечка не съела…» — «Да не щипай…» И смех… Жизнь!

— Мама, — сказал он почти шепотом, горло перехватило, когда увидел женщину, что вышла из дверей, глядя из-под ладони на озеро.

Рука упала, как подсеченная, и женщина, выставив руки вперед, будто слепая, побежала к калитке. Она бежала, заплетаясь ногами, и Дмитрию казалось, что не добежит, упадет, но двинуться ей навстречу он не мог — ноги не шевелились. Странно, что за эти годы, перенеся один горестный удар за другим, мать не постарела лицом, а вроде помолодела даже, и лицо ее сделалось каким-то маленьким, почти детским, и выражение его непривычно для него — оно странно улыбалось. Улыбка была какая-то летящая, незаконченная, полудетская.

— Митюша… — услышал он ее голос и увидел, как она повалилась перед ним на землю. Только сейчас он догадался бросить мешок, чемодан и палку и шагнуть ей навстречу.

— Мама! — Голос его сорвался: — Мама…

Он слыхал, как раненые молодые солдаты зовут мать. Слыхал, как седые усачи в минуты страшных налетов авиации, когда нервы рвутся от напряжения, зовут ее же. Откуда это у людей, он не знал. Сам же переносил молча. А тут…

Он подхватил ее под руки, приподнял — она была легкая, как ребенок.

— Ну что ты, право, будто виноватая. Это я виноват. Долго шел домой…

— Война виновата, — сказала она строго, — не суди себя… А я вот виновата перед тобой, Митюша. Сорвала с лечения, хотела умереть, да не умерлось. Как получила от тебя телеграмму, так и оклемалась. А теперь вот совестно перед тобой.

— Да что ты, мама, ну как так можно…

— Поспешила, видишь. Хотела обратно отбить: так, мол, и так, бог миловал, да отговорили бабы. Ума-то своего не стало…

— Ну что ты, мам, ну зачем так?

Дмитрий вернулся за мешком и чемоданом, сунул палку под мышку, зашагал к дому. Мать бежала рядом и все норовила вырвать у него мешок: «Дай понесу, дай… нога-то у тебя, нога-то прострелена. Господи, палка у тебя…» Наконец он выпустил мешок, и она схватила его и понесла в дом.

Перед избой что-то вроде сеней без потолка — вверху обгорелые стропила стояли полого, как бы жались к земле. И все тут жалось к земле, и потому рамы, врезанные прямо в стены, как бы лежали на боку, а не стояли во весь прежний рост. И потолок был низкий, и матица, если не согнуться, лежала прямо перед глазами. Бревна в стенах, прихваченные пожаром, были оскоблены, нагара на них не было, но они казались осмугленными. Опрятно белела печь, кровать стояла в углу, стол перед окном. Все это охватил Дмитрий одним взглядом, как когда-то привычно выбирал избы для нужд армии. Глав у него наметан, и, когда он стал потом боевым командиром, это ему пригодилось.

Мать уже суетилась у печки, звенел на шестке таганок: весна, не топит, да и зачем топить — одна-одинешенька, на неделю испечет хлеб, а иной раз и месяцами не заводит квашенки, пресные сочни да оладьи с картошкой. Но для сына-то она уж приберегла. Для кого теперь беречь-то — один остался, на всем белом свете один.

На шестке с веселым треском разгоралась лучина, и в трепетном свете маленького костерка Дмитрий вновь увидел на лице матери странную улыбку — детскую, наивно-благостную — и почему-то испугался.

— Да ты не беспокойся, мама, у меня есть что позавтракать. Разгрузи-ка мешок. Там и тушенка, и колбаса, и хлеб. В госпитале меня снабдили.

Но мать не сдвинулась с места и все глядела на маленький костерок на шестке, и странная улыбка не сходила с ее лица. Он выложил на стол зачерствевшую буханку белого хлеба и все остальное, но мать этого будто и не видела. Сын подошел к ней, обнял за плечи, она вздрогнула, и он понял, что все эти минуты мать была одна, забыв про него.

— Есть теплая вода? Обмою ногу и сделаю перевязку, — сказал он. И лучше бы не говорил — мать опять начала каяться, что сорвала его с лечения: и зачем было беспокоить — умерла бы, и все.

— Воды? Воды сейчас согрею. Вот яичницу поджарю, чугунок поставлю. Вода живо подтеплится. А баньку-то не подождешь? Можно теперь затопить, а можно и вечером, как скажешь. На работу не выйду, обойдутся.

— А ты еще и в колхозе работаешь?

— Как же, как же. А кто будет? У меня две овечушки, пасти где стану? — И она опять заговорила о выгоне, об овечушках и еще о чем-то, что вроде и не имело связи с лугами и с овечушками, о соседях, которые вечером — не зови, но придут. И в село она сбегает. Он упрашивал ее никуда не бегать, все у него есть, даже водка, прихватил в сельпо, но мать опять вроде не слышала его.

Пока она готовила яичницу, Дмитрий вышел в огород и тут, за стеной, сев на опилыш, снял сапог, завернул брючину, стал разматывать бинт. Кожа вокруг раны воспалилась. Он промыл рану спиртом, которым снабдила его сестра Сима, присыпал стрептоцидом, как посоветовала Надя, вздохнул, вспомнив ее, и долго сидел так, держа в руках свежий, снежно белеющий бинт. Надя… Увидит ли он ее когда-нибудь? Да и зачем ее видеть? Стоп! Не думать о ней!

— Митюша, где ты? Яичница остывает. А колбаса-то какая, пахнет-то как!

Он стал поспешно бинтовать ногу, боясь, что мать увидит его увечье.

За завтраком она дивилась городскому белому хлебу, который по охотничьей привычке сын чуть поджарил на углях, — он сделался мягче и хрустел корочкой, и не ела почти ничего, а только ломала от белой горбушки маленькие кусочки и клала в рот. И говорила:

— Любка-то у нас была жесткосердная, не то, что ты, всякую пташку жалел. А она — ой-ой! Сразу в какую-то школу записалась. На парашюте прыгала. Знаешь ведь, как прыгают? А ты прыгал? Нет? А она прыгала. Девка, а прыгала.

— Погибла как она? Знаешь ли что?

— Как же, как же… Ее сотоварищи за столом со мной посидели, про все рассказали. А я думала: пошто же так-то — они вот живые, а ее нет? Ну больно-то не поняла, как у них все было. Только их окружили, кричат: сдавайтесь, а они гранату бросили, да, видать, близко.

— Сами подорвались.

— Она еще жива была. Пытали ее… Вот как все обернулось.

Долго молчали. Мать все отламывала кусочки белого хлеба, и странная полудетская улыбка опять блуждала на ее лице. У Дмитрия не шел кусок в горло — он все еще не мог представить, что Любки нет и никогда не будет.

— А от Архипа похоронка пришла. Я тогда у брата жила, у Никифора в Вологде. К весне сюда вернулась. А похоронка еще с зимы лежала. Для меня он всю зиму живой был, хотя и в сырой земле…

Про отца она ничего не говорила, и только тогда, когда после завтрака сын сказал, что пойдет на кладбище, и спросил, там ли похоронен отец, только тогда она сказала, став необычайно серьезной:

— В озере его могилка…

— Как — в озере? Разве их не достали?

— Кого достали, а его нет.

— Как же так?

— А немцы после бомбы бросали в озеро. Кто знает зачем. Ну троих и не нашли. Помнишь Алешку Грача и Сеньку Поплыванова? Они вместе со Степаном Захаровичем там остались.

«Бросали, чтобы следы замести, — подумал Дмитрий, — сволочи».

Потом мать шепотом, наклонясь близко к сыну, сообщила, как великую тайну:

— Жду и боюсь… Знаешь, Митюша… приду на берег и жду, и боюсь: должен же он выйти, а? Или нет?

Дмитрий отшатнулся.

В тот день он надолго ушел из дому. Его видели у озера на гранитных валунах. Видели в лесу, ополовиненном за войну. Он не слышал, как по деревне бегали ребятишки и кричали: «Куриный царь приехал! С палкой ходит!..» В детстве каждую весну он выводил в своем домашнем инкубаторе — на печке — цыплят, и желтые комочки к осени вырастали в крикливых петухов и курочек.

Домой вернулся под вечер, спросил, не сохранились ли отцовские инструменты. Топор, пила, долото нашлись, и он смастерил из старых досок два скворечника. Глядя, как сын прикреплял их к черемухе, мать качала головой: «Все такой же, Митюша…» Он понял ее. Конечно, острословы не преминут посмеяться, и, как бы упреждая их, он сказал:

— Ничего, мама! Если уж отстояли жизнь, то пусть она будет полная: с пением скворца. Пусть!

Мать спохватилась:

— Ладно, Митюша, ладно… Разве я что говорю?

Вечером над черемухами уже пели скворцы.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

Платья не годились. Она примеряла и то вишневое, и белое в горошек (еще довоенное), и бордовое, и даже голубое, которое когда-то любила, но все отбросила. В них она казалась себе не той, какая есть. Как верно заметил Кедров! Что-то легкомысленное придавала ей эта одежда. Оставалось неизменное — гимнастерка и юбка. Надела. Привычно затянула ремень, разыскала сапоги, смахнула щеткой пыль. Повернулась перед зеркалом, даже прищелкнула каблуками, взмахнула руку к берету, осталась довольна: все как надо! Нет на свете разумнее военной одежды.

Областной отдел здравоохранения занимал дом в глубине квартала за маленьким сквером. Зелень берез скрадывала его, и только неширокая аллея открывала портик, фронтон, две белые колонны по бокам входа. Надя никогда бы не подумала, что колонны эти деревянные, если бы, миновав аллею, не увидела их так близко: все в мелких продольных щелях, колонны были обшиты узкими досками. «А вроде настоящие», — отметила она и шагнула в прохладную тень холла. Поднялась на второй этаж.

В приемной заведующего сидело несколько человек. Надя прошла к секретарю, старой седой женщине, спросила о докторе Цепкове. Секретарь оглядела ее поверх очков и с сочувствием в голосе сообщила, что доктор в обкоме, скоро будет, и просила присесть. Но Надя прошла к окну и стала смотреть на сквер, на светлую зелень берез, чуть подвинувшую на солнце. Сейчас должно решиться ее будущее. Оставляет ли она за собой право выбора? Нет, ей не хотелось выбирать, не хотелось бы устраиваться на работу. Самое лучшее, если ее назначат, пошлют туда, где она больше всего нужна. Как было в прошлый раз.

В прошлый роз… Она тогда вернулась в Новоград после лечения в госпитале: на Брянском фронте летом сорок второго она была ранена — осколок застрял в ключице. Цепков взял ее к себе в госпиталь. «Нам очень нужен хирург», — сказал он. Надя согласилась, но заявила, что хотела бы остаться военной. «Все будет как надо», — пообещал он. Да, в госпитале было все как надо. Она оставалась в армии, надеясь, что еще пригодится для фронта. Сначала делала операции, не требующие больших усилий. Еще до ухода на новое место Цепков назначил ее начальником хирургического отделения. Теперь все это уже прошлое: госпиталь закрылся.

Доктор Цепков ей нравился. Это был плотный, высокого роста мужчина, поразительно подвижный для своей комплекции и возраста. Никто не знал в госпитале, когда он спал, и спал ли. Казалось, что он всегда бодрствует. Никто не думал, что у него семья, дети, наверно, кто-то был на фронте, может быть, погиб, а он носит похоронки в нагрудном кармане защитного кителя, носит именно в том кармане, над которым, будто впаянная, блестела эмалью Красная Звезда. Почти все, кто с ним общался, за глаза, да и в глаза, называли его доктором Цепковым, подчас забывая о его имени и отчестве. Надя и сейчас не помнила, как его зовут. До его прихода она старалась вспомнить. И когда он открыл дверь в приемную, она так и не вспомнила, и это обострило ее волнение. Крупное лицо Цепкова с густыми бровями было хмурым и озабоченным. Глаза его быстро обежали сидящих в приемной, натолкнулись на нее, задержались. Он поднял руку к лицу, провел по нему ладонью, и, когда рука скользнула вниз, к ремню, Надя увидела, как он улыбается. Прежнее выражение, казалось, было стерто одним прикосновением ладони.

Он поздоровался со всеми и направился к Наде.

— Здравствуй, майор Надежда! — сказал он раскатисто.

— Здравствуйте, доктор Цепков! — в тон ответила она, тая в голосе взволнованность. — Вот опять пришла к вам.

— Знаю, все знаю, — пророкотал он басом, беря ее под локоть. — Вспоминал. Пойдемте, коллега!

Они вошли в кабинет, казавшийся чуть пустоватым.

Тут не было стола для заседаний, вдоль стен редко стояли стулья. Впечатление пустоватости усиливала недостаточная освещенность — портик и колонны снаружи бросали на окна тень.

— Значит, последний закрылся… — скорее утвердительно, чем вопросительно сказал Цепков. И смешно было ему спрашивать, когда он сам подписывал приказ. — Уходит война из нашего города, окончательно уходит. — Он сел в кресло у стола и пригласил Надю сесть напротив. Откинул на высокую спинку массивную голову, в упор посмотрел на Сурнину. — Поделитесь, как собираетесь жить… А госпиталь у нас хороший был. — Он как бы давал возможность не отвечать на первый вопрос. И продолжал: — И научились мы все же лечить. Правду говорю?

— Правду, правду… доктор Цепков! — поторопилась она согласиться и тут же огорчилась, что никак не может вспомнить его имени и отчества. — Только я бы уточнила вашу мысль: и лечить научились, и вылечивать.

— Уточнение существенное! — Он улыбнулся. — А раз вылечивали, значит, возвращали в строй. А раз возвращали, то, значит, и сами участвовали в бою.

— Я это вначале трудно представляла, — сказала она, — с недоверием, как громкую фразу, принимала слова «и врач воюет», пока один умный человек не открыл мне глаза.

— Кто же? — заинтересованно спросил Цепков. Он умел искренне интересоваться чужой жизнью.

— Конев, Иван Степанович… — Надя замолчала, воспоминание омрачило ее лицо. — Под Гжатском в сорок первом. С фронта поступали раненые с ужасными увечьями. На моем столе как раз лежал красноармеец, изнуренный боями, и тяжелой раной. У него был выбит локтевой сустав левой руки. Непонятно, как держалась она на лоскутках кожи. Тут и думать было нечего — ампутация. Я приготовилась к операции — один удар, и все. Хорошо, что останется часть плеча. Но, сняв жгут, увидела, как запульсировала кровь. Артерия цела! Кисть руки стала теплой. Сердце мое сжалось. Представляете, доктор, одна секунда, всего одна, но поправить уже ничего было бы нельзя. А что можно сделать? Спасти! Выбито сантиметров пять кости. Но сосуды-то целы! И нерв, может быть, тоже… Нет, я никогда не простила бы себе эту ампутацию, никогда.

И Надя рассказала, как в это время, пока она раздумывала, к ней подошли начальник госпиталя, высокий седой полковник, и какой-то приземистый генерал в низко надвинутой на глаза фуражке. Полковник был хирургом и безошибочно нарисовал генералу картину ранения. Определил неизбежное решение — ампутация. И как удивился он, когда Надя — молодой врач — возразила ему. Молчавший до этого генерал вдруг необыкновенно оживился, обрадовался ее решению сохранить руку.

— И он вернется в строй? — энергично спросил он высоким голосом.

— Что вы! Но рукав у него все же не будет пустым… — ответила она.

— А из тех, что вы сегодня оперировали, сколько вернется в строй?

Она подумала.

— Треть, не менее трети.

— Да, хотелось бы больше! — бросил решительно генерал. — Не забывайте, нам не все равно, калекой станет раненый солдат или воином.

— Я помогаю людям. — Она рассердилась. — Разрешите продолжать?

Она уже заканчивала операцию, когда к ней подошел Жогин. Глаза его над марлевой повязкой глядели требовательно, как бы спрашивая: «Ну как, все сделала, что надо?» Она шила сосуды и не могла оторваться, лишь кивнула ему. «О чем ты говорила с командующим?» — спросил он. «Это был он?» — удивилась она, и руки ее дрогнули. «Да, это был Конев, Иван Степанович, командующий фронтом. Ты не узнала его?» — «У меня не было времени разглядывать». — «Дай я дошью, ты устала». — «Да… Спасибо! У меня дрожат пальцы».

Надя присела, опустив руки, а он стал молча работать. И, глядя на его руки, она думала, что это не руки, а какие-то живые точные инструменты, которые могут сделать все только так, как нужно, а не иначе, которые не торопятся, но ставят последнюю точку, когда ее и требуется поставить, не дрожат над каждым движением, чтобы не ошибиться, но и не ошибаются. «Никогда я не научусь так работать, — подумала она устало, — хотя бы половинку мне, одну половинку того…»

Закончив, он с осторожной нежностью погладил синюю, но теплую руку бойца, бурое от засохшей крови запястье.

— Ну, дружок, с рукой тебе повезло. Считай, что второй раз выросла, — сказал он. А когда раненого унесли, добавил, обращаясь к Наде: — В старину говорили: была бы кость, а мясо нарастет. С костью придется повозиться. И «мяса» почти нет. А решение ты приняла правильное, Малышка! — И снова спросил, о чем она говорила с командующим. Выслушав, заметил только: — Но мы не можем делить раненых на первый и второй сорт.

— Э-э, не понял твой Жогин! — оживился внимательно слушавший ее Цепков. — Речь идет о возвращении в строй. Боевой или трудовой. И чтобы меньше калек.

— Я и сама это скоро узнала, — согласилась Надя. — Если бы пришлось встретиться с Иваном Степановичем, сказала бы: «Вы были правы, товарищ маршал».

— Муж так и не объявился?

— Как в воду канул…

— Странно! — Цепков в упор посмотрел в ее болью наполненные глаза и, уходя от прежнего разговора, так же в упор поставил вопрос: — Работу выбрала?

— Нет, — ответила она и резко встала. — Не хочу устраиваться. Хочу, как всегда, получить назначение.

— Куда? Позволь узнать…

— Где больше всего нужна!

— Где? — Цепков потер широкой ладонью левый карман кителя. — Везде «больше всего». Область — это не госпиталь. — И пожаловался: — Везде у меня нехватки. — Он встал, осторожно, как бы извиняясь, прикоснулся рукой к ее плечу и сказал: — Сельская больница!

Не раздумывая, она ответила, что готова ехать в сельскую. И добавила:

— У меня есть опыт, пусть и небольшой. После института работала в Башкирии, в сельской больнице. Да, да! И терапевтом, и гинекологом, и педиатром. Роды принимала. А теперь еще и хирург.

Цепков опять погладил левый карман и опустился в кресло.

— Для сельской — клад. Но, — он снова в упор посмотрел в ее лицо, — подумай. Я хотел бы дать больше и лучше. Заслужила. Правду говорю!

— Верю. Сельская будет самое лучшее, доктор Цепков!

Он еще раз внимательно посмотрел на нее, не совсем понимая ее упорства.

— Так… Взгляни сюда!

Они подошли к карте, висящей на стене. Родная область… Знакомые излучины рек. Зеленые массивы лесов на севере. Железная дорога рассекала карту с запада на восток, и два уса от нее убегали на север.

— Вы каких краев, майор Надежда? — спросил Цепков, рассматривая карту. Его глаза были на уровне Новограда.

— Отец мой из Мурашей, мама — вятская. Я в Вятке родилась. Так что городская.

— Ну, вот сельские больницы: Верхоишеть, Кырчаны… Вот Ново-Троицкое. Все это на юге. Теплые Дворики, Медовая — на севере. Да, много их. Я назвал больницы, где нет главных врачей.

— Теплые Дворики? Это за Мурашами? Земство строило? — Надя оживилась. — Отец рассказывал… Он был тогда машинистом паровоза. И когда строилась больница, подвозил лес. Разъезд крошечный, долго стоять нельзя. Мужичков из деревень собирали к прибытию состава. Как муравьи, говорил, облепят вагоны… Весело работали. — Она замолчала, разглядывая тонкую ниточку железной дороги, убегающей от Новограда вверх к Котласу. — Значит, получаю назначение в Теплые Дворики?

Цепков отошел от карты.

— Надежда Игнатьевна, есть время подумать. Ключица-то как?

— Ключица? — не поняла она. — Нормально. Рана не беспокоит.

— Ездить много придется, правду говорю. Дорог хороших нет, зимой — заносы, весной и осенью — грязь. Верхом, в седле. А то и без седла, на одеяле…

— А на войне как было?

— Я не был на войне…

— На войне было по-всякому: и пешком, и ползком. Редко — на машине, больше на той же лошадке. Я — готова.

— Что ж… Только так условимся: приказ издам, когда там побываешь, посмотришь. Мне на старости лет не хочется, чтобы меня ругали, кляли.

— Вы меня обижаете, доктор Цепков… — Она опять смутилась, так и не вспомнив его имени и отчества.

— Вот уж и обижаю! За приказом придете через две недели. И спасибо за память! — Вдруг признался, опять поглаживая левый карман кителя: — Прихватывает. Правду говорю! Поволнуюсь… Какие-нибудь пустяки… И вот…

— Воды вам подать? Не умею врачей лечить…

— Пройдет, не беспокойся… — Он сел за стол, все еще поглаживая грудь. — Да, в госпитале у нас дело было налажено… На гражданке, к большому сожалению, далеко не то. Не то, Надя, — обратился он к ней по-дружески. — Приходится начинать с азов. Воды все же налей да посмотри в ящике слева, есть ли пузырек? Должен быть…

— Я вызову врача! Досада, даже стетоскоп не захватила…

— Нет, нет, я уж сам… Нашла? Накапай в стакан, пожалуйста, да извини. Вот расклеился…

Надя подала ему стакан, присела рядом. Он понял ее намерение подежурить возле него, заговорил уже твердым голосом:

— Все, все! Только молчок! — Приложил к синим губам палец, хитровато улыбнулся, спросил: — А все же, Надежда, что тянет в глубинку, а? По-дружески!

Надя встала, улыбнулась, но сдержанно сказала:

— Есть у меня задумка. Но о ней не сейчас.

— Добро! — согласился Цепков. — Но, голубушка, о каплях никому… Договорились?

Надя кивнула и попрощалась. Но она не сдержала слова и, выйдя из приемной Цепкова, заторопилась по темному коридору мимо одинаковых дверей, читая таблички. Вот и лечебный сектор… Вошла и увидела Анастасию Федоровну Колеватову, которая на год раньше Нади ушла из госпиталя. Колеватова сидела за столом, заваленным бумагами. Это была пожилая женщина невысокого роста, с блеклыми голубыми глазами на широком румяном лице, с решительным характером. Обрадовались друг другу.

— А что с Иваном Павловичем? — затревожилась Анастасия Федоровна, выслушав Надю, и по привычке потянулась к докторскому саквояжу, стоящему на столе слева.

«Иван Павлович! Как могла забыть? — огорчилась Надя. — Все так просто: Иван Павлович».

2

От разъезда Теплые Дворики до больницы того же названия («Добрый человек придумал, хорошо!») Надя шла лесом. Огромные сосны с ясной медью стволов и темной зеленью высоко поднятых над землей крон сменялись кудлатыми елками, серебристыми пихтами с шелковистой хвоей. В лесу пахло земляникой, цветущими травами, теплой влажной землей, и к этим запахам примешивалась чуть внятная горечь разогретой смолистой коры. А птиц, а птиц тут сколько! Они свистели, верещали, пели по сторонам и над головой, взлетали чуть ли не из-под самых ее ног.

Жаль, она не знала, что за птица так протяжно кричит, а та вот будто жалуется. Ну и характер у нее! А эта о чем-то вроде спрашивает, чего-то допытывается.

Какое-то смутное чувство охватило Надю, когда она подумала о птицах. Но вот впереди между деревьями затемнели домики. Больница! И чувство это рассеялось, и птичий гомон как бы погас. «А близко от разъезда. Хорошо!»

Все сегодня нравилось ей: и поездка в вагоне через северные хвойные леса, не мрачные, как обычно, а веселые, через поля ржи в цвету, через предсенокосные луга. И маленький деревянный вокзальчик, свежепокрашенный желтой охрой, понравился, и эта дорога до больницы, и вот эти первые дома ее, срубленные из толстых и ровных стволов. Они заматерели с годами и даже не потеряли своего прежнего золотистого цвета. Большая поляна, которую окружали больничные строения, сияла под солнцем яркой зеленью.

Справа, за домами, стоял хлев с небольшой оградой, крытый соломой. Пегая кляча паслась на лужайке. У телеги с поднятыми оглоблями возился молодой однорукий мужчина (должно быть, конюх), левый рукав его застиранной гимнастерки болтался. Прижимая хомут плечом к передку телеги, конюх расправлял засохший гуж. Увидев подходившую женщину в военной форме, но без погон, конюх распрямился, сунул пустой рукав под ремень. Был он бравого вида, не смотри, что инвалид, черный кудрявый чуб прикрывал правый висок. Лицо худое, с дерзкими глазами. Звали его Василий, а по прозвищу Казак. Отвечал он охотно, то и дело изучающе поглядывая на женщину, которой так к лицу военная строгая форма. Он уже догадывался, что она военный врач, но не мог сообразить, зачем пожаловала. Правда, давно ждут замену главному. Бедного Михаила Клавдиевича опять свалил радикулит. Да и пожалеть его пора: за войну настрадался старикан.

Надя тут же узнала от Васи-Казака историю Михаила Клавдиевича и удивилась тому, что Цепков ничего не сказал о нем, да и вообще он даже не заикнулся, что в Теплых Двориках есть главный врач. Странно…

А история, о которой знали по всей округе, была такая… Михаил Клавдиевич Топчин приехал в Новоград из Москвы в конце сорок третьего года, когда из столицы уже не эвакуировались, а возвращались в нее. В облздраве не сразу поняли, зачем пожаловал к ним старик, который и сам-то без посторонней помощи едва мог обходиться. Наконец все же выяснили: он приехал вместо своей дочери, молодого врача, которая была направлена в Новоград отрабатывать положенное после института. Тут вспомнилась Маргарита Михайловна Топчина, по поводу которой в Москву было сделано несколько запросов. И вот явился ее папаша… Не стали старика огорчать: пусть работает.

Название больницы «Теплые Дворики» обмануло его, потом он раскаивался, что приехал в самый северный район области.

— В болезнях разбирается, а в жизни — нет, — закончил рассказ конюх, то и дело пытливо поглядывая на женщину в военном мундире, присевшую на край телеги. — Он, как ребенок, все ждет, пока ему поднесут. Вот и жили без лекарств и дров. Больные — без овощей, а мой коняга — без овса. А вы сменить его? Ждет давно, измаялся, бедняга. Со стороны поглядеть — жалко.

Конюх показал квартиру главного врача, и Надя постучала в дверь. Услышав сердитое: «Кто там?», дернула за скобу, подумав: «Что же, Михаил Клавдиевич, вы доброволец, я вроде тоже…»

В комнате, куда она вошла, после яркого солнца показалось темно, глаза никак не могли привыкнуть, и какое-то время она стояла как слепая. Но вот стали появляться один предмет за другим: стол, прикрытый газетой, стулья, кочерга на полу у печки, лежанка. На лежанке человек, лицом к стене. Повернулся, кряхтя и охая, и Надя увидела старика. Он был худ, голый череп отливал желтизной, в больших кофейного цвета глазах стояли боль и грусть.

— Я болен, не принимаю. Можете без меня обойтись? Хотя бы один человек мог без меня обойтись… И как вы тут жить станете, когда я уеду?

Надю это рассмешило: ох, какой тут, оказывается, лес-пой бог и царь, что без него все остановится, погибнет. Ну и ну!

— Я доктор Сурнина, — представилась Надя, — приехала сменить вас…

Она всего могла ожидать: старик по-молодому, забыв о болезни, вскочит, бросится к ней на шею: «Миленькая, я так вас ждал!» Или стиснет руку, и молчаливые слезы покатятся из его глаз. Или что-то еще в этом роде. Но ничего такого не произошло. Михаил Клавдиевич оглядел Надю и с сомнением спросил:

— У вас приказ? Или вы только познакомиться?

— Познакомиться… Но считайте: приказ.

— Все приезжают без приказа или так только говорят. Так что я уже научен, девушка…

— Меня зовут Надежда Игнатьевна.

Михаил Клавдиевич минуту помолчал, глядя на нее и стараясь понять, что скрывается за этим ее внезапным построжанием, такой резкой переменой в настроении. Неудачница, которая недовольство собой вымещает на других? Патриотка, вдруг понявшая, куда ее привела жажда подвига? Но этот твердый голос… И Михаил Клавдиевич, всегда знавший, что за твердым голосом скрывается воля, а стало быть, и власть над людьми, вдруг осекся и заговорил торопливо, словно боясь, что она повернется и уйдет, как было уже с двумя другими, приезжавшими сменить его:

— Я сейчас…

Надя вышла, и опять круглая, вся в луговых цветах, поляна легла перед ней, нет, не легла, а как бы закружилась. Она стала разглядывать одно строение за другим, а поляна и в самом деле кружилась, показывая ей все, что тут было. Два одинаковых дома с широкими окнами — должно быть, стационар больницы, а тут лечебные кабинеты, операционная — самый светлый, самый чистый уголок, какой только можно представить. Операционная — зеркало любой больницы. Больница начинается с нее. А тот двухэтажный дом — живой, и этот. А там свободное местечко, круг не замыкается. «Тут будет мой дом, — подумала она с веселостью, которая вновь вернулась к ней. — Для полноты картины этого домика как раз не хватает. Окна будут выходить на поляну, назовем ее поляной цветов, и еще в сторону тех трех дубов… Да, что он там долго копается?» — вспомнила она про Михаила Клавдиевича, и лицо ее, чуть порозовевшее от солнца и ветра, вновь замкнулось, построжало. Тут она увидела вышедших из амбулатории больных, двух женщин в длинных, до земли, сарафанах и темных платках вокруг шеи и старика с палкой. Старик приложил к глазам ладонь, взглянул на солнце, поправил затасканную армейскую фуражку с черным околышем, должно быть подарок сына-артиллериста, и закостылял вслед за женщинами. Через поляну в стационар пробежала девушка в белом халате, оглянулась на Надю, приметливо поглядела. У девушки были пышные золотистые волосы, гордо посаженная голова на высокой шее, обозначившиеся под белым халатом сильные бедра. Красные босоножки при каждом ее шаге то исчезали, то выныривали из травы.

«Какие разные, — подумала Надя, вернувшись взглядом к тем двум женщинам и старику, которые шли между домами к лесу. — Те как тени, а эта вроде соткана из солнца. Интересно, кто эта девушка?»

Пегая худая лошадь протащила телегу с ящиками и кадушкой, прикрытой клеенкой, — продукты — и остановилась у низкого здания. Должно быть, склад с погребом, а рядом кухня. Бренча самокатами и улюлюкая, промчались по поляне мальчишки.

Михаил Клавдиевич позвал ее, и она вернулась в его комнату.

— Что ж, коллега, хотя я и болен…

— Меня звать Надежда Игнатьевна… — снова напомнила Надя. Старик был в свитере домашней вязки и довольно опрятных брюках.

— Надежда Игнатьевна, Надя, — повторил Михаил Клавдиевич, как бы запоминая. Ему не нравилась жестковатость в характере девушки, вроде неприязнь, которую он улавливал, а она не собиралась ее скрывать. — Где мы побеседуем? У меня в кабинете? Позвольте узнать, что вы собираетесь предпринять в первую очередь? Что касается меня, я хотел бы поскорее развязаться со всем этим… — Он кивнул на окно, указывая на больницу.

Надя ехала сюда, чтобы осмотреться, не посоветовалась с братом, ничего не захватила с собой, кроме плаща и саквояжа. Да, Иван Павлович был прав: тут есть над чем подумать. Но она уже приняла решение. Может ли быть другое? Центральная поликлиника? И так как она молчала, Михаил Клавдиевич напомнил о себе:

— Надеюсь, вы меня правильно поняли? Я ничего не хотел сказать дурного. Я оставил здесь частицу самого себя — хотя, вы видите, я стар и немощен — и практически оставлять мне больше нечего.

— Я поняла. Я приеду через три дня…

— Через три дня? — голос Михаила Клавдиевича выдал, как он испугался этих слов. — В прошлые разы было то же. Приехал молодой врач, попросил три дня и — поминай как ввали. И пожилой приезжал тоже. Вы должны принять от меня хозяйство немедленно, а потом делайте, что вам захочется.

Она молчала, соображая, почему он так настойчив. Догадавшись, успокоила:

— Этого не случится. Я приехала сюда по собственной воле. Но пока что не имею направления.

— Бумажка? Ерунда! Я верю вам и без нее. Вы же военный врач?

— Да, я майор медицинской службы.

— Ого! Значит, фронт, большая фирма?

— Полевые госпитали. Да, это все — позади. Теперь в запасе.

Их разговор прервала вбежавшая без стука рослая смуглая женщина с хмуроватым взглядом черных, глубоко посаженных глаз.

— Михаил Клавдиевич, ее привезли, — задыхаясь, сообщила она, и Надя заметила, как у нее дрожали губы.

Главный врач представил женщину:

— Зоя Петровна, старшая сестра. — И только тогда спросил: — Кого «ее»?

— Долгушину, Дарью, из Бобришина Угора. Вы ее направили в область, помните? Но муж продержал дома…

Михаил Клавдиевич взмахнул руками:

— Что они наделали? Они убили ее! Я же говорил, у нас некому оперировать. Я не могу. С моим-то радикулитом. Два дня! Это непоправимо… — Он вскочил, схватился за голову: — Так и знал, что добром это не кончится.

— Диагноз? — спросила Надя. Голос ее прозвучал жестко, требовательно, и Зоя Петровна вдруг подобралась, сжала рот, губы ее перестали прыгать.

— Рецидив язвы желудка…

«Рецидив язвы желудка? Не исключено прободение… И главный врач отправил домой? Как язык повернулся, как рука поднялась? Отправил, значит, обрек на смерть?» Наде хотелось все это тотчас же сказать в лицо Михаилу Клавдиевичу, и она едва сдержалась — не надо, не надо! Он сам это знает, а Долгушиной нужна помощь, если еще не поздно… Два дня…

— Вы что, не хотите ее посмотреть? — спросила она, видя, что Михаил Клавдиевич не трогается с места.

— Не встать… Проклятие… — простонал Михаил Клавдиевич, хватаясь за спину и опускаясь на лежанку.

Надя направилась к двери, главный врач крикнул сорвавшимся голосом:

— Вы… вы оперировали когда-нибудь?

Она не ответила, вышла. Вслед за ней, отставая на полшага, шла Зоя Петровна. «Хорошо, — отметила Надя о ней, — видно, побывала на войне или в госпиталях поработала. Быстро справилась с собой, теперь ни капельки растерянности. Бывала в переплетах…»

— Воевала, Зоя… Петровна?

— Воевала. В медсанбате, на Калининском. А вы к нам главным? Так я поняла?

— Да.

— Ждем, ждем главного, и давно. Отчаялись дождаться.

Они пересекли поляну. Надя чувствовала, как трава мешала идти, упруго сопротивляясь, будто вода.

«Реку перебегаю, зеленую реку, — думала она, отвлекаясь. — Перебегаю, а брод где? Как все нескладно получается. Неприлично с бухты-барахты лезть в дело, а как быть? Только бы не перитонит. А если прободение — тогда все». И спросила:

— Долгушину вы знаете, Зоя? У нее есть дети?

— Как же! Несчастная семья. Муж вернулся инвалидом, без руки, без ноги. Не успели год прожить: ребенок. Ездила принимать. Четвертый, сын, в голодное-то время… Она с травы да жмыха после войны никак не опамятуется, едва отдышалась. А сын крепенький родился, чертенок, а только не заложено в нем, чему полагается быть, вот и липнут разные болячки. С контроля у нас не сходит. А она любит ребят, вроде даже не по-деревенски.

— Не по-деревенски?

— Ну да. В деревне ведь как? Выродят, выпустят, а вырастай как хочешь.

— Где больная?

— В палате.

— Халат, пожалуйста.

— Сейчас, попробую найти.

— Нет запасных халатов?

— Откуда же они? Сами шьем из старых простыней.

— Хорошо, надену свой. А стерильный найдется?

— Попортился автоклав…

— Вывесите мой на солнце, а мне какой-нибудь дайте для осмотра.

— Возьмите мой.

— А кто со мной будет, если не вы? Где история болезни?

— Я пришлю операционную сестру, она будет с вами. Умеет делать все.

Зоя сняла свой халат, помогла Наде надеть его: халат был тесноват, и врач выглядела девушкой в одежде подростка. Зоя взяла ее халат и вышла. Завязав тесемки на коротких рукавах, Надя присела на топчан, взяла руку больной. Рука была холодная, пульс едва прощупывался. Лицо все бледное, в холодном поту. Измерила давление: низкое.

— Как вы себя чувствуете?

Больная молчала, лишь кончик языка скользнул по синим губам — у нее уже не было сил облизать их.

Послышались шаги, кто-то вошел. Над Надиным ухом раздался низкий женский голос:

— Вот история болезни, доктор… Меня звать Манефа.

Надя оглянулась: девушка с золотыми волосами, та, которую она сегодня видела на поляне, протягивала ей скупо исписанные листки. Пробежала глазами записи. Да, два дня. Тогда надо было исследовать. А что теперь?

— Почему вас не отправили в районную больницу?

Больная опять промолчала, за нее ответила Манефа: муж рассказывает, что «отпустило, а в такую даль ехать из-за пустяков». Говорит, у нее и раньше так случалось, а потом отпускало, и она жила себе.

— Поднимите кофту, — попросила врач.

Живот плоский, напряжен. На боли больная уже не жалуется. Лишь в расширенных зрачках застыл ужас.

— Позовите мужа.

Еще час назад Надя и подумать не могла, что после чудесного утра, которое она только что прожила, будет вот это, неизбежное — операция. И никуда ей уже не деться и некуда отступать.

Гремя о порог костылями, ввалился мужчина лет сорока. Он был небрит, темные диковатые глаза опухли и покраснели.

— Доктор, миленькая… Спасите ее. У нас четверо… Мал мала меньше.

— Тише! Я спрашиваю, вы отвечаете. Вы не служили в армии?

Долгушин покорно замолчал, придавил в горле всхлип, кадык на заросшей шее запрыгал.

— Жаловалась на что?

— Боль. Криком кричала, в урез. Жгутом вилась.

— Крови изо рта не было?

— Утром.

«Прободение. Может быть, уже перитонит… — подумала Надя, холодея. — Как же без рентгена? Я так мало делала полостных операций. Была бы Сима… А что умеет Манефа? Есть ли новокаин? А халатов нет — автоклав попортился. Да, а пенициллин… Неужто нет пенициллина? И кровь нужна. Какая у нее группа крови?»

— Температура? — обратилась она к Манефе.

— Тридцать восемь и пять.

Надя снова задумалась. Прошла минута, не больше, но она показалась ей вечностью, минута, которая должна решить, возьмется она за нож или оставит на совести Михаила Клавдиевича жизнь Дарьи.

Долгушин стоял перед ней, крепко прижимая к бокам костыли, как по команде «Смирно», и неотрывно следил за лицом доктора. Оно было то нерешительным, то воодушевлялось, хотя поза ее оставалась прежней: врач казалась спокойно-усталой. И, только посмотрев на больную, увидев тусклый взгляд, она преобразилась: в спине, руках ее появилась напряженность.

— Манефа, — сказала Надежда Игнатьевна, вставая. — Пойдем на чревосечение. Прободение язвы желудка. Картина типичная. Поможете мне?

— Чем могу, доктор. Но только так ли это?

— Манефа, у нас нет времени. Готовьте больную, инструменты. Перчатки есть? Быстро! А пока камфару. Есть ли пенициллин? Нет?! Боже! Да, у меня, кажется, с собой. А кровь? Группу не знаете? Тогда — у кого первая?

Манефа задумалась и вдруг обрадованно:

— Из наших у Зои Петровны. Точно знаю!

— Пойдет она на это?

— Пойдет! Зоя — да не пойдет!

— Позовите ее. — Надя достала карандаш, написала на уголке истории болезни: «Новоград, телефон 63-24, Серафима Андреевна Чикулаева. Срочно привезти: пенициллин, кровь первой группы, стерильный материал». — Пусть Зоя Петровна срочно позвонит. Тут я все написала. Кто мне подаст воды, мыла?

«А если уже поздно? — опять возник этот проклятый вопрос. — Да… Но как это сказал ей однажды Жогин? Если поздно, все равно один конец. А если не поздно, то два конца. Значит? Не задавать себе глупых и трусливых вопросов…»

А если они сами задаются? Если приходят, не спрашиваясь? Жогин еще говорил, что каждая операция, то есть прикосновение к человеческому страданию, оставляет на лице хирурга новую морщину, зато спасенная жизнь стирает их все.

«Сколько морщинок на моем лице оставляли человеческие страдания, и сколько раз все это стиралось спасенными жизнями…»

Подготовка шла так медленно и так безалаберно, что Надя снова подумала о тщетности своих усилий. И кроме того, она никого не знала из этих суетливых и беспомощных сестер, но должна верить в то, что они смотрят с ней одними глазами, делают с ней одними руками. В каком виде оказалось хирургическое хозяйство, она себе и представить не могла. А если бы знала все это заранее, взялась бы она за операцию?

И тут еще Манефа прибежала, бледная и злая до бешенства: сестра Лизка Скочилова распаяла шприц, единственный, последний. Убить ее мало за это.

— Возьмите, вот… И успокойтесь. — Надя достала из саквояжа шприц, который по привычке захватила с собой, и сказала: — Попросите Михаила Клавдиевича… (Может быть, он мне поассистирует?

— Он не может встать.

— Сделайте ему новокаиновую блокаду.

— У нас один шприц. — Манефа взяла себя в руки. — Нам так стыдно, мы ведь не делали серьезных операций, отправляли больных в район, в область.

— Ладно, об этом потом. Пусть скажут Михаилу Клавдиевичу, что я очень прошу его. Операция по поводу прободения язвы желудка, и я хочу посоветоваться.

Но Михаил Клавдиевич не пришел, и доктор низким от волнения голосом отдала команду начать. Осторожным и легким движением она вскрыла живот. Не видела, как Манефа приподняла крутые брови, но Зоя Петровна нахмурилась в ответ: внимание!

Надя неторопливо ощупывала желудок. И вдруг руна ее застыла: вот! Так и есть: прободение желудка. На малой кривизне. Надо осмотреть: что там, в желудке? Забыла, как это все выглядит. Ну вот так. Она удалила пораженную часть. Сальник спас: в полость, кроме газа, ничего не проникло. Теперь зашить. И она ушила желудок. Если бы только это. А теперь ревизия полости живота. Кажется, все в порядке. Антибиотики нашлись, и она тщательно обработала всю полость.

— Зоя Петровна!

Зоя Петровна все поняла — она должна отдать кровь этой женщине.

Долго, очень долго готовились к переливанию крови, и вот наконец все… Надя присела на табурет, не замечая никого. На душе было смутно, как после первой операции, которую ей пришлось сделать в жизни. Что же такое случилось? Будто не было трех лет работы на войне… Будто не она сделала сотни операций на фронте, ассистировала академику Джанелидзе в военно-медицинской академии, которая размещалась в Новограде, и не она вела хирургическое отделение в госпитале… Что же такое?

— Пойдемте, Надежда Игнатьевна, вы отдохнете у меня.

— Спасибо, Манефа.

— Я помогу раздеться?

— Спасибо. Я вами довольна. Теперь установите капельницу. Сможете?

— Да перезабыли мы все тут. Такая жизнь. Да разве жизнь? А капельницу установлю.

Надя сняла забрызганный кровью фартук, потом свой халат, надела Зоин и пошла вслед за носилками в палату.

3

Скрипнула дверь, кто-то вошел. Надя оглянулась: «Сима! Кубышечка моя родная! Не забыла военное братство!» Но сказала сдержанно и строго:

— Ты? Уж не ждала. Думала…

— Ну как же я оставлю тебя одну? Выйдем?

Надя встала, взглянув в лицо Долгушиной, осторожно взяла ее руку, постояла. Часто лихорадочно билось у больной сердце.

Они вышли.

— Не спрашиваю, вижу, плоха. Зоя рассказала. Я ведь приехала час назад, заглянула — ты вроде дремлешь, и пошла к Зое.

— Нет, я не спала. Мне казалось, что я опять на войне. Первая операция, первое дежурство.

— Тут война у тебя будет не легче, чем та, что мы с тобой прожили. Наследство такое… Если останешься…

— Сима, не говори, а то я заплачу…

— Ну уж, у тебя слезу молотком не выбьешь.

Сима помолчала. Они вышли на поляну. Было уже утро, Поляна, больничный городок были еще в сумеречных тенях, но над лесом, в той стороне, где прогромыхал поезд, поднималась варя. Малиновый свет все больше захватывал край голубого чистого неба.

— Привезла пенициллин? В три часа ночи я ввела последнюю дозу.

— Едва выпросила в центральной аптеке.

— О шприцах не подумала?

— Неужто у вас тут нет?

— Мой один-единственный.

— И я свой оставлю. Уже два!

Они пошли по поляне, и скоро обе почувствовали, как захолодели ноги. Вначале не поняли, в чем дело, потом Надя догадалась:

— Роса…

— Роса! — Помолчали. — Ты думаешь, выживет?

Надя не ответила. Они шли по тропинке к тому месту, где круг больничных строений прерывался и где в пылу воображения она выбрала место для своего будущего домика. Зачем ей домик, одной-то?

— Должна выжить. Просто было бы глупо. Прожить такую войну… Четверо детей, У мужа ампутированы кисть левой руки, правая голень.

— Не худший вариант!

— Да. Было бы несправедливо, если бы она умерла.

— Ищи у смерти справедливости.

Они дошли до леса, постояли на том месте, на котором Надежда уже как бы видела свой дом.

— Река шумит, слышишь? — Сима ступила в лес и сразу потерялась в тени.

— Ты отдала Зое пенициллин?

— Да, — послышалось из леса. — Она сказала, что введет.

— Пошли, я всегда боюсь утра, лучше посидим там.

— Никогда бы не подумала, что тебя что-то может страшить. Сколько мы с тобой повидали!

— И все равно. Это хуже. Это — начало.

На поляне было уже светло. В больничных домиках кое-где закраснелись от зари окна.

— Решила? Обдумала?

— Некогда было. Не останешься на денек? Посмотрела бы. Может, приглянется.

— Мне уже глянется, — произнесла Сима слово, которое почему-то нравилось Надежде, она не раз слыхала его от нее. — Только я уже закабалилась. В Центральной поликлинике, как и хотела. Собирались обе — пришлось одной.

— Что поделаешь!

Надя торопилась в палату. Навстречу им выбежала Зоя, и по ее расстроенному лицу обе поняли, что случилось неладное. Надя сразу бросилась в палату, но Зоя остановила ее:

— Больная уснула… Уехал Михаил Клавдиевич. Сбежал. Ух, этот подлюга, Вася-Казак, тайком отвез его на станцию. Только что вернулся, распрягает. Спрашиваю: куда ездил? Молчит. А потом прислушался, поезд простучал, тогда и оказал: «Дед Михайло-то привет передавал…»

— Вот как!

— Его можно задержать в Новограде, там пересадка, — предложила Зоя.

— Не надо, зачем? — Надя пожала плечами.

Лес вокруг больницы гомонил птичьими голосами. Птицы как бы в осаде держали маленький городок.

Они сели на скамейку под окном хирургии. Надя прижалась щекой к Симиным волосам, обняла подругу за плечи. Вся она была крепкая, сильная.

— А если он напишет? — спросила Сима тихо.

— Кто он? — Голос Нади прозвучал так же тихо.

— Да твой последний. Не притворяйся. Всем отказала, ему надежду оставила. Знаю.

— Надежды юношей питают… Вот и не угадала. Не обменялись даже адресами. За войну накопилось десятка два адресов, а от него нет. И писем нет, естественно.

— Ой, врешь!

— Не вру. И иногда вспоминаю почему-то. Может быть, как раз потому, что последний.

— А майор Анисимов? Все пристает? Ну и прилипала! И хитрый.

— Хитрость для неуми — что огонь в голых руках. Все равно обожжет.

Сима взглянула на часы. Скоро поезд! Обняла подругу, всплакнула, причитая:

— Как же ты будешь тут? Без меня? И за что это тебе? За какую провинность?

Надя уже три дня вела прием. К ней шли люди. Оказалось, что есть еще в мире насморк, ангины, есть фурункулы, есть каменная болезнь, моченедержание. А вот рассеченной топором ноге вроде обрадовалась: тут-то она знает, что делать!

Больные почему-то стеснялись ее или не доверяли. Она расспрашивала их, осматривала, ставила диагнозы, назначала лечение и все время чувствовала, что между ней и больными какая-то перегородка: они не видят ее, она не видит их. И когда они уходили, она старалась вспомнить их и не могла. Она ничего о них не знала. А в госпитале? В госпитале она знала всех, кого лечила, может быть, лучше, чем себя, знала, вынослив ли организм, устойчив ли характер, ослабляют его трудности или делают крепче, мобилизуют. Она все знала: про аппетит и про сон, про нервы и про привычки. И жили раненые в одинаковых госпитальных условиях, которые можно было приспосабливать к особенностям того или иного больного. А здесь ничего этого она не знала, потому что видела людей с их болезнями впервые.

И в отношениях с Дарьей Долгушиной происходит то же самое: она не знает ее. И потому не может понять ее отрешенности, потери интереса ко всему, что происходит с ней.

Надя открыла дверь в палату. Пока шла к Дарье, глядя в ее лицо, мысль билась все беспокойнее и беспокойнее. Это труп, но труп, который дышит, у которого бьется сердце и еще видят, но уже мертвеют глаза: жизнь в них угасала. Дарья должна сама бороться за жизнь! Звучит это странно: ее жизнь в ее руках, и что могут сделать врачи, если больной не помогает им?

Муж плачет у ее кровати, а она и не видит, не слышит его. «Могу ли я победить болезнь, не победив больного? — подумала Надя, присаживаясь на табурет, который уступила ей Манефа. — Как странно звучит «победить больного». А может, в этом и есть особый смысл?»

Усталость организма? Война, неженский труд, голод, муж на фронте, от него нет вестей, а потом письмо из госпиталя: калека! И рты голодные за столом.

— Дети… Привезти детей! — И опять вспомнила: «Если ничего не делать — один исход».

Долгушин, давясь, проглотил хлеб, запил водой из бутылки, вытер рот ладонью, и все это время его глаза неотрывно следили за лицом врача — он хотел отгадать, что же его ждет, но ничего не мог выведать.

— Алексей Терентьевич, привезите детей, мать должна их видеть. — Доктор сказала это спокойно, обычно, в ее голосе не было ни тревоги, ни обреченности, но Долгушин все это понял по-своему. На лице его, худом, заросшем седеющей щетиной, отразилось недоумение, так бывало с солдатом, когда он, еще не чувствуя боли, обнаруживал, что ранен. И сейчас, как после нервного потрясения, у Долгушина запрыгали губы, задергались щеки, то одна, то другая.

— Доктор, все? Доктор! — И он заплакал.

— Перестаньте, Алексей Терентьевич. Она жива и должна жить, ей надо жить, и нечего лить слезы. И неужто вы не могли побриться?

Но он не слышал ее.

— Ребят? Не могу! Пусть не знают, не видят!

Надя спустилась с крыльца, подошла к Долгушину, нетвердо стоящему на костылях, схватила его за плечи, тряхнула сильно, как бы приводя в чувство, сказала, не повышая голоса:

— Мы с вами солдаты, Долгушин. Разве вы не понимаете меня? Возьмите нашу лошадь и поезжайте. Поверьте, так надо. Пусть она повидает детей. Это — к лучшему.

«Она должна жить, должна. И только от нее это зависит, — подумала Надя. — Да, кровь еще перелить. И капельницу не снимать, нет…» Она дала Зое назначение и распорядилась запрячь лошадей Долгушину, пусть привезет детей.

— Так безнадежно? — спросила Зоя.

— Все может быть. Шоковое состояние. Давление понизилось. А пульс…

— Поняла, — нехотя согласилась Зоя. И к Долгушину: — Глаза бы на тебя не глядели! Поленился жену отправить, а сейчас распустил нюни.

Надя остановила ее:

— Как можно так, Зоя! Вы тоже хороши: больную на инвалида взвалили!

— Инвалид! За косушкой три раза в день в село сбегает. До победы пил за победу, а сейчас за вечную память братков.

«Вот ведь беда, право, — подумала Надя, — а почему пьют?» В Новограде она видела возле пивных оравы пьяных инвалидов. Однажды подошла, подняла с земли однорукого парня с негнущимся коленом и попыталась устыдить: фронтовик, гвардеец, значок-то свой? Разве пристало пьянчужить, в грязи валяться? Тот окрысился: сама-то понюхала пороху? Понюхала? Где? На Украине, под Москвой? На Брянском ранена? Молись богу, сестренка, что цела и ничего не оставила на поле брани, а я кое-чего недосчитался, видишь сама. Спасибо на добром слове, напомнила, что мы — вояки.

Вот и поговори с ним! Откуда у такого парня духовная инвалидность? Это мучило ее тогда и теперь вот снова напомнило. И почему инвалиды, оставшись один на один с жизнью, делаются такими?

В кабинете главного врача, в ее будущем кабинете, пахло застарелым табачным дымом и еще чем-то кислым, чем обычно пахнет в жилищах одиноких мужчин. Она с трудом открыла окно, скальпелем прорезав зимнюю наклейку на рамах. Свежий росный воздух ударил в лицо.

Окно выходило в лес. Высокие старые ели, чудом упасенные от порубки в войну, стояли, точно стражи, торжественные и строгие. По природе своей они были хмурые, но утреннее солнце уже подсветило их, и они как бы помолодели, приподняли свои вечно опущенные ресницы, а дальше за ними виднелась залитая розоватым светом полянка с разбежавшимися елочками-подростками. Хорошо, что при заготовке дров сохранили этих ершистых преемников.

Надя села к столу, рябому от чернильных пятен и папиросной золы, нашла в папке бумаг акт приемки-сдачи, стала просматривать. Всего три странички. Небогатое приданое. Да, вот и два шприца. Один раскипятили, другой, должно быть, взял в дорогу Михаил Клавдиевич. Вычеркнуть? А, пусть остаются. Она стала читать дальше, но мысли о Долгушиной отвлекали, тревожили ее. Как хорошо, если бы не думать, если бы, приняв решение, никогда не сомневаться в нем. Но тогда было бы всегда одно решение, а такого жизнь не дает. Значит, Дарья может умереть, не повидав детей, но может и встать на ноги, повидав их. И опять жогинское правило не отступать, если даже нет надежд, заставило ее еще раз утвердиться в принятом решении.

Она углубилась в ведомость сдачи-приемки, загодя приготовленную Топчиным и даже подписанную им. Взгляд задержался на транспортном хозяйстве: лошадь одна, телега одна, хомут, вожжи, седелка, уздечка… Одной лошади, конечно, мало, нужна еще выездная, нужна пролетка, а может, и седло. Тогда можно бы регулярно объезжать свою епархию, познакомиться с любым и каждым и не ждать, когда сюда привезут больного, а находить его. Это будет куда легче, чем потом лечить запущенные болезни.

И чертовски смешно: седло! Придется научиться, ранней весной и осенью не обойдешься без седла. В Башкирии до войны она пробовала ездить верхом. Вот было бы здорово перенести сюда опыт госпиталя. Но тут, конечно, не госпиталь, все о больном не узнаешь, но надо знать как можно больше. Да, здесь больной не будет все время на глазах, а чаще видеть его можно… Почему же нельзя?

Ах ты, боже мой: почему да почему? А что ты сделаешь, если кроме тебя будет только два врача. А пока даже одна. Правда, числится еще молодой врач, вчерашняя выпускница Ижевского института, да и та вот уже месяц, как уехала к жениху, и, кто знает, вернется ли?

На обходе, как делала это она в госпитале, опять ей пришлось встретиться с тем, чего не знала и что смутно помнилось: пневмония, гайморит, полиартрит, гастрит. И все это и многое другое надо знать. Врач-универсал… Но может ли он быть настоящим специалистом, а не подготовишкой? Зоя рассказывала, что Михаил Клавдиевич чуть ли не от всех болезней прописывал салицилку. «А что я буду прописывать? — подумала она. — Нет. У меня, надеюсь, побогаче фантазия… Утешение? Слабое! Придется и шить, и жать, и на дуде играть. А дети, дети? — вдруг снова вспомнила она о Долгушиной, — надо ли их показывать матери? Может, я просчиталась, надеясь на психологический эффект? Может, все это даст обратный результат? Вели подготовить мать, все будет как надо. Куда же делась Зоя? Вместе бы пойти. Толковая старшая сестра! Вот только что с ней? У нее такое выражение лица, будто она что-то все еще не сделала и от этого не сегодня завтра рухнет вся жизнь на земле. Совестлива… Красива красотой русской брюнетки, как говорят в народе, чернявка. А коса какая, до пояса! Фронтовичка!»

— Мы их всех сразу пустили!

Зоя выбежала из палаты, где лежала Долгушина, оживленно-радостная. У Нади похолодело сердце: всё!.. Но спросила спокойно, будто не давили ее тревога и испуг:

— Ну и что там? Что вы убегаете?

— Она плачет. Надо дать успокаивающее.

У Нади отлегло от сердца.

— Лекарства не нужны, пусть поволнуется. Дайте ей немножко воды. Самую капельку. Кровь перелили?

— Да!

Надя вошла в палату. Ох эти маленькие больнички, никогда им не стать настоящими лечебными учреждениями. Картина, которую она увидела, вызвала именно эту мысль. Четверо ребятишек, мал-мала меньше, облепили кровать. Самый маленький, первый послевоенный, белесый, как лунь, сидел прямо на подушке, это был годовалый мальчик с бледным лицом, узким книзу и странно расширенным ко лбу, с водянистыми глазами рахитика. Две девочки сидели на табуретках с обеих сторон кровати, погодки семи-шести лет. Наде видны были их худенькие шеи. Четвертый стоял, это был мальчик лет десяти, низкорослый крепыш с рано развившимися чертами подростка, со взрослой серьезностью на обветренном лице. Этот, так и знай, был в доме главным работником, не уходил с поля от подснежников до осеннего пролета журавлей.

Надя взяла на руки младшего — мокрый! — пошлепала по заднюшке:

— Бесстыдник! Это на материнской-то подушке! А еще мужчина, — заговорила она не с наигранным, а настоящим недовольством. — Большой, надо проситься, ну-ка, кыш на улицу.

Девочки, потупившись, едва сдерживали улыбку, а старший схватил виновника под мышки и, приговаривая: «Вот уж я тебе», — потащил его из палаты.

За дверями заворчал отец. Все было как дома.

Мать не поняла, что произошло, не сводила глаз с врача и вдруг, учуяв запах от подушки, застыдилась, стала развязывать платок, намереваясь прикрыть сыновний грех. Но Надя остановила ее:

— Платок не тронь, да тебе, вижу, еще не развязать его. Ну-ка, дай я подниму твою голову и переверну подушку. Потом Зоя сменит наволочку. Что сын-то, по ночам мочится?

Мать чуть-чуть, больше не было у нее сил, качнула головой, отрицая, и голова ее упала на подушку. Минуту спустя она чуть слышно проговорила:

— Нельзя умирать-то мне, доктор, а? Как же они без меня? При инвалиде-то отце… Он и сам похуже ребенка…

— Нельзя умирать, — подтвердила Надя спокойно, а у самой все дрожало внутри. Легонько потянула Зою за рукав, и они вышли из палаты. У входа на скамейке шумели дети Долгушиных. Отец, крепко прижав к бокам костыли, как и прежде, остался стоять в коридоре, возле палатных дверей. На веревке, перед самыми окнами, болтались штанишки младшего.

— Зоя, — Надя взглянула на старшую сестру, — скажите, ничего такого вы не чувствуете к Долгушиной? Вы понимаете меня? Кровь вас не сроднила?

— Нет. Ничего не чувствую, кроме злости.

— Злости? Почему?

Зоя не ответила. Она, наверное, и сама не знала. Но Надя понимала психическое состояние донора. Ему непременно представляется — да он иначе и не мыслит, — что его кровь, как чудодейственное средство, мертвого поднимет из гроба.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

В комнате Манефы с маленьким тамбуром, где стояли умывальник и буфет, отделенные друг от друга марлевыми подсиненными занавесками, было светло и чисто. Широкое окно выходило на поляну, и вся жизнь больницы текла перед ним как на ладони. Войдя в комнату, Манефа задернула занавески. Надя с недоумением взглянула на девушку.

— А-а, надоедают и днем. И сейчас на них глядеть, что ли? — то ли в шутку, то ли всерьез бросила Манефа, но занавески раздернула. — А вы, Надежда Игнатьевна, располагайтесь как дома. Мне приятно, вы человек свежий, здешней жизнью еще не заражены. А свежий человек — свежие мысли.

Не стесняясь гостьи, Манефа сняла платье, поворчала на узкий ворот, из-за которого всегда портишь прическу, осталась в одной коротенькой рубашке, тонкой, с кружевцами, явно не военного образца. У нее было красивое сильное тело, вроде бы не задетое недоеданиями военных лет, развитое и даже, как бы это сказать, породистое, хотя Надя не признавала этого понятия, но замена ему не подвертывалась. Было в теле девушки что-то не по-девичьи зрелое, может быть, это казалось из-за несколько раздавшихся бедер, что волей-неволей заставляет думать о бывалости. Но Манефа казалась такой безупречно чистой, что все, кроме чистоты, девственности и красоты, забывалось тотчас при виде ее тела.

Она надела ситцевый розовый халатик, не застегнув верхние пуговицы.

— Ну и гульнем, Надежда Игнатьевна! — сказала весело Манефа, собирая на стол. — Бутылка портвейна у меня давно стоит, случай не приходился. А сегодня сам господь велел. И не стесняйтесь, Надежда Игнатьевна, садитесь к столу да бросьте свою робу. И что все в окошко да в окошко? Наглядитесь еще, все это теперь ваше.

Надя смотрела на поляну, красноватую от закатного солнца, на людей, которые туда-сюда сновали по ней, и впервые после того, как приехала, сердце ее неприютно сжалось.

«Все теперь мое, — подумала она. — Да, а что такое «мое»? И мое ли еще?»

— Нет, ничего, я не стесняюсь. — Она отвернулась от окна. — Не было времени поразмышлять, а тут оказалась минута. Говорят, лучше поразмышлять лишнюю минуту, чтобы не каяться век. А гимнастерку сниму. Хорошо бы умыться.

— Умывальник на улице. Вот полотенце свежее.

Надя долго умывалась. Вода была приятная, холодная. Вернулась посвежевшая и бодрая. Манефа поставила на стол холодное мясо, разогретых на керосинке линей из соседнего подмельничного омута, налила в стаканы плотного, коричневого цвета вина. Подняла свой:

— Ну, за ваше начало, Надежда Игнатьевна! Да чтобы оно не было концом.

Граненое толстое стекло стаканов глухо звякнуло. «Интересно, что она обо мне думает? — прикинула Надя. — Сумасбродка, искательница приключений, не успевшая остыть за войну романтичка?»

Они выпили. С удовольствием ели пахнущего омутной осокой линя. Манефа снова налила, но Надя остановила:

— Как с дежурством? С запашком не резон по палате разгуливать?

— Сегодня бдит Лизка Скочилова, а вы отдохните.

— Скочилова? Кто это? Не знаю…

— Сестра. Она боится и на глаза вам показываться. Разварила шприц и считает, что на этом жизнь рухнула. Но вообще-то, она хорошая сестра, хотя девчонка так себе, плюгавка. Вышла за нашего конюха Васю-Казака. В коннице у Доватора был, а теперь об одной руке. Двоих высидели, вот она трепыхается: и в доме пожар, и на работе огнище… Ночью пацаны спят, да и Казак дома, дежурить ничто не помешает. А у вас есть дети?

— Не успела… — Наде не понравилась грубость девушки.

— Я вот тоже… не успела уцепиться за достойные штаны.

Лицо Манефы разрумянилось, но в настроении что-то надломилось. А жаль, не хотелось бы ей мешать быть самой собой. Есть в ней много привлекательного, она создана для жизни, для радости, такое в ней все могучее, нет, не мощное, не тяжелое, а именно могучее, жизнедеятельное. Надя всегда восхищалась такими вот русскими красавицами, всегда ее тянуло к таким, как вот сразу же потянуло к Манефе и к Зое Петровне. Она видела, что они и внешне — беленькая и черненькая, — и по характеру, и, должно быть, по мироощущению разные люди.

— Ненавижу я устроенных, как Лизка. Что ей надо в жизни? — продолжала, горячась, Манефа. — Казачка-инвалида, детей да вечные муки? Как бы Казачок не сбежал к другой, как бы дети не выкололи друг дружке глаза, как бы в палате больной не выбросил порошки, которые ему прописал врач. Почему я говорю это вам, в общем-то незнакомой женщине? А потому, что увидела в вас себя. Не так, что ли?

Надя не стала спорить, ей хотелось, чтобы Манефа не стеснялась ни разности их лет и жизненного опыта, ни разности в служебном табеле. Но что-то все-таки кольнуло Надю, и больно: что есть между ними общего? И есть ли оно? Может, что обе холостые?

— А что же у нас общего? — спросила ока, не надеясь на прямой ответ, но Манефа, не задумываясь, сказала:

— Я не считаю себя глупышкой и вижу, что и вы тоже не считаете себя, А раз я живу тут не по доброй воле, то получается, что и у вас что-то не того… Разве не так?

Надя вытерла обрывком газеты руки, долгим взглядом посмотрела на Манефу, а та вроде и не заметила пристального внимания к себе, ловкими пальцами хирургической сестры разделывала рыбью голову.

— Прежде чем ответить, я хотела бы узнать, какая это недобрая воля держит вас здесь? Меня ничто не удержало бы, если бы я не захотела.

— Эх, Надежда Игнатьевна, вы вроде и постарше меня, а наивности в вас, как в ребенке. Не обижайтесь, дура я, что думаю, то ляпаю.

— Что вы, это по мне…

— Да, навязалась мне на шею родничка. И какая она родничка? — Манефа сбегала за марлевую занавеску, принесла чайник. — Я даже не пойму, кем она мне приходится. Мамина будто бы сестра, значит, тетка. Разыскала меня в детском доме. Я и думать не думала, что она у меня есть. А с папой и мамой что-то случилось, я и не знаю, и не помню. Жила бы я там, как все, если бы она не оказалась. Забрала она меня, выучила. Ох и навязалась на мое горе. Если бы не она, пошла бы я на фронт, это уж обязательно. Так готовилась, так хотела.

— Что же это за старуха? И где она?

— Аптекарша у нас в больнице. Так и живем: куда она, туда и я, куда я, туда и она. Разве жила бы я здесь, если бы не она? В города ее не пускают, а стало быть, не пускают и меня.

— Ерунда какая-то! — Надя задумалась. — Да… А вот я сюда приехала по своей воле. Ни к кому никакой цепью не привязана. Хотя… Хотя, признаюсь, и надо мной висит нечто обязательное.

— Вот-вот… Я чувствовала это.

— Нет, вовсе не то, о чем вы думали. Был у меня человек, первый в жизни. Известный хирург, да и в летах уже. — Надя опять задумалась, встала, подошла к окну — была у нее такая привычка, вроде ждала кого-то. За окном стоял северный серебряный вечер. Приглушенные тона света и ночи боролись между собой и не могли победить друг друга. — Сказал он мне однажды, — в голосе Нади слышалась та грусть, которая не оставляет надежд, — «Малышка, — так он звал меня, — если хочешь что-нибудь стоить, не бойся самостоятельно мыслить. Самостоятельной работы не бойся».

— Вы и бросились на самостоятельную?

— Отчасти, может быть. И вина какая-то перед ним. Стыдно, неловко легко жить, когда его нет. Ну и свои принципы… — Она не досказала, замолчав.

Вино все же допили. Манефа подошла к окну, встала рядом с Надей. Вздохнув, заговорила:

— Ночи-то у нас почти что белые, чуть-чуть бы им посветлее быть, так были бы настоящие… — Помолчала. — Сейчас что… Сейчас еще жить можно. Да и отпуска скоро. Отвыкли уже от отпусков. Эх, махну куда глаза глядят. А то и не вернусь, брошу к чертям старуху.

— Что вы все бежать собираетесь? Только это и слышишь.

— Дотяните до осени… Ох как прикатит, как задождит, а потом зима навалится — тут уж закукуешь. Все заметет, все забуранит, Из четырех дорог разве только одна под ноги ляжет.

— Четыре дороги?

— Ну да, из нашей больницы четыре дороги. Как-нибудь я свожу вас на горку. Все дороги можно сразу увидеть, все, кроме одной. Одна, первая, от станции. Да вы ее уже знаете, по ней приезжают и уезжают. Вторая — до села. По ней идут в магазин, в казенку, в загс — расписываться и разводиться, в церковь и в клуб. И еще на кладбище. Последний путь. А третья — вдоль берега реки, вниз и вверх. По ней идут больные, по ней ездим и мы, если приходится: где роды, где увечье. Тоже не так чтобы веселая дорога. — Манефа замолчала, отошла от окна.

— Ну, а четвертая?

— Четвертая… Эта дорожка плохо натоптана. Она начинается возле нашего дома, уходит в лес, в густую чащу. Эта дорога самая милая, самая скрытная. Идешь по ней — трава к ногам ластится, тетерева прямо из-под ног взлетают, фырчат. В другое время сердце бы разорвалось от испуга, а ты смеешься, тебе весело. Белки ее перебегают у тебя под носом, не боятся, зайцы, не сворачивая, улепетывают впереди тебя.

— Ну?

— Это тропа влюбленных. Птица и зверь не боятся влюбленных. Эта дорога святая. Да не всем удается на нее ступить. С кем и кому? Война… А кончилась, вроде бы прихлынули солдаты, да и офицеры тоже. Но теперь, замечаю, опять начинают разлетаться.

Манефа снова подошла к окну, вгляделась в сумеречную поляну. Через нее кто-то бежал. «Лизка! — узнала она. — Что-то случилось… Неужели с Долгушиной?» Взглянула на доктора, та стояла задумавшись, ничего не подозревая.

«Боже мой! — в отчаянии подумала Манефа, — еще ничем не приросла, и такое. Не жилец она здесь, не жилец…»

К вечеру Дарье Долгушиной стало хуже: лицо горело, будто перед жаркой печью, а ноги и руки сводило от холода, как бывало, когда приходилось полоскать ворох белья в зимней студеной реке. В памяти то и дело накатывались провалы, от этого все вокруг раскачивалось, ускользало и снова появлялось.

Память возвращалась, Дарья чувствовала под собой твердую кровать, и в голове начинали лихорадочно метаться мысли, отрывочные и беспорядочные.

«Да, видать, не судьба пожить-то… Но теперь ничего, можно и помирать… Ребят повидала, мамку запомнят, а то уезжала — спали еще. Так бы и не осталась в памяти. Теперь ничего, теперь запомнят. Только вот младший-то еще несмышленый, зря его зачали. А кто бы угадать мог? Такие дни пасмурные прожили, теперь и на ноги стать можно, а тут моя хвороба…»

И опять перед ней все закружилось, и опять она перестала ощущать под собой кровать, вроде снова повисла в воздухе, и опять качель начала ее возить туда и обратно. И вот она вместе с мужем плывет по воздуху, да и вовсе он не муж еще, а деревенский парень Алексей Долгушин, с пшеничным чубом на виске, с белыми зубами напоказ, улыбался — солнышко кругом светило.

— Дарья, ты чего, Дарья? — откуда-то издалека долетел до нее голос, и качели вдруг остановились — перед глазами окно, под спиной твердая кровать. Лизка Скочилова держит ее руку. И зачем она все за руку хватается? Какой теперь толк от этого?

— Как ты себя чувствуешь, Дарья?

Губы не сразу расклеились, но Долгушина все же набралась сил ответить:

— Ничего чувствую, хорошо. Только ты не мешай. Вины твоей все равно не будет. Иди отдыхай. Я спокойно полежу.

Лизка еще подержала руку, пульс был частый, но другого нечего было ждать, и она ушла в дежурку. Надо бы сбегать домой, покормить маленького, уложить спать. Все же что-то удержало ее — то ли отрешенные пустые глаза Долгушиной, то ли ее слабый голос, то ли настойчивая просьба дать ей покой.

Дарья лежала и улыбалась синими обветренными до жесткости губами. Сегодня ей везло. Попрощалась с детьми, сейчас вот Лизку обманула, отослав ее, и умрет наедине с собой, никому не помешает, никому не станет в тягость. Дай бог доброго здоровья врачихе, и Лизке тоже. Врачихе за то, что догадалась, детям дозволила взглянуть на еще живую мамку, Лизке — за то, что уродилась несмышленой да доверчивой, любой ее может вокруг пальца обвести.

Что еще надо ей, Дарье Долгушиной? Пожила свое, по главным статьям в жизни выдюжила. А сколько их было, главных-то статей? Войну переломила, не подохла с голоду, а могла и подохнуть, хитрость небольшая, когда хлеб-то видели в поле, на корню, да в ворохе на гумне, а потом, как ссыплешь в мешки, так больше и не увидишь. Так… Значит, это первая статья… Вторая — ребят оборонила. Как — и до сего дня понять не может. Иные по три раза за это время могли бы умереть, а ее вот устояли. Третья статья — мужа дождалась, хоть без руки вернулся и хромой, а все же живое дыхание в доме, отец и муж. И встретила его чистая, а могла бы и зачерниться, сколько в подводах с мужиками езжено, сколько сена вместе сметано, соломы пересушено в овинах, на праздниках сколько браги выпито, от которой одна сплошная дурость в голове. А ночи-то какие были долгие и холодные и как тянуло прикорнуть к живому да теплому… Закостенела, в жилу неперекусную выдубилась, вроде и бабье все заморозила, зато теперь вот глаза закроет с ясной чистотой на сердце.

И как все это вспомнила Дарья, как обо всем подумала, так горько и обидно сделалось ей, что голова опять закружилась от слабости, и опять ее понесло над землей, как пушинку тополиную по ветру, — не присесть ей на твердое место, не прильнуть к надежному и неизменному. Нет, не сядешь, не прильнешь, пока ветер не угомонится. И зачем только все это она выдюжила? И как это вдруг ничего не будет? И ребят, и Алексея, и деревни Бобришин Угор, и мира вокруг, мира полевого, лесного, лугового, и реки под названием Великая.

— Нет, нет, нет… Не хочу! Прочь от меня… Уйди…

Она хотела закричать так, чтобы все слышали, что ей не хочется умирать. В другое время, когда жить и ждать конца войны невмоготу было, она и то не умерла, а теперь? Теперь-то зачем смерть?

…Лизка вбежала в палату, когда Дарья захрипела и забилась головой на подушке. Схватила упавшую вдоль туловища руку. Пульса не нашла…

Шприц у нее был наготове, она ввела камфару, дала Дарье подышать кислородом, широко распахнула окно и, сдерживая судорогу в горле, выбежала на поляну.

2

Надя и Манефа возвращались из стационара под утро. Отблески зари уже высветили подкову домов западной стороны больничного круга, поляна же чернела в сырой лесной тени, будто озерцо в крутых берегах. Манефа, почувствовав холодок мокрой травы, бьющей по ногам, тихо засмеялась.

— Ты что? — Надя взглянула на нее с недоумением.

— Да вот трава… Будто чьи-то холодные руки. И щекотно, и боязно.

— Ну тебя! — Надя все еще не остыла от пережитого в палате, возле кровати Долгушиной, и эта игривость Манефы показалась ей вначале странной. Но она тут же остановила себя: «Умеет скоро переключаться. У таких чужая смерть не оставляет рубца на сердце, а операция не делает отметки на лице очередной морщинкой». И хотя она так подумала и считала это верным, все же что-то не совсем ясное осталось в душе. Не может быть, чтобы для этой девушки было все безразлично в жизни. Просто она очень открытая и ясная. И позавидовала ей:

— Манефа, сколько я прожила у вас?

— Мы все еще чужаки?

— Ладно, у нас…

— Четверо суток.

— Всего-то! А вроде бы вечность легла между прежним моим и этим.

— Эх, Надежда Игнатьевна, здешнее время вдвойне длиньше обычного: его коротать надо. Мы все еще валандаемся, а Дарья спит уже и сны видит, — проворчала Манефа.

— Если бы не валандались, не видела бы она больше снов.

— Да это у нее психоз, разве не видели?

— Интоксикация. Рана грязная. Но выделений меньше. Видела тампоны?

— Я почему-то верила, что все это так и кончится.

— И я верила. Дарья не хотела смерти, гнала ее, и это оказалось сильнее страха перед ней. И притом: мы же ее лечили.

— Еще как! — подтвердила Манефа. — По-настоящему. Я не помню у нас такого случая.

Манефа застелила кровать, себе, как и раньше, бросила на полу, но Надя запротестовала:

— Давай вместе.

И они легли вместе, боясь прикоснуться друг к другу — что-то их разделяло, и обе чувствовали это. Подгибая колени, Манефа задела ноги Нади, та отпрянула:

— Боже, ты как лягушонок!

Манефу это развеселило, она легонько притронулась пальцами к талии Нади, та съежилась, потом неожиданно расслабилась.

— Мамочки… — засмеялась Манефа с удовольствием, — да вы боитесь щекотки? Надежда, Надежда Игнатьевна…

— Ну вот, — едва выговорила Надя, — если еще заденешь, убегу.

— Да что вы! Это пройдет, вот поглажу по спиночке. Просто вы меня боитесь, хотя уже на «ты» со мной, как я заметила. Я не могу…

— Чертенок… — пробормотала Надя, уже не сжимаясь от прикосновения чужих ладоней к спине.

Они спали тревожно, то ли от тесноты, то ли от духоты: не открыли окно, а солнышко пришло на поляну и разогрело воздух, траву, землю. Наде снились немецкие самолеты, деревья падали от бесшумных бомб, бесшумно горели палатки медсанбата, было жарко от ярких факелов. Манефа тоже видела сны, только совсем другие — сколько она ждала, чтобы кончилась война и она поехала на юг, к теплому морю, и вот этой ночью, во сне, она грелась на горячем песочке, а море было такое синее.

Надя проснулась первой — Манефа обнимала ее за шею. Хотела тихонько освободиться от ее рук, но та в ответ все крепче и крепче сжимала их.

— Ты задушишь меня, чертенок!

Веки Манефы дрогнули, но глаза не хотели открываться, а руки все же расслабли, и Надя встала. Солнечный свет заливал поляну. Она распахнула окно. Воздух легким ветерком ворвался в комнату. Рубашка на Манефе сбилась, открывая крепкие длинные ноги, живот и грудь. «Как все у нее красиво и совершенно, — подумала Надя. — Поспи. На свежем воздухе грудь остынет. Смотри, какая светлая капелька в ложбинке».

Манефа во сне одернула рубашку, бормоча что-то, повернулась на другой бок, подставив лицо под ветерок из окна, глубоко вздохнула и затихла.

«Она немного моложе меня. Совсем другой человек, — думала Надя, одеваясь. — Я перед ней старуха, вроде все прожила, все испытала. А что прожила? Что испытала? Работу? Чужие муки? Смерти?» Нет, не только это: была еще и любовь. Под бомбежкой, в палатке, которую унесло взрывной волной, и она с любимым осталась на койке в яме, посреди леса…

Это была их первая ночь вместе.

Он был терпелив, то ли потому, что все еще не хотел ничем ее связывать, то ли его прошлое стояло между ними, а может, презирал военную неразборчивость и скороспелость. Они еще не знали друг друга как муж и жена.

В тот вечер, на редкость тихий, раненые почти не поступали. Усиленно шла эвакуация, днем и ночью грузили автомашины, подводы. От эвакоприемника со станции то и дело уходили санитарные поезда. Никто не сомневался в скором начале крупных боев.

Надя и Жогин гуляли по лесу. Лес был дубовый. Старые деревья росли чуть поодаль друг от друга, выбросив в стороны могучие ветви, как бы оберегая свою землю. Они казались то ли вышедшими на бой богатырями, то ли старыми мудрецами, знающими великие тайны своих зеленых собратьев, то ли строгими отцами, распростершими свои длани-ветви над дубками-подростками, как бы не давая им разбежаться.

Между просторными дубовыми массивами вдруг белоствольно блеснет березовый клин. Тут другой воздух, другая расстановка деревьев — они как бы жались друг к другу, иной тут свет. Если на дубах еще крепко держалась зелень, то березы уже обрызгались золотом, просветлились, и этот наряд шел им даже вроде лучше, чем летний. Березовый клин насквозь просвечивался, и все пространство между деревьями заливал снежной светлизны воздух, нет, даже нежнее, неуловимее снежного.

Наде нравилась мрачная величественность дубняка, Жогин восхищался летучими клиньями березняков.

— Ах ты, Малышка, моя суровая Малышка, — сказал он, когда они входили в березняк, где уже шуршали под ногами листья, желтые их монеты падали на плечи, на руки, на лицо. — Разве не видишь, что мы вошли в храм, созданный мудрым архитектором? Погляди только, какой тут верхний свет, он так и льется, так и льется. Береза — это Россия.

— Россия — это все! И те дубы — тоже Россия. Их могучесть под стать ей, и хмуроватая мудрость тоже. И то, что они основательны и крепко держатся за землю корнями, — это тоже Россия. Ты видал, чтобы буря вывернула дуб с корнями?

Жогин попытался вспомнить, но не мог и, сославшись на то, что он городской человек и нет ничего зазорного, если он за всю жизнь не увидит такой картины, согласился с ней. И она тоже согласилась, что свет в березовой роще особый, и еще ни один художник, насколько она помнит, не смог выразить это.

— Его нельзя выразить, — сказал Жогин. — Это не для краски. Разве только звуком.

— Звуком? Не представляю! Словом!

— Э-э, словом еще труднее, чем звуком. Этот свет воспринимается только чувством. Да… А к чувству ближе всего музыка. «Времена года» Петра Ильича. Чем, кроме музыки, можно было выразить то, что чувствовал он?

— Некрасов это выразил словами…

Над лесом пролетела девятка «юнкерсов». Их прерывистое гудение долго отдавалось в ушах.

— С тыла начинают, — сказал Жогин, как бы для себя. Надя не ответила, она шла, загребая ногами опавшие листья.

— О чем ты думаешь? — спросил он.

— Так, ни о чем. Не думается, хорошо сегодня. С начала войны не вспоминала стихов. Сейчас вот вспомнила.

— Ну?

— Знаешь?

Около леса, как в мягкой постели,

Выспаться можно — покой и простор! —

Листья поблекнуть еще не успели,

Желты и свежи лежат, как ковер.

Славная осень…

Он подошел к ней, обнял, взял в ладони лицо, поцеловал в губы. Она еще не помнила его таким и поняла все.

— Не здесь, — сказала она, высвобождаясь из его объятий. — Я не хочу так, хочу иначе… Будто бы нет войны и мы только вдвоем. И у нас своя постель, свой дом.

Она пришла к нему ночью в палатку, как в дом приходит жена, и не было у них ничего такого, что напоминало бы скоропалительность военных встреч, о которых они уже наслышались. Не осуждая никого, они хотели, чтобы у них было по-другому.

Под утро немцы бомбили лес. Тогда сорвало и унесло их палатку.

Когда Надя вернулась с приема, в ее кабинет постучалась старшая сестра.

— Ну что вы, право, Зоя, входи́те всегда, когда нужно. С хорошей вестью?

— Рада бы с хорошей. — Зоя Петровна подошла к столу, поправила черную косу, уложенную на затылке. — Шпильку обронила, вот и маюсь весь день, — пожаловалась она.

— Это главное, что вас волнует? — попыталась пошутить Надя.

— Кабы это! Терапевт-то наш что выкинула, а? Вышла замуж — и была такова. Лизка письмо получила, подругами они были.

Из рук Нади выпал карандаш. Она взяла его, повертела в пальцах, осторожно положила на страницу раскрытого дела. А страница эта была штатным расписанием Теплодворской больницы.

— Вот еще одна вакансия, — сказала она с грустью в голосе. — Ну, что будем делать, Зоя? А? Такое предательство!

Она облокотилась на руку, задумалась, потом, как бы приходя в себя, тряхнула головой, короткие темно-русые волосы с седой прядью рассыпались, упали на щеки.

— Четыре врача… — заговорила доктор Надежда. — Как их специализировать? Хорошо бы четыре, а то ведь ни одного. Ни одного! Пять дежурных сестер. Есть две. Патронажная? Нет! Слава богу, есть старшая, и вроде неплохая. Парторг!

— Да будет вам до времени, Надежда Игнатьевна…

— Ладно. Была бы врачом… Ставка фельдшера? Нет! Две акушерки? Повезло! Санфельдшер? Нет. Дезинфектор… По совместительству и конюх. Ну, ладно. Лаборантка? Есть! Зубной врач… Неужели мы с вами будем сами зубы рвать?

— А что? — засмеялась Зоя, — я как-то мужу вырвала — не успел ойкнуть. Правда, пьян был в стельку.

— Пьет?

— Пьет, сволочь. Ничего не могу поделать. Жизни нет.

— Да, это уже беда. За такого вышла или сама вырастила?

— Такого нашла. Думала, дело поправимое, а оно все дальше да глубже.

«Вот почему она такая…» — подумала Надя и спросила:

— Покажешь? Авось что-нибудь сделаем.

— Спасибо вам, Надежда Игнатьевна…

— Да, Зоинька, я еще не видела ничего подобного, даже оторопь берет. Что будем делать? Как работать? Участок больницы, сама знаешь, двенадцать колхозов, около сотни деревень, хуторов и хуторочков, да еще механизированный пункт леспромхоза, да МТС. Не то что узнать, представить это трудно. Но как, как сделать, чтобы все было как на ладони, чтобы каждый страдающий или страдавший каким-то недугом был нам известен?

И должен быть и будет конец этим приемам вслепую: «Ну, голубушка, что болит?» — «Да все болит, доктор…» — «Ну все же, где больнее?» — «Везде больнее. Вся не могу». — «Давно ли началось?» — «Да недавно, совсем недавно…» — «Все же сколько дней?» — «До пасхи что-то в грудях закололо. Отпарилась. Кажись, пронесло. А тут иней в ночь… Спохватились: рассадник-то голый-голым стоит. С печки шасть — да на улицу. Так меня и охватило всю…» Сегодня это было. Катерина Филенкова из Никола Полома на ногах перенесла пневмонию, на коленках ползала, а огород посадила. Гордится: «Ах, какая овощь ноне, откуда что и берется. Осенью, ежели у доктора проруха будет с овощами, отделю…» До пасхи еще… А теперь половина июля. Всего-то ей сорок два года, а иссохла вся, тело дряблое, кожа потная, стетоскоп липнет, как к бумаге-мухоловке. Такие хрипы в верхушках легких! Плеврит? «Осенью, ежели проруха с овощами…» Надо еще дотянуть до осени.

Не привыкли тут обращаться к врачу. И врач не шел к больным. И это пресловутое «пройдет»… А надо, чтобы мы всё знали о тех, кто у нас на участке живет. А у нас даже рентгена нет, чтобы обследовать.

— Не сразу сказка сказывается, Надежда Игнатьевна. И что поделать? Все так работают.

— Вот и скверно, что так. Привыкли! И я привыкну, думаешь?

— Всякое бывает… Устают люди, сдаются.

— Ты права, устают. И мне тяжко. Вроде никогда я не чувствовала себя такой беспомощной. Ни тогда, когда впервые взяла в руки скальпель. Ни тогда, когда провела первую самостоятельную операцию. Ни тогда, когда были самые безнадежные случаи, как у того бойца с вырванными мышцами предплечья и разрушенным локтевым суставом. Был у меня, Зоя, такой случай на фронте. Спасла руку, а была безнадежна. У хирурга, если он не круглый дурак и взялся за свое, а не чужое дело, много, ох как много зависит от везения, а везение это все та же одержимость, подготовленность, способность быстро ориентироваться и принимать решения. Ну, а кто нам поможет, чтобы та женщина, скажем Катерина Филенкова, приходила в самом начале болезни, а ее тогда, когда уже поздно? Прежде врач должен к ней прийти. Но разве ко всем придешь? Где взять такие силы? Ездить, ездить, не слезая с коня? Но конь всего один на всю больницу, мерин Тиша, и тарантаса даже нет. Кто бы научил сидеть в седле. Седло видела на конюшне — должно быть, пристрастие и память о войне Васи-Казака… Что делать, с чего начинать, Зоя? Вы не просто старшая сестра, а еще и парторг. Комиссар или замполит, можно сказать.

Зоя поправила укладку косы на затылке, распрямилась.

— Как секретарь парторганизации, я пришла вам сказать: поезжайте поскорее в область, берите направление, потом в райздрав, а потом в райком. Дрожжина, секретарь, уже звонила и спрашивала: что, говорит, у вас за партизанка объявилась?

— Так и сказала — партизанка?

— Так. А ведь похоже.

— Пожалуй…

— И без зарплаты скоро останемся. Хорошо, есть чеки, еще Михаил Клавдиевич подписал.

— Да, я об этом и не подумала. Надо ехать в Новоград.

Едва они закончили разговор, вбежала Лизка Скочилова, выпалила, как с перепугу:

— Долгушина собралась уходить!

— Уходить? Как это уходить?

— Муж ей одежду привез… Ну, она оделась…

— Что за шутки, Лиза?

— Да никакие не шутки, Надежда Игнатьевна. Тут у нас такое бывает. Придешь на дежурство, а больной или больного и след простыл. Огороды приспели, страда, капусту рубить… А теперь вот сенокос.

— Позови мужа. Он еще здесь?

— Здесь.

Вскоре к окну кабинета главного врача, путаясь костылями в высокой траве, приковылял Долгушин.

— Заходи в кабинет, Алексей. Что же через окно поведем разговоры?

Инвалид нервничал: костыли его громко стучали в коридоре. Не успел он войти и сказать слова, как услышал тихое, но властное:

— А еще солдат-гвардеец!

Надя увидела, как руки Долгушина вытянулись вдоль костылей, а подбородок вскинулся. Ага, в нем еще жив солдат! Но тотчас он опомнился, сказал с укором:

— Надежда Игнатьевна, да вы что? Какой я солдат?

— Ты где был ранен? Под Харьковом? Так… Тебя кто вынес с поля боя? Санитар? Ах, земляк! Если бы не вынес, каюк бы тебе. Так? А ты вот бойца бросаешь на поле боя. Непонятно, какого бойца? Жену свою, Дарью. Увезти ее домой — все равно что бросить под огнем врага раненого друга. Она еще не окрепла, рана еще не закрылась, а ты ее домой.

— Надежда Игнатьевна… Да разве в войну в таком виде работали? На карачках ползали, а она благодаря вас все же встала. Хоть ребят будет дозирать. Совсем оголодали, малые.

— Ты солдат, Долгушин! А солдат должен все понимать с полуслова.

— Какой я солдат! — опять отмахнулся Долгушин.

— Ты солдат и никогда, никогда не перестанешь им быть, как и я никогда не перестану быть военным врачом. К твоему сведению, я майор медицинской службы…

— Надежда Игнатьевна…

— Всё, Долгушин! А если по-человечески, ты меня обидел.

— Надежда Игнатьевна, да я скорее последнюю ногу заложу, чем вас обижу. Да вы не знаете…

— Тогда иди! И больше здесь не бесчинствуй.

— Обещаю… — после молчания проговорил Долгушин. — Хотя, поверьте, Надежда Игнатьевна, дома ей покойней было бы, при семье. Здесь она только мается.

Надя не ответила. Может быть, и покойнее, кто знает?

Долгушин молча повернулся, как это он привык делать, переставив костыли и крутнувшись на одной ноге, и вышел.

«Узнать бы, как они живут, — подумала доктор, провожая его взглядом. — Ясно, если бы Дарья была покойна, куда быстрее пошло лечение, ходчее, как тут говорят. Новая среда, новая психология. И что же? Нужна гибкая медицинская психология или изменение психологии среды. То и другое…»

Рано утром чуть ли не вся больница собралась вокруг старой телеги, в которую был впряжен Тиша. Мерин лениво помахивал хвостом, отгоняя первых утренних оводов. Вася-Казак, распушив чуб, стоял возле телеги. Он натянул для порядка вожжи, хотя Тиша и не думал трогаться с места. По другую сторону телеги, будто над гробом, стояла подавленная Зоя Петровна. Она раскаивалась, что надоумила доктора ехать в Новоград, как будто нельзя было запросить приказ — выслали бы. А то уедет — ищи ветра в поле. Подошла Лизка Скочилова, поправила на муже воротник новой безрукавки из зеленого ситца, наверно сама шила, не поднимая глаз — все еще побаивалась доктора, — сказала:

— Возвращайтесь скорее, Надежда Игнатьевна… — и заспешила домой.

Выпорхнула из стационара Манефа, будто по воздуху перелетела поляну.

— Надежда Игнатьевна, привезите мне духи «Кармен». Не забудьте!

— Не забуду!

— Тронулись? — спросила Зоя, видя, что к Надежде Игнатьевне многие потянулись с заказами. — Скоро поезд.

— Лошадь зачем?

— Так захотел Вася…

— Да что вы все сегодня какие-то скучные?

Идя рядом с телегой, то и дело касаясь Надиного плеча, Зоя ответила не сразу.

— Знаете, Надежда Игнатьевна, — заговорила она, когда телега вкатилась в лес, — знаете… эти дни были какие-то настоящие. Никто ни на что не жаловался, все бегали, беспокоились. Интересно было. А теперь подумывают… Да… Лучше бы вам не уезжать… Мир велик, и соблазна много. Не знаю, как мы издали вам покажемся?

Близко загудел паровоз, и все заторопились.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

С этим деревянным двухэтажным домом, по тесовой обшивке покрашенным охрой — официальный, можно сказать, цвет железнодорожного ведомства, — у Нади Сурниной была связана вся ее жизнь. Здесь она родилась за год до революции. Отсюда ходила в школу, что на горке, за парком культуры и отдыха. Все тут принадлежало железной дороге — и дом, и школа, и парк, и клуб, и даже улица, названная Деповской. Одним концом улица выходила к локомотивному депо, другим, поднимаясь в горку, упиралась в заброшенное кладбище. Из этого дома уносили гроб отца, паровозного машиниста. При крушении товарного поезда в тридцатом году отец обгорел и был сильно изуродован, так что гроб не открывали даже родственникам для прощания и заколоченным несли на кладбище. Надя помнила, в тот день пошел первый снег, вокруг было светло, и снежинки, невесомо-легкие, вспархивали с крышки гроба. Брат Андрей рассказывал, как однажды утром в восемнадцатом году мать ушла из дому и, легко перепрыгивая через рельсы, добралась до стоящего в тупике санитарного поезда. О матери теперь напоминала лишь фотография над комодом. С нее смотрела широко открытыми крупными глазами молодая женщина в белой косынке медицинской сестры. И еще о матери напоминал старинный, затрепанный до лоскутков фельдшерский учебник по внутренним болезням. На нем аккуратная надпись без адреса: «Завещаю тебе!» Андрей говорил, что это предназначалось Наде, тогда двухлетней крохотуле. И хотя ни он, ни кто другой в точности не знал, так ли это было, Надя все же верила, что слова матери были обращены к ней.

Как-то так получилась — кажется, иного выбора и не было, что дети пошли по стопам родителей. Андрей вскоре после гибели отца стал машинистом паровоза. Беда намного раньше срока сделала его хозяином не только своей жизни, но и жизни сестры, ее настоящего и будущего. Эту его заботу со временем разделила жена Фрося, нескладная женщина, неистовая любительница разной общественной работы, из-за которой она так и не сделалась хозяйкой в доме. Брату и Фросе Надя была обязана своей учебой в Горьковском медицинском институте и званием врача. Но ни Андрей, в силу своей профессии, ни его жена, в силу своего характера, не приучили ее к оседлой жизни, к дому, и она особенно не страдала, покидая его. Волей или неволей, они наложили на ее характер свой отпечаток — Надя не боялась скитальческой жизни и умела вся отдаваться делу. Может быть, поэтому она не раздумывала, остаться ей в Теплых Двориках, этом ужасном захолустье, или выбрать, пока не поздно, что-то другое. Она уехала в Новоград с твердым намерением вернуться в лесную больничку. И только тогда, когда она в жаркий день сошла с поезда и увидела на взгорке выбеленный солнцем знакомый дом, сердце ее сжалось: опять она покинет его, и Андрей, ее любимый Андрюха, вся жизнь которого была в рейсах и в борьбе за какие-то изобретенные им новые методы работы, явившись домой, будет, как всегда, сам варить суп, жарить картошку, стирать белье. Сестра, что ни говори, все же облегчала его участь.

Дома Надя нашла на столе записку Андрея для нее и для Фроси: «Заболел сменщик дядя Петя. Я ушел в срочный рейс…» Дядя Петя… Это машинист Петр Петрович Коноплин, длинный и тонкий как жердь мужчина под пятьдесят, где-то высоко вверху скворечником торчала на шесте-шее большая кудлатая голова. Андрей и дядя Петя — вечные спорщики… Ну что ж… Придется идти к Цепкову за приказом, так и не посоветовавшись с братом. Нехорошо как-то… И пока она обтиралась холодной водой, пока кипятила чай и обедала на скорую руку, мысли ее все время вертелись вокруг одного: нехорошо, что решает без Андрея. И в конце концов, вспомнив Дарью и утешив себя тем, что брат поймет ее, она, надев все тот же военный костюм, торопливо вышла из дома.

Надя не меньше часа просидела в приемной, пока Цепков принял ее. Вызвал всех, кто пришел и после нее, а о ней вроде забыл. Или секретарша не доложила? Она с этого и начала разговор, как только он пригласил ее. Цепков был неприветлив и молчалив, густые брови его нахмурены. Не обратив внимания на плохо скрытое недовольство в голосе Сурниной, Цепков указал ей на кресло, сам сел за стол.

— Во-первых, доктор, я на тебя сердит. Просил не выдавать меня? Просил! Что же получилось в результате? Сотрудники смотрят на меня как на своего подопечного. То с каплями набиваются, то с новыми кардинальными методами лечения сердца. И всякий раз о здоровье спрашивают, прежде чем доложить.

— Гордитесь, Иван Павлович, пекутся, а не приглядываются тайно, отыскивая прогрессирование болезни. А что во-вторых? — Надя все еще не могла успокоиться после долгого сидения в приемной.

— Не знаю, с чем пришла. На всякий случай застраховался вакансиями…

— Все же не поверили? — Надя засмеялась. — Ну и на том спасибо, что из числа друзей не выкинули. Разговор пойдет о другом, Иван Павлович. — Ей было приятно называть его так — «Иван Павлович». Он был ей по-отцовски близок, и что-то необъяснимое заставляло ему верить.

— О чем же? — заторопился он.

— Сначала, Иван Павлович, распорядитесь о приказе, — попросила она. — Я увезу его с собой. Надо в банке подпись оформить, а то больница останется без денег.

— Хорошо. — Бас его помягчал. Вызвал секретаршу и распорядился вместе с отделом кадров оформить приказ. И, подавая Наде лист бумаги и ручку, сказал: — Ради формальности — два слова: «Прошу назначить» и так далее…

— Назначьте, и все! — вскинулась Надя.

— Так ведь не армия, дорогая моя Надежда. Пишите.

Наде не хотелось писать заявление, оно портило ее настрой, весь смысл новой работы, порыв и готовность заменяли обычным трудоустройством.

— Голубушка, я тебя понимаю. — Цепков притронулся к ее руке, как бы доказывая, что разделяет ее мнение. — Меня обком партии сюда направил, если помнишь. А заявление все равно писать пришлось…

Надя подала ему заявление, он повертел его, положил перед собой на стол, как бы считая, что с этим еще не покончено, и приготовился слушать. Но Надя молча вынула из саквояжа заявку на медицинское оборудование, которую она составила втайне даже от Зои Петровны, и, встав и обойдя стол, развернула перед Цепковым свою тетрадь. Она увидела, как толстые пальцы его схватили тетрадь, стали нетерпеливо листать. Вернувшись к первым страницам, Цепков углубился в чтение. Надя не видела, менялось ли при этом выражение лица, но вдруг заметила, как морщинистая шея его стала наливаться кровью. Вот он кончил читать, повернул к ней лицо. Надя никогда не видела его таким расстроенным. Наконец он язвительно спросил:

— Долго писала?

— Писала скоро, думала долго, Иван Павлович.

— Рентген? Ты знаешь, как его достать?

— Я не знаю, как их достают, Иван Павлович, но знаю теперь, как без единого снимка оперируют прободение язвы желудка.

Цепков помолчал, в нем боролись противоречивые чувства. Они и не могли не бороться в человеке, который столько лет отдал хирургии и здравоохранению вообще. Что же в нем победит? Хирург или начальник?

— Неужто сделала? — заинтересованно и встревоженно спросил он. — Исход? Какой исход?

— Больная выздоравливает…

— Где была язва?

— На малой кривизне. У женщины это, говорят, редкий случай.

— Да, ты права, случай редкий. Но рентген! Где я тебе его достану? У нас не все районные больницы имеют.

— По-моему, это очень плохо, Иван Павлович.

— Скверно. Хуже некуда… Но ты, Надежда, будто с луны свалилась.

Цепков поднялся, тихой усталой походкой прошел к сейфу, стоящему в углу справа, по старой привычке поднял руку, как бы ожидая, что ассистент подаст ему нужный в данном случае инструмент, и, видимо вспомнив, что тут подать некому, быстро сунул руку за ключом в карман френча. Медленно открыл тяжелые бесшумные двери и с папкой в руках вернулся к столу. Проворные толстые пальцы быстро пролистали страницы, остановились.

— Вот все богатство. Получим три аппарата. Да и то они практически не наши — для заводских поликлиник. А у вас какой там рабочий класс?

— Мы обслуживаем крупный лесопункт. Травмы, знаете…

— Травмы! Следите за техникой безопасности.

Наде хотелось ответить резкостью — это ей-то одной, да еще и техника безопасности? Но смолчала.

— Электрокардиограф! — Цепков снова прирос глазами к заявке. — И вообще не получаем. Нет, Надежда, ты меня просто удивляешь. У вас, в Теплых Двориках, электричества нет…

— Будет, Иван Павлович, — сказала Надя твердо, не выдавая, что об этом она не подумала. Такое естественное дело — электричество! Даже на фронте, в лесу, устанавливали движки. Но здесь-то разве это проблема?

Цепков опять откинулся на спинку стула, потерся затылком, как бы избавляясь от головной боли, сказал:

— С остальным — в райздрав. Заявки через него. А рентген… что-нибудь сообразим. Хирургу нельзя без рентгена. Верю, еще пригодится хирургии твой опыт.

Прижав руки к груди, Надя стояла перед Цепковым, готовая броситься к нему на шею и расцеловать. Но она умела сдерживать свои чувства, может быть, даже больше, чем это требовалось от женщины, и, отступив, так что между ними снова стал широкий стол, спросила:

— А сердце-то как же, Иван Павлович?

Цепков засмеялся:

— И ты, Надежда, туда же? Да здоров я, здоров. Хорошо, что под конец спросила, а то заподозрил бы в неискренности.

— Я искренне.

— Ладно уж, доложу тебе… Книжечку одну прочитал о лечении сердца физической нагрузкой на организм… Разве не заметила, как я похудел?

Надя оглядела Цепкова: френч висел на нем мешком.

— Вот теперь заметила, — сказала она. — Консультируйтесь у Анастасии Федоровны Колеватовой. Она хороший терапевт.

Попрощалась и вспомнила о выписке из приказа. Когда же Цепков вручил ей бумагу и поздравил, она, мгновенно подумав, попросила:

— Иван Павлович! Отдайте мне Анастасию Федоровну. Ну что вы ее в канцелярию засадили? Она больным нужна.

— Ну удружила! — досадливо пробасил Цепков.

2

Андрей вернулся из рейса вечером. Надя, читая «Сестру Керри» в своей комнате, прислушивалась к шагам брата в коридоре. Вот вошел в квартиру. Стукнул железным сундучком, в котором брал в дорогу еду. Как всегда, поставил на старый стул возле двери, догадалась Надя. Щелкнул выключателем и затих. Надя представила: стоит у стола и читает Фросину записку: «Буду поздно — заседание фабкома». Сейчас он плюнет, выругается. Не дожидаясь, когда он ввалится к ней в комнату, Надя набросила ситцевый пестрый халат, вышла к нему. Брат стоял у стола в нательной рубахе с закатанными рукавами. Оглянулся на ее шаги, увидел, и суровое лицо его потеплело.

— Ну, здравствуй, Андрюха! — сказала она, легонько обняв брата за плечи.

— Здравствуй, Надежда! Где же это ты забуксовала? Нельзя было дать сигнал? Не только мы с Фросей, но и майор Анисимов покой потерял.

— Ему-то что? — замкнулась Надя.

— Это уж не мне знать, — уклонился брат от выяснения дела. Схватил со стола Фросину записку, подкинул: — Погляди… А я так надеялся щи с капустой и морковкой похлебать, домашние… — И взгорячился: — Уволю к чертовой бабушке, без выходного пособия…

— Не уволишь ведь! — засмеялась сестра.

Брат сразу остыл:

— Верно, не уволю. Как уволишь вечного деятеля? Давай сообразим картошку с тушенкой. Есть хочу, как паровоз на подъеме, только подбрасывай в топку.

Они вышли на кухню. Тут вдоль стен стояли столы — по одному на семью, столько же висело оцинкованных корыт, примусы и входившие в моду электрические плитки кучно толпились на огромной чугунной плите в змеистых продымленных трещинах.

— Пошуруй-ка в ящике, авось картоха найдется, — посоветовал брат, а сам вышел и тут же вернулся с банкой свиной тушенки. Картошки нашлось с полведра, видать, давнишней, уже проросла: Фрося купила на рынке, да так и забыла. Надя покачала головой, и брат понял ход ее мысли, сказал не столько шутливо, сколько серьезно: — Ну, вот, ты говоришь, что Фросю не надо увольнять…

А Надя подумала, что она скажет брату о своем отъезде?

Андрей взял банку тушенки, покатал на ладони.

— По прежним временам — состояние, а? — И тут же ловко вырезал донышко. На мрачной, задымленной кухне крепко и ароматно запахло тушеным мясом, приправленным лавровым листом и черным перцем. — Ах!.. — Андрей вздохнул и пошмыгал прямым хрящеватым носом. Поискал в ящике стола нож и стал помогать сестре чистить картошку. Намолчавшись в кабине паровоза, он не мог удержаться и, поведя плечами, как бы заранее извиняясь, спросил: — Закрывались-то как? Торжественно или так, втихаря? Помитинговали?

Надя подняла на него недоуменный взгляд, с грустью ответила:

— А кому митинговать? Странный ты! Никому уже не было нужно. Иные уходили даже не оглянувшись. — И попросила: — Налей-ка воды, поставь на огонь…

Брат поставил кастрюлю с водой на плитку, взял нож, выбрал картофелину покрупнее и вернулся к прежним мыслям:

— А не худо воздать бы должное, подвести итог: приняли столько-то, вылечили столько-то…

Наде показалось, что брат чуть-чуть подстраивается под нее, и она ответила не сразу. Но тут же отмахнулась от предположения и благодарно взглянула на него. Андрей будто и не заметил этого, положив перед ней очищенную картофелину, сказал, вставая:

— Хватит нам на троих-то… — И закончил разговор неожиданной и приятной для Нади мыслью: — Не забывай, чему в госпитале научилась. Я так думаю, в книгах бы описать да всем медикам наказать строго: изучайте и в жизни используйте. Тяжелая была школа у вас, кровавая, и тем более дорогая.

— Андрей, как ты это почувствовал? — удивилась Надя. — Я тоже об этом думаю.

— Все думают, у кого голова есть на плечах. А у кого нет, другую не приставишь. К слову, наш сосед и мой напарник Петр Петрович… Послушала бы, о чем он думает, уши повяли бы.

— О чем? Человек он до мозга костей рабочий.

— Рабочий! — озлился вдруг Андрей. — А что мы, рабочие, все одинаковые, как тормозные колодки у вагонов? Нет, сестра, и еще раз нет. Вот он, наш Коноплин, думает: войну пошабашили, чего теперь пупок надрывать? Пора, говорит, о себе подумать. Я ж его, гада, человеком сделал.

— Человеком… Ты его машинистом сделал. Разница…

— А ты думаешь, не человека, а подлеца можно сделать машинистом? Нет, ты это брось. — Брат расстроился, выбежал на крыльцо покурить.

Надя, нарезав, запустила картошку в кастрюлю, остановилась у окна. Засохшие метелки цветов сирени темнели свечками, торчали из блестевшей под светом зелени. Прав Андрей. Но где и как приложишь то, чему научилась? В Теплых Двориках? Чего там можно достигнуть? И тут же, глядя, как шевелятся листья под ночным ветром, подумала решительно: «Теплые Дворики? Пусть! Это мое. Там можно сделать все, что захочу. И сделаю». И хотя она, как всегда, была уверена в себе, но ответить на вопрос, что она там сделает, не могла. Не знала, что ответить.

Ужинали они вдвоем. Картошка дымилась на столе под старым оранжевым абажуром. Абажур надо было давно сменить, выцвел он и вообще наводил тоску и скуку. Когда выключили свет, потолок как бы падал, комната казалась ниже и теснее.

Едва они принялись за еду, как раздался стук в наружную дверь. Четкие и громкие шаги в коридоре замерли у их квартиры. Брат и сестра переглянулись: Фрося? Зачем ей стучать в дверь и идти по коридору парадным шагом?.. Но скоро все разъяснилось: после решительного стука в комнату вошел майор Анисимов. Прикрыл за собой дверь, встал по команде «Смирно», бросил руку к козырьку, поприветствовал, как и полагалось майору:

— Здравия желаю!

Андрей заметил, как сестра чуточку побледнела, губы ее плотно сжались, а глаза странно потемнели. Растерялась, пожалуй, даже испугалась — ее будто приковало к столу. И хотя Андрей не знал, как Надя относится к майору, все же симпатизировал ему. Дружелюбно оглядев плотную фигуру гостя с крутыми плечами, крупной головой на короткой шее, он встал из-за стола, шагнул ему навстречу и сказал:

— Милости прошу! Гость к ужину — беседа на всю ночь.

И Надя пришла в себя, указала место за столом, не рядом с собой, а напротив, пригласила:

— Сюда, майор!

Тот вдруг засуетился: куда делась его важность? Андрей удивился этому преображению и вдруг понял, что он боится Нади и суетится, чтобы скрыть это. Сняв фуражку, майор взглядом поискал, куда бы повесить, но не найдя, стоял растерянный, перекладывая из руки в руку, пока Андрей не взял ее и не вынес в коридор, на вешалку.

Майор заспешил вслед за хозяином. В коридоре он взял с тумбочки сверток, подал Андрею:

— Бутылочка и рыбка кой-какая.

«И чего он боится? — подумал опять Андрей. — Интересно, какие у них отношения?» Помолчал и сказал:

— Что ж, и бутылочку можно, и рыбку, если Надю это не обидит. Знаете ее строгость?

— Да как не знать. — Майор достал пачку «Казбека», предложил Андрею. Тот крутнул головой — дескать, потом — и открыл дверь в комнату: Нади за столом не было. Андрей развел руками. Они вдвоем сели за стол. Хозяин был смущен: не ожидал от сестры такой выходки, а майор вдруг стал решительный и, склонившись к его уху, заговорил приглушенно, со свистом:

— Помогите мне, который раз вас прошу, Андрей Игнатьевич. Сердце свое ей предложил, еще когда познакомились в госпитале. Сам-то я из Белгорода, а остался в вашем городе, можно сказать, только из-за нее. А она все откладывает, откладывает наше сближение: вот закроемся, вот в запас уйду. Ведь знаете женщин. А сейчас ничто не мешает ни ей, ни мне. Работу ей обеспечил: в Центральной поликлинике держат место. Цепков сегодня еще раз подтвердил. Знаете Цепкова? Голова! Угол у меня есть, на первое время сойдет. Отчисление в запас ей тоже обеспечил — хватит, поносила мундир. У женщин от погон плечи опускаются. — Он засмеялся раскатисто. — Признаюсь, просили ее в госпиталь для инвалидов назначить главным хирургом. Ну зачем ей туда? Старые раны… Опять наш брат военный, бездомный… А она видная… Мало ли что может быть…

Вдруг он замолчал — в дверях соседней комнаты стояла Надя. Она была в военной форме, только без погон. Широкий ремень с бронзовой звездой перехватывал ее узкую талию. Майор приподнялся со стула, ожидая, что она скажет. Все зависело от того, слышала она его слова или нет.

Надя взялась за ремень — руки скользнули к бедрам, прогнали складки на гимнастерке с живота назад — и шагнула к столу.

— Знаете, мужчины, картошка остывает, а я зверски хочу есть, — сказала она и села за стол. Майор тотчас вскочил, успев подумать: «Пронесло!» Хотел перейти на ее сторону, но она упредила: — Там вам будет лучше — брат любит поговорить…

«Слышала… — догадался майор, но не растерялся, а как бы взбодрился: — Ну и к лучшему. Пусть знает, как я сил не жалею…»

Из высокого старого дубового буфета с выточенными голубями темного дерева на дверках брат достал три рюмки, вернулся, взял еще одну для Фроси, разлил густого цвета коньяк — видать, выдержанный, — попросил сестру сказать слово. Надя не отказалась, подняла рюмку, помолчала. Лицо ее было печальным, две продольные складки над переносицей сбежались, брови распрямились, усиливая резкость черт. Мужчины смотрели на нее: брат выжидательно — что скажет? — майор с напряженной готовностью поддержать, что бы она ни сказала.

— Что же, еще и еще раз за Победу! Наступил второй год мира. Удивительно, как долго шел каждый военный месяц и как быстро пролетел мирный год.

Андрей тряхнул головой, выпил, за ним последовал и Анисимов. Надя отпила, поставила рюмку.

— А я ждал, что выпьешь, вспомнив госпиталь, — проговорил Андрей и, обращаясь к гостю, продолжал: — Жалеет, ужасно жалеет.

— Ее понять можно, — заметил гость.

— Что я — не понимаю? — взъерошился Андрей. Он делался шумным, когда выпивал хотя бы чуть-чуть. — Еще как понимаю. Но не грущу, а радуюсь тому, что везу теперь не пушки на фронт и не пленных обратно, а лес. Значит, где-то люди строятся, из земляных нор на свет вылазят. Сосенки да елочки им как раз в пору.

— Нет, Андрей, не понял ты меня, — возразила сестра. — Я не жалею того, что ушло. Я не хочу утратить то, что нам еще послужит: душевный опыт. Впрочем, об этом сейчас не будем. Налей-ка майору и себе. Про картошку вы почему-то забыли. — Надя вдруг оживилась, словно приняла важное для себя решение и ей все стало ясно.

— И рыбки, рыбки, — подсказал гость. Но Андрей вроде не слышал про рыбку, молча разлил коньяк. Гость сам развернул промасленную бумагу, выложил на тарелку аккуратно нарезанную севрюжку.

— Теперь я скажу. — Андрей поднял рюмку. — За тебя, сестра, за твое счастье. Так я тебе хочу счастья!..

— Я присоединяюсь! — поторопился сказать гость. — Всем сердцем. — И первым опрокинул рюмку.

— Спасибо, Андрей! — сказала Надя, покрутила в пальцах рюмку, посмотрела на свет. — Спасибо за все. И за это тоже. — Она выпила до дна с каким-то отчаянием, брат не мог не заметить этого, заела севрюжкой, встала: — Чаю хотите?

Она вышла на кухню, поставила на плитку чайник, нашла заварку. И, ожидая, пока чайник закипит, уткнулась лбом в прохладное оконное стекло. На нее из темных глазниц в упор смотрели чужие, не ее глаза, грустные, с расширенными зрачками. Под окном блестела мокрая листва сирени — на улице шел дождь. Как несуразно все у нее получается: нет на сердце радости. Почему? С каждым днем рушится надежда на возвращение Жогина? Или с Теплыми Двориками она поторопилась? Или тупость майора вызывает в ней смертную тоску? Я чем-то обнадежила его? Чистейшая фантазия! У нас не было даже мало-мальски серьезного разговора, и он это отлично знает!

Надя выдернула штепсель из розетки — чайник уже сотрясался паром. На кухню выбежал брат, схватился за дужку, пожалев ее:

— Обожжешься! — Остановился, что-то выжидая. Сказал: — Майор христом-богом просит поговорить с тобой. Уж так заботится о тебе.

— Да слышала я все, Андрей.

— Так ответить чем-то надо…

— Ладно, отвечу.

Ей неприятна была эта мелкая суетливость брата, он явно не походил на себя.

Вернувшись в комнату и снова усевшись за стол, Надя, разливая чай, заговорила:

— Андрей, я не знала, как начать… Виновата перед тобой… А теперь вы… — она взглянула на брата, потом на майора, — вы оба заставили сказать все сразу. В жизни я уже устроилась. Так получилось, не посоветовалась с тобой, брат. — Она пододвинула Андрею чашку, положила большой кусок сахару, помешала ложкой. — Уже отработала неделю. Главный врач Теплодворской больницы. Звучит? Так что зря вы печетесь обо мне, майор. — Она поставила перед Анисимовым чашку и тоже положила сахар. — Так что… — Помолчала и вдруг сказала решительно: — Приезжайте в Теплые Дворики, ко мне.

Майор отставил чашку. На выпуклом лбу его выступил пот. Он старательно стер его, аккуратно сложил носовой платок, упрятал в карман. Спросил озабоченно:

— А что же я буду делать там, в селе?

— Уволитесь в запас. В селе работа найдется.

— Вы серьезно?

— А что?

— В деревню? Но у меня… важная работа здесь. И ты могла…

— Что я могу, об этом сама знаю. — Надя налила себе чаю, стала пить, обжигаясь. За столом все неловко молчали. Андрей затеял какой-то разговор, но он так и не склеился. Майор скоро откланялся и ушел. Андрей выпил чай. Убирая со стола недопитую бутылку коньяка, пожалел:

— Испортила ты нам обедню.

— Сами себе испортили.

— Допьем в другой раз, — успокоил себя Андрей. — Насчет Теплых Двориков ты серьезно?

— Что я там уже работаю — серьезно. — И она рассказала брату обо всем, что случилось с ней за эту неделю.

— Да, история, — задумался Андрей. — И с майором серьезно?

— С майором? А как ты думаешь?

— Ты его разыграла, я понял. Но он, по-моему, человек надежный, хотя… — Он не договорил.

— Нет, майор, нет! Не поедет он в Теплые Дворики! В один миг раскрыл себя.

— Того ждешь, Жогина?

— Жду. Но ты, Андрей, когда-то обещал не касаться моих личных дел.

— Обещал дятел сосну не долбить… Может быть, ты всю жизнь была у меня единственно близким человеком. Как же мне перестать о тебе думать? Был бы отец…

— И у меня никого, кроме тебя, Андрей. Знаю, сделал меня человеком. Мне за отца был.

— Люди из войны победителями вышли, а ты с чем?

— Я стала неплохим хирургом.

— Это верно. Согласен. А что получила? Ну хотя бы в район, а то — на село. Сколько жизней спасла, знаю. А для себя-то какую-нибудь жизнь приберегла? Не верю, что ни один, после Жогина, сердце не задел. А не задел если, да понравился, потом бы полюбился.

— Как тебе это объяснить, Андрей? Любовь, мне кажется, нельзя растасовать: этому столько, другому столько. Этот на сейчас, а тот на потом. Не знаю, права я или нет, только думаю, любовь — это… Или она есть, или ее нет. К Жогину она осталась. Ну ладно, я иду спать. Завтра уезжаю к себе. Понимаешь, что это значит: к себе?

Она ушла в свою комнату. Здесь едва помещалась узкая железная кровать, стол и два стула. Под марлевым покрывалом на стене небогатый гардероб женщины военного времени, не требовательной к нарядам. На этажерке книги. Она подошла. Среди объемистых медицинских учебников и работ по хирургии затерялись тоненькие книжечки стихов и поэм Некрасова. Еще отец рассказывал, что мать любила стихи этого поэта. Пальцы пробежали по знакомым даже на ощупь корешкам книг и остановились в конце нижнего ряда. Вот она, мамина «академия». Страницы пожелтели, обветшали, но Надя, как и прежде, смотрела на них настороженно, будто ждала раскрытия какой-то неведомой тайны.

Стихи Некрасова тоже были для Нади нераскрытой тайной. Почему их любила мать?

Вчерашний день, часу в шестом,

Зашел я на Сенную.

Там били женщину кнутом,

Крестьянку молодую…

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

— Мама, я совсем тебя измучил с этим домом. Лучше бы не начинать…

Мать месила у стола тесто в старой липовой квашонке — ее Кедров помнил с детства, — проворно распрямилась, с беспричинным испугом взглянула на сына. На худеньких руках ее, оголенных до локтей, белело тесто. Оно было еще жидковатым и медленно сползало, оголяя желтую, какую-то неживую кожу.

— Что ты, Митя, что ты! — В голосе ее послышалась растерянность. — Одной-то мне на век хватило бы и этих обгорелышей. А когда мужик в доме… — Она не договорила, и на лице ее появилась тихая улыбка. — Теперь у нас дом, как у всех… — И она снова принялась за тесто.

Весну Дмитрий провозился с домом. Помогал ему дядя Никифор, приезжавший в Коровьи Лужки. Они подрубили избу, приподняли фундамент, заменили нижние сгнившие венцы и верхние, изглоданные огнем, настелили новый пол. Дядя Никифор научил Дмитрия резать из осины наличники, которыми украсили все окна. Пустили и по карнизу. Теперь стоял не дом — одно загляденье.

Вдоволь наговорились о войне, у обоих было что вспомнить — дядя Никифор партизанил в Карелии, навидался всякого, а Дмитрию — тем более (путь его прошел почти что от родных мест и до самой серединной Европы). И хотя оба были немногословны, за полтора месяца они кое-что друг о друге узнали. Дядя Никифор, заядлый охотник и рыбак, в свободный час норовил ускользнуть на реку, возвращался радостно-возбужденный и в то же время раздосадованный: «Казарок видел… Шилохвость…» Укорял Дмитрия: «Почему потерял интерес к птице? Нога не дает? Какой раньше охотник был, белку бил в глаз. А как понимал природу! Какие записки публиковал! Что за порча нашла?» Дмитрий долго не открывался, соглашаясь: «Да, нога. Вот подлечусь…» Но Никифор не дурак, кто-кто, а он-то уж знал молчаливо-упрямый характер Мити. По прежним временам безногий приполз бы на берег, чтобы хоть одним глазом взглянуть на утиный выводок, в лес приполз бы хоть часок послушать ток косачей. Не он ли еще в юности ночами просиживал над Бремом? Не он ли знал «в лицо» чуть ли не всех птиц северо-запада России? Не он ли еще студентом вынашивал интересную проблему: «Птицы малых рек»? А разве не он взбирался на вершины высоченных елей и осматривал гнезда грозных ястребов-тетеревятников? А с какой дотошностью вел он дневники, делая в них точные рисунки птиц, расположения и строения гнезд… Куда это делось? Война?

Однажды Никифор как бы невзначай обронил: «Знаешь, Митя, как только тут у вас порушили мельницу и ушла большая вода, птица по берегам ополовинилась…» Он видел, как в Дмитрии все напряглось. Не докурив, он зло бросил папироску. Но вот снова сделался спокойным и деловито взялся за топор. Прошло, наверно, не меньше получаса, как он с размаху воткнул топор в бревно, спросил осторожно: «Откуда знаешь?» «Что знаю?» — удивился дядя Никифор. «Да насчет водоплавающих». — «А-а, подсчитал, как ты раньше. Иду, а они взлетают, иду, а они — фиють… Беру на заметку: казарок столько-то, крякв, свиязей, шилохвостей». «Ну и что?» — Глаза Дмитрия вспыхнули любопытством. «А что? Мало взлетов. Вполовину, говорю. Это примерно… Неточно считал. Отвлекался, о другом думал…» Дмитрий опять долго молчал, потом сказал тихо, запоясываясь ремнем: «Порвал я со своей наукой. Кому она нужна в эту пору? Вот избу построили — дело. Стану переучиваться».

Поворчал дядя Никифор, помолчал Дмитрий. Рассталась недовольные друг другом.

Вскоре мать заметила: Дмитрий заскучал, стал подолгу засиживаться на дворе, держа на солнце разбинтованную ногу. Взгляд отсутствующий и тоскливый пугал мать, которая все еще надеялась, что приживется сын в деревне, раз о доме забеспокоился. Уж не для нее же одной такие хоромы! Как бы узнать, о чем он думает. Спросить? Не так спросишь — обидишь зря…

Вот и сейчас, сидит у стола, а вроде нет его в избе. Заговорит о чем-то, что для нее и непонятно и неважно, а потом опять замолчит, будто исчезнет. Она месит, месит тесто, валяет пшеничники, ватрушки наливает, пироги гнет, оглянется: сидит ли? Сидит и в окно смотрит. Что ему в окне-то кажется? Или беда какая нашла? А когда сын заговорит с ней, губы у нее сами по себе складываются в улыбку. Слышался ей в его голосе то голос мужа Степана, то сына Архипа, то Любки… Только голос Мити она не спутает ни с чьим другим — это живой голос.

— Мам, я на речку пройдусь? — слышит она Митю. Он встает, берет палку из угла.

— Иди, — говорит она, — а к завтраку возвертайся. Смотри не припоздай!

— Ладно, мам…

«Мам» (так они все звали ее)… И сейчас Архип и Любка так же зовут ее, когда до нее доходят их голоса. Ласковые у нее дети… Вот и Митя…

Она оглянулась: за Дмитрием захлопнулась дверь. И тотчас чей-то голос, она еще не разобрала чей, стал пробиваться к ней издалека. Она ждала его, и сморщенные губы ее сами собой складывались в улыбку.

Огородами Дмитрий прошел к реке. Справа, в пойме, уже косили. После стольких лет он впервые вновь увидел с высокого берега журавлиный клин косарей на зеленом поле излучины. Люди казались такими же маленькими, как журавли в бледно-голубой выси ранней осенью. Луга под уклон скатывались к реке, казалось, журавли садились на болото. В детстве ему нравился покос. Вжикали по траве косы. Там и тут посвистывала сталь под точильными брусками. Звенели отбивочные наковальни. На лугу кое-где оставались маленькие оазисы нескошенной травы — это сбереженные от непоправимого взмаха косы птичьи гнезда. В минуты отдыха мужики и бабы бегали к «своим» гнездам, и настроение у них было как от доброй находки.

Не там ли, в лугах, на покосе, родилась у Мити Кедрова первая любовь к пернатым существам? Не оттого ли родилась она, что люди так бережны были к птичьим гнездам?

…Дмитрий шел вниз по течению реки, где зимой сорок первого немецкие части прорвались на север, к Тихвину. Здесь когда-то мальчишкой он рыбачил в большом мельничном пруду. Далеко в луга отходили языки заливов, заросшие осокой. По берегам и на воде гнездились утки. Особенно любили эти места красношейные поганки, вопреки своему названию красивые маленькие птицы, похожие на уток, с рыжими перьями на голове и черным воротником. С каким визгливым криком носились они над водой, где покачивались на слабой волне их гнезда. Птицы подпускали Митю совсем близко, и он подолгу наблюдал за ними. Удивлялся несказанно их искусству строить гнездо на воде. Оно не тонуло, и отложенные в него яйца были хотя и мокрые, но всегда теплые: в гнезде гнила трава и согревала их.

Ни одного плавучего гнезда он сегодня не обнаружил, Правда, вспугнул с гнезда крякву.

Он помнил свою тогдашнюю «мерную тропу» с километр длиной — от этого залива, в который втекал ручей, и до мельницы. Он знал, сколько тут гнездилось и каких уток. Кряква селилась ближе к протокам и заливам, в густой траве. Когда-то он видел крякву даже на дереве, в чужом гнезде. И он был рад нынешней встрече с ней. Были и чирки. А вот шилохвости не встретил ни одной. Не мог же дядя Никифор ошибиться: такую быструю, как стрела в полете, с длинной шеей, острым, как шило, хвостом любой приметит. Да и гнездится она на открытых местах. Что случилось? Тут проходила война? Ну и что? Проходила, но птицы про нее давно забыли. Память у них куда короче человечьей…

«Ушла вода! — вдруг подумал Дмитрий. — Правильно заметил дядя Никифор. Обсохли протоки. Пруд — это то же озеро… А теперь река обмелела, течение стало быстрым. Корма для птиц меньше. Грунтовые воды… Упал уровень… Леса поредели. Трава растет скудная. Поспевает быстрее. Ранний сенокос разоряет гнезда… Один пруд ушел, всего один, а как нарушились сложившиеся равновесия, ухудшились условия жизни птиц… И только ли птиц?»

Дмитрий сел на бревно у жалких остатков мельницы, вынул из нагрудного кармана гимнастерки сшитый из школьной тетради блокнот. Да, за последнее время маловато прибавилось записей. Строил дом, а птицы обходились без него… Но он-то как обходился без них? О чем он думал? Уставая, иной раз, казалось, не думал ни о чем. На душе было легко и пусто. Думал о Наде, как о чем-то потерянном, безвозвратном: появилась, ушла, оставив в сердце саднящую боль. Боль эта утихала, забывалась. Но стоило в памяти возникнуть Надиному лицу, то прикрытому белой повязкой по самые глаза, то озабоченному, когда две морщинки над переносьем сливались как бы в одну, то насмешливому, когда она говорила: «А ну, смелее, капитан!» — и стоило только появиться этому лицу в его памяти, как саднящая боль возникала вновь, усиливалась. Казалось, он потерял что-то или сделал непоправимую ошибку.

Вдруг откуда-то издалека пришла громкая и полузабытая песня, будто заговорила грустная флейта. Да что же это? «Спиридон, Спиридон, чай пить, чай пить… Витью-витью…» И чуть выждав: «Иди, кум, иди, кум, чай пить…» Певчий дрозд! Это же надо… Сколько лет не попадалась ему эта птица! И вот такое счастье.

Дмитрий бросился в лес и, слушая голос певца, долетавший издалека и сверху, все шел и шел, обходя мочажины и бурелом, оглядывая вершины деревьев. Но так и не увидел птицу, которую любил с детства. Опомнился, взглянул на часы — скоро восемь. Пироги и ватрушки у мамы уже испеклись, и он заторопился. Шел тем же берегом, лесом, лугом. Вдруг из-под его ног шарахнулся в траву утиный выводок. Затих. Взлетела над лугом острохвостая утка-мать. Вскоре он наткнулся еще на один выводок — серые проворные комочки сыпанули с берега в осоку. Дмитрий постоял над осокой. Хотел увидеть, опознать и записать в дневнике, но утка и утята действительно как в воду канули.

Что-то изменилось в его душе. Он уже чувствовал себя не посторонним, а своим человеком в этих местах. Не далее этого утра он проходил здесь, шел, как бродяга-хозяин, после долгих лет вошедший в свой дом и еще не ведающий, где что лежит.

Мать ждала его. Пироги и ватрушки, прикрытые холщовыми полотенцами на широких досках, пахли удивительно вкусно.

— Ну, мам, спасибо тебе! — сказал Дмитрий, поднимая полотенце и с шумом вдыхая крепкий запах свежего хлеба. — Это же чудо!

Мать заплакала. Путаясь в словах, заговорила:

— Тебе выдали, тебе, Митя. Такой муки не видели с каких пор… Дожили бы наши…

— Ладно, мама, ладно. Давай завтракать.

Ночью Дмитрий долго не мог уснуть, ворочался, поудобнее укладывая ногу. Боль на время утихала, но вскоре все начиналось сызнова. Лес, поля, луга и реки с их птицами, с их жизнью — разве это прошлое его, а не настоящее и будущее? Разве птицы могут без него? «Могут, могут, — тут же возразил он себе. — Миллионы лет жили».

Ночь была ясной и лунной. Свет падал косо из окна и освещал дальний угол и стену, а под ним, этим лучом, на полу было так же темно, как был темен неосвещенный потолок. От этого казалось, что изба как бы сдвинулась, а кровати его и матери стоят уже не по плоскости, не на полу, а по стенам — вверху и внизу, по границам лунного света.

«Как в лесу, — подумал Кедров, — когда свет луны попадает в шалаш через верхнее окно таким вот пучком. Он как бы разносит стены, и кажется, что ты в неизведанном еще измерении. Лес — это мое. На долгое время, — подумал он, чувствуя, что сна не будет. — Дядя Никифор умнее меня. Увидел… И зря я это… Не могут птицы без меня, и ничего с этим не поделаешь».

Дмитрий встал, осторожно спустил с кровати больную ногу и сразу же почувствовал, как она стала отекать, распирая кожу. Много ходил сегодня. Только бы не загреметь палкой, не разбудить мать… Но все же он наткнулся на табурет, замер, как бывало в лесу, когда наблюдал за какой-нибудь пугливой недоверчивой пичугой, или в боевом охранении, на войне. Мать, кажется, только этого и ждала, чтобы заговорить.

— Митя… — услышал он ее робкий, слабый, просящий голос. — И тебе сон не в сон? — Он увидел, как она приподнялась, увидел ее белое в свете луны лицо и испугался. Но сказал спокойно:

— Думы все, мам… А ты спи. Подышу чуть-чуть. Не приду — не волнуйся: в сарае залягу.

— О чем думы-то, Митя? О войне, поди, всё?

— И о войне. И так.

Мать промолчала. Дмитрий направился к двери. Но вдруг услышал за собой ее ясный и чистый голос:

— Ежели ехать куда, Митя, то поезжай. На меня не оглядывайся. Нечего оглядываться.

Сказала и затихла. Дмитрий стоял, держась за дверную скобу. Когда вновь оглянулся, лица матери уже не было видно.

— Мам, я не думаю об этом.

— Не думаешь — будешь думать… Не оглядывайся…

— Спи, мама, спи…

Он вышел, удивляясь ее прозорливости. Да, он не думал еще об этом, но слова матери будто подхлестнули его. Ехать! Но куда, куда? И ничего не приходило на ум, кроме Новограда. Чужой и далекий, а все-таки Новоград.

В дымном от луны и влажном воздухе погасли все звуки, и деревня казалась вымершей, призрачной. Другой, птичий, мир тоже вроде бы вымер или обезголосел.

…В том морозном октябре тоже были лунные ночи. Днем красное низкое солнце стыло над искрящимися снегами. Вот уж раздолье для немецких самолетов, и лунными ночами не было от них спасения. Над дорогами повисали осветительные ракеты, гудела от взрывов бомб глубоко промерзшая земля, кострами горели подожженные машины, кричали раненые, ржали обезумевшие кони, ломая оглобли.

Ночью после многих бессонных суток — погрузка была мучительно трудной — Кедров дремал в кабине ЗИСа. За ним следовал большой обоз с провиантом и боеприпасами.

С обозом с самого начала не повезло. Когда Кедров прибыл на станцию погрузки, она еще дымилась после налета «юнкерсов». Накопленных грузов кот наплакал. Едва удалось выяснить, что эшелоны, которые должны были здесь разгружаться, задержаны на Узловой. Гнать подводы и машины по бездорожью сто километров с гаком — значит лишиться половины транспорта. Выход оставался один — во что бы то ни стало подогнать сюда вагоны и разгрузить их на перегоне, где были сносные грунтовые пути. Кедров сел в кабину полуторки и помчался на Узловую.

Из множества станционных работников никто не хотел и слышать о каком-то обозе, и Кедров почувствовал себя тут так же беспомощно, как человек, впервые попавший в незнакомый лес. Ему неожиданно помог один железнодорожник — машинист, прибывший специальным поездом откуда-то с Урала. Узнав от Кедрова, в чем дело, он вознегодовал: как же так получается? Эшелон, по зеленой улице доставивший грузы для обороны Ленинграда, стоит в тупике! Для того, что ли, он не спал столько дней и ночей в тряской паровозной будке, чтобы увидеть, что все это стоит без движения? Да как же люди обойдутся без того, что он доставил? И что же он скажет, вернувшись домой? Вопросов у машиниста было так много, что не у всех хватало терпения дослушать их до конца. Только долговязый майор — комендант станции — терпеливо выслушал все вопросы и сам задал Кедрову только один: что он предлагает? «Подвинуть вагоны вперед, насколько возможно». — «Разгрузку обеспечишь?» «Обеспечу, — сказал неуверенно Кедров, подсчитывая свои силы. — По два-три вагона. Это к тому же менее рисково». «Но где взять паровоз и бригаду? Видите, что тут творится?». «Попробую я», — вызвался машинист.

Машинист, он назвался Андреем, всякий раз, приведя маневровый паровоз, залезал в вагон, бросал оттуда на руки бойцам ящики, приговаривая: «А ну, взяли!» Кедров, принимая груз, восхищался веселостью, с какой работал Андрей. Была в его порыве какая-то ожесточенность, как будто то, что он делал, все было ему мало, мало, мало! В черной шинели и шапке, он выделялся среди бойцов и чем-то походил на матроса. Был он вовсе не силач с виду. Чуть выше среднего роста, годов ему тридцать пять. Не раздался еще в кости, не заматерел. Светлые усы как бы смягчали резкие черты его худого, красного от всегдашнего встречного ветра лица с тонким хрящеватым носом. Кедров выбирал время познакомиться с Андреем, сказать ему добрые слова за помощь, но так и не выбрал. С последним рейсом Андрей не пришел. Паровозная бригада местного депо ничего не знала о нем, кроме того, что он был командирован с литерным.

В затрепанном блокноте Кедрова появилась одна строчка, написанная на ходу: «Машинист Андрей, человек редкой напористости, любит поговорку…» То ли было некогда дописать, то ли забылась поговорка Андрея.

Он вел обоз в Тихвин, цель была уже близка и достигнута без потерь. У Кедрова было хорошо на душе, и он не хотел противиться дреме. На выезде из леса очнулся от толчка в бок.

— Товарищ командир, немцы на поле… — Водитель почему-то говорил полушепотом, будто боялся, что немцы услышат.

Мигом отлетел сон. Дмитрий, откинув дверцу, увидел на лунном поле бегущие навстречу темные фигурки. Позади — колонна грузовиков, а там еще конный обоз, поворачивать назад нечего было и думать. Выскочив из кабины, передал по колонне команду: «Ко мне…» Приставшие к обозу бойцы скоро стеклись к его машине и залегли. Отряд сам собой попал под начало Кедрова, и он был уже готов дать команду «Огонь», когда кто-то крикнул: «Свои, матерятся!» С поля доносились тяжелый гам бегущих по снежной целине людей и громкая ругань.

«Наши? Отступают? Тихвин сдан…» — И Дмитрий дал команду «Отставить!». Как он не представлял себя раньше в роли командира, так и теперь чувствовал себя просто, будто так и надо, будто всю жизнь он ждал этого случая, чтобы подать всего-навсего две команды: одну мысленно — «Огонь!», а вторую уже голосом — «Отставить!». Они остановили отступающих. К утру в их разношерстном отряде накопилось уже сотни три человек. В обозе, упрятанном в лесу, нашлось все, чтобы накормить людей и, кого требовалось, вооружить. На дороге строили завалы, долбили мерзлую землю, пытались закопаться. Артиллерийский дивизион, догнавший обоз, оборудовал огневые позиции.

«Интересно, — подумал Дмитрий сейчас, спускаясь с крылечка, еще пахнувшего свежим деревом. — Не случись этого, пришлось ли мне боевым командиром стать?»

Ночью его вызвали в деревню к высшему командиру, очутившемуся в этом районе. Это был генерал с обмороженным лицом, усталый и растерянный. Кедров, войдя в дом, неловко козырнул, доложил о прибытии. В избе горела керосиновая лампа, освещая лица нескольких командиров.

— Это вы командуете сводным отрядом? — Генерал строго взглянул на Кедрова, как будто тот в чем-то провинился.

— Пришлось, товарищ генерал… — Дмитрий еще не понимал ни своей роли, какую он взял на себя, ни того, как он должен держаться с этим высоким, неизвестно откуда взявшимся начальством.

— Странно! — Генерал потрогал обмороженную щеку, снова взглянул на Кедрова. — Что, не было командиров? Интендант… Не умеете как следует доложить…

Генералу — потом Дмитрий узнал, что это был командир их дивизии, с которым они вместе были переброшены с Ленинградского фронта и который не смог удержать Тихвин, да и держать у него было нечем, — все же досадно, что его командиры поддались панике, а вот какой-то интендант… И тут Дмитрий впервые подумал, что действительно занялся не своим делом, но ведь он должен был сохранить обоз! А если все последующее так обернулось, разве он виноват?

— Я займусь своим делом, товарищ генерал! — сказал он опять как-то не по-военному. — Я пойду.

Где-то уже под утро по вызову Дмитрий явился в штабную избу. К нему живо повернулся генерал, сидевший за столом спиной к дверям, и спросил, как будто они давно были знакомы:

— Ну что, техник-интендант, не разбазарил еще обоз? Нет? Отлично! Тогда накормите нас, пожалуйста.

— Постараюсь! — ответил тогда Дмитрий, узнав в генерале Мерецкова. Хмурые командиры сдержанно заулыбались: видимо, у них до этого был разговор о «мирном» технике-интенданте, который взялся не за свое дело.

— Оборону держать! — уже приказал Мерецков. — Стойко держать! Слева от вас займет позиции новый батальон. Отходящие части все еще натыкаются на вас?

— Да.

— Строгий приказ: всем занимать оборону! От моего имени!

— Понятно, товарищ генерал армии…

— Отлично! Значит, накормите?

— Да. Разрешите выполнять!

«Как давно это было! — подумал Кедров, шагая сейчас по тропинке в конец усадьбы. — Да, я их накормил тогда. Они и на самом деле были голодны. А генерал армии ел гречневую кашу и шутил».

Дмитрий спал в сарае, на старом отцовом, чудом убереженном тулупе. Утром слышал, как птицы, должно быть галки, садились на крышу. Когти скребли по сухому гладкому тесу, скользили — не могли зацепиться. Звуки эти так же внезапно исчезали, как и появлялись. Вот внизу послышался и затих шорох шагов. Это, наверно, мать. Мать подошла, остановилась у лесенки, стесняясь его будить. Он встал.

— Мама, ты что? — спросил он наугад, все же не зная точно, ее ли были шаги.

— Разбудила тебя, не серчай, — услышал он голос матери. — Молока с фермы принесла. Председатель выписал. Парное. Спускайся.

Он ел вчерашние ватрушки, запивал молоком, еще пахнувшим коровой, а она сидела и смотрела, как он ел, была серьезна, и на лице ее ни разу не появилась странная улыбка, которая всегда так тревожила его.

— А ты что? Ешь! — сказал он, удивленный ее неподвижностью и серьезностью.

— Я поела… Давно…

И опять стала молча смотреть, как он ест. Дмитрий вроде забыл, что она тут, думал о своем, как вдруг услышал ее голос:

— У тебя, может, невеста есть, Митя? А то и жена? Ты скажи. Пусть едет… — Она замолчала, серьезность не сходила с ее маленького, обтянутого желтой кожей личика. Дмитрий вспомнил вдруг, какое белое лицо было у нее ночью, и содрогнулся, догадываясь, что она давно готовилась задать ему эти вопросы. Мама, мама… Если бы был кто… Но сказал:

— Есть, мама. Городская. Не поедет она сюда, — сказал — и покраснел до слез. Он имел в виду Надю, но кем она ему приходится? Разве что мечтой…

2

Поезд пришел в Новоград рано утром. Сдав в багаж чемодан и забросив мешок за спину, Кедров вышел из вокзала и поднялся на знакомый взгорок. Вспомнил, как сидел тут ранней весной. Казалось, давно, очень давно это было. Бросил мешок, неловко опустился на землю. Закурил. Идти в город рано. По ту сторону железной дороги далеко к горизонту разбегались еще не тронутые жнецами хлебные поля. Там, над их краем, в утренней дымке висело неправдоподобно большое, красное, медлительное солнце. И все в полях казалось медлительным и тихим в этот июльский утренний час. А здесь, внизу, под бугром, как на ладони перед Дмитрием лежала станция со множеством путей, стрелок, семафоров, похожих на однокрылых журавлей, водоразборных колонок, напоминающих крутошеих гусей. То и дело громыхали поезда, вначале осторожно выбирающие свою дорогу среди кажущейся неразберихи стальных рельсов, лязгали на выходных стрелках колеса вагонов. И поезда — товарные ли, пассажирские ли — были красивы, как весенние караваны птиц, они тоже спешили к своим заветным пристаням. Дмитрий раньше никогда бы не подумал, что так интересно встречать и провожать поезда. Сидеть и смотреть, как семафор, раздобрившись, взмахнет крылом, откроет путь составу. А составов стоит много, и не так просто отгадать, который из них тронется.

Позавтракав материными подорожниками, Кедров прошел до остановки троллейбуса и стал ждать. Тут уже толпились люди, по-видимому рабочие. Среди них много строителей — их отличишь по одежде, где-нибудь да помеченной краской. Троллейбус долго стоял, и Дмитрием, севшим у окна, с каждой минутой все сильнее овладевало беспокойство. «Скорей бы уж, скорей… Что же они ждут?» Задолго до остановки «Госпиталь» протолкался к двери. С угла — старые одноэтажные развалюхи, а вот и оно, четырехэтажное здание из красного кирпича с большими окнами и высоченными березами вокруг. Увидел снятые с петель и брошенные на землю железные ворота. Между поржавевшими прутьями росла высокая трава. Парадное открыто. Вдоль косяка на опущенной цепи висела чугунная груша. Вокруг здания — груды кирпича, досок, бревен. Бетономешалка жадно раскрыла свою круглую пасть, будто невиданного калибра мортира.

Кедров сел на осыпавшийся фундамент ограды, опустил к ногам мешок. Здесь они стояли с Надей в тот, теперь уже такой далекий, апрельский день…

Почему он не подумал о том, что приедет к пустому гнезду? Почему начал волноваться только тогда, когда так долго стоял троллейбус? И почему успокоился, когда назвали знакомую остановку — не успели сменить — «Госпиталь»? Глупо, как все глупо получилось. Приехал в чужой город, где его никто не ждал и ничто не ждало.

Он встал и, повесив мешок на руку, вошел в здание. Пустота и захламленность встретили его в знакомых коридорах и палатах. Хрустели под сапогами осколки стекла, штукатурка. Вот и его палата на втором этаже, первая справа. Скоро она будет называться классом. Какая же она большая, когда пустая… Вот и хирургическая, перевязочная. А вот кабинет начальника отделения. Ничего не осталось, что напоминало бы о Наде. Какая-то бумажка на стене… Старая или уже новая? Новая: график ремонта школы.

Он спустился вниз. В городе не было у него ни одного адреса, кроме майора Анисимова. К майору он не пойдет. Тот, наверное, женился на Наде, теперь самодоволен и счастлив. Лучше не знать об этом. Прав дядя Никифор с его мудростью: «Ничего не стоит птица, которой родное гнездо не мило…» Что ж, Вологда так Вологда, родная сторона… Вот только бы повидать Надю, повидать, чтобы навсегда расстаться. Ведь знает же кто-то в городе, где она устроилась! «Искать!» И остановил себя, вспомнив про майора Анисимова. Почему-то он не мог его и Надю представить отдельно друг от друга.

Дмитрий купил на станции обратный билет и вернулся к излюбленному взгорку перед кладбищем.

День клонился к концу. С утра Дмитрий ничего не ел. От выкуренных одна за другой папирос кружилась голова, поташнивало. Сидел, думал, хотя вроде бы не о чем раздумывать, когда решение принято и другого быть не может. Мучительны были его раздумья, какие всегда бывают у человека, знающего непрочность своих решений, но безвольного изменить или исправить их. Вот эта безвольность больше всего и мучила. Кончились спички, Дмитрий с нетерпением жевал мундштук незажженного «Беломора», ожидая, не появится ли кто на взгорке. Скоро он увидел шагающего через рельсы железнодорожника. Он явно держал путь туда, где сидел Дмитрий. Вот он вышел на тропинку. В руке у него сундучок, какие берут с собой в дорогу машинисты. Что-то знакомое было в лице железнодорожника, худощавом, с серыми глазами. И эти прямые брови, резко прочерченные на широком лбу, и хрящеватый тонкий нос.

— Товарищ! — окликнул его Дмитрий. — Не найдется ли огонька?

Железнодорожник курил. Сдув с папироски пепел, подошел к Дмитрию, который пытался подняться, но на горке это было трудно.

— Сидите, сидите! — железнодорожник наклонился к Дмитрию, дал прикурить.

— Не хотите ли моих? — Дмитрий протянул железнодорожнику пачку. Разглядывая его лицо, снова находил в нем знакомые черты: широкий лоб, затененный козырьком форменной фуражки, твердый рот, будто прорубленные на щеках продольные морщины и брови, такие характерные брови.

Железнодорожник не отказался, и теперь уже он прикурил от папиросы Дмитрия, потянул, выпустил дым, проговорил с неуместной вроде бы нежностью:

— Хороша! А вы что-то на меня приметно смотрите? — спросил он. — Признали?

Дмитрий проговорил смущенно:

— Да, знакомо мне ваше лицо. Уж не однополчане ли мы?

— Нет, разочарую вас, дорогой товарищ. Не воевал, не пришлось. Всю войну катал вот их, — он кивком показал на товарный состав, который прибывал на станцию, — хотя у нас погоны были поуже, да щи пожиже. И огонь и кровь видел. Уйдешь в рейс, а вернешься ли, один черт знает. Ну и крестили под Москвой, санитарный я прямо на передовую прикатил. Ох и вертелись они надо мной, ох и крутились. Тендер пробило, трубу снесло, вода хлещет, помощник в крови лежит. А у меня рука омертвела, ругаюсь, а про рану и догадаться не могу. Одно кричу: «Воробей — не робей!» Это уже для себя, для своего успокоения.

«Воробей — не робей»… Где же это я слышал? — напряженно подумал Кедров, глядя вслед уходящему железнодорожнику. — Но где, где?» Тот уже поднялся к кладбищу, повернул направо, к желтым деревянным домам, когда Дмитрий вспомнил. Это было за Тихвином в сорок первом. Тот яростный машинист то и дело повторял, бросая из вагона ящики: «Воробей — не робей», «А ну, взяли!». Это он! Двух таких на свете не может быть. Вот только усы… У этого нет усов.

Кедров, схватив мешок, бросился к кладбищу. Как же его звали, того парня? Если это он… «Неужели я так же постарел за войну, как он?» — подумал Дмитрий.

Машинист сидел на скамье у куста сирени. Докуривал кедровскую папиросу. Виновато улыбнулся, увидев в дверях калитки Дмитрия. Полез в карман своего кителя.

— Извини, друг, не оставил тебе огоньку. — Вытащил коробку, тряхнул. — Бери!

— Вас звать Андреем? — подойдя, спросил Кедров, веря и не веря в то, что встретил человека, который запомнился ему в начале военного пути. Не попадись он в то время, может быть, не привел бы молодой техник-интендант большой и нужный обоз в самый критический момент, не родился бы в нем боевой командир. — Я помню: «Не робей — воробей». Помню!

— Коли помните, значит, все правильно. А я — не помню. Убей меня, товарищ… но ни одним глазом не видал. — Бросил окурок, встал. — В какие же годы это должно быть?

— Сорок первый. На Узловой, под Тихвином…

— Тихий интендант? Застенчивый, как девушка? Робел перед начальством? Так это ты?

Андрей внимательно оглядел Кедрова, как бы заново изучая.

— Да, браток, характер стоек на сопротивление, — сказал он, и Дмитрий понял, что тот увидел в нем что-то прежнее, что не вытравить ничем. Даже война не сумела! — Садись, что ли, — пригласил Андрей.

Кедров сел, все еще до конца не веря, что жизнь может подстроить такое. Но он не знал еще в ту минуту, что через какой-нибудь час, заново познакомившись и с пятого на десятое рассказав друг другу каждый о «своей» войне, он, приглашенный хозяином в его дом, узнает нечто такое, что уж воспримется не иначе, как счастливый, очень счастливый случай.

— Как же тут оказался? — Андрей Игнатьевич и Кедров как-то незаметно друг для друга перешли на «ты». — В нашем-то тыловом городе?

— Проще простого: лечился в госпитале…

— В каком?

— На улице Воровского…

— Да что ты? Там моя сестра работала главным хирургом.

— Надя… Надежда Игнатьевна? — неверяще переспросил Кедров. Он был поражен этим редким стечением обстоятельств. Ему трудно в это поверить… А если кому рассказать? — Она мне… Четыре операции… своими руками…

Но странно, что Андрей уже не удивлялся. Воскликнул только: «Вот мы и родственники!» И буднично проговорил:

— В магазин крутану.

Дмитрий успел подумать: «Неужто Надя обо мне рассказала? Что она могла рассказать?» И бросил:

— Вместе пошли… — Добавил непонятно: — Раз такое дело…

Он был ошеломлен нежданным, обескуражен и обрадован одновременно.

И вот они сидят за столом под большим оранжевым абажуром. Обедают и выпивают за встречу. Фрося, свободная сегодня от общественных дел, с деловым выражением на длинном большеносом лице угощает мужчин. Андрей, неожиданно найдя терпеливого собеседника, после того как иссякли воспоминания, связывающие его и Дмитрия, излагает свое отношение к редкостной, по его мнению, профессии машиниста, но Кедров слушает его рассеянно, не в первый раз оглядывая комнату, стол, шесть старых дубовых стульев — на котором-то из них любила сидеть Надя? — дубовый, старый, резной буфет, темный квадрат зеркала на стене — в него гляделась Надя, — старую широкую кровать… Ему все еще не верилось, что она совсем недавно тут была, ела с братом картошку. Это рассказал ему Андрей, пока они ходили в магазин за водкой.

Рассказывал он, не подозревая, как важно для Дмитрия каждое слово о Наде. И то, что она не вышла замуж, давало какие-то надежды. Заставляла глубоко задуматься юмористически изображенная Андреем сцена испуга майора Анисимова, когда Надя предложила ему уйти в запас и приехать к ней в деревню. Если бы любила, стала бы она так рискованно шутить? Как это не похоже на нее.

Занятый этими мыслями, Кедров вполуха слушал, как чуть захмелевший Андрей напористо говорил:

— Люблю движение. Дай мне вместо паровоза любую машину, может быть, в сто раз лучшую, но прикованную к земле, я не смог бы на ней работать. Нет, не смог бы! Понимаешь, возвращаюсь сегодня из рейса поутру. Солнце встает позади состава, а мне чудится, будто я вытаскиваю за собой светило. Оглянусь, боже мой: позади и солнце, и поля, и перелески, деревни по берегам рек в розовом тумане. А навстречу летит земля, такая яркая в своих летних красках. На лугах — стога. Что тебе головы в древних шлемах. С такой когда-то сражался нерасчетливый Руслан. Рожь в полях дозревает. Овсы мешаются. А ячмень уже белобрысый, как самый натуральный блондин. Слышишь, Дмитрий, как ты или я…

— Слышу, — отозвался Кедров. А Фрося сердито взъелась:

— Развел! Не ремесленное училище. К чему весь твой пафос?

— Для тебя, Фрось, пафос, а для меня самочувствие. Понимаешь? Мне плохо, если я сижу на месте и не вижу, что делается на земле.

Фрося снова остановила его:

— А нам-то как быть, Андрей, нам, не машинистам, а обыкновенным? Ну, мне, скажем, и Дмитрию Степановичу?

— У вас другая психология. Вы не переживаете страсти движения, перемены мест. Может, от этого я не привык делать одно и то же. Повторяться.

— А ездишь все по одним рельсам… — засмеялась Фрося. Смех у нее был неожиданно красивый, и Дмитрий как-то по-новому взглянул на суховатую и нескладную хозяйку.

— Не по одним! — озлился Андрей. — Ничего ты не знаешь.

— А Коноплин твой не любит менять рельсы. Знаю!

— Он не машинист. У него психология сидячая.

— Да тебя, чтобы понять, надо пуд соли съесть.

— А что понимать? Ты послушай, Дмитрий, как все было. Наша машина ходила по главной магистрали. А есть еще у нас тут северное плечо, так называется одно направление. Дорога там похуже, ходят машины, что полегче. Составы куцые. Ну я и решил доказать: паровоз может везти больше груза. Коноплин плакать: зачем да какое нам дело? А я доказал. За мной и он волей-неволей потянулся. Там, глядишь, и все осмелели.

— Так зачем отсюда бежать? — удивилась жена.

— Обычное же стало дело. А на главной магистрали новая работа светит. Петр Петрович в слезы: не хочу, та дорога для меня родная… А не понимает, что наше отделение теперь вроде узкой горловины. В нее не вмещается поток грузов. Понимаешь, Дмитрий, Запад разрушенный отстраивается, а Восток, как и в войну, выручать его идет. Так вот я хочу вышибить пробку из нашей узкой горловины…

— Ты, конечно, молодец, Андрей. Я люблю в тебе борца. Но интересно ли это Дмитрию Степановичу? — сказала Фрося, заметив, что гость рассеян и выглядит усталым. — Не обижайтесь, Дмитрий Степанович, он у нас такой: намолчится в своей кабине и рад высказаться.

— Мне интересно, — ответил Дмитрий, отвлекаясь от мыслей о Наде. Он никак не мог сообразить, что ему делать. Билет в кармане. Поезд уходит утром. И добавил: — Именно таким я представил тогда Андрея: ему все мало, мало, мало!

Фрося опять красиво засмеялась:

— Вот! — И став серьезной, спросила: — Так что же вы собираетесь делать, Дмитрий Степанович? Какие ваши планы? Может, чем помочь?

— Да, да, именно! — спохватился Андрей, виновато глядя на гостя.

— Мои планы? Я ехал… показать хирургу свою ногу. Да… — Он замялся, уловив во взгляде Фроси недоверие: женщину трудно провести. Андрей же, по-видимому, принял это за чистую монету. — Госпиталь закрыт, и у меня билет в кармане… до Вологды.

— Ногу покажем, — успокоил Андрей. — Хочешь — городским светилам, а хочешь — Наде. Четыре часа на местном поезде — и к твоим услугам великий хирург, доктор Сурнина.

— Я подумаю… — Дмитрий сказал это нарочно спокойно, почувствовав, как споткнулось дыхание и сердце забилось, словно у пойманной птицы: увидеть Надю! Фрося, конечно, видит его насквозь. — И пора где-то колышек вбивать. На работе обосноваться. Всю войну шел от своей и в то же время к своей работе.

— О, верно! — Андрей вскочил со стула и беспричинно задвигался по комнате. Должно быть, и ему открылась истинная причина появления Кедрова в Новограде. — Воробей — не робей! Так-то. — Сев на стул и налив рюмки, сказал: — За первый колышек и за твою работу-матушку. Если не секрет…

— Не секрет. Я учитель-биолог. Занимаюсь орнитологией.

— Интересно… — проговорил неуверенно Андрей, и Кедров понял: тот не знает, что это такое. Объяснил, какой науке он молится.

— Так чем же вы решили заниматься? Учительством или наукой? Этой… орнитологией?

— Наукой.

— Птичками, значит? Дмитрий, да не смеши ты меня! Боевой командир. Говорил, батальоном командовал. Нет, друг, тебе по плечу другое. Тебе по плечу большое, главное! Я вижу: мужичок ты с секретом. Лицо открытое, доверчивое, а внутри у тебя ежик. Вроде застенчив, но глаза бывают синеватые, как сталь, и так полоснуть могут. Чуб-то светлый, как у меня, а беленькие, они ведь только с виду мягкие… Так что…

— Моя наука нуждается в сильных, ловких, упорных людях. И чтобы они любили ее, как и вы любите свою машину.

Андрей возмутился такому сравнению:

— Мою машину? Да ее нельзя не любить. Она умная. Она нужна людям каждый день. Без нее жизнь человеческая станет невыносимой.

— Это знаю и не отрицаю. Но жизнь птиц нужна не менее человеческой. Только мы этого по легкомыслию не знаем.

— По легкомыслию? Да! Интересно! Значит, люди, кровь из носу, вкалывают, землю из руин вызволяют, как от фашистов недавно вызволили… А тут птички? Дом фашисты сожгли вместе с гнездом воробья, так о чем же печься поначалу? О воробьишках?

«Разыгрывает! — подумал Кедров. — Не может он не понимать».

— Лучше — не о воробьишке, — заверил он серьезно. — Лучше об аисте. Знаешь, Андрей, есть такая красивая птица, очень привыкшая к человеку. И человек к ней привык. Если аист покинул гнездо, из дома улетело и счастье. Человек связал себя с птицей! И птица связала себя с человеком.

«Убежден в своей правоте! — понял Андрей. — Для него, выходит, не игрушка. Да, забавно!» И, вступая в несогласие, как это у него бывало, загорячился:

— Стало быть, эстетика? Птицы охраняют поля и леса от вредителей. Это знают все.

— Ну, этому, Андрей, нас в школе учили. Есть еще научная сторона дела.

— Какая же? — Андрей допил рюмку и с вызовом взглянул на собеседника. — Хочу послушать.

— Изволь! — Кедров помолчал, не зная, как объяснить, чтобы не сбиться на элементарщину.

— Говори, говори, — подбодрил его Андрей. — Давай, науку. Где не пойму, там догадаюсь.

— Ну что ж… Животный мир, в том числе и птицы, представляет собой непременный компонент биосферы. — Кедров помолчал и, вдруг увлекшись, встал, энергично заговорил о том, что в круговороте вещества и энергии, который обеспечивается существованием всего живого на земле, участвуют растения и животные, а стало быть, и птицы. — О птицах наука знает пока что, прямо скажу, маловато. Но важно то, чтобы человек знал не только массу, участвующую в круговороте, но и роль каждого вида. Зачем? Придет время, когда перед человеком встанет задача управлять генофондом животного мира…

— Постой, постой… — остановил его Андрей. — Я тебя правильно понял: чтобы жить, человеку придется одним помогать, других сдерживать? Но откуда у человека такие возможности? И зачем ему лезть не в свои дела?

— Возможности? В развитии производительных сил. А зачем? Чтобы восстанавливать то, что потребил. Люди будут пытаться брать у природы больше того, что она сама даст. У них для этого есть средства, и в будущем они станут еще более могучими. Так что и в этом хозяйстве без нашего разума не обойтись.

— Подишь ты! — У Андрея озадаченно вскинулась правая бровь. — Ты за тем сюда и вернулся, чтобы заняться?..

— И за этим…

— Где же ты этим будешь заниматься? Тебе институты нужны. А хлеб насущный на каждый день? Тебе, жене и Тотоше? Есть жена и Тотоша, извини за любопытство?

— Пока нет. А заниматься я буду конкретной темой. Она меня волнует еще с довоенных лет.

— Ну-ка, ну-ка, опять же интересно! За что ты воевал, за что кровь проливал. В личном плане!

Фрося остановила не в меру заинтересовавшегося орнитологией мужа.

— Дай человеку отдохнуть. И подумать о завтрашнем дне, — сказала она. — Ночевать у нас будете? Что вы решили?

Дмитрий подошел к Фросе. Эта некрасивая и нескладная женщина как-то удивительно располагала к себе, понимала, что ли, каждое движение его мысли. И он, никак не ожидая, что способен на это, сказал просто:

— Я приехал к Наде, Ефросинья Георгиевна, вы, наверно, догадались. Я ее люблю и хочу с ней встретиться. Что вы скажете на это?

У Андрея от неожиданной правды орнитолога некрасиво открылся рот, между тем Фрося улыбнулась приветливо и понимающе:

— Я, Дмитрий, чуть-чуть догадывалась… Что скажу на это? Все в ваших руках. Как говорит Андрюша: «Воробей — не робей…» Тем более это по вашей части.

Пришел в себя и Андрей.

— Ну ты даешь, Дмитрий! — только и сказал он. — Хочешь, я тебя домчу до Нади на своем вороном? Завтра. Хочешь? По старой дружбе.

Дмитрий кивнул, соглашаясь.

Чуть ли не всю ночь напролет они проговорили — вот было утешение Андрею. Фрося легла спать в Надиной комнате, а мужчины курили, пили чай и говорили, и спорили. Дмитрию понравился характер Андрея еще тогда, в сорок первом. Человек он неуемный, не равнодушный к радостям и печалям жизни, голова его была полна самыми неожиданными планами новой организации работы железных дорог. В только что принятой послевоенной пятилетке он ратовал за то, чтобы не только восстановить разрушенное транспортное хозяйство, но и обновить его. Мало разбираясь в том, о чем говорил Андрей, но понимая, что это, должно быть, очень и очень важно, Кедров все больше и больше заражался его беспокойством. Он уже жалел потерянного в деревне времени, корил себя за то, что еще в госпитале ослаб под напором легкомысленных доводов майора Анисимова и на какое-то время, пусть на самое малое, изменил своему делу. Да и кому не могло показаться, что идти на стройку каменщиком куда нужнее, чем в лес, в поля, луга — к птицам.

Засыпая, Дмитрий подумал: «У потока жизни много русел и руслец, и нельзя, чтобы хоть одно из них оскудевало. А оскудеет — значит, омертвится соседнее, крепко сцепленное с ним звено живой природы. Нет, нельзя!»

Утром Дмитрий продал билет до Вологды, принес на квартиру Андрея свой чемодан. В нем были его довоенные дневники, которые мать чудом сохранила, и фронтовые записи наблюдений за орнитофауной. Жаль, что еще в госпитале он не занялся их систематизацией. Реки и болота Волхова, Брянщины, Белоруссии, Польши, каналы Германии… Есть, есть интересные наблюдения и записи. «Война, ландшафт и птицы». Не будет разрыва между довоенными исследованиями и тем, чем он займется сейчас.

В газете он прочитал о возвращении в Новоград Педагогического института (в войну он работал где-то в глубинке). Очевидно, теперь возвращались демобилизованные преподаватели, доценты, профессора. Дмитрия потянуло к ним… И вот он в институте. В здании, где еще недавно тоже был госпиталь, хозяйничали строители. Огромный холл был доверху заставлен нераспакованными ящиками с институтским имуществом. На биофаке в полутемной пыльной комнатушке сидела старая женщина с растрепанными седыми волосами, Кедров зашел, можно сказать, просто так, чтобы познакомиться с кем-нибудь. Но у женщины, видно, был наметанный взгляд. Приход Дмитрия она не приняла за случайность и охотно сообщила, что заведующий кафедрой профессор Шерников будет в институте в начале августа. Если молодой человек надеется на работу, то пусть оставит документы. Профессор Шерников кадрами занимается сам. Поблагодарив старушку, Кедров попрощался. Возвращаясь на Деповскую улицу, к Андрею, он старался вспомнить, не встречалась ли ему где-нибудь в научной литературе фамилия профессора, но так и не вспомнил. И только подходя теперь уже вроде бы к своему, близкому по крайней мере, дому, Кедров вспомнил: так это же тот самый Шерников, который занимается насекомыми. Его работа о вредителях злаковых культур до войны была широко известна.

Андрей укладывал себе еду в железный сундучок.

— На двоих беру, мало ли что, — оглянулся он. Помолчал: — Багажишко оставь здесь. Приехал будто так, налегке. А то увидит все твое состояние — шуранет еще. Я ее знаю, сестру-то свою.

— Полевая сумка сойдет?

— Сойдет, — подтвердил Андрей и добавил: — Надя-человек с плохим характером, имей это в виду, ну, как всякая женщина, которая чего-то достигла в жизни. Они делаются несносными, когда лишнее воображают о себе. Так что не шуруй, если не уверен. Понял?..

— Что ты, право…

— Понял или нет?

— Понял.

— А скажи, почему я тебе эти секреты выдаю? Не знаешь?

Кедров ответил, что не знает. И вообще этот разговор ему не нравится.

— Это дело твое. Только я признаюсь тебе, Митя, что пришелся ты мне… Не знаю чем, а пришелся, может тем, что я увидел: хороший машинист из тебя бы вышел.

Дмитрий засмеялся: ну разве он не родной брат Нади? Так же всех меряет на свой аршин… Но Андрей был серьезен и озабоченно заговорил о том, как он хотел бы, чтобы Надя наконец забыла Жогина, полюбила другого, семью бы сладила. А век жить бездомной кукушкой — для него, ее брата, разве не слезы?

— Зря я вам открылся, — пожалел Дмитрий, видя, какое волнение он внес своим признанием в любви к Наде.

— Да брось ты! — озлился Андрей и с силой захлопнул сундучок. — Если даже не породнимся, все равно ты для меня на всю жизнь родной: сестру мою полюбил!

Было уже за полдень, когда они, миновав многочисленные пути, подошли к тяжело вздыхающему паровозу. Над старым кладбищем, над станционными путями, над речкой, что протекала у самых стен депо, в высоком жарком небе носились стремительные стрижи. Их легкие серповидные крылья казались совершенными и красивыми по форме. Жаль, что голосов птиц не слышно за утробным гулом пара. Дмитрий загляделся на стрижей.

— «Чему ж я не сокол, чему ж не летаю?» — подразнил его Андрей, ступая на железную лесенку. Дмитрий живо повернулся к нему.

— А ты знаешь, что большую часть своей жизни стрижи проводят в воздухе? Они и совокупляются на лету.

— Нашли тоже место! — ругнулся Андрей. — Ну и что тебе дает это знание? Нам всем что дает? — спросил он, ступая со ступеньки на ступеньку и глядя на Дмитрия с высоты.

— Откуда у них столько энергии? Загадка? То-то! — Дмитрий стал подниматься вслед за Андреем. Поднялся, встал на дрожащей железной площадке лицом к лицу с Андреем. Сказал жестко, глядя ему в переносье:

— Так что, рабочий класс… Не мешало бы тебе пошире смотреть на жизнь с твоей вышки, — скосил глаза на огонь слева, — она неплохо просматривается…

Паровоз дрожал от могучего волнения пара.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Часы раннего утра Надя назвала «академическими». Это были ее часы. Она закрывалась в кабинете и садилась за учебники. Правда, закрывалась она поначалу, а потом нужды в этом не стало: работники привыкли и без самой крайней необходимости ее не трогали. Как пригодились ей старые друзья-учебники! Она заново «прошла» внутренние болезни, сделала выписки из тех мест, которые были еще недостаточно освещены: надо было еще что-то почитать, поговорить с опытными терапевтами. Читая, ловила себя на том, что на все смотрит через свою хирургию. Близко и понятно! Терапевтом она еще должна стать. В акушерстве чувствовала себя увереннее. Но опять же ее больше привлекали «акушерские операции», чем все другое. Она и начала именно с этих глав обширного учебника, а сегодня намеревалась вернуться к началу, где шла речь о патологической беременности. Акушерка Мария Мокеевна двадцать лет работает в больнице. Как она принимает роды — залюбуешься, но самой знать и уметь — все же не лишнее, да и небезынтересно открывать для себя то, что раньше не открыла.

В эти часы Надя научилась отключаться от всего, что мешает сосредоточиться, даже не подходила к окну, за которым текла утренняя жизнь больницы. Но сегодня что-то мешало ей, отвлекало. Ах, вот что! Первый выезд на участок. На целый день, а может и не на один, она оставит больницу.

Она дочитала главу, записала, что нужно посмотреть о токсикозах, сунула учебник и тетрадь в саквояж, подошла к окну. Поляна сияла под солнцем. У стационара на скамье курили больные. Трое ждали у амбулатории, хоть сегодня не приемный, а диспансерный день. Он для поездок по участку: осмотра не только больных, но и здоровых. Ее учили этому в институте, говорили об этом, когда начинала свою работу в сельской больнице еще до войны. Но что это так необходимо, что иначе нельзя работать, она почувствовала только теперь.

На конюшне уже ждал Вася-Казак. Надя бросила в телегу саквояж, крутнулась на каблуках, офицерские сапоги блеснули голенищами, раскинула руки, как крылья, взмахнула ими над головой. Вася-Казак, искоса поглядывая, следил за ней наметанным взглядом карих обманчивых глаз. Как влитая, сидела на главном враче еще не истрепанная военная форма. Туго стягивал талию широкий ремень. Справа и слева на груди темнели нитяные узелки: недавно сняла ордена и медали. А сколько у нее их? Ладная баба. Нет, не баба, пожалуй — солдат.

— Где же Манефа? — нетерпеливо спросила Надя, сразу став строгой. — Ведь пора!

— Пора! — значительно сказал Вася и, кособочась, обошел вокруг мерина, тронул рукой чересседельник, поправил хомут. — А что такое «пора» для Манефы? Это — когда она наведет на себя лоск…

— Сходил бы…

Но Вася не тронулся с места и промолчал, лишь крутое левое плечо его подскочило вроде бы недоуменно.

— А то я схожу…

— Не надо, доктор. Сейчас… прилетит…

Надя едва узнала Манефу. У девушки была высокая прическа, прикрытая газовой сиреневой косынкой, такое же сиреневое платье, чуть тесное в груди и в бедрах. Вслед за Манефой появилась Лизка. Бежали они по двум тропкам, не отдаляясь друг от друга и не приближаясь, будто сговорились, и сошлись у конюшни.

— Здравствуйте, Надежда Игнатьевна! — сказала Лизка, потупившись, и подала мужу что-то завернутое в марлю. Предупредила: — Смотри поешь.

Вася-Казак смутился, и ни жена, и ни муж не взглянули на Манефу. Надя улыбнулась про себя этой молчаливой игре, но тут же нахмурилась, поняв, что это никакая не игра. Ясно, что Лизка не доверяет мужу. А Манефа — бог ты мой! — вся независимость. Лизка повернулась и зашагала той же тропой. Казак бросил в телегу еще охапки две сена, уселся сбоку, спустив ноги чуть не до земли, ловко перебирая в руке вожжи. Женщины уселись позади его, и телега тронулась.

— Но-о! — крикнул Казак и дернул вожжами. Тиша оглянулся, повернув голову вправо, понял, что это всерьез, и прибавил шагу, то и дело кося глазом на хозяина, которого уважал и побаивался.

— Утро-то какое, страсть одна! — сказала Манефа, снимая косынку. Ветерок рассыпал ее золотые волосы.

— Не утро — утречко, — отозвался Казак и снова дернул вожжами. — Н-но!

Надя тоже хотела присоединиться к мнению об утре, но настойчивая мысль отвлекла ее. А мысль эта была о том, что уже вторую дорогу она торит из четырех дорог, которыми связана больница с внешним миром. Приехала по одной из них, «прибегу и выбегу», как ее, оказывается, прозвали шутники, а теперь вот держит путь по второй, «рабочей», или, как еще ее зовут, трясогузке. Поедешь по ней — всю тебя измолотит на ухабах, пешком пойдешь — попетляешь берегом реки. А название у реки громкое и звонкое — Великая. Дорога обогнула больничный городок и пошла под гору, к реке. Осыпи желтого песка с повисшими над дорогой корневищами сосен заслонили свет, и Наде почудилось, что они въехали в тоннель. Где-то впереди глухо шумела вода. Запахло сыростью, замшелыми камнями переката.

— А нашу реку, доктор, зовут еще Святой, — заговорил Казак. — В прежние времена сюда паломники шли живой водой окропиться, немощи и недуги свои оставить. Ныне паломники забыли сюда дорогу: кто-то из заезжих туристов стащил в здешней церквушке знаменитую и древнюю икону Николы-угодника. Вот и пошел слух: сбежал святой, бросил богом забытый край. И потеряла река свою святость.

Дорога повернула вправо, и взору открылась река. Вот она, Великая! Серповидная излучина концами дуги слева и справа упиралась в лесистый берег, и казалось, что река ниоткуда не вытекала и никуда не течет. Если над водой, матово-темной и глухой, еще витали тени, лишь где-то, в самой вершине серпа, качался солнечный блик, то луга под утренним солнцем странно белели, будто покрытые снегом. Это не было блеском росы или белизной опустошенной покосом земли — трава еще стояла во весь рост, это было обманчивой игрой утреннего света, когда лучи солнца еще не отжали из воздуха влагу и над землей еще не заструилось жаркое марево. Казак сказал:

— Слепые луга…

— Ну погоняй, что ли! — прикрикнула Манефа на Казака. — Твой Тиша, как и ты, готов разлечься на дороге. Созерцатели!

Казак беспрекословно подчинился не такому уж вежливому замечанию Манефы, зачмокал губами, но видимого результата не добился. Тиша полз, как и прежде, должно быть, уже знал все команды своего хозяина. Колеса громыхали по бревенчатому поперечному настилу, и это была настоящая трясогузка.

Наде знакомы были такие дороги. Да что там такие — во много крат хуже. То были дороги, вдрызг раздавленные танками, артиллерией, грузовиками, развороченные бомбами, сотни километров фронтовой осенней или весенней непроезжести. А тут всего-то ничего — семь километров.

— Споем, что ли? — предложил Казак, когда телега мягко покатила по луговой, плохо наезженной дороге, а Тиша затрусил, как заправская лошадь. И конечно, Казак запел «Едут, едут по Берлину наши казаки». Потом Манефа — «Синий платочек». Голос ее низкий, с хрипотцой звучал грустно. И грусть эта никак не вязалась с ее размашистым характером. Что же в ней есть, в этой девушке? Поди отгадай, а отгадать надо. Не отгадаешь людей — не построишь коллектив. Мысль вроде примитивная, как дважды два четыре, но попробуй обойдись без нее…

— Надежда Игнатьевна, запевайте и вы, — предложил Казак. — Вашу любимую.

— Любимую? — Надя задумчиво посмотрела на Васю, потом остановила взгляд на Манефе, и глаза ее вдруг повлажнели, вспыхнули тревожно.

— Да я не умею петь, — глухо сказала она. — Так иной раз хочется и запою уже, а услышу, что фальшивлю, — расстроюсь, хоть плачь.

— Ну что-нибудь… — канючила Манефа.

— Вот право… Ладно, я прочитаю стихи. Хотите? Только, чур, не скажу чьи. Отгадайте. — И, повернувшись к своим спутникам, Надя как бы про себя начала:

Внимая ужасам войны,

При каждой новой жертве боя

Мне жаль не друга, не жены,

Мне жаль не самого героя…

Увы! утешится жена,

И друга лучший друг забудет;

Но где-то есть душа одна —

Она до гроба помнить будет!

Читала она совсем не артистично, просто рассказывала, без особого нажима и выражения. Но это придавало стихотворению чеканность и строгость.

Средь лицемерных наших дел

И всякой пошлости и прозы

Одни я в мире подсмотрел

Святые, искренние слезы —

Она замолчала. Манефа смотрела на доктора с любопытством и осторожностью — кабы не сбилась. Вася, затронутый болью поэта, вдруг и сам заволновался, и глаза его затосковали.

Забытый Тиша едва плелся. Колеса мягко постукивали в разбитых колеях.

То слезы бедных матерей!

Им не забыть своих детей,

Погибших на кровавой ниве,

Как не поднять плакучей иве

Своих поникнувших ветвей…

В телеге долго молчали. Заговорила Манефа:

— Нет, не кончилась для вас война, Надежда Игнатьевна. Сколько ночей на одной кровати спим, а я вот столечко о вас не знаю. И седая прядь ваша откуда?

Надя спрыгнула с телеги, одернула юбку, расправила под ремнем гимнастерку. Долго молчала, идя рядом.

Дорога вилась вдоль реки, по травянистым лугам, ждущим своих косарей, и над ними уже струилось марево, летнего утра, переходящего в день. И было так тихо и мирно и так совершенно устроено, и, казалось, никогда больше не будет на земле такого несчастья, как война. Вон какое небо — и голубое, и чистое, и бескрайнее, и глубока даль лугов и полей, и, кажется, даже леса разбежались, подчиняясь светлому потоку пространства. Как хорошо, что есть на земле такие уголки, где не вытоптаны танками луга, не изрыты траншеями, не избиты оспой бомбовых воронок, не иссечены снарядами и снарядными осколками вековые сосны, и не всплывут на реке Великой раздувшиеся трупы убитых.

— Под Москвой прихватило меня морозом, — сказала Надя будто самой себе. — В сорок первом. Страшный рейс. Были мы вместе с мужем. Когда нас разделил взорванный на наших глазах мост, я чуть не умерла. Он остался там… Да, тяжелая была осень… Ну а поседела уже потом… Войны оставалось еще много… Так чьи же стихи?

— Симонова…

— Суркова…

— Чудаки! Некрасова, Николая Алексеевича.

В телеге посмеялись и опять надолго замолчали. Над рекой и лугами звенел жаркий воздух.

— Так что же у вас случилось? Расскажите, Надежда Игнатьевна.

— Печальная история, Манефа… — Надя вздохнула.

— Надежда Игнатьевна, я не знаю, как работали на войне врачи.

— Ну что ж… — Надя задумалась. — Работали мы вместе с мужем, Иваном Мартемьяновичем. Фамилия его Жогин. Да… Это был страшный день… К вечеру того дня пошли раненые с пулевыми ранениями. А это верный признак: на передовой с утра начался ближний бой. Было это северо-восточнее Смоленска. Работы было столько и напряжение было такое, что я перестала ощущать сама себя. Раны, каких только не было! Я оперировала конечности, Жогин делал черепные операции. После анатомички живое, теплое тело всегда вызывало у меня дрожь в руках, робость. А тут вдруг все это прошло — и робость и дрожь, — и я даже почувствовала какой-то интерес, любопытство к тому, что делала. На какое-то время исчезли те, чьи конечности резала, секла, ампутировала. Кровь, раздробленные кости, изувеченные суставы — все это шло мимо чувств, иначе я не смогла бы ничего этого сделать.

«Или я отупела, выложилась вконец и сейчас свалюсь, — думала я, зашивая огромную рану на левом бедре рослого красноармейца с осунувшимся, землистым лицом и лихорадочно блестевшими глазами, — или схожу с ума…»

Но я не свалилась, не сошла с ума ни в этот день, ни в ту ночь, что пришла после него. Я лишь присаживалась, чтобы проглотить бутерброд и выпить стакан кофе, и снова шла к операционному столу.

Ночью, когда что-то случилось с движком и в операционной погас свет, я, едва присев, тотчас уснула, услышав лишь, как тонко звякнул упавший на пол скальпель. И когда вспыхнувший свет разбудил меня, я увидела склонившееся над мной лицо Жогина, бледное и худое. Может, потому и бледное и худое, что, как всегда, было чисто выбрито. Под очками вместо глаз глубоченные черные провалы.

«Я боялась, что сойду с ума», — сказала я ему, рассказав, что со мной произошло.

«Да, Малышка, — ответил он, — от этого можно сойти с ума. Но мы — врачи. То, что случилось с тобой, это прекрасно: ты стала профессиональным хирургом».

Надя замолчала. То, что было потом, трудно укладывалось в сознании.

— Шум боя слышался далеко на востоке. Никто уже не надеялся вырваться из окружения. Но персонал и легкораненые грузили остатки госпиталя. С последней летучкой были Жогин и я. И вот без гудка, тихо тронулся паровоз, за ним потянулась длинная цепь набитых до отказа людьми и госпитальным имуществом вагонов. На лесном полустанке, километрах в ста пятидесяти от Москвы, состав задержали. Кто-то сообщил, что впереди через большую реку взорван мост. Жогин взял трех бойцов из группы охраны поезда и на дрезине ушел в разведку. Я осталась за начальника поезда. В аварийном случае должна была разгрузить в лесу раненых и расселить по деревням.

Время, казалось, остановилось. Тихо посапывал паровоз. Двери вагонов плотно закрыты. Я ждала в кабинете коменданта. За столом сидел начальник станции, старый лысый человек, он то снимал форменную фуражку, вытирая лоб, и тогда казался растерянным, то надевал ее и приобретал деловой и строгий вид. Вдруг зазуммерил полевой телефон на столе, дежурный схватил трубку:

— Понял, есть отправлять! Да, немедленно! — И сообщил мне: «Немцы еще не появлялись, и мост цел. Валяйте!»

Когда я прыгнула на подножку вагона, еще не представляла, что и как там будет впереди и на что шел Жогин, чем лично жертвовал, находясь с маленьким отрядом у моста. Я поняла это только тогда, когда состав под огнем пулеметов немецкого десанта на полном ходу проскочил мост и когда услышала позади грохот, увидела дрезину под откосом и за ней Жогина. Он, неловко прислонившись к железу, стрелял из автомата в сторону реки. С ним были еще двое. Я бросилась к дверям, но легкораненый сержант с винтовкой — командир охраны поезда — загородил дорогу: «Товарищ военврач, теперь мы уже далече…» Я не могла представить, как это мы оставили их, Жогина! Мы их предали… Я его предала. Своего мужа… «Пустите меня!» — закричала я. Но сержант не разжимал своих рук. Он был немолод уже. Прошел, видать, не одну войну. «Так уж должно было случиться, дочка. Один раз человек-то проявляется. Никто не знал, каков он — кроил да штопал наши побитые черепушки. А тут вот весь показался как герой», — говорил сержант. Я готова была убить его, убить себя.

Мы доставили госпиталь в Москву. После я ушла с ним на Брянский фронт.

Вот тебе история моей седины…

— А Жогин? — не удержалась Манефа.

— Вот и я спрашиваю: «А Жогин?»

2

Деревня Бобришин Угор одним порядком деревянных изб тянулась по правому берегу Великой. На песчаных дюнных буграх чуть поодаль разбросаны низкие и длинные строения животноводческих ферм. Еще дальше в поля — молотильные тока, льноперерабатывающий пункт, или, как его называли в колхозе, волоконная фабрика. До войны здесь готовили знаменитое бобришинское льняное волокно. Его сдавали государству, продавали на рынке. Фабрику в старые времена построили купцы братья Бобришины. Известные в этом северном краю были богатеи. Им же принадлежал крахмально-паточный заводик, построенный в сосновом лесу на берегу речки Дюновки. В войну производство было заброшено… Обо всем этом перед поездкой в деревню Надя узнала от санитарки тети Поли, пятидесятилетней женщины, уроженки Бобришина Угора.

Деревня пуста — народ на покосе. Кто был в силе, тот вел покос на артельных лугах, а кто по старости или инвалидности не мог уже по-заправски махать косой, тот подбивал овражки по лесам, до которых колхоз все равно не доберется, — не пропадать же там траве. Отправлялись туда втихаря, косу оставляли еще с вечера, чтобы не попасться при свете дня кому-нибудь на глаза, но все равно в деревне знали, кто где косит, и даже негласно поделили места, чтобы не перебежать друг другу дорожку да не вызвать разных пересудов.

Дарью Долгушину они застали еще дома. По праву больной на колхозные луга она не пошла, а собиралась косить в лесу. Когда косишь себе — не пойдешь жаловаться на здоровье. Правда, в лесу тебя никто не подгоняет, можешь на травке полежать, можешь к ручейку сбегать, лицо ополоснуть, а в обед домой наведаться, ребят покормить. Нет, нет, в лесу полегче, укосиво берешь маленькое, узкое, идешь по горочке играючи.

— Да тебе же нельзя еще, нельзя, понимаешь? — взгорячилась доктор, выслушав рассказ Дарьи, рассказ торопливый, вроде бы полувеселый, но и полунастороженный: а вдруг уложат в постель, а вдруг обратно заберут? Греха не утаишь, печет под грудями, как поработаешь.

Дарья только что отстряпалась по дому, накормила детей, мужа проводила в колхозную кузницу, где он раздувал горн худеньким мехом, а иной раз с охотой вставал и к наковальне, взмахивая одной рукой, усердно бил молотом по мягкому каленому железу.

— Ладно, Дарья, я не буду тебя держать, вижу, ты уже снарядилась, — сказала огорченная Надя. — Пойдем в дом, я посмотрю тебя. Как ты думаешь, где нам разместиться?

— В конторе, где же еще? Доктора всегда там располагались, — сказала Дарья и нехотя повернулась к дому.

В избе пахло свежим хлебом, острой кислотой сохнувших у печки дерюжных матрацев — должно быть, кто-то из детей мочился по ночам.

— Разденься и приляг на лавку. Есть где помыть руки?

— Есть, за печкой. Машка! — позвала Дарья свою дочь. — Сбегай за полотенцем. В боковушке, на стене.

Дарья с готовностью легла на лавку. Шов был еще красный, но инфильтрат рассосался, рубец синел и был в хорошем состоянии. Надя осторожно обследовала область желудка, живота. Дарья лежала как неживая. «Да, была бы уже неживая, если бы опоздать…»

— Ну что, Даша, болит?

Врач ждала, что та не признается — нет, все хорошо, ничего не болит. Спасибо… Но Дарья сказала:

— Болит, как же не болеть — по живому резали. Да и хлеб плохой, с картошкой, отрубями. Как поем — болит.

— Встань-ка. Сердце как? Дай-ка послушаю.

Доктор долго выслушивала сердце, легкие. Отметила, что Дарья стала чуть-чуть покрепче телом.

— Не тяжело косить?

— Тяжело, как не тяжело. Но я по горочкам да вокруг пеньков. Председатель у нас такой, не замечает, что мы по лесам шныряем. Добрый. А в иных местах строгости.

— А кто у вас председатель? Давай одевайся.

— Да Бобришин, Кирилл Макарович. Из фронтовиков. Рука у него ложная…

— Протез, что ли?

— Да нет, ложная, говорят.

— Вот что, Дарья, работать я тебе не запрещаю, все равно станешь. Только следи за собой. Ешь чаще, но понемногу. Поняла? Как почувствуешь боли, передохни, полежи. Таблетки еще есть? Манефа, выпиши. Так… На той неделе съезди в Великорецк. Манефа, направление на рентген, Съезди обязательно. Не забудь, дети у тебя, их никто не вырастит. Алексей, считай, самый трудный у тебя ребенок.

Дарья потупилась.

— Ну что еще? Говори. Ты не доверяешь мне, что ли?

— Миленькая Надежда Игнатьевна… — Дарья заплакала. — Месячные не пришли… Убила бы я своего, на части бы порубила… гада эдакого. Лез всё, ничем не отпугаешь.

«Вот ведь беда… Куда же еще? Нельзя, никак нельзя».

— Ничего, может, это так, задержка. Бывает. Поедешь в Великорецк на рентген, зайди к гинекологу.

— Я уж к вам…

— Вот и договорились. Чуть повремени.

Когда вышли за ворота, Манефа сказала:

— Тому черту последнюю руку-ногу отруби, все равно ребят будет плодить…

Надя промолчала. Вот она, судьба русской женщины: везти воз. И ведь сама себя убьет, а не пойдет на аборт. «Своего-то? Как же? Там, где три, вырастут и четыре. Там, где четыре, пятый незаметно подтянется», — подумала доктор за Дарью. И к Манефе:

— Ты, моя дорогая, где-то чуточку теряешь свою тонкость.

— Доктор, мы же медики!

— А медики, они, по-моему, стыдливее, чем все.

К правлению они шли молча. Надежда заметила, что за ними увязался широкоплечий крепыш в замасленной гимнастерке — он стоял возле дома, когда они вышли. Заметила также, как Манефа сердито оглянулась на него, но он все шел и шел, не отставая и не приближаясь.

«Жизнь, всюду жизнь», — подумала Надя, оглянувшись на парня и стараясь запомнить его лицо. Лицо как лицо, приятное чем-то. Только в сросшихся бровях таилось упрямство.

— Кто это?

— Где? — Манефа будто не поняла вопроса. — Ах, этот парень? Тракторист. Гришка Сунцов. Спрашивал, не станем ли их осматривать.

— Больной, что ли? — допытывалась доктор, хотя все уже поняла.

— Больной! Трактор за передние колеса поднимет…

— Ну-ну… А что же мы делать будем? День, можно сказать, пропал. Жалко! — В голосе доктора звучала досада.

Манефа энергично тряхнула головой, высокая прическа ее колыхнулась. Посоветовала:

— Ребят посмотрим, вон их сколько у каждого дома. Мы их, как собачат, будем загонять.

— Манефа! Я тебе запрещаю, ты на службе. Ну что это такое?

— Ребята, Петьку пуганого глядят! — раздалось под окнами. С десяток мальчишек и девчонок, вытягиваясь на носках, лезли к окнам колхозной конторы, чтобы хоть краешком глаза увидеть, как доктор осматривает Петьку Плюснина, того самого, у которого «иголка в сердце».

Надя задумала посмотреть вначале грудных ребят. Но привалили все сразу. Родители Пети, как только узнали о приезде врача, тотчас появились в колхозной конторе. В отличие от других Петя не упирался, а шел к врачу с готовностью. Мать, женщина лет сорока, с тонким, темным от загара лицом русской северянки, длинные руки держала, сцепив под грудью. Отец курил под окном, глухо покашливая. В прошлом году он вернулся из армии и теперь, как и до войны, работал в МТС.

— День на день собирались к вам, в Теплодворье, да все бог не приводил, — заговорила мать певуче. — Едва с огородом управились, а тут вот сенокос…

— Я поняла, — согласилась Надя, хотя в сенях уже ждали матери с детьми на руках. — Ведите мальчика. Что с ним?

Мать вышла и скоро вернулась с сыном. Он шагнул смело, но, увидев двух женщин в белых халатах, заробел, попятился. Манефа легонько подтолкнула его: «Иди, иди, чего ж ты…» Вася-Казак о чем-то громко спорил под окном с Петиным отцом.

— Не бойся, Петуня, не бойся, они не будут это самое… резать… — успокаивала мать сына.

— Что за глупости — резать! — возмутилась Манефа.

— Ничего! — остановила ее доктор. — Подойди, Петуня. Сколько тебе лет? Тринадцать. Думала — больше. Перешел в шестой класс? А как учился в пятом? Да, лицо у тебя серьезное.

— Он у нас серьезный мальчик, учится старательно, — ответила за сына мать.

— Сними рубашку, дай я тебя послушаю.

Петя долго снимал рубашку, спешил, путался, никак не мог вылезти из ворота. Манефа попыталась помочь ему, но, не разобравшись в рукавах его рубашки, отступилась. Тогда мать, положив руку на его спину, погладила по лопаткам и осторожно сняла рубашку. Петя тяжело дышал, лоб его покрылся испариной.

— Успокойся, — сказала доктор, — что у тебя болит? На что жалуешься?

— Я не жалуюсь! — сказал твердо мальчик, и доктор заметила, как дыхание у него выровнялось. — У меня иголка в сердце. Она колет.

— Как же она попала туда?

— Как? Непонятно? — Петя удивился.

— Ну-ну, не дыши, я послушаю твое сердце. — Врач стала прослушивать грудную клетку мальчика. Фонендоскоп прилипал к влажной коже.

— И ничего вы не услышите. Вот если бы боль могли услышать. Ой, колет! — Петя схватился рукой за грудь.

— Да ничего у тебя не колет, — рассердилась Манефа.

— Колет. Я же знаю, там иголка. Я слышал, как она шла по жилам…

— Как, расскажи… — Надя распрямилась, сунула в карман фонендоскоп, взглянула на Манефу: та молчала.

— Мы играли у Сережи Шароварина, ну что возле клуба живут. И вдруг меня в палец ноги кольнуло, в большой. Гляжу: на полу что-то блестит. А это обломок иглы. Игла впилась мне в палец и сломалась. Я чувствовал, как кончик шел к сердцу. По ноге, а потом под лопаткой.

— Это была невралгия, воспаление нерва.

— А почему всю ногу кололо? От пятки до сих пор? — Он показал на тазобедренный сустав.

— Тоже воспаление нерва. Седалищного. Наверно, застудил. Иголка не может идти по сосудам. В пальце ноги мельчайшие кровеносные сосуды, капилляры, ты уже изучал анатомию и физиологию человека?

— Изучал…

Видя, что спор бесполезен, мальчика ничем не убедить, Надежда Игнатьевна отпустила его и долго беседовала с матерью. Война, что же ждать от детей? Голодали. Ели лебеду, полову. Хлеб-то, почитай, только сейчас увидели, да и то не всытую. Да еще отец приходил в сорок третьем контуженый, мальчик пугался его.

— Вбил себе в голову, ничего не можем сделать. — Мать завсхлипывала. — Один он у нас. Двое в неметчине полегли, двух недель не дожили до мира. Как сговорилась судьба: все по нас да по нас… — Женщина закрыла лицо ладонями.

— Мальчика возьмем к себе, полечим. Хорошо бы в пионерский лагерь его послать, чтобы отвлекся от всего… Забудется, пройдет. У мальчика до крайности истощена нервная система. На почве дистрофии, я считаю.

— От бескормицы, значит?

Мать снова всплакнула, но быстро справилась с собой.

— Мы-то в чем виноватые? А вот виноватой по гроб буду себя считать. Этот крест на мне. А он-то чем виноват? Полечить я его к вам приведу. Мы уже наслышаны: доктор новый приехал. Дарью нашу от смерти увел.

Приняли еще двух мальчиков и трех девочек — их матери торопились кто на покос, кто на ферму, кто в село за солью. Все они, кроме одной девочки, были со следами дистрофии. У пятилетнего Феди Краева ломались ногти, и мать никак не могла понять, что это вовсе не от копания в земле, нет, а когда рос, ему не хватало питания. У трехлетней Сычевой Лены голая голова, как у младенца. У Сычевой Тани глухота. Лечили? Как же, как же… То уйдет, то опять вернется глухота эта проклятая. Опять нервы!

Надежда Игнатьевна осматривала четырехлетнюю девочку Бобришину Стешу и не могла понять, почему же у нее такие странные зубы, из-за которых не закрывается рот.

— Манефа, погляди!

Манефа нагнулась над девочкой, взяла ее за подбородок. Девочка испугалась, заплакала.

— Доктор, да у нее зубы как у травоядного. Видите, какие резцы.

— Перестань! С ума сошла!

— Пошто дивитесь, доктор? Девочка боится. И так ее задразнили, проходу нет, хоть в лес уезжай и там живи. Траву ели…

— Траву ели… и вот зубы… — сказала Манефа.

— Нет-нет, — возразила доктор. — Это не оттого…

Она принимала детей, а перед глазами то и дело появлялись эти несуразные зубы-уроды. Живой организм приспосабливается к внешней среде, и вот девочка приспособилась?.. Нет, это невероятно. Не может быть. Если бы Надя сама этого не видела, она не поверила бы никому. Радовалась, что война сюда не дошла, а вот она, война!

— Все это мы можем увидеть в других деревнях. Или эта — исключение? Здесь что, особенно плохи земли? Низки урожаи? Или меньше всего думали о здоровье детей?

— А кто его знает, Надежда Игнатьевна, — ответила Манефа. — Больных детей приводили к нам мало. Много их поумирало. А что поделаешь?

— Из каждого может вырасти человек.

— Человек! Уроды же они. Нервные клетки не восстановишь.

— Эх ты, разве медик может отступать! А клеток… клеток в организме большой резерв. Природа позаботилась. Только надо помочь включиться этим клеткам. Разве ты этого не знаешь?

— Все не узнаешь. Наследство войны… болезни…

«Жизнь, стесненная в своей свободе, — вот как определяется болезнь с социальной точки зрения, — вспомнила она. — А с биологической точки — это прежде всего слабая приспосабливаемость организма к окружающей среде, меньшая возможность жить в ней. А тут борьба с внешними условиями, приспосабливаемость к ним вызвали такие потрясающие изменения».

Вечером с покоса вернулся председатель, Кирилл Макарович Бобришин, мужчина лет сорока, с гвардейскими усами, с седой щетиной на подбородке и щеках. Крепко загорелое лицо и эта седина делали его похожим на восточного человека. Армейская гимнастерка выгорела до белизны. Одно плечо ниже другого, значит, действительно рука у него «ложная». Но что с ней?

Он чуть удивился, застав у себя в кабинете медиков. Поздоровался устало, снял кепку, забросил на шкаф, сел к своему столу, за которым по-хозяйски распоряжалась доктор. Правой рукой подбросил свою левую, и она привычно легла на колени.

— Вы уж извините, Кирилл Макарович, дело такое, — сказала доктор, выходя из-за стола. — Что вы скажете, если мы поработаем ночью?

Она остановилась против Бобришина, и он увидел: доктор стройна, подтянута, обратил внимание на ее сапоги. Хотел встать, но она удержала его:

— Сидите, сидите. Я главный врач вашей участковой больницы… Сурнина Надежда Игнатьевна. Только что начинаю. И, как вы думаете, правильно начинаю? Хочу объехать все деревни, осмотреть каждого, да, каждого — от младенца до старика. Вот…

Ее прервала Манефа, попросила разрешения выйти, пока больных нет. Надя кивнула, отпуская ее, и продолжала:

— Вот… Начала с вас. — Она выжидательно смотрела на Бобришина. «Какое лицо жесткое… — успела подумать она. — И чем-то знакомое…» Бобришин поднял взгляд, глаза их встретились. «Жалеет меня, — подумала она, поняв выражение его глаз. — Странно, я уже видела когда-то этот взгляд. Он тогда тоже жалел меня…»

Бобришин энергично встал, будто отдохнул за эти короткие минуты. Левая рука его опять привычно нашла свое место, повиснув вдоль туловища.

— Сколько же вас в больнице?

— Врачей? Пока что одна.

— Значит, приемы каждый день. Хозяйство, отделения. В район, область съездить… На сколько же это лет вам хватит?

— Лет? Не считала. Но знаю, что это должно быть каждый день. Мысль вы мою поняли? А вы, Кирилл Макарович, с чего бы начали на моем месте?

— Не знаю, честно говорю, — признался он. — Вы разрешите взять бумаги?

— Да, да, конечно…

Бобришин выдвинул ящик стола, достал какие-то бумаги, положил на шкаф. Надя не отступала и, вроде чуть сердясь на него, спросила: с чего он начинал, когда стал председателем?

— С чего? Весна шла. Сев приступал. Семян — крохи. Лошади подвязаны на холсты. Знаете, на ногах не стояли, их подвешивали… Сорок второй…

— Но вы знали, где что сеять?

— В том-то и дело — не знал. Севообороты все к чертям порушены. К тому времени колхоз укрупнили, какие где земли — для меня темный лес.

— Вот и для меня темный… И если бы я не приехала сегодня к вам, я долго, очень долго не узнала бы, в каком ужасном состоянии дети. И, наверно, не только у вас. Как это могли допустить? Дистрофия или ее последствия…

Бобришин резко повернулся к ней, спросил в упор:

— Вы что, доктор, меня укоряете?

— Укоряю!

— Вы что, забыли?

— Не забыла. Но я знаю, как на войне и в госпиталях думали о каждом солдате.

— И мы думали о солдатах… — Бобришин помолчал. — Ладно, не будем об этом, Что нужно для детей?

— Питание. А лечение я беру на себя.

— Пи-та-ние… — протянул он. — Легко сказать… А где взять? — Он отошел к окну, потрогал запыленные листья герани, открыл створки.

— Создайте фонд для детей.

— Фонд! Урожай уже учтен, на корню, так называемый биологический. А вырастет, надо будет отдать. Да вы ведь и понимаете: фашистов побили, так неужто победители не смогут купить в магазине буханку? Без карточек…

«Да, все верно, — подумала Надя. — Все, все! Так и в войну жили, самоотрекаясь. Но за детей никого нельзя простить».

— Так неужто будем все смотреть и молчать? Сложим руки и… — Надя не находила слов.

Он стоял перед окном, за которым угасал летний вечер. Шло стадо с выгона, мычали коровы. Наносило запахом свежего навоза и молока.

— Сена́ нынче хорошие, скота поприбавим. Молоко будет… Ясли бы, детский садик сделать, тогда бы и фонды можно отвоевать. Но денег нет.

— Но неужели ничего нельзя сделать?

— Подумаем… — Он повернулся, и в глазах его она не увидела прежней жалости к ней. И, словно обрадовавшись открытию, он сказал: — А выходит, правильно начинаете… Дошло до меня.

— Спасибо! — Так ждала она именно этих слов, как будто они снимали все ее сомнения и разрешали все. — А теперь покажите руку. Не могу ли быть полезной? Возьму долечу…

— Я свою норму в госпиталях отлежал, доктор, — вздохнул Бобришин. — До конца жизни.

— Давайте, давайте. Покажите пример. Чтобы за вами все пошли к нам. Весь колхоз. Ну-ну, снимайте гимнастерку.

Левая рука у Бобришина висела и была короче, она высохла, и вид у нее был жалкий. Большая мышца плеча почти начисто отсутствовала. Ложный локтевой сустав. Надя отшатнулась: рука ей была знакома. Она видела это сама или читала описание чьей-то операции? Но чьей? Нет, не может быть, Так не бывает… Нет, нет…

— Что с вами? Не нравится моя рука? Она мне самому не нравится, да что поделаешь. Одна молоденькая докторша чуть было совсем не отхватила.

«Одна молоденькая… Это я…»

— Под Москвой? — спросила она, все еще не веря себе.

— Да, в сорок первом.

— Значит, кости не срослись? А я думала, срастутся. Можно бы обломки поставить под удобным углом.

Теперь отшатнулся уже Бобришин.

— Так это были вы? Вы меня узнали?

— Нет, я узнала руку… Хотя что-то знакомое в лице и глазах показалось мне. Вы тогда смотрели на меня почему-то с жалостью.

Ей вспомнился тот день, и эта рука, и ожившие сосуды, когда сняли жгут, и потеплевшая кисть, и могучий ток крови по артерии, и удаление разбитого сустава. И разговор с командующим фронтом. Она тогда так устала, что Жогин вынужден был помочь ей закончить операцию. «Жогин, Жогин… Как все было хорошо, когда ты был рядом, и как скоро все поломалось», — подумала она и, чтобы отвлечься от воспоминаний, спросила:

— А потом-то как было?

— Потом… Еще пять раз хотели ампутировать, но в память о вас я не дал.

— Да, в таком виде она мешает.

— Своя все же. Нет, не дам, пусть умирает со мной вместе.

Надя успокоила: можно срастить кости, и не будет ложного сустава. Станет удобнее и безболезненнее.

— Доживу так… — упрямо сказал Бобришин. — Одеваться?

— Одевайтесь. Но меня навестите. И не откладывайте. Буду рада, как родному, поверьте. Мне так дорого стоила та операция… Очень дорого.

Бобришин оделся, взял со шкафа фуражку и бумаги и, направившись к выходу, спросил:

— Так вы всерьез еще работать собираетесь? Тогда я людей поагитирую, чтобы поскорее к вам пришли. Завтра — горячий день. — Он хотел было уйти, но в дверях обернулся, спросил, какое у доктора к нему еще дело. — А вот у меня есть. — Он виновато улыбнулся. — Подумал, вдруг вам понадобится…

— Что же? — удивилась Надя.

— Не что, а кто! — многозначительно сказал он. — Щенка у меня не возьмете?

— Щенка? — Надя удивилась еще больше. Смеется он, что ли?

— Один щенок у меня остался. Такой славный. Мать — верная собака. Чистой породы. Лайка. Четверо было. Троих взяли, а этого хоть в омут. А? Я его вам с удовольствием подарю в память о том годе. Люблю собак.

Надя засмеялась и смеялась долго, по-детски всхлипывая. Может, это от длительного внутреннего напряжения, получившего наконец разрядку, может, просто радовалась его открытости и бесхитростности.

— Ладно, возьму, — проговорила она, хотя и не знала, зачем ей собака, да еще такая маленькая. — Как хоть звать-то?

Бобришин с явным облегчением сказал:

— Спасибо, доктор! Ребята прозвали Варягом. Имя можете придумать, какое хотите. Еще привыкнет. — И, видя недоверие на лице врача, Бобришин с горячей искренностью произнес: — Вы в самом деле выручили меня. И мне хотелось сделать для вас что-то приятное. Поверьте, пригодится. В поездках, в походах… Все же не одна… Так я вас слушаю.

Вернулся к столу, сел.

Она говорила о рентгене, без которого нельзя работать, об электричестве, о мельнице, где можно поставить генератор, с каждым мигом все больше ужасаясь тому, что за скоропалительностью и невразумительностью ее речи он не почувствует всей серьезности просьбы, и попыталась что-то объяснить ему, но он остановил: «Я все понял». Минуту сидел задумавшись, прижав к груди больную руку. Заговорил печально:

— Ох, как жаль, Надежда Игнатьевна, мельничонка та на износ работает. Потребителей мало. Раньше село обслуживала, а сейчас муку из города привозят. Вот и ждем, когда сама по себе та мельничка умрет.

— Умрет?

— Ну да. Вешняя вода снесет, а восстанавливать ее нас уж никто не понудит. Чем скорее умрет, тем лучше.

— А как же мы? — вырвалось у Нади, как будто получилось так, что это он, Кирилл Макарович, лишает больницу и света и рентгена, который по такому случайному счастью достается им.

— Как же вы? До сих пор молились богу, чтобы ее поскорее снесло, а теперь будем просить обратного? Поможет ли это? — Он улыбнулся, встал, больная рука опять повисла вдоль тела плетью. — Не знаю, что там будет с мельницей, только о рентгене пока никому. Мигунов узнает — уведет в Великорецк или на крайний случай в Пыжи. Поглядеть не успеете. — И восхитился: — Вот мельница сработана: затворы по весне не убираем, весь напор принимает, а стоит! — Помолчал. — Не хочется вам отказывать. И рентген, понимаю, не столько вам, сколько нам нужен. Так что посоветуюсь… А вы пока работайте.

Работали они за полночь. Небо на востоке начинало робко бледнеть, когда ушел последний пациент. С реки потянуло сыростью. Надя поежилась, предложила:

— Пошли к Дарье на сеновал. Свежее сено! Я видела в окно, она свалила высоченный воз.

— Пойдем… — Манефа потянулась. — Ох и вздремнем минуток триста…

— Нет, нет! К десяти, не позже, надо быть дома.

— Опять как в войну…

— А что, плохо поработали? Всласть!

Они вышли из конторы. В туманной неподвижной тишине спит деревня. Лишь где-то за пойменными лугами, в полях, ровно, на одной ноте поет тракторный мотор.

Манефа представила, как Гриша нетерпеливо оглядывается на деревню и замечает, что свет в конторе погас. Чего доброго, бросит трактор, прибежит. Хоть бы лечь спать где-нибудь отдельно от главного врача.

Злой Гриша, грубиян. Любит тяжелой, ревнивой любовью. Безрадостна для Манефы его любовь. Свела их судьба в сельском клубе на кинокартине «Актриса». Манефе картина понравилась, а Гриша весь вечер плевался и всячески поносил женщин.

Утром Бобришин ждал Надю в конторе.

— Ну что же, доктор, доставайте генератор и провода, А собачка вон, под лавкой. Скулит, слышите? Забирайте!

— Ах ты, мой курносый! — обрадовалась щенку Манефа. — Бутузик ты маленький. Ах ты серый!

Так Серым его и окрестили.

3

Лиза Скочилова загоняла своих непослушных ребятишек на обед, когда из леса вышел мужчина в военном, без погон, с самодельной вересковой палкой в левой руке и с полевой сумкой — в правой. И хотя он, опираясь на палку, заметно хромал, во всей его фигуре чувствовалась командирская строевая выправка. На его худощавом лице блестели темно-синие узкого разреза глаза, с любопытством рассматривающие лесной город, неожиданно вставший перед ним. Непокрытые светло-русые волосы его были спутаны и свисали на лоб. Он постоял минуту и направился к дому Скочиловых. Тем временем Лиза силком затолкала дочь Катю и сына Ваню в двери и из любопытства задержалась, чтобы узнать, откуда и куда следует этот, по всему видно, бывший офицер. «На перевязку», — догадалась она и ступила на крыльцо.

В это время Кедров и окликнул ее. Подойдя, спросил, как пройти к главному врачу. Голос у него чистый. Звук «о» такой круглый и большой.

— Пройти проще простого, — ответила Лиза, почему-то вдруг смутившись, — да дома ее нет. Нынче утром уехала по участку. Ждем завтра к обеду, а то и к вечеру. — И она скрылась в дверях, за которыми раздавался ребячий писк и возня. Когда она, покормив детей, вышла из дому, направляясь в стационар, Кедров, вытянув ногу, сидел на лавочке под кустом жимолости.

— Если перевязать, так я с большим удовольствием, — сказала Лизка не очень ловко. Виной тому было все то же смущение, которое ею овладело при виде Кедрова.

Дмитрий с готовностью поднялся, и Лиза увела его в перевязочную. Тут она чувствовала себя уверенно, пожурила больного за то, что ходит с такой грязной повязкой, а это преступление. А Кедров, приглядевшись к ее осунувшемуся личику, закрасневшим карим глазам, понял, что она вконец замотана домом, детьми и работой, проникся к ней чувством жалости и рассказал кое-что о себе, расспросил о больнице. Что касается Нади, то он лишь спросил:

— Строга или нет хозяйка?

— Строга, строга, — ответила Лиза. — Но строгость ее не зловредная, не глупая.

Лиза сказала, что он может обосноваться у них, раз такое дело, и Кедров, почувствовав облегчение в ноге от перевязки и в душе от участия, часа два бродил по лесу с Катей и Ваней, учил их распознавать голоса птиц, сам подражал им, вызывая у детей восхищение, пока не попалась ему на пути мельница. Увидев ее с высокого берега, он велел ребятам отправляться домой, быстро спустился с крутояра.

Мельница! Она всегда волновала Дмитрия. Еще мальчишкой он впервые увидел на мельнице тайну превращения зерна в муку, крупу, солод. Запах свежей муки и разогретых жерновов всегда радовал его. А шум воды в лотке? А глубинное ворчание наливных колес под полом? А разлетное зеркало пруда и жизнь вокруг него и в нем, жизнь, которая привлекала его еще с юношеской поры.

Старое, но добротное здание мельницы напоминало ладно срубленную башню старинной деревянной крепости. Эстакада на второй этаж — засыпку — походила на подвесной крепостной мост. В узкой горловине затвора зеленые от скользкого мха выдвижные щиты. Они стары, внушительны по размерам и, видать, основательны, если удерживают такую массу воды в пруду. Под ногами дрожала земля, сотрясаемая тяжелыми, гулко работающими жерновами.

Возле мельницы стояли у телег распряженные кони. Несколько человек, с белыми от мучной пыли головами, таскали из помолки мешки и бросали их на телеги. Кедров спросил старика с мучной белой бородой и желтыми прокуренными зубами, далеко ли до верховья пруда.

— Верховья-то? — Старик помедлил малость, соображая, объяснил: — Дак, поди, до самой железной дороги.

— А если на версты, то сколько?

— На версты? — опять переспросил старик. — Ежели считать старицу, то верст шесть наберется…

Кедров поблагодарил и с радостью подумал: «Старица — это же раздолье для водоплавающих».

Дмитрий по мосту перешел на правый берег и нахоженной тропой углубился в лес, который начинался сразу же. Среди мрачноватых елок нет-нет да и блеснет свежая зелень берез, выдадут себя осины стыдливым трепетанием листвы. Где-то посвистывали рябчики. Скрипуче прокричала сойка. Обеспокоенная чечевица никак не уймется со своим вечным вопросом: «А ты Витю видел?..» Значит, тут кустарник. Красный воробей любит такие места.

Старица открылась неожиданно, как все лесные водоемы: продерешься сквозь густые кусты — вот и вода.

Лесное озеро походило на подкову — древняя излучина реки. Великая давно ушла отсюда, спрямив русло. Старица заросла камышом. Берега ее кудрявились ольхой и ивняком. Но чистинка на середине была обширной и мокро голубела под вечерним небом. Дмитрий выбрал высокое сухое место и присел. Верещали над озером неугомонные стрижи. «Чьи вы?» — где-то печально простонал чибис. «Сзывает своих глупышей…» Пронеслась пара куликов и снизилась в заболоченном рукаве. Дмитрий взглянул на небо и увидел застывшего, неподвижного канюка.

Озеро жило…

Кедров спал на сеновале и утром проснулся рано: река не давала покоя, звала. Временами ему казалось, что он приехал сюда именно к ней, этой реке, как раньше ездил в научные экспедиции. Только нынешняя была первой после войны. И это, непонятно почему, вызывало тоскующую боль в сердце, боль ожидания и тревоги, не менее сильную, чем та, которую он переживал, думая о Наде. Река его встретила как своего. В жизни он не знал чужих рек и чужих лесов. Пусть они были и незнакомы ему и еще не узнаны, но, как только он приходил на берег, вступал под сень леса, тотчас чувствовал себя как дома. Правда, на войне он бывал на чужих берегах, проходил чужие леса, потому что берега делились на свой и вражеский передний край, а лес прикрывал нас или врага. Чтобы его выкурить, не приходилось щадить деревья.

Лиза упредила его тайный замысел уйти незамеченным и предложила ломоть хлеба и кружку молока. Отказаться он не сумел. Уходя, оставил командировочную хлебную карточку — может, можно отоварить — и пообещал к обеду вернуться.

На вытоптанном берегу подмельничного омута в этот ранний час, когда над водой копился редкий серый туман, Дмитрий увидел босоногого мальчишку лет четырнадцати, давно не стриженного, одетого в широкую, с чужого плеча, рубаху чернильно-фиолетового цвета, с драными рукавами. Причем правый рукав был короче левого. Мальчишка сосредоточенно удил рыбу и не обратил внимания на подошедшего Кедрова.

— Рыба на уду! — оказал Кедров, присаживаясь.

Мальчик повернулся в его сторону, в глазах его вспыхнуло недоверие.

— А-а, не клюет, — с пренебрежением оказал он. — Дождю быть.

Мальчика ввали Ваней. Фамилия у него была странная — Неухожев. Он из села Теплые Дворики. Перешел в седьмой класс. Отец погиб на войне. Мать и две старшие сестры работают в колхозе.

— Реку знаешь, Ваня?

— А как ее не знать? — вопросом на вопрос ответил мальчик и с неохотой потянул леску. Осмотрел насадку, досадливо заметил: — Съела, хитрюга. Как я прозевал?

— Утки тут гнездятся?

— Два выводка видел. В протоке.

— Не определил какие?

— Так семенуха, наверно…

— Серая, значит?

— Ага! У нас зовут семенуха.

— Далеко на север залетела! — удивился Кедров и спросил: — А ниже по реке есть гнездовья?

Прежде чем ответить, Ваня внимательно оглядел собеседника: без ружья, а до птиц добирается? Дмитрий порадовался сообразительности парня и рассказал, что ходил вчера на старицу и видел там выводки. Узнав, что Кедров изучает жизнь птиц, Ваня разговорился. Он охотно рассказал, что представляет собой река Великая ниже мельницы, и Дмитрию понравилась его наблюдательность.

— Воронья мельница когда стояла, река была — ого-го! А теперь насквозь быстрая да шумная. По камню бежит. Как Дюновку возьмет, так ее и не переплывешь одним махом. Широкая! — Ваня подсек ершика, недовольный, бросил его в решето, которое стояло в воде, под берегом. — За Бобришиным Угором — деревня такая, — пояснил он, — торфяное болото. Осушили до войны. Вода в реке с того места черная течет, угарная вроде. А по другому берегу — вырубки. До самых Ковшей чисто. А в селе Ковши — пристань. Оттуда плоты гонят. Катера до самой реки Вятки плавают.

Дмитрий ясно представил реку, ее берега с таким неповторимо разнообразным ландшафтом. Неужели все это на самом деле? Такое придумать не придумаешь… Нетерпеливое волнение заставило его вскочить. Опершись на раненую ногу, стиснул зубы от боли, наклонился за палкой.

— Лодку можно раздобыть? — спросил он, распрямляясь.

— Как на реке без лодок? — опять вопросом на вопрос ответил Ваня и стал сматывать удочку. Пояснил: — Пасти стадо наша очередь… А на ходу лодок нет, все дырявые, у кого знаю.

Ваня ушел. Кедров вытащил из полевой сумки тетрадь и после записи вчерашних наблюдений на старице записал:

«Мальчик Ваня Неухожев наблюдал два выводка серой утки. Если верно, то для этой широты — редкость. Ваня рассказал о реке. Классический антропогенный ландшафт. Человек может помочь природе, регулируя сток воды (мельницы), и может подсечь ее (рубка леса в охранной зоне)».

Он сунул тетрадь в полевую сумку и, сильно прихрамывая, берегом пошел вниз по течению реки.

4

Надя спрыгнула с телеги, сказала Манефе, чтобы принесла молока, покормила щенка, выслушала подбежавшую Лизу, оглянулась и увидела Кедрова. Конечно, это был он, она не могла его не узнать. Дмитрий быстро встал со скамейки, на которой сидел, и она мельком отметила, что на ногу он по-прежнему опирается плохо.

Разноречивые чувства охватили ее. «Зачем он искал меня? Странно!» Ей, пожалуй, не приходило в голову, что они когда-то встретятся. Но, кажется, все же вспоминала и жалела даже. Да, вспоминала, как последнего своего больного. Ему последнему сделала операцию. Этим и был он близок… Близок? Еще что скажешь! Но тут она вспомнила его ногу, всю маяту, какую пришлось ей перенести, и ему, конечно, и знакомое чувство, близкое жалости матери к своему больному дитяти, заставило ее сделать навстречу несколько быстрых шагов, выдавших ее непрошеное волнение. А потом пошла к нему, замедлив шаг, полуотвернувшись и не глядя на него. Вновь взглянула, когда до него осталось несколько шагов. Подумала сердито: «Почему он стоит, почему не двинулся с места? Так плохо с ногой? А выглядит молодцом: подтянут, как всегда. Все в нем крепко, сильно. Вот только юношеская открытость чуть припухших глаз…»

— Здравствуйте, Дмитрий Степанович! — сказала она, и ее строгий голос смягчился интонацией, которую раньше Кедров не улавливал.

— Здравствуйте, Надя! — сказал он и объяснил свою эту прыткость: — «Надя» — мы в палате так звали вас за глаза, как бывает у школьников.

— А прозвище у меня было? — доверительно спросила она, подходя, усаживая его на скамейку и садясь рядом.

— Было, а как же…

— Интересно! Какое? Дело прошлое. Я не обижусь.

— А не на кого сердиться. — Он засмеялся, тряхнул головой. Пятерней собрал и пригладил рассыпавшиеся светлые волосы. — Война была долгая, кто первый сказал — ищи-свищи. Передавалось из поколения в поколение, если так можно сказать…

— Так какое же?

— Недотрога!

— Почему? Вот странно! — искренне удивилась Надя.

Кедров помолчал, положил ногу на ногу — раненая голень отекала, ее ломило — и рассказал осторожно, на этот раз действительно боясь обидеть, о растении, которое называется недотрогой. Прикоснись к нему — цветок закроется.

— Ребята говаривали: лучше вам не признаваться в чувствах. Замкнетесь, возненавидите. Верно это?

Надя вздохнула и погрустнела сразу.

— Эх, Дмитрий Степанович, дорогой капитан… — Она глубоко, сожалеюще вздохнула. — Да кто в нас, госпитальных, не влюблялся? Сколько месяцев, а то и лет женщину вблизи не видели. А тут еще руки все время его касаются, в глазах видит участие. Ведь так?

«Урок для меня. Сразу все поставила на место», — подумал Кедров и не ответил. А Надя вроде и не заметила этой заминки, спросила о матери. Узнав, что жива, потребовала рассказать о симптомах болезни, как чувствует себя сейчас. Слушая, то и дело произносила: «Пережить такое горе… Такое потрясение… Ваш приезд спас ее… Странная улыбка… Пока что за пределами медицины… Наука не знает…»

Вставая, она сказала:

— Ну что ж, вы меня обрадовали, Дмитрий Степанович. Пишут многие — приехал первый. Лиза мне доложила… Через час я хотела бы посмотреть вашу ногу.

Как перекоротать этот час? Лучше или хуже то, что он не сказал, не мог сказать о цели своего приезда? Где же главное из того, что он увидел и услышал? Услышал: «Да кто в нас, госпитальных, не влюблялся?» Значит, и его любовь она взвешивает на этих же весах! Но ведь сказала же: «Пишут многие — приехал первый…» А что увидел? Встрече вроде обрадовалась. Разговор о чувствах? Погрустнела… Вздох тяжелый, вздох невозвратной потери. И это искреннее удивление прозвищу… Значит, она не считает себя такой. И на самом деле душа ее закрыта наглухо, как и раньше. Или что-то все же изменилось в ней? Да, изменилось. Лицо загорело, смягчились его черты. Проступило то, что называется женственностью — не понятая никем женская тайна. А военная форма, эта рабочая одежда солдата и маршала… Не огрубляет ли она ее? Не противоречит ли тому новому, что появилось в ее лице? Нисколько! Она как бы подчеркивает это новое. И эта прическа идет ей — короткая стрижка. И белая прядь даже. Из серых обеспокоенных глаз ушло постоянное напряжение.

Кедров шел лесом. Уже знакомые ему тропинки, деревья и кусты: в лесу память не надо подстегивать, она сама выбирает, что оставить и чем пренебречь. У него уже есть тут три знакомых гнезда, за которыми можно понаблюдать, три открытых им птичьих дома, где свершается таинство продолжения жизни. Одно гнездо он нашел неподалеку от конюшни, на кусте жимолости. Утром он видел четыре серых комочка. Птенцы высовывались из гнезда, оглядывали незнакомый, пугающий и манящий зеленый мир. Они уже не были теми желторотиками, которые только и знают, что выпрашивать пищу. «Скоро слетят», — подумал тогда Дмитрий, следя, как чечевица села на гнездо; она, казалось, пыталась растолкать своих глупышей, но ни один из них не захотел покинуть теплого места. Прилетел отец с пищей в клюве. Он стал летать вокруг гнезда, садился то выше, то ниже, тревожно и призывно кричал, вызывая свое чадо. Но чадо лишь пищало в ответ.

Гнездо опустело. Пух и травинки в лотке уже остыли. Дмитрий потрогал их рукой. Постоял над пустым гнездом с досадным чувствам несбывшейся надежды. Сквозь кусты волчьей ягоды пробрался к высокому берегу реки. Сел на жесткий сухой мох. Внизу шумела вода, горным потоком срываясь с наливных колес мельницы. Круглая голубая чаша подмельничного омута в зеленых берегах ивы и ольхи. Разве не восполнит несостоявшаяся встреча то, что он открыл тут за эти два дня? Никто не отберет у него ни этой мельницы, ни старицы выше нее по течению, ни порушенной Вороньей запруды, ни осушенных болот у Бобришина Угора, ни вырубок под селом Ковши. Все как будто специально сделано для него — ландшафт, где на каких-то двадцати километрах при длительном и умном наблюдении можно открыть то, что еще никто не знает. Но зачем все это, если встреча, которой он хотел, не состоялась?

«А на что ты надеялся? — возразил он себе. — Ждал, тебе откроются объятья?.. По какому случаю, скажи на милость?»

Все же то, что он нашел на реке, обрадовало его.

Через час он был в перевязочной. Его встретила девушка с высоким бюстом и красивым лицом, на котором сияли крупные голубые глаза. Золотистая прядь волос выбивалась из-под белой косынки. Это была Манефа.

Он прошел к топчану. Ни о чем не спрашивая, снял сапоги, закатал специально распоротую брючину, лег. Манефа разрезала заскорузлый бинт, стала разматывать. Еще не отвыкший от строгости госпитальных порядков, Дмитрий лежал молча, прикрыв глаза. Вдруг услышал низкий грудной голос:

— Вы, Дмитрий Степанович, приехали к нашей Наде? Верно? Вы ее любите?

Он раскрыл глаза. Лицо девушки было серьезным.

— А как вы думаете? — в свою очередь спросил он, не решаясь сказать правду.

— Думаю, что да. Она очень взволнована.

— Почему?

— Может, боится вас. Может, стоит перед выбором. А может, теряет что-то дорогое… — Она размотала бинт, покачала головой, бросила в ванночку. — Что поделать? Любит Жогина и все еще ждет. Знаете, это ее муж.

«Любит Жогина… — вспомнил он слова Андрея. — Надо, чтобы отошла от него». Он закрыл глаза, забыв на время, где он находится. Неожиданно раздавшийся глухой голос вернул его к действительности.

— Выделение обильное, с кровью. Вы много ходили?

— Да, — сказал он, открыв глаза, и увидел Надю: склоненное над ним лицо, встревоженные глаза под прямыми, резко очерченными бровями.

— Процесс осложнился, — сказала она, не глядя на него. — Нужен щадящий режим. Потом — рентген. И к сожалению, радикальное вмешательство. Опять госпиталь! Я так считаю.

Он почувствовал, как она зондировала свищ, обследовала область ранения, и не глядел на нее. То, чего он боялся, во что еще не верил, случилось, яснее и некуда: областной госпиталь. Направление она даст… Отошлет подальше. На этом все и кончится.

Надя села на табурет, знакомо откинула голову в белой шапочке хирурга, закрыла глаза, будто от страшной усталости. Позвала Манефу, распорядилась приготовить мазь Вишневского и добавила, что перевязку сделает сама. А когда Манефа ушла, Надя, плеснув на рану перекиси водорода, стала промокать тампоном, надавливая раз от разу все сильнее и сильнее. Спросила, как это было много раз:

— Больно? А здесь? А тут?

От мази Вишневского прошел зуд в ране. Боль унялась. Надя долго бинтовала ногу. Он следил за ее мелькавшей рукой. Из ладони бесконечно струился белый бинт. Она с треском разорвала конец, завязала.

— Ну вот. Одевайтесь.

Он раскатал брючину, надел сапоги. Она заговорила:

— Многое я вспомнила сегодня, Дмитрий Степанович. И госпиталь, и вас всех. И Новоград.

— Я у вас ночевал. Всю ночь проговорил с Андреем…

Надя не удивилась, а лишь нахмурилась: искал ее? Но он рассказал, как это все у него получилось. Улыбнувшись рассеянно, она сказала:

— Трудно жили: без отца, без матери. Брат одно долбил: «Не робей — воробей». Целая философия в этой детской фразе! Да, а ногу вам надо лечить. Своих услуг не предлагаю: мы пока еще очень бедны. Даже нет рентгена. В госпитале вам будет лучше, Я наведаюсь.

«Опять то же! Как будто я еще не понял!» — подумал он. И сказал:

— В юности я наивно полагал: нет любви безответной. Если я люблю, то непременно любят и меня. Не может быть иначе — не естественно, А вот приходится расставаться с заблуждениями.

— Веру надо беречь, — сказала она решительно, как непререкаемую истину.

— Даже если ее разрушила жизнь?

— Да, и тогда. — Она повернулась от окна, ненавидяще посмотрела на Кедрова. — Уж не Андрей ли насоветовал вам приехать ко мне?

— Я приехал сюда на его паровозе. Но вернуться в Новоград осмелился сам. Не мог не вернуться, если что-то оставил. Должен был пройти через все это.

— Через что?

— Через нелюбовь.

— Ах, Дмитрий, Дмитрий. Какой вы еще ребенок! Где вы ночуете?

— У Скочиловых.

— Я занесу направление, а утром провожу…

— Спасибо! Я уеду рано. А места ваши мне нравятся, удивительные места. Они близки мне, и я не знаю, как расстанусь с ними. Не хочу расставаться! Все это мне нужно. Я ждал и искал.

Кедров вернулся к Скочиловым. Вася-Казак сидел с сыном Ваней на скамейке. Мальчик, завидев Кедрова, что-то стал шептать отцу на ухо. Катя беловолосым одуванчиком вертелась перед ними на тонких ножках. На миг она остановилась и вдруг бросилась навстречу Кедрову, схватила его за руку, потащила к скамейке.

— Пап, попроси дядю, пап! — стала канючить она.

Вася, держа сына на своей единственной руке, встал. Заговорил просительно:

— Проходу от них нет, товарищ капитан: посвисти да посвисти, то по-соловьиному, то по-скворчиному. Да неужто я умею? — Осекся, спросил: — Что-то вы не в духе? Иль с ногой нелады?

— Нелады, — сказал Дмитрий. — Доктор недовольна. Направляет в областной госпиталь.

— Дела! — И на ребят: — Кыш, дяде не до вас.

Кедров вдруг рассмеялся — до того странным показалось ему то, что вчера он развлекал детей, подражая птичьим голосам, а сейчас не пискнул бы и воробьем, — все куда-то делось, будто и не бывало, Он вспомнил пустое гнездо, в котором еще утром была жизнь. Или, может, тех птенцов не было? Нет, были, не сошел же он с ума…

И тут он подумал, что Надя совсем не знает его, ничего о нем не знает. Ни о том потрясении, которое он испытал впервые, когда увидел ее глаза над марлевой повязкой, большие серые глаза, озабоченно-пристальные, глядящие не на него, а как бы в него, — он лежал тогда на операционном столе. Не знает она и того, как он страдал, ожидая возвращения майора Анисимова с «поддежуривания» (ох уж это словечко, хуже не придумаешь). Не знает и того, как он вздрагивал от чуточного прикосновения к нему ее пальцев. А ту встречу у госпиталя весенним утром она, наверно, вовсе не помнит. И никогда теперь не узнает, как он не опал ночами в далеких Коровьих Лужках. Но если не знает, не помнит, то почему у нее сегодня были такие ясные, распахнутые глаза, какие бывают лишь тогда, когда человек обрадован…

Дмитрий взглянул на Ваню, смотревшего на него и чего-то ждущего, и на Катьку, которая стояла набычившись, и вдруг вспомнил, что они от него хотят. И он вдруг словно ожил, присел, поманил к себе Катю, загреб рукой просиявшего Ваню и, когда девочка подошла, загреб и ее другой рукой. Все втроем побежали к кустам.

— Так! — сказал он, отпуская их. — Я скроюсь, а вы ищите меня по голосу. Услышите соловья — бегите. Кукушку услышите — со всех ног.

— А если настоящая закукует? — усомнилась Катя.

— Настоящая? Да, ты права… — удивился Дмитрий осмысленности ее вопроса. — Настоящая далеко, а я близко. Усвоила?

Они играли, пока не надоело всем. Потом Дмитрий помог Казаку вычистить Тишу. Скоро Лизка пришла обедать. За столом было весело, словно Кедров давно жил с ними.

Лиза, наблюдая за гостем, может быть, более внимательно, чем надо, думала о том, как повезло их доктору. Такой мужчина, слов не хватит похвалить.

После обеда Кедров и Вася уединились. На лист бумаги Кедров стал наносить окрестности больницы, Вася помогал ему. Скоро появились две перекрещивающиеся линии: река Великая и железная дорога Новоград — Котлас. Разъезд Теплые Дворики; на восток от него село с тем же названием; на запад — лесной городок больницы, и опять то же название; мельница — рядом, на реке Великой, тоже Теплодворская. А ниже ее остатки земляной плотины. Тут стояла Воронья мельница, лет пять назад снесенная вешней водой. Кедров увидел устья двух притоков — выше мельницы и ниже. Выше? Так это Теплодворка, на ней стоит село. Истоки потом можно посмотреть. А это — Дюновка. Тут деревня Бобришин Угор. Почему Дюновка? Откуда тут дюны? Вася-Казак не коренной житель этих мест, он, конечно, не знал. За Бобришиным Угором — переувлажненная низина с чахлыми соснами, ольхой и ивой. Видимо, пойма Дюновки. А ниже — осушенные болота, лен и капуста Бобришинского колхоза. Село Ковши. Вокруг вырубки. А старица? Вот она где, чуть ли не у самой железной дороги.

Кедров распрямился, заговорил увлеченно:

— Понимаете, Василий, я немало побродил по берегам рек и речушек. Но такие разнообразные угодья не часто встречал. Участок реки каких-нибудь двадцать километров, а сколько ландшафтов: от культурного до самого первозданного, куда человек еще не ступал.

— Выходит, приглянулась наша земля?

— Мало — приглянулась. Взяла в плен.

Разумеется, он не знал и не мог еще знать, чем будет для него эта земля, но что она уже вторглась в его судьбу, он это чувствовал.

Под вечер пришла Надя, принесла направление в госпиталь. Кедров прочитал первую строчку: «Гр. села Теплые Дворики Великорецкого района Д. С. Кедров…» — и улыбнулся: «Все правильно». Мысль остаться здесь, у реки Великой, к приходу Нади почти утвердилась. Правда, он еще не мог себе представить, как и когда это осуществит.

Надя была в белом халате, только что привезли мужчину с запущенным аппендицитом, и предстоящая операция уже отключила ее от всего окружающего. Они сидели опять на той же скамейке.

— Вы, Дмитрий, удивляетесь, что я оказалась здесь? Городской человек… — заговорила она, поглядывая в сторону хирургического корпуса.

— Почему? — искренне удивился он. — Я бы остался тут с удовольствием… — Спохватился: — Не думайте, что я снова о том.

Она долго и напряженно молчала. За Великой, в дальние леса, падало усталое солнце. Над поляной кружились ласточки, неистово вереща.

— Вы на меня не сердитесь, — глухо заговорила она. — Я знаю, что вы хороший и я нужна вам. Знаю… Но это ведь только мой брат говорит, что к человеку можно привыкнуть, не любя.

— Брат у вас умница, — обронил Кедров. — Неуемный.

— Да, вы правы. Я его люблю и жалею. Он ведь несчастен со своей Фросей.

— По-моему, нет. Они не мешают друг другу жить. Могли бы и мешать, поскольку оба своеобразны. — Помолчал. — А сердиться? Я на вас не сержусь. По-моему, нельзя обижаться на чувство. И если его нет, тоже нельзя.

— Раньше я как-то не замечала, что вы такой серьезный.

— Взрослею, уже пройдя такую школу, как война, — грустно засмеялся он.

— И я взрослею, — созналась Надя. — На войне взрослость приходила сама, а теперь ничего не остается, как ее торопить. Приехала сюда, думала — все просто. А получилось, что не знаю, с чего начать. Вот и мечусь, на себя злюсь за свое неумение и на других за то, что не понимают. А что бы вы делали?

Они посидели молча. Надя, не отрываясь, смотрела в сторону больницы. Дмитрий, чувствовал, что она ждала от него каких-то слов. Он вспомнил, как делал там, на фронте, готовясь выполнить боевую задачу:

— Разведка! Как можно больше знать о противнике. Анализ данных, их обобщение, выводы. Люди. Материальная часть. И сам не будь дураком.

Надя живо встала: в операционную пронесли больного.

— Больше знать? Анализ и обобщение данных? Выводы? А это хорошо, Дмитрий! — сказала она и подумала: «Как легко было бы с ним. А что я поделаю?»

Они попрощались: «До завтра!» Но утром Надя не застала Дмитрия во временном его жилье: ушел чуть свет. Вещи не оставил? С ним была только полевая сумка.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Манефа вернулась под утро. Раздеваясь, вздрагивала всем телом. Надя сквозь сон слышала, как та долго мылась на кухоньке, сдерживая фырканье и остерегаясь шуметь.

— Который час? — спросила доктор, пробуждаясь. Вспомнила: утром надо было встретить брата. Звонил, обещал захватить из депо Мураши старый генератор, «сбросить» его на разъезде. Кирилл Макарович Бобришин выхлопотал у шефов генератор для своего колхоза, но Надя не успела известить о том, что машину привезут сегодня.

— Пять, — ответила Манефа севшим хриповатым голосом. После молчания поправилась:

— Пять с гаком, да гак с час. Итого шесть. Постеснялась сказать правду…

Надя тотчас поднялась, схватилась за юбку и гимнастерку, но Манефа остановила ее:

— Не спеши, Назар, как говорят, опоздал на базар… Генератор на платформе с вечера мается.

— Да ты что? — привычным движением Надя застегнула юбку. — Вот беда…

Сунув руки в рукава гимнастерки, Надя села на кропать. Гимнастерка прикрывала грудь, открывая розовую после сна шею и напряженные плечи. Маленький шрам от осколка под левой ключицей был почти незаметен, он лишь чуть удлинял продолговатую ямку.

— Почему с вечера?..

— Почему да почему… Поди, Лизка принимала телефонограмму? Ну и спутала утро с вечером… Повезло, мы оказались рядом.

— Кто это — мы?

— Ну, я и Сунцов. Идем, стоит паровоз, сопит. Брат твой на все Теплые Дворики матюгается. Гришка подсобил сгрузить железяку, ужасно тяжелая.

— Значит, ее не унесут?

— Гришка обещал трактор пригнать, отвезти эту штуку на мельницу.

— Что-то долго разгружали вы, если судить по часам… — Надя сбросила гимнастерку, потянулась. — Ну, поспим еще? — Она сбросила и юбку и юркнула в постель по-девчоночьи проворно. — Так что же ты не отвечаешь? Долго ли разгружали?

— Недолго… — Манефа передернула плечами, вздрогнув всем крепким телом. — Дуралеи, в лес ушли, да и уснули там. А я в одном платьишке.

— Ложись, согрею.

— Не могу я к тебе, Надя. Нехорошая я. Мазутом от меня воняет, сама от запаха дохну.

— Что, генератор в мазуте?

— Генератор… Сунцовский ватник, на котором уснули.

— Боже мой! Как ты можешь? На каком-то мазутном ватнике, где-то в лесу, с чужим человеком? Да к тому же противном тебе.

Манефа молчала. В комнате запахло одеколоном.

— Возьми спирт, а надо — воды согрею.

Манефа молчала. Потом со стоном проговорила:

— Какая ты хорошая, тошно! А спирт где? Выпью, разреши? А то зарежусь от омерзения к себе. Почему ко мне лезут только с… этим?

— У тебя гордости нет. Уймись, уймись! Пока сама не уймешься, все так будет.

— Я ж не чурка. Я живая… Как почувствую мужское тепло, так слабею. Это тебе все равно. Такому мужику отказала! — Она выпила поданный Надей спирт. — Отдай мне Кедрова, ну?

— Возьми, если вернется. — Надя сразу замолкла и отвернулась. Да, уехал, не подождал. Обидела, сильно обидела его. Не ожидала, что мысли о нем заставят забиться сердце. Опомнясь, она поймала себя на том, что до боли сжимает коленки.

— Знаю, не отдашь… Как бы не так.

— Да что он, вещь, что ли?

— Для тебя вещь. Наперед знаю, не ужиться вам. Сухая ты, бабы в тебе нет…

— Ну и ладно, зато в тебе с избытком. Ложись и закрой рот, а то вытряхну дурь из тебя на правах подруги.

Манефа бросила на пол матрац, со стоном упала на него. К ней подполз Серый. Манефа схватила его, стала целовать в морду, а он, не понимая ничего, визжал и барахтался.

— Оставь щенка! — строго крикнула Надя.

— Ну и подавись им! — Манефа отстранила щенка, затихла. Надя ждала, что она что-нибудь скажет. Неужто так и оставит со злости высказанные слова о том, что бабы в ней нет? И не возьмет их, эти слова, обратно? Обидно все же. А может, так оно и есть? Какая в ней баба? Генератор, рентген, диспансеризация, ревматизм. По первым результатам диспансеризации в Бобришинском колхозе ревматизмом болеет чуть ли не каждый десятый…

Стоп! Глупая девчонка сбрехнула, а ты переживай. Нет и нет! Поспи еще немного. Но уснуть она уже не смогла, провалялась и в семь, как всегда, встала. Ее «академическое» время сегодня приходилось на дорогу. Наконец договорилась о враче с заведующим райздравом. Мигунов с весны жил в колхозе уполномоченным. Приехал на пленум райкома партии. Побывать у него надо непременно, а то ведь снова уедет в колхозы уполномоченным на уборку и хлебозаготовки. Было бы здорово побывать у Дрожжиной — первого секретаря райкома. Сунув в саквояж учебник по детским болезням, Надя заторопилась в дорогу. По пути решила зайти к Зое Петровне, чтобы дать необходимые распоряжения на день. Застала старшую сестру в ее каморке. Зоя сидела, уронив голову на стол, на котором были разбросаны истории болезни. Подняла заплаканное лицо, черные глаза с тоской смотрели на Надю.

— Что случилось, комиссар?

Наде нравилось называть парторга комиссаром. Это было для нее кусочком военного порядка, от которого не хотелось отвыкать.

Старшая сестра выглядела удрученной и растерянной. Доктор едва добилась, в чем дело. Оказывается, в очередной раз запил муж, хоть из дому беги. На беду, узнала о своей первой, еще довоенной, любви — в Новограде в газете работает. Разволновавшись, Зоя опять всхлипнула.

— Ну-ну, комиссар, не хлюпать! — Надя обняла Зою за плечи. — У меня, видишь, тоже…

— У тебя что… Ты ничем не связана. Да и мужик-то — заглядение. Любить будет, жалеть.

— Любить, жалеть? Откуда знаешь?

— Не затворенный. Таких сразу угадать можно.

Надя вздохнула:

— Да, у каждого из нас свои зарубки на сердце, Зоя… Что ж, я поеду. Ты не забудь насчет политинформации. И для персонала, и для больных… Нет, нет, не возражай, и для больных тоже. Раз они у нас, считай их в нашем коллективе. О пятилетке расскажи. О новых стройках. Да… Значит, заведующий наш, говорят, хитрый?

— Верно, Надежда Игнатьевна, — подтвердила Зоя. — Вы с ним осторожнее: о рентгене ни-ни. Перехватит, другим отдаст. И сразу много не просите. Не любит.

— Да, значит, хитрый и обидчивый? Ну что мне из его хитрости и обиды? Мы ведь не кумовья… Не любит, чтобы просили? А тогда зачем он, если не помогать нам?

— Мало от него помощи, а все же начальник наш. Врачей проси.

— Намерена. — Надя задумалась, спросила: — Слушай, Зоя, а кто он, твоя первая любовь?

— Мирон Шерстенников. Я-то встречала его фамилию в газете, но думала: мало ли! А тут дозналась — он. — Зоя встала, выпрямилась, поправила укладку косы на затылке, попросила умоляюще: — Не будем об этом. Что прошло — не вернешь…

— Эх, горюшко горькое. — Надя тяжело вздохнула, подошла к окну. — Есть ли хоть одна баба на Руси, которую война не обидела? И мы тут все неустроенные… Ты вот… Лизке и Манефе жизнь — тоже не сладкий пряник.

— Себя-то забыла, Надежда Игнатьевна…

— Себя? Я что… — Повернулась от окна. — А знаешь, Зой, хоть и ничем ко мне не привязан Кедров, а жалко. Нежная душа у него, незащищенная.

— Если жалеешь — верни его.

— Ах, Зоя, Зоя, если бы все было так просто.

Маленький ростом, с добрыми морщинами на большелобом носатом лице, с неороходящей настороженностью в голубых, выцветших глазах, заведующий райздравотделом Леонтий Тихонович Мигунов встретил Надю приветливо, кажется, даже обрадовался ей, но заговорил суховато:

— Мне рассказывали, что вы людей пытаете, с чего бы они начинали работу, если бы их назначили… Ладно, ладно, не обижайтесь, я не собираю о вас слухи, но так жизнь устроена: они доходят, слухи-то. Так вот, начинать следовало бы с посещения своего родного учреждения. Мы не волновались бы за вас, а вы не мучили бы людей вопросами. Да ладно, отбросим обиды. Дело важнее обид, — сказал он уже мягко, но глазами не потеплел. — Какие вопросы, просьбы?

Она начала с просьб и подумала, что зря ее напугала Зоя. Леонтий Тихонович ее вполне понимал. Отремонтировать, оштукатурить изнутри и обшить снаружи корпуса. Оборудовать хирургическое отделение. Построить хотя бы четыре квартирных дома. Открыть библиотеку, красный уголок. Купить еще одну лошадь и тарантас. А о кадрах надо криком кричать. Нужны три врача. Зубной техник. Эпидемиолог. Нужна диспансерная служба. Ну и хотя бы одна сестра, чтобы вела это хозяйство.

Все, о чем она думала каждый день, что не давало ей спать ночами, она высказала сейчас, видя, что Мигунов слушает ее с интересом и ни разу не остановил, не высказал нетерпения. Что же, Зоя так ошиблась?

Надя замолчала, Мигунов осторожно спросил:

— У вас все?

— Извините, я и так наговорила, голова кругом может пойти.

— Ничего, голова у меня крепкая пока что. Говорите.

— Леонтий Тихонович, вы ведь знаете, что у советского здравоохранения профилактическая направленность. Это значит, как я понимаю, не только лечить больных, но и охранять здоровье здоровых. Моя мечта попробовать сделать это на практике. Больница — не просто лечебное учреждение, а учреждение охраны здоровья. А? Понимаете, произойдет некоторое смещение функций… Эта цель увлечет людей, заставит их работать с такой же отдачей, как и в войну. — Она помолчала, видя, как что-то изменилось в Мигунове, и доверительно сообщила: — Леонтий Тихонович, я вам первому высказываю эти мысли. Они, может быть, не совсем ясны. Но опыт войны…

И тут она заметила, как лицо Мигунова с добрыми морщинами вокруг глаз и рта и руки, лежавшие на столе, покрылись пятнами, толстые пальцы стали мелко дрожать. Он встал и оказался выше совсем не намного, чем был в кресле, — наверное, ноги у него очень короткие — и заговорил спокойно, но в этом спокойствии была непоколебимая правда и сила, его правда и его сила. И какая-то естественная, непринужденная назидательность, подавляющая силу и волю другого.

— Девонька, — сказал он, и Надежда Игнатьевна, не любившая такого рода обращение, не успела ему напомнить свое имя и отчество, а он не дал ей и рта раскрыть, заговорил торопливо, будто заученно: — Я знаю, да теперь и чувствую, что вы работали в хорошем, может быть, очень хорошем госпитале. Верю, у доктора Цепкова не могло быть плохого лечебного учреждения, он отменный хозяин, сколько лет был главным в областной больнице. А в госпитале все и на самом деле так, как вы говорите: не больной идет к врачу, а врач к больному. Но ведь, девонька… — Тут Надежда Игнатьевна озлилась и, прервав Мигунова, сказала, что ее зовут Надеждой Игнатьевной, на что Мигунов ответил: — Знаю, голубушка, знаю. Знаю и то, что вас звали чаще майор Надежда. И в госпитале, и у нас уже. Доброе звание. Плохо я к вам, голу… Надежда Игнатьевна, относиться не могу. А то, что вы мне сейчас наговорили, очень и очень огорчительно…

— Почему же огорчительно, Леонтий Тихонович?

— Да потому, что мы тут вроде все дурачки, щи лаптем хлебаем…

— Леонтий Тихонович!

— Да погодите! Ведь военный же вы человек, значит, трезвый, стратегию-тактику знаете. Подумайте, какие вы планы строите? Мы и лечить-то не успеваем. Врачи бегут, удержать их — пряников у нас нет. А вы — охранять здоровых! Да пусть они живут на здоровье, здоровые-то! Зачем мы им докучать станем? А так скажу, по-отцовски: укомплектовывайтесь. До Нового года не займете ставки — отберем. Не мы, а райфо. С райфо разговор короткий: без ножа зарежут. На всякий случай еще скажу, хотя вы это, поди, и сами знаете, что у нас иной раз бывает зима суровая, рамы у вас там старые, без стекол, наполовину фанера, а у Михаила Клавдиевича всегда дров был недостаток. Где-нибудь осенью на бюро райкома будете докладывать о подготовке к зиме. Так заведено испокон веку. Вы уж побеспокойтесь, не подведите. И спасибо, все ж таки заехали, спасибо! Теперь, значит, должок за мной. Но я не задержусь, навещу. Тогда и обсудим ваши конкретные предложения. А врача пришлю. Пока что одного, с Домной Кондратьевной вопрос вчерне обсудим. Наш первый секретарь райкома. Не знаете еще? Ждите. Практиканта обещали. К вам направлю, раз такая беда. А если друзья или подружки есть — зовите. Поддержу.

Надя сидела оглушенная. Как это она не подготовилась к беседе? Мигунов, этот мужичок с крестьянской практичностью и хваткой, мигом обезоружил ее. Спорить, доказывать бесполезно. У него известно загодя: осенью на бюро райкома заслушают, поскольку зима будет и дрова потребуются. Что ж, в другом месте докажу свое, в райкоме, к Цепкову поеду. Она встала.

— Я довольна нашей беседой, — сказала она, вдруг вспоминая Кедрова и разговор с ним: анализировать, обобщать, делать выводы. Надо было с фактами в руках, с выводами, от которых нельзя скрыться. А она пришла с голыми руками.

Мигунов снизу вверх пытливо осмотрел Надю, и глаза его вдруг блеснули не линялой, а настоящей синевой.

— Благодарите? — спросил он с некоторой неуверенностью. — Если первое наше знакомство вышло деловое, вы понятливо отнеслись к моим словам, то это — доброе начало.

— Я поняла вас, Леонтий Тихонович. Но поймите и вы меня: я отступать не буду.

Он подошел к ней, взял за локоть и, как старший, умудренный опытом, посоветовал:

— Главное в работе, девонька, не отрываться от земли. Чем человек тверже стоит на ней, тем он реже падает. А вот чуть не забыл — Домна Кондратьевна вас заждалась. Но сегодня пленум, день у нее загруженный. Постарайтесь попасть к ней в другой день, но не откладывайте, а то рассердите ее. А это кому на пользу? Я же уеду. В селе Пыжи моя постоянная летняя прописка.

Надя вышла из райздрава, одноэтажного зданьица в глубине пыльного двора. День был жаркий и душный — канун страдной поры. От знойного марева побледнело голубое небо.

«Как я опростоволосилась! — подумала она, чувствуя огонь на щеках. — К Цепкову пришла с доказательной заявкой. Операция без рентгена, она одна что значила… А перед Мигуновым выглядела как жалкая просительница. А Кедров-то — подишь ты… Умен: «Анализировать, обобщать, делать выводы». А я не сделала».

Она обдумала свои ближайшие планы. Во что бы то ни стало надо поехать в Новоград, уговорить Анастасию Федоровну бросить канцелярию и переселиться в Теплые Дворики. В госпитале для инвалидов узнать, что с Кедровым. Чертовски бездушно с ним обошлась. В конце концов он для нее просто больной. Не вешаться же ни с того ни с сего ему на шею?..

2

Надя повертела в руках телеграмму, будто не поняв ее содержания, передала Зое.

— Ну что, парторг, скажешь? Какой апломб! Вот это гусь!

Зоя Петровна пробежала глазами фиолетовые, чуть смазанные строчки:

«Встречайте! Надеюсь на самые лучшие условия для приложения сил и научных познаний. Гоги Вачадзе».

Она осторожно положила телеграмму на стол, рука ее дрогнула.

— Человек серьезный, видать… Надо бы и на самом деле встретить…

— Как хочешь, — уклонилась Надя. Ей не нравилось, что старшая сестра придавала значение шутливой телеграмме практиканта. Веселый человек этот Гоги, что тут такого?

Но ни в тот день, когда Вася-Казак впервые выехал на разъезд встречать заинтриговавшего всех врача-практиканта, ни в последующие дни он не появлялся. Зоя волновалась, посылала на разъезд тех, кто был свободен от дежурств. Люди ходили, надеясь поразвлечься веселой картиной, но не удавалось. И надо же было случиться такому: именно в тот день, когда Гоги Вачадзе сошел с поезда, на разъезде его никто не ждал. Вроде бы собиралась Манефа, но в последнюю минуту ее послали подменить Лизку, у которой заболел ребенок. Вася-Казак уехал с главным врачом по участку. Единственным свидетелем необыкновенного события оказался дежурный по станции, старый железнодорожный служака Забродин в потертой форменной куртке и фуражке с красным верхом. Он обменялся с машинистом паровоза жезлом и, направившись в дежурку, вдруг увидел на перроне, или, вернее, там, где должен был возвышаться перрон, человека с темным лицом, черными вьющимися волосами в черном, хорошо сшитом костюме. На всем этом черном неправдашной белизной выделялась рубашка. Первое, о чем подумал Забродин, было пугающее: иностранец… Может, турок, может, бразилец или индус. «Этого еще у нас не бывало», — продолжил свою мысль Забродин, разглядывая два необыкновенной величины чемодана, стоящие на земле, дубовый бочонок ведра на полтора и кожаный мешок, невиданный в этих местах.

Приезжий оглядел разъезд, и на лице его не отразилось ни растерянности, ни любопытства: кажется, он ожидал увидеть именно то, что увидел.

— Дорогой! — обратился он к дежурному гортанным голосом с таким акцентом, который сразу выдал в нем грузина. — Помоги мне добраться до больницы… Как ее называют? Теплые Дворы? Грузин никогда не забывает доброго дела, кто бы его ни сделал.

— Но как же я брошу пост? — удивился такой просьбе старый железнодорожный служака. — Магистраль, она живет каждую минуту…

— Я могу это понять, дорогой, но поймите и вы: меня ждут в больнице, как это она называется?

— Теплые Дворики…

— Да, да. Они не могут больше жить, понимаете? Ни одного дня без моей помощи.

— Как же, как же, приходили встречать каждый поезд. Вот уж неделя. А сегодня вышла осечка…

— Осечка? Что такое осечка? А, это когда не стреляет ружье. Понятно. Не будем унывать, дорогой. — Гоги стукнул кулаком по бурдюку, будто шлепнул ладонью по мокрой глине. — Выпьем по стаканчику?

Выпить им не удалось: из села с похорон в соседнюю деревню шли кучкой люди. Выслушав просьбу дежурного по станции, они с охотой ухватились за чемоданы, бочонок и бурдюк, и через полчаса Гоги уже оглядывал приготовленную для него комнату, стены которой были свежеоклеены газетами, а некрашеные полы выскоблены до желтизны. Зоя Петровна хлопотала вокруг Гоги, будто это был ее собственный сын.

И с тех пор как в Теплых Двориках произошло явление Гоги Вачадзе, в воздухе появилось что-то новое, едва уловимое, но все же заметное. Почему-то люди стали чаще улыбаться, и деловые десятиминутки проходили веселее. На приемах, которые Гоги поначалу вел с Надеждой Игнатьевной, деревенские бабы недоверчиво косились на «черного доктора» и едва понимали его вопросы: обыкновенные русские слова звучали для них по-чужому.

Но самым неожиданным для лесного городка было то, что тропа любви, уже заросшая было бересклетом и черноглазой горькой волчьей ягодой, а кое-где уже перебитая игластыми зелеными ежами молодых елочек, вдруг несказанно оживилась. Если раньше она представлялась людям стыдливо-запретной и ступать на нее было прилично лишь при вечернем и ночном свете неба, да и то молодым, теперь же люди стремились на нее, словно боялись, что вдруг их не увидят.

Гоги, знал он про эту тропу или нет, вначале появился на ней с Юлией Серафимовной, заведующей аптекой, той самой, которая была для Манефы теткой неопределенного происхождения и «крестом», который девушке приходится тащить всю жизнь. Догадки вначале были весьма определенные: Гоги подбирается под скудные аптечные запасы спирта. Но подозрение это быстро рассеялось — у всех в памяти был арсенал вин, который был при нем. И когда через неделю, не позже, рядом с Гоги на тропе заголубело платье Манефы, а не пугающая своей случайностью желтая кофта Юлии Серафимовны, все поняли дальний прицел догадливого пришельца с юга. Теперь тропа была под многоглазым обстрелом — и персонал, и больные не прочь были бы позубоскалить, завидев голубое Манефино платье вместе с черной парой Гоги.

А потом на тропе любви увидели Васю-Казака с Лизкой и всем их выводком. Однажды вечером Зоя, оглядываясь то через левое, то через правое плечо, прошла со своим мужем, которого редко кто видел на больничной территории; у старой кастелянши выявился приблудок, как сказала потом Манефа, одинокий и забытый всеми санитарный фельдшер.

Гоги нравилась эта дорога. Он приходил туда иной раз, не успев снять халата, белой куропаткой выделяясь среди зелени. Теплыми ночами там же снежнилась его белая рубашка, слышалось треньканье гитары, которую одолжил ему Вася-Казак — ему-то, однорукому, она зачем, — и гортанный голос, хриплый от волнения, напевал непонятные по словам, но такие знакомые по музыке песни далеких южных гор.

— Манэфа, ты знаешь, о чем эта песня? — спрашивал он, не переставая перебирать струны.

— О чем? О любви.

— Верно. У нас все песни о любви.

— Я знаю только Сулико.

— Манэфа!

Манефа сердится:

— Не зови меня так. Зови Манефа. А то уедешь, и прозовут меня тут Манэфой. Это звучит ужасно. Меня задразнят.

— Что значит «задразнят»?

— Ну, как дразнят собаку, скажем: гав, гав!

— Нехорошо: гав, гав… Манэфа лучше.

— Ну скажи Ма-не-фа!

— Манэфа!

— Твой язык надо повернуть кончиком в обратную сторону. Тогда он будет говорить правильно.

— Манефа!

— Вот и прекрасно.

Он вешает гитару на куст и обнимает девушку. Та покорно стоит, вся притихнув, и привычное тепло вдруг разливается по всему ее телу. Гоги будто чувствует это, рука его словно каменеет, Манефе делается больно от его судорожного объятия. Как все опять обычно, все у всех одинаково. Не интересно и не нужно. Хоть бы капельку того, что ждет сердце. А от кого дождешься этой капельки? «Уймись, уймись, пока сама не уймешься, все так будет», — вспомнила она слова, однажды сказанные ей Надеждой Игнатьевной, и тут же возразила на них: «Ей что, она каменная, а я живая. Может, ничего лучшего и нет на свете, чем это…»

— Убери руку, Гоги, — вдруг сердится она, двигая сильным плечом, — так я не могу дышать.

— Зачем дышать? Совсем не нужно дышать. Любить надо.

— У тебя в Грузии есть любимая девушка?

— Ты у меня любимая…

— Гоги, я уйду, и ты меня никогда больше не увидишь на этой тропе, на тропе любви.

— Зачем так?

Гоги берет гитару. Тихо пощипывая струны, идет рядом с Манефой.

— Ты очень красивая девушка, Манефа, очень сильная. Тебя хочется трогать рукой, видеть глазами, у меня никогда не было такой девушки.

«Проклятие! Куда деться от этих слов? Лучше бы я их никогда не слышала…» — думает Манефа.

Она отшатывается от Гоги, и они идут по тропе любви к поляне, долго стоят у дома Манефы и не видят, что отовсюду — из окон домов, из палат, отделений, служб — глаза, глаза, глаза…

— Какие у нас там горы, ты и представить не можешь! — говорит Гоги и вскидывает голову, кажется, хочет увидеть далекие вершины. Но над ними, над поляной и Теплыми Двориками, над всем лесным Великоречьем темно-синее высокое летнее небо, все в мелких-мелких звездочках, а местами оно будто запылено желтовато-белой небесной пылью. — А тут так дышать хочется! — Гоги замолкает. Он недоволен собой, у него нет слов, чтобы говорить с этой девушкой, какой-то непонятной ему. То она кажется ему доступной, и неведомая сила толкает его отвернуться и уйти, потому что он хочет, чтобы она была другой; то он хочет, чтобы она была именно такой, потому что ему так надо; то она злит его своей трезвостью, когда легонько поводит плечами, и руки его сами собой распадаются. Он еще не представляет, какой бы он хотел ее видеть и знать, потому что не понимает, с чем и для чего она борется. И разве мало ей, когда Гоги искренне говорит, что она самая красивая девушка, каких он только знал. И когда он раньше говаривал это другим, им больше ничего не надо было — они верили ему. Почему Манефа не верит?

Манефа уже жалела, что оттолкнула Гоги: вдруг ему больше не захочется глядеть на нее, прикасаться, обнимать? И не пойдет он с ней по тропе любви, и тропа эта опять запустеет, какой была до него. Подойти к нему, взять под руку, и он опять обнимет ее так, что дыхание заглохнет, закружится голова и теплота разольется по телу…

«Уймись, уймись. Пока сама не уймешься…»

— Манефа, — говорит Гоги, и она радуется, что он научился точно произносить ее имя, — почему твоя тетушка Юлия зовет тебя бесшабашной? Что такое «бесшабашная»?

«Вот дура так дура Юлия Серафимовна. Всегда откроет человека, вместо того чтобы заслонить». И говорит:

— Бесшабашная? Сорвиголова, что ли…

— А что такое сорвиголова?

— Бесшабашная!

Гоги смеется: карусель получается. Так повернешь и так повернешь — все равно бесшабашная. Смеется и Манефа, по-новому объясняет:

— Ну, отчаянная.

— А что такое отчаянная? Хочу понять тебя. Я думал, это плохое слово. Думал, так говорят о бывалых девушках. Ты бывалая?

— Бывалая…

— Замужем?

— Какое тебе дело?

— Как какое мне дело? — искренне удивляется Гоги. — Ты пошла со мной по тропе любви, и я все должен о тебе знать.

— Ты и так все знаешь…

— Я ничего не знаю.

— Но ты знаешь, чего ты хочешь. До красоты много охочих.

— Это верно! — Гоги вдруг резко рванул струны гитары, так же резко зажал их рукой, и они гулко ахнули от напряжения. — Если бы я был с тобой вот с самого-самого начала, я охранял бы тебя, я бы никого не видел, кроме тебя, и, если бы увидел, глаза мои ослепли бы сразу.

— У вас все так на Кавказе говорят? Всем говорят? Или тем, кто глуп?

— Зачем глуп? Не надо так думать. Мне больно, когда ты так говоришь. Наша деревня высоко-высоко в горах, а внизу, далеко-далеко, речка бежит. Ее зовут Красная, потому что после дождей вода в ней делается как кровь. Это вода глину приносит, очень красная глина. И село называется, если по-вашему, тоже Красное, а по-нашему — Цхалцитела. Там у нас школа. И вот мы, горные, спускались в Красную долину, вечером шли обратно, и мне нравились девушки, наши, горные, и в долине тоже, но ни одна не нравилась, как ты. Я это уже знаю. Показать бы тебе монастырь Гелати. Он стоит на горе и виден далеко-далеко. Понимаешь, его основал царь Давид-строитель, когда еще нас с тобой не было. Понимаешь? В двенадцатом веке. Помню, как мы, маленькие, прыгали, да? Лазали по камням, развалинам академии, да? Да, да, там была академия. Но мы бы не поехали жить в Гелати, хотя там и похоронен царь Давид. Мы бы жили в Кутаиси. Ты бы знала, какой это город!

Гоги опять вешает гитару на куст, опять берет Манефу за плечи и чувствует, как она вся сжимается от его прикосновения. А Манефе так приятно это, как никогда не была приятна ничья мужская рука. В груди спотыкается дыхание, она хочет глотнуть воздуха и не может, не может и выдохнуть. В эту минуту можно умереть, потому что голова начинает кружиться и сил уже никаких нет, чтобы стоять на ногах.

«Уймись, уймись, пока сама не уймешься, все так будет…»

— Манефа, ты веришь мне?

— Нет, — говорит она.

— Зачем не веришь?

— Я никому не верю.

— А как так можно жить?

— Нельзя, но живу. Спокойной ночи, Гоги!

— Ты уже уходишь? Зачем так рано?

— Ты завтра чуть свет едешь с Надеждой Игнатьевной по участку.

— Откуда ты знаешь?

Манефа молчит: она не хотела выдавать себя, не хотела, чтобы он знал, что она ревнует его к Наде. Вот уже неделю они катаются в пролетке по участку, и Надежда Игнатьевна ни разу не пригласила Манефу с собой. А раньше они друг без друга не обходились.

Оба молчат. Гоги берет ее руку, сжимает.

— Надежда — хороший доктор. Только зачем она такая строгая, вроде и не женщина? Женщина должна быть, как ты. Завтра я скажу, что мне надо в больницу, и мы вернемся рано-рано, пойдем на мельницу и будем слушать, как шумит вода. Хорошо слушать, как шумит вода. Она много-много рассказать может. У нее такой язык, как у ветра, как у метели, как у горного голубя, который воркует на скале. Ты не слышала, как воркует горный голубь?

Она не отвечает: где ей слышать? Глупый же вопрос! И она говорит:

— Какая разница, дикий или не дикий. Все они одинаковы… Зачем ты хочешь разыграть из меня дурочку?

Нет, он не хочет ее разыгрывать, просто он хочет, чтобы она чуть-чуть верила ему. Гоги не избалованный человек, не как другие ребята, которые говорят девушкам что угодно, лишь бы забить им голову. Но Манефа не верит ему, хотя он и не думает ее обманывать. Может, потому и не верит, что он слишком сильно хочет, чтобы она поверила? Она ведь отчаянная, а почему никак к ней нельзя подступиться?

Они распрощались.

Манефа, не зажигая огня, легла спать в платье, лишь сбросив туфли, мокрые от росы. Как и вчера, ей казалось, что она все делала не так, как надо, и что это последняя встреча с Гоги. Почему он должен тратить на нее время, если она поцеловать себя не дает, не хочет, чтобы он обнимал ее? Что-то мешает ей быть самой собой, как раньше… С ним было бы лучше, чем было с другими, он никогда не приходил к ней пьяным, не ломал ей руки, не обзывал последними словами, если она отталкивала его, как обзывает ее Сунцов.

И с тяжелым чувством, что она навсегда потеряла Гоги, Манефа забылась зыбким сном.

А Гоги Вачадзе, веселый и беззаботный Гоги, не позволил себе слоняться под ее окном, а ушел к мельнице по дремучему ущелью дороги и долго еще сидел на мосту, слушая шум падающей со стлани воды.

3

Сунцов стоял перед ней в своем неизменном ватнике, хотя полуденное солнце пекло — Манефа чувствовала, как ей жжет шею. Она знала, ватник нужен Сунцову, чтобы защититься от мазута, солярки, мелкой, как дресва, полевой пыли. Раньше, когда она еще не знала Гоги, эта обреченность Сунцова на вечный ватник не бросалась ей в глаза. Теперь же это покоробило и оскорбило ее.

— Ты бы хоть ватник сменил. Бог знает, чем от него пахнет. И тело совсем не дышит, — сказала она, вовсе не чувствуя ела к нему, хотя тот и глядел на нее волком.

— Пахнет! Учуяла! Раньше не чуяла. Миловала…

— Раньше… Что было, Гриша, то сплыло.

— Чистенького завела!

— Каждый заводит себе того, кого может.

— Выбора не было?

— Не было, — призналась она.

— А теперь есть?

— А теперь есть.

— Уедет, бросит. Опять нам подбирать.

Ей хотелось ударить его по щеке со следами мазутных пальцев, плюнуть в лицо, туда, где близко сходятся его крупные, в вечной пыли, брови, или хотя бы хлестнуть словом, которых она знала вдосталь и могла бы наказать не хуже, чем плевком. Но как ни хотела его возненавидеть, она не могла вызвать в себе это чувство и, безоружная, стояла перед ним.

— Подбирать не придется, — сказала она, готовая заплакать, и подумала, что, может быть, все так и будет, как он говорит. Может, никуда ей не деться от этого ватника, от железных рук Григория, одно прикосновение которых оставляет на теле синяки, от его железного упорства, против которого она устоять не может.

Видя, как она колеблется, он просительно проговорил:

— Ну пойдем, что ли? Посидим на копешке. Тут у меня закуска и вот, — он тряхнул полой ватника, и она услышала, как в кармане у него забулькала бутылка. Бывало, раньше он вот так же поджидал ее на этом самом месте и они шли, не требуя большего друг от друга. Трезвый, он был сговорчив и даже робок, нежил ее, гладил мазутными пальцами ее прекрасные золотые волосы, заглядывал в синие глаза, искал в них какого-то ответа. Но пьяный был несносен и груб, ревнив и злобен и все хотел выпытать, с кем она жила до него и кто ее провожал в прошлое воскресенье из клуба, когда бригадир не отпустил его с пашни — сам, гадюка, потащился к вдовушке. И все свои обиды Сунцов вымещал на девушке, мучил, не отпускал часами.

— Не пойду, Гриша…

Он взглянул на нее воспаленными от пыли глазами — ревность и ненависть были в них.

— Удовлетворяет…

— Заткнись!

Он отвернулся, сгорбившись. Замазученный ватник, потерявший всякий цвет, топорщился на его спине, как жестяной. И вдруг он резко повернулся, шагнул ей навстречу. Она поняла, что он может ударить ее, но не отступила.

— Я его убью. Пусть не попадается на узкой дорожке, — бросил он, как давно решенное, и зашагал в сторону стожка, на котором у них часто бывали и мог быть еще маленький счастливый пир по случаю «престольного праздника» — воскресенья, но теперь он будет праздновать его один.

Не оглядываясь, Манефа побежала тропой среди не скошенной еще ржи в село, тропой, по которой не раз и не два хаживала с ним же, Григорием, и не стыдилась, а теперь не могла и представить, что заявилась бы с ним в село при всем честном народе.

В селе праздник был в самом разгаре. Хотя страда на полях еще не шла на убыль и колхозников на базар не отпускали, народу в селе было полно, и это ее развеселило — она любила такие вот сборища бестолково шумящих людей и сама заражалась свойственной таким праздникам беспечной деловитостью. Выбрала хороший кусок мяса на шашлыки — Гоги умел их жарить — пальчики оближешь, — луку, картошки, пучок сельдерея и петрушки, опрокинула в карман платья стакан семечек — развлечение на дорогу — и тут только подумала, что слишком долго провозилась, Гоги может пойти ее встречать, а там, недалеко от железной дороги, где из трубы под насыпью вытекает речка Теплодворка и стрелочник каждый год косит сено и сметывает один-два стожка, и подкараулит захмелевший Сунцов своего смертного врага.

Но она опоздала. Сунцов и Гоги встретились как раз в той трубе, через которую и протекала под железной дорогой речка.

Они встретились посередине трубы. Над ними прогрохотал лесовик — поезд, груженный древесиной. Гоги — его привела сюда тропа, — заглянув в трубу, увидел рядом с темно блеснувшей водой нахоженный бережок и, чуть нагнувшись, ринулся вглубь, ловя взглядом далекое белое пятно света. Сунцов же с малолетства знал эту дорогу. По веснам речка собирала с окрестных оврагов воду, не вмещалась в трубу, и возле насыпи наливалось озеро длиной с километр. Ребята, а с ними, конечно, и Гришка Сунцов, связывали в плоты старые шпалы и плавали по озеру, изображая из себя пиратов. А на другой стороне насыпи, бурля и пенясь, вырывалась из трубы вода, и было страшно и весело попасть под град брызг и кинжальные удары струй. К лету высыхало озерцо, успевшее прорасти осокой, Теплодворка убирала свои воды в трубу и укладывалась в ней, как клинок в ножнах.

Гоги вошел в трубу, и на него вдруг повеяло сыростью родных ущелий, речка представилась, горным потоком, а далеко-далеко сияло небо, зеленела трава, и если он вдруг выйдет на свет, то увидит коричневые, в осыпях, горы в белых докторских шапочках вечных снегов.

Ему показалось, что огромная птица вдруг влетела в ущелье — тень ее загородила белое пятно света, и зелень, и поблескивающее там, в конце, узкое лезвие светлой воды. В трубу с того конца кто-то вошел. Эхом отдавались тяжелые шаги человека, идущего ему навстречу. Он не знал, можно ли тут разойтись, но не подумал вернуться.

Гоги появился перед Сунцовым неожиданно — тот со света не видел его, не слышал шагов, да и, вообще, в жизни не бывало, чтобы он тут с кем-то встретился. И он опешил, протрезвел даже. В темноте бетонной штольни не разглядеть было ни лица, ни глаз, но Сунцов увидел вначале белую рубашку, а затем и тонкую шею в открытом воротнике, крутой маленький подбородок, смуглое лицо с кудрявинками черных волос надо лбом. Он тряхнул головой, чтобы избавиться от этого видения: напекло ему, что ли, на стожке после четвертинки, которую он выпил, не закусывая, выпил, чтобы заглушить боль в сердце. Но видение не исчезло: перед ним был Гоги, и он даже испугался, что встретил его здесь и что все так просто: не требуется ни ловкости, ни размышлений, чтобы рассчитаться с ним раз и навсегда.

— А, это ты, доктор Гоги? — спросил Сунцов, делая шаг вперед и в слепой ярости перестав различать его. Но Гоги вытянул руку ему навстречу и наткнулся на маслянистый ватник, принял его за скользкую от сырости стену, попробовал на нее опереться. Стена качнулась, и Гоги едва устоял на ногах.

— Выйдем на свет! — приказал Сунцов, окончательно трезвея.

— В какую сторону? — спросил Гоги.

— Поворачивай, я пойду за тобой.

— А разве нам не разойтись?

— Нет, — сказал Сунцов. — Не разойтись.

Гоги повернулся и, нащупывая рукой холодную мокрую стену, неслышно пошел к выходу. Тем концом труба выходила к лесу, тень лежала на входе, и Гоги казалось, что он уходит куда-то под землю. А позади грохали сапоги и слышалось тяжелое дыхание человека, которого он не знал, но который по какому-то праву командует им.

Гоги вышел из трубы, встал рядом, пропуская выходящего человека и готовый снова скрыться в трубе, — ему казалось, что по ту сторону Манефа уже ждет его.

— Поговорим? — спросил мужчина в грязном ватнике в в кепке с маленьким козырьком. Он стоял в речке, и вокруг его кирзовых сапог, омывая их, как голыши, текла вода.

— О чем? — спросил Гоги, все еще ничего не понимая.

— Как о чем? О Манефе.

— О Манефе?

— Да. Ну что ты, как болван, ничего не можешь понять! А еще доктор… Я люблю Манефу, а ты приехал, такой чистенький, духами от тебя пахнет, и отбил ее.

— Отбил?

— Отбил. — Сунцов вышел из воды. — Перехватил, увлек. Не понимаешь, что ли?

— Я ее люблю. Я не отбивал. Она любит меня.

— После того, что у нас было, она не может тебя любить.

Гоги помолчал. Он только сейчас понял, что ему грозило там, в трубе, и лицо его побледнело. Но сейчас речь шла не о нем, хотя он и чувствовал противную слабость во всем теле и зубы неприятно стучали, как бывает в сильной лихорадке, сейчас речь шла о Манефе. И он сказал:

— Я не знаю, что у вас было, и не хочу знать. А если вы еще скажете такое о Манэфе, — на этот раз от волнения он назвал ее имя на прежний лад, — я буду драться и покажу вам, как оскорблять женщину.

Сунцов с интересом взглянул на него и вышел из воды. Там, где он стоял, на дне остались глубокие вмятины от его сапог, но вода скоро смыла следы.

— Щенок! — бросил Сунцов и сплюнул. — Пошли в лес. Там хватит места подраться. Ну? — прикрикнул он, видя, что Гоги замешкался.

Гоги покорно пошел. Сунцов видел, как у него дрожат руки, но жалости к нему не было — сам бросил вызов. На что рассчитывает? Лезгиночку танцевать на носочках — это он, должно быть, мастак. С бабским характером и трусливой душой хочет себя показать благородным человеком. Ишь ты, драться буду… Давай подеремся.

Они поднялись из ложбины на взгорок, отошли в сторону от тропы. На некошеной поляне чернели стручки гусиного гороха, лиловели звезды колокольчиков, розовела лесная гвоздика. Сунцов сбросил ватник, и он крылато распластался на траве, весь в бурых пятнах мазута, прожженный на спине и полах, а подкладка у него была чиста и даже свежа.

— Я вас убью! — сказал Гоги и пошел на Сунцова. Сунцов хрипло засмеялся и, набычившись, стал ждать его. Глаза щурились в злой усмешке.

Чем ближе подходил к противнику Гоги, тем сильнее ему хотелось вырасти, сравняться с Сунцовым, прямо, а не снизу взглянуть ему в лицо. Последние шаги он сделал на носках, будто готовился к танцу на траве. И вот всего два шага отделяют его от Сунцова. Еще два шага, и это отвратительное лицо вспыхнет от его удара огнем стыда и позора. Но тут Гоги спотыкается о невидимый в траве пень, не удерживается и летит к ногам Сунцова, к его кирзовым сапогам.

— Ну, ты брось эти приемчики, доктор! — Сунцов отступил, жесткой хваткой взял доктора за воротник, поднял, поставил перед собой. — Что дальше?

— А вот… — Гоги размахнулся, но Сунцов схватил его руку, потянул к себе. Он, конечно, был намного сильнее доктора и мог бы с ним сделать все, что угодно, но, взглянув в его чистенькое худое лицо и выругавшись, неожиданно положил на него тяжелую, бурую от мазута руку, сжал пальцы, чувствуя, как оно вроде бы потекло между ними. Зачем это сделал, он не ответил бы и себе. Просто не мог видеть это лицо, которое наверняка целовала Манефа…

Удар под ложечку был неожиданен, несильный удар когда-то боксировавшего в школьные годы мальчика, но у Сунцова тотчас перехватило дыхание и, подгибая колени, разжимая пальцы на лице доктора, он стал падать на траву, вперед головой. Растерявшийся от такого поворота событий, доктор плюхнулся перед ним на колени, теперь уже по профессиональной потребности, схватил тяжелую руку тракториста, стал отыскивать пульс, громко считая, будто судья на ринге:

— Раз, два, три…

4

Из райздрава Наде сообщили, что в больницу направляют врача Семиградова Антона Васильевича. Да, неплохой врач, воевал. Хирург. «Что ж, уживемся!» Жена санитарка, познакомились на фронте. Тоже хорошо: семья, бегать с места на место не будет. Сразу две вакансии закрываются. Был главным врачом в Пыжанской больнице… Ну и что, не всем охота возиться с хозяйством.

Семиградов приехал с женой, со всем своим имуществом, без разведки и пристрелки: знал Теплодворье или выбора другого не оставалось? Какая в том разница? Это был мужчина двадцати семи лет, с приятным лицом, розовые щеки его блестели. Голубые глаза, в меру строгие и в меру улыбчивые, показались Наде умными. Только слишком быстро меняли они выражение, что не могло не насторожить. Хотя это и кольнуло сердце, но опять же она не увидела тут ничего особенного — люди родятся не на одну колодку.

И все же одно в нем смущало ее: у врача были укорочены ключицы, потому спина и грудь казались детскими, а маленькие ручки едва доходили до бедер. Она не могла равнодушно смотреть, как локотки его расхлябанно крутились где-то под мышками. Наверняка из двойняшек или даже тройняшек, недоразвит. Почему взялся за хирургию, где нужны руки Пирогова, Джанелидзе, Бурденко, Юдина, Жогина? Однако бог с ним и с его руками. Есть диплом, знания, даже опыт. Что же еще?

Жена Антона Васильевича Глафира, миловидная, аккуратного сложения женщина лет двадцати двух, сразу же пришлась по душе Наде своей расторопностью, неприхотливостью — она легко возилась с чемоданами и тюками, то и дело успокаивала мужа: «Антоша, не расстраивайся», хотя Антоша и не думал расстраиваться, а, наоборот, почему-то расстраивалась она. И за этим «Антоша, не расстраивайся» Надя видела заботливость, которая вырабатывалась с годами у военных санитарок. Они всегда успокаивали раненых: «Все хорошо, миленький, ножка заживет, ручка болеть перестанет, головка поправится. Зубки? Что зубки, ты и без них красавец». Наверно, все это она теперь перенесла на своего мужа и вот квохчет над ним, а он радуется и терпит. И лишь глаза ее опять же смутили Надю: как только они отвлекались от мужа, начинали грустить.

Надя оставила супругам свою квартиру, уже приведенную в порядок после Михаила Клавдиевича. Что ж, поживет с Манефой, хотя и стесняет девчонку, но, может, это и к лучшему — меньше трепотни вокруг ее имени. А то Манефа да Манефа, того увлекла, того завлекла…

Утром пригласила к себе Антона Васильевича и, усадив, хотела порасспросить о прежней работе, ее особенностях. Пыжанская больница почти что рядом, условия одинаковые.

— Как-нибудь потом, Надежда Игнатьевна, — отговорился Семиградов, и она увидела, как в глазах его сверкнули блики света, делая их красивыми и в то же время жестковатыми. — Мне бы хотелось договориться о разделении, так сказать, труда, ну, о нашей специализации, что ли. Жаль, что оба мы с вами хирурги.

— А что жалеть? — удивилась Надя, стараясь понять, что же кроется за этими бликами в его глазах. — Нас уже двое, скоро будет третий. Уже сила. Вот тогда заживем! А работы тут всякой по горло.

— Ну я-то как-нибудь знаю, Надежда Игнатьевна…

Что-то не нравилось Наде в его тоне, в скрытой настороженности и обиде, но она всячески сдерживала себя, стараясь показать свое дружелюбие.

— Вашему опыту я и радуюсь, — сказала она, чувствуя, как в душе поднимается тяжелое, неприятное чувство: «И чего он надулся, вот право?» Она подавила в себе и это чувство, зная, как трудно будет с ним справиться, если дать ему окрепнуть. Раз возненавидела человека, вряд ли когда-нибудь она полюбит его. Такова уж их сурнинская порода. А уж если к кому прикипит душа… И, продолжая мысль, прерванную молчанием, заговорила:

— Надеюсь, вы будете мне помогать, делиться опытом? Я не спрашиваю, почему вы ушли из Пыжанской больницы с должности главного врача, это, в конце концов, ваше, а не мое дело…

Антон Васильевич никак не ответил на ее призыв к откровенному разговору, а прервал ее, спросив: кто будет тем, третьим коллегой?

Надя и на этот раз сдержала себя, как бы не заметив его бестактности, и сообщила, что недавно ездила в Новоград. Уговорила хорошего терапевта Анастасию Федоровну Колеватову, инспектора облздравотдела, приехать на работу в Теплые Дворики.

— Правда, она уже не молода, но мы ведь будем ее беречь.

— А-а! Канцеляристка! Наверно, уже забыла, что такое грудная жаба… — возмутился Семиградов.

— Нет! — резче, чем хотелось бы, ответила Надя. — Повторяю: она хороший врач. В облздрав пришла из нашего госпиталя. Командировки оказались ей не по возрасту. Да она и по психологии врач-лечебник.

— А у нас разве не будет разъездов? — ощетинился Антон Васильевич. — Мы не можем за нее работать. Да еще при ваших замыслах объять необъятное.

«Наслышан! И все ставит с ног на голову», — подумала Надя и уже заикнулась, чтобы оборвать Антона Васильевича, раз и навсегда поставить на место, но остановила себя: «Глуп или вреден? Глуп — неисправимо, но если вреден? А это почти то же, что и глуп».

— Не разгадаю я вас никак, Антон Васильевич: не понимаете вы или не хотите понять?

Антон Васильевич грустно улыбнулся, встал, поправил галстук, локти его коротких рук двигались у самого подбородка. Надя невольно представила, как он принимает роды, и ужаснулась: такими-то ручками!

— Да, мы проводили нечто похожее на диспансеризацию. Нечто похожее! — повторил Антон Васильевич. — Но у нас, как и здесь, не было специалистов. Арсенал лабораторных средств, как и здесь, мизерный. Рентген — в мечтах. В конце концов все это превратилось в чистейшую формальность. Да, учтите: сейчас нет постоянного контингента жителей. Вчера человек еще жил в деревне, а завтра его уже нет — он городской житель. Зачем этот сизифов труд?

— Что ж, вы во многом правы. У нас пока что то же самое вооружение. Но начинать-то надо? Надо! Несмотря ни на что, — жестко сказала Надя. — Я надеялась найти в вас единомышленника. А жаль, вы мыслите узко. Мое представление о проблеме шире, объемнее. До весны будущего года мы должны иметь хотя бы приблизительную картину состояния здоровья населения нашего участка. Я бывший военный врач, как и вы, мы привыкли все знать о больных. А теперь, в силу новых условий, распространим свои заботы и на здоровых.

— Замучаем себя и забросим лечебную работу, — стоял на своем Семиградов, — станем посмешищем для всего района.

— Волков бояться…

Но Наде не удалось убедить Семиградова, и расстались они с неприязнью друг к другу.

Вскоре приехала на работу Анастасия Федоровна Колеватова. Она в тот же день осмотрела отделения, облазила все закоулки и к вечеру сказала, вынося приговор и больнице и себе: «Работать можно». Когда начали «делить» между собой хозяйство, а стало быть, определять каждый свой профиль, произошла новая вспышка разногласий. Анастасия Федоровна всю жизнь проработала терапевтом, она и не претендовала на другое. Антон Васильевич замахивался на хирургию и родильное отделение, чем Надя хотела заниматься сама. Конечно, Семиградов не виноват в своем физическом недостатке, но как ему доверишь хотя бы элементарную операцию или принятие родов, если он не может как следует завязать галстук, не то чтобы не умеет, а не справляются руки. Но как скажешь ему об этом? Оставалось одно: поступиться своим, кровным, и наградить себя вечным беспокойством за хирургию, за рожениц и новорожденных. Если бы Антон Васильевич понимал… И как бы бросая пробный шар, Надя сказала о своем намерении отдать хирургию и родильное отделение Семиградову. Тот довольно качнул головой, но Анастасия Федоровна тотчас же вскипела.

— Да как же вы, батенька, так? Надежда Игнатьевна самому Джанелидзе ассистировала в Военно-медицинской академии! А вам-то зачем хирургию и акушерство? Да неужто вы отчета себе не даете?

Конечно, Антон Васильевич взбеленился:

— Вы на что намекаете? Знаем вас, инспекторов, сами больного сто лет не видели, а туда же — учить!

— А на что мне намекать? — Анастасия Федоровна не любила ходить вокруг до около. — Да разве вам удалить хотя бы аппендицит, сделать кесарево сечение? И плод поправить — руки нужны.

— Ах, вот что! Это оскорбление! Я — бывший военный хирург.

— Небось только скальпель умеете подавать, — не осталась в долгу Анастасия Федоровна, и ее бледно-голубые добрые глаза стали колючими.

Чтобы остановить перепалку, Надя сказала:

— В таком случае я вынуждена принять решение, исходя из целесообразности. Нам нечего делить, мы лечим народ. А это зовет нас к ответственности. И прежде всего перед собой. И еще раз прошу Антона Васильевича быть благоразумным. Я беру хирургию, родильное отделение. Анастасия Федоровна, у вас терапия. Антон Васильевич, может, вы выберете близкую для вас специальность? Пошлем повысить квалификацию…

— Прекратите эти издевки! — вспылил Антон Васильевич, выскочил из кабинета, громко хлопнув дверью.

Женщины заговорили не сразу.

— Почему он такой? Не верю, чтобы не понимал, не верю! — проговорила озабоченная Надя. — Не ждала, что это у нас случится.

Анастасия Федоровна огорченно покачала головой.

— Видать, не впрок уроки, — сказала она. — Его сняли с должности главного врача в Пыжах: поссорился с коллективом. Мигунов пробовал просто его переставить сюда, да Цепков не утвердил… Вот он и фордыбачит.

— Если бы я знала, — еще больше озаботилась Надя. — Как все усложняется. Не ждала, не ведала.

— Посоветовалась бы с нами, — укорила ее Анастасия Федоровна. — Мы ведь его знаем как облупленного. Отчислен из действующей армия еще в сорок втором. Да вряд ли и там от него был толк. И на гражданке только и знает рваться на должность. Ну спасу от него нет.

Надя задумалась. «А может, это ему больше нужно, чем мне? — впервые мелькнула мысль. — У меня — руки, а у него? Одно неудовлетворенное желание».

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

Кажется, давным-давно было то утро, когда Дмитрий бежал из лесного больничного городка. Именно бегством можно было назвать его уход. Гнал его прочь стыд за свое глупое мальчишество. Гнал стыд перед Надей, перед всеми теми людьми, которые догадывались, зачем он пожаловал, и точно знали, что из этого получилось. Конечно же глупо было любовь, вспыхнувшую в госпитале, принимать за настоящую. Надя тут права. Не один он влюблялся в нее, это уж точно. Но ведь другие-то переболели. «Ну а чем же плоха, почему не правомочна моя любовь, если она жива?» — подумал он уже не первый раз за эти дни.

В то утро ему некуда было идти. Ехать в Новоград, в госпиталь? Слишком свежа еще была в памяти та госпитальная жизнь, в которую мало кто возвращался с охотой. Да и о ноге он сейчас не думал. Боль — этот сторожевой пес болезни — свернулась клубком и притихла. В больнице он тоже не мог оставаться ни одного часа, а знакомых вокруг — никого. И только дойдя до разъезда Теплые Дворики и углубившись в изучение расписания поездов, он вспомнил о Ване Неухожеве и о селе Теплые Дворики, где живет мальчик.

Тропа шла низом пологого склона. Поле неярко желтело поспевающей рожью. Слева, по берегам речки, темной зеленью кудрявилась ольха. Все было тускло и печально в свете утреннего солнца, рассеянного высокими белыми облаками. Бывали у Кедрова такие часы и дни, когда, казалось, кончалась жизнь и ничего, даже маленького светлячка, не маячило впереди. Как же он не подумал, что надежды у него нет и не могло быть? Случилось то, что должно было случиться, а виноватить ему некого, кроме себя. И хотя для признания своей вины у него доставало и мужества и прямоты, все же от этого не сделалось легче.

Село еще не проснулось и лежало притихшим. Первым попавшимся на пути домом оказалась почта, и это обрадовало его. В крайнем окошке справа желтел ненужный уже свет лампы. Дмитрий представил: лампа стояла на столе, рядом с головой заснувшей девушки-телефонистки. У коновязи стояла малорослая сивая лошадь, дремала, опустив нижнюю губу. Возница спал в телеге на мешках: принимать почту было еще некому.

Дмитрий сел на приступок крыльца, вытащил из сумки карандаш, тетрадь и написал на вырванном листке:

«Мама, здравствуй! Доехал я хорошо. Чувствую себя нормально. Жаль, что нет постоянного адреса и ответить тебе будет некуда. А мне хотелось бы узнать, как ты живешь-можешь? Напишу в скором времени. Дмитрий».

«Да, адреса еще нет у меня, своего адреса», — подумал он.

Ждать открытия почты он не стал, а, сунув тетрадь в сумку, пошел по селу. Заслоненное с севера грядой (может, потому и называлось оно Теплыми Двориками?), село стекало к реке россыпью седых деревянных домиков, кем-то вроде бы случайно брошенных на землю. Среди них непомерно рослой казалась церковь, заносчиво выметнувшая колокольню в высокое пепельно-голубое небо. Поблизости белели два, видать, бывших поповских дома, полукругом охватывали вытоптанную базарную площадь низкие каменные магазины. Судя по планировке центра, село замышлялось как торговое, а может, и было таким. Вдоль улиц шли дощатые тротуары. Под засохшей глиной дороги угадывалась полусгнившая торцовка.

От церкви он свернул направо и тут увидел двухэтажное деревянное здание с широкими окнами.

Школа! Она не выделялась среди других домов — стояла в ложбине. Стены ее желтели могучими сосновыми бревнами и еще не успели посереть от ветра и дождя. Школа, видно, была построена незадолго до войны. Как только Дмитрий увидел ее, к нему неожиданно вернулись ясность и трезвость мышления, как будто он получил приказ и теперь от него требовалось обдумать его и принять свое собственное решение. Еще тогда, на берегу омута, в разговоре с Ваней Неухожевым он сделал себе в памяти заметку насчет школы. Он это вспомнил сейчас и осознал вдруг, что поход сюда вовсе не диктовался интуитивностью. Где-то в подсознании вызревало решение и если еще не определяло его поступков, то во всяком случае влияло на них.

Школа… А рядом река Великая. В его руках десятки ребят, среди которых непременно найдутся помощники. Работа, работа в поле! Только как же жить, все время чувствуя рядом с собой Надю? И кто поверит, что ему приглянулась Великая и потому он остался тут?

Неухожевых он разыскал скоро. Фамилия была коренная, здешняя, и к тому же единственная в селе. Они жили в старом доме с почерневшей от времени обшивкой и кривым крыльцом. Украшенное резьбой крыльцо раньше, должно быть, выглядело нарядным. Но время не пощадило деревянные кружева: они потемнели, потрескались, местами покрылись синевато-белым лишайником.

Машинно-тракторная станция выводила сегодня в поле комбайны, Ваню наряжали на подвозку воды к машинам. «Дали бы штурвал, а то гоняй бочку туда-сюда», — по-взрослому сказал Ваня, садясь рядом с Кедровым на приступок крыльца. Дмитрию нравилась в мальчике эта взрослость. Она проскальзывала в его решительных движениях, в уверенной манере высказывать мысли, да и самих мыслях. На просьбу Кедрова рассказать о школе и учителях Ваня ответил: «А что школа? В окружности такой нет. Скажете, вру? Зачем врать, если так и есть. Красивая, зимой теплая. Учителя в войну были хорошие. В село Теплые Дворики понаехали из Ленинграда, даже из Москвы! У нас в начальных классах учительницей была эстонка Марта Артуровна. Так мы между собой звали ее «Марура». Только не подумайте, что она была плохая. Умная была, страх. А чтобы плакать — никогда! Как пришла она в класс, как начала говорить, ну, мы все прямо легли… А на другой день опять идет. Мы-то думали, распрощалась она с Теплыми Двориками. Полный портфель картинок разных принесла. Вместо слов картинки показывала. А в прошлом году уезжала, так и плакала уже по-русски». Кедров, с интересом слушавший рассказ Вани, удивился: «Как это, по-русски плакала?» Ваня просто ответил: «Ну, как наши бабы. Ревела в голос…» О биологе Ваня сказал: «Он у нас перелетный. Почему? Скучно ему на одном месте, вот он чуть не всю область облетал. Все говорят: «Ныне не донесут его до нас крылья»… Директор школы? Он местный. На войну не ходил. Мама говорит, у него родимец. Припадки, выходит. А мы, сколько ни подглядывали, ни разу не видели».

Кедров побывал в школе, но директора не застал — уехал к себе на родину в лесной хутор, где-то вблизи села Ковши. На всякий случай Дмитрий оставил в канцелярии заявление — диплом был в чемодане, оставленном у Андрея Сурнина. Он расспросил насчет возможности снять квартиру и, получив несколько адресов, отправился на поиски. Глаз у него в этом деле наметанный.

Жилье по первым двум адресам явно не годилось, и Кедров, извинившись за беспокойство, пошел дальше. По третьему адресу он едва не договорился (комната была светлой и опрятной), но что-то сдержало его. Может быть, то, что хозяйка была не по-деревенски смиренна, а спросить, не бывшая ли она монашенка, он посчитал неприличным. И вот он поднимается в Верхний порядок, как называют тут северный край села. Машины и тракторы здесь, очевидно, ходят редко, переулки затравели. В палисадниках золотились подсолнухи, алели мальвы. Вот он, этот дом… Вернее, два дома на одной ограде.

Хозяйка назвала себя Виссарионовной. Это была женщина лет шестидесяти, с широким лицом, таким законченно-круглым и плоским, что маленький нос и тонкие губы узкого рта казались на нем случайными. И только голубые глазки смотрели с добротой и вниманием.

— От кого? — деловито спросила Виссарионовна. — От больницы иль от школы?

— От школы, — также скупо и деловито ответил Кедров. Чутье ему подсказывало, что тут его ждет удача.

— Один или с семьей?

— Один.

— Офицер?

— Да.

— Вы мне подходите. — Она не попросила посмотреть жилье, уверенная в том, что лучшего ему и не найти, предупредила лишь, что дрова у него должны быть свои, топить печки он будет сам, а если захочет у нее питаться, отдаст карточки и будет ходить к ней в дом завтракать, обедать и ужинать. Если только обедать — это еще лучше. Он понял, что ему отдается один из домов, но левый, поменьше, или правый, большой, он не знал и потому уточнил. Услышал ответ, что малого ему вполне достаточно. К вечеру она освободит и приберет дом. А пока товарищ офицер пусть походит, сказала она и еще добавила, что ему повезло. Да, да! Осенью желающие обобьют ее пороги и будут кусать локти: опоздали!

Дмитрий сходил на почту, купил конверт, дописал в письме матери постскриптум:

«У меня появился адрес: п/о Теплые Дворики, Великорецкого района, Новоградской области, Верхний порядок, дом 22, Лукерье Виссарионовне Деревянкиной (для Кедрова Д. С.)».

Под вечер освободился Ваня, и они отправились к мельнице осмотреть лодку. Кедрову пришлось немало повозиться, прежде чем они спустили ее на воду: проконопатить, просмолить, заменить подгнившие сиденья, вытесать подходящие весла. Он умел все это делать. Работа радовала его и увлекала, но отвлечь от мыслей о нем самом и о Наде все же была бессильна. Сколько раз ему хотелось подняться на крутояр, под которым на берегу, в зарослях ольхи, он возился со старой речной посудиной. Сколько раз ему казалось, что за шумом воды и ветра он слышит голос Нади и стоит ему лишь выйти из-за кустов, как он увидит ее. Скорее всего, это был голос ветра и воды. И он не вышел из кустов. Не попытался подняться на крутояр. Надя отодвигалась, уходила, и ничего, кроме злости, не оставалось в душе Кедрова к ней.

И вот лодка была готова. В тот день Виссарионовна топила баню. Кедрову перед дорогой это было как нельзя кстати.

К малой горнице, как звала старуха избу, в которой он поселился, Кедров привыкал трудно: давили низкий потолок и огромная русская печь. Стойкий запах, исходящий от стен, пола, лавок, запах пыли, сушеной чемерицы и ромашки, казалось, никогда не выветрится. Дмитрий старался не засиживаться дома. Хозяйку это, должно быть, волновало. После бани, принаряженная в кашемировую кофту, в коричневом полушалке на плечах, с тщательно уложенными на прямой пробор черными волосами, несмело улыбаясь распаренным красным лицом, Виссарионовна заявилась к нему в гости. Поздоровалась за руку, выложила на стол картофельные шаньги, поставила поллитровку без наклейки, заткнутую самодельной пробкой.

— Что ж, Дмитрий Степанович, коль жилец не идет, так хозяйка сама не будь горда. Не приученный вы к дому, погляжу, иль не по нраву фатера?

Дмитрий только что перевязал ногу, завертывал в бумагу старый бинт. Сунул в полевую сумку, чтобы потом сжечь. Смущенно оглянулся на хозяйку.

— От дома война отучила. А горница ваша для постоя пригодна, и вполне, — ответил он. — Вот только запах… Что у вас тут хранилось?

Виссарионовна разрезала шаньги принесенным ножом, разложила по стопке на обе стороны стола. Заговорила неторопливо:

— А дух этот травяной, Дмитрий Степанович. Травы пользительные приглядываю. В день и час, когда они в главной силе пребывают, беру. Тут они у меня сохли. Не любят они горячий воздух — в силе слабнут. Не люба им и волглость. Вялая трава, она ведь прелостью отдает, потому лишается чистоты запаха…

Кедров поймал себя на том, что ему интересно слушать старуху: родным и близким пахнуло на него от ее слов. Он спросил:

— Зачем же вам травы, Виссарионовна? Вот, право…

— Травы зачем? — Старуха отщипнула кусочек шаньги, положила в рот. — Да садитесь вы! Есть стаканы-то? Или не нажили еще? Так у меня с собой… — Она вынула откуда-то из-под фартука два граненых стакана, поставила на стол. — Еще Петр Первый говаривал: после баньки грех не выпить. Слыхали? То-то! — Она наполнила стаканы. — Так вы насчет трав… Занятие это мое любезное. Люблю! А с другого боку взять — людям польза. В войну где было раздобыть порошки да таблетки? Так Михайло Клавдиевич, дай бог ему здоровья, прямо на меня рецепты выписывал. А новая приехала, из фронтовых, говорят, так она сразу отказ. Понятно, с лекарствами теперь обозначилось полегчение. — Вздохнула. — Сколь людей выпользовала, не сосчитать. Пригожусь еще и ей. А вы-то чему ребят учите? Поди, про царей да про революции? Мужчины, они все историю изучают.

— Я биолог, Виссарионовна. — Дмитрий взял стакан, понюхал. Водка пахла валерьяной.

— Коллега, значит? Радость для меня, Дмитрий Степанович, скажи, как сына родного в чужом узнала. Ох свет ты мой! — Старуха взялась за стакан. — Пригуби, Дмитрий Степанович. Не стесняйся. Хорошая это настойка, корневая. Силу сердцу дает. Ежели оно слабое до переживаний, то укрепит, ровней сделает. А у вас, замечаю, на сердце большой камень, тяжелый.

— Да уж тяжелей некуда, — признался Кедров. Отпил валерьяновой. Понравилась. Закусил шаньгами. Виссарионовна еще что-то говорила, длинно и обиженно, но он не слушал: его уже звала дорога. Скорее бы ушла Виссарионовна! Скорее бы прошла ночь! Скорее бы почувствовать под собой зыбкую речную посудину.

Прощаясь с Виссарионовной, он уплатил за постой за три месяца вперед, велел ей собрать и засушить для гербария самых разных трав. Особенно ему хотелось бы иметь как наглядное пособие по ботанике мыльнянку лекарственную, подорожник большой, синюху голубую, спорыш (или горец птичий), таволгу вязолистную.

— Вы знаете эти травы, Виссарионовна?

— Господь с вами! — обиделась хозяйка. — Да как же мне не знать-то? С корнями, поди, надо?

— С корнями, чтобы все части растения как есть были.

— Спасибо, Дмитрий Степанович! За такое доверие… Да я… да вам! Возьмите шанег в дорогу, а? Молока дам. Сметаны… А? Уважьте, Дмитрий Степанович, свет вы мой!

— Да ведь не в кругосветное путешествие иду. — Кедров засмеялся, но отвязаться не смог: шаньги и сметану взял.

Накануне они с Ваней починили старую-престарую бердану, зарядили три патрона — все, что имелось в наличии. Попробовали — обошлось. Кое-какой боеприпас — порох, дробь, капсюли — завернул в промасленную бумагу. У кузнеца купил топор и мало-мальски годный в дорогу нож. Бинокль догадался сунуть в полевую сумку, когда уезжал от Андрея, — теперь пригодился. Жаль, остался в Новограде старый испытанный ФЭД.

Чуть свет они вышли с Ваней из села. Мальчик помог уложить багаж в лодку, столкнул ее в воду. Вздохнул тяжело, но удержался, не сказал, как тянет и его в дорогу. Кедров понял его, похлопал по спине:

— До другого раза, Ваня. Ну, счастливо оставаться! Жди, скоро вернусь.

— Вам счастливого пути!

Кедров прыгнул в лодку, она бестолково закружилась на месте. Усевшись, он опустил весло в воду, утихомирил, направил лодку в протоку.

2

«Да, что-то исчезает из характера человека с уходом в прошлое тяжелого времени. Психология войны ограничивала свободу поведения. А теперь каждому хочется своего. Но если это свое вступает в спор с общим, с людским? Приказ? А что остается делать?» — так думала Надя под вечер жаркого дня, шагая по знакомой уже дороге в Бобришинский колхоз. Ее возмущало хитрое упорство, с каким доктор Семиградов уклоняется от поездки по участку. Диспансеризация? Придет зима, люди без работы будут скучать. Вот им и развлечение… А сейчас — страда. Людям некогда ждать приемов. Так он говорил, посмеиваясь, и, между прочим, находил среди персонала понимание. Только Анастасия Федоровна и доктор Гоги охотно ездили по деревням, чем радовали Надю. Они обследовали не одну сотню людей и многое узнали об их здоровье и жизни. Складывались новые отношения между медиками и населением. Раньше в больницу обращались хворые. Теперь врачи шли к людям, ко всем без исключения, чтобы узнать, не болеют ли они чем. Без рентгена, без кабинета функциональной диагностики ограничены возможности врача. И все же кое-что для Нади прояснилось. Неожиданно много оказалось больных ангиной. Война, плохая обувь, длительные поездки в бездорожье и стужу на лошадях и машинах… Ангина привела за собой ревматизм и поражения сердца. Часты язвенные болезни. Опять же виновата война — бесхлебица, никакого режима питания. При дружной работе к концу года можно было бы иметь первичную картину здоровья и условий жизни людей. Она понимала, что диспансеризация — процесс непрерывный, но иметь именно первичный материал после многих лет стихийной лечебной работы она считала для себя и для своих коллег высшим достижением. Семиградов каждый день готов вести прием. Считал, что это дает ему популярность и к нему пойдут больные, а не к другим. Но она-то знает, что врача в деревне открывают в своем доме.

От ходьбы ли, от мыслей или от горячего вечернего солнца ей стало жарко. Сапоги бы скинуть… Она стала оглядывать обочину проселка, где бы присесть. Пыль на траве белая — что снег. И совсем уже было приглядела пенек, как услышала позади бряканье идущей машины и, оглянувшись, увидела пыльное облако до неба. Поторопилась отойти подальше с дороги, встать с наветренной стороны. Пройдет машина, тогда и в последний марш-бросок.

Надя села на траву, сняла сапоги и, подгибая пальцы, направилась к дороге по колкой траве. Рассеялось облако пыли, и она увидела невдалеке газик с белым, выгоревшим и запыленным брезентовым верхом. Хотела пройти мимо, но услышала голос. Ее звала женщина, стоящая у стены высокой густой ржи, чуть склоненной в сторону от дороги. В руках ее было несколько васильков: синие головки свисали на длинных стеблях. Женщина явно не собирала букета, а просто так сорвала их. Она шла навстречу Наде, размахивая васильками. Походка у нее была напряженной, будто она преодолевала течение или сильный ветер. На ней темно-синий бостоновый костюм. Жакет застегнут на все пуговицы, и только в свободном вороте виднелся крошечный лоскуток белой блузки.

— Здравствуйте! — сказала женщина напевно, как говорят здесь на севере. — Если по пути — садитесь.

— До Угоров по пути, — ответила Надя, сразу сообщив о цели своего путешествия и выразив согласие. — Только пыльно и жарко в вашем газике…

— И вовсе нет, — ответила женщина, — ветер в лицо, а пыль остается позади. — Подавая Наде руку, представилась: — Дрожжина, Домна Кондратьевна.

Надя пожала крепкую жесткую руку и, прежде чем назвать себя, подумала: «Вот она какая, Дрожжина, хозяйка Великоречья, как ее тут иные называют…» И назвалась.

— Ну вот где мы с вами встретились! Все же настигла вас, неуловимая майор Надежда. — В голосе секретаря райкома слышались и усмешка, и настоящая, хотя и прочно скрытая радость: «Все же настигла». — А ведь только от Леонтия Тихоновича и слышу о вас. Пристально изучает вашу работу.

— Не изучает, зачем такие слова? Подглядывает, как свекор за невесткой. Не знаю, кто из нашей больницы ему докладывает о каждом моем шаге. Узнаю — выгоню.

— Да вы серьезная, майор Надежда! — Дрожжина крепко, как в кресло, села рядом с шофером, женщиной лет тридцати. — Так ли это, как вы думаете? — обернулась Дрожжина к Наде и в то же время к шоферу: — Тронулись!

— Так, — ответила Надя, вспоминая, как явилась тогда к заведующему райздравом Леонтию Тихоновичу Мигунову, как стала докладывать о делах и мыслях. Он все уже про нее знал и все уже решил.

— Какой выход? — спросила Дрожжина и за нее ответила сама: — Личная связь, общение. Разве не так?

— Нет, не так. Выход — доверять.

На повороте машина выскочила на берег Великой, и Надя увидела реку в свете вечернего солнца. Малиново-красный свет лежал на воде. В синей влажной дымке стеной вставал зеленый и высокий противоположный берег. Наполовину высунувшись из воды, темнела лодка. Человек поднялся к самому краю берега. Еще миг — и он исчез за его гребнем. Внизу, у самого уреза воды, чуть дымился костерок. Что-то знакомое было в фигуре человека. И эти несколько шагов вразвалку, которые он сделал, прежде чем скрыться…

Газик остановился у конторы, уже знакомой Наде избы с крыльцом, и она вышла из машины вслед за Дрожжиной. Жалела, что приехали вместе. К Бобришину теперь не скоро попадешь. И чего доброго, Дрожжина потащит ее везде с собой. Только этого Наде еще не хватало! И на самом деле, Дрожжина спросила насчет ее планов, не хочет ли встретиться с Кириллом Макаровичем. Уже знакомы? Скорая вы! С войны еще? Редкостное дело! Кирилл Макарович человек не из легких. Но колхозу повезло — уже несколько лет Бобришин работает бессменно. В других — что ни год, то смена власти: то в армию призовут, то напрокудит, хозяйство пустит под откос. Правда, грешок есть и за Бобришиным: многое делает на свой страх и риск, не то чтобы законы нарушает, а так ловко обходит, что диву иной раз даешься. Прокурор давно на него зуб имеет, блюстителя законов приходится иной раз сдерживать: колхоз жалко и Бобришина.

— Так это хорошо или плохо, что Бобришин такой? — У Нади вдруг вспыхнул новый интерес к Бобришину, и на Дрожжину она взглянула уже другими глазами.

— И хорошо и плохо, — ответила Дрожжина, помолчав. Сделала несколько шагов в сторону крыльца, остановилась, резко повернулась к Наде. — Да, да! То и другое. Хорошо, что колхоз последние годы войны исправно сдавал хлеб, картошку, выполняя разные работы. Без долгов из войны вышел. Но есть другая сторона… Ее со счетов не сбросишь…

— Что же еще надо? — удивилась Надя. — Какая другая сторона?

— Парники понастроил, ранней овощью на рынке поторговывает. Машины покупает. Трактор трофейный раскопал где-то. Будто бы на заводе из металлолома ему собрали. А недавно прокурор приходит: дело завожу на Бобришина. Сенокосными угодьями вольно распоряжается.

Надя вспомнила слова Дарьи: «Покосить дает, не преследует… Хороший мужик. В иных местах строгости». И спросила:

— А этим он нарушает законы?

— И да и нет, смотря как глядеть. Ну ладно об этом. У меня к вам разговоров много. Когда бы нам поболтать по-бабски? Вы тоже к Кириллу Макаровичу? Так… Но я его займу надолго. Будет заседать партийное бюро. Правление. Допоздна.

— У меня всего одна минута. Разрешите пообщаться о ним до ваших бесед и заседаний? — попросила Надя.

— Что ж, если у вас секреты, я его сейчас пришлю. — Дрожжина решительно поднялась на крыльцо и скрылась в дверях колхозной конторы. Минут через десять неторопливо, поддерживая руку, спустился Кирилл Макарович. Бросилось в глаза спокойное выражение его загорелого до черноты лица. Резко выделялся обруч светлой кожи на лбу. Поздоровались, сели на скамью под окном. Надя, упершись взглядом в вытоптанную землю у скамейки, не знала, как начать разговор об установке генератора. В колхозе горячая пора, а она лезет со своими просьбами! Разговор все же начал Бобришин, выручив ее. Он спросил о щенке. Надя, о удовольствием рассказав о Сером, с такой же легкостью высказала свою просьбу насчет установки генератора.

— Неужто доставили? — удивился он, и, когда Надя сообщила, что да, генератор стоит на мельнице, Кирилл Макарович, покачав на ладони больную руку, сказал с огорчением: — Ох, доктор, втравили вы меня в это дело! Кто же сочинит проект установки? Разве без него обойдешься? А где людей взять? И металл нужен, и провода. Шутка ли? Право, доктор, мне до осени не распрямиться. Давайте отложим, а?

— Кирилл Макарович! — взмолилась Надя. — Да как же отложить? Не можем мы без рентгена. По пустякам гоняем людей в район, разве по-хозяйски?

— Знаю, Надежда Игнатьевна, все знаю. Но до осени… Ну, если хотите поскорей, постучитесь в МТС… А провода поищите на лесопункте. Они много списывают. Извините, секретарь ждет. Сегодня она сердитая…

И он ушел, оставив Надю в растерянности.

Солнце село за леса, и край багрового неба, вызубренный еловыми шпилями, походил на огромную раскаленную пилу.

Свет угасал, пила темнела, и, пока Надя шла по деревне к дому Дарьи, зубцов на небе уже не стало.

Дарья подоила корову, Алексей принимал крынки в погребе, оттуда, как из-под земли, доносился его глухой голос: «Да погодь ты, я еще ту не умостил. Что я тебе автомат, что ли?»

Завидев доктора, Дарья схватилась за голову, прибирая волосы. Тотчас крикнула мужу:

— Алексей, последнюю подними наверх. Ну крынку, что еще! — И к врачу: — Матушка Надежда Игнатьевна, каким ветром? Милости прошу.

— Здравствуй, Дарья! Что не появляешься? Я волнуюсь за тебя.

— Так, матушка, ежели б сквернота какая, разве ж не прикатила б к вам с камнем-горюном на шее? Миновала беда на этот раз. Да вы проходите, матушка, в горницу. В избе от мух, окаянных, житья нет.

Из темного зева погреба появился муж Дарьи. Одной рукой он прижимал к боку крынку, к культе ремнями был привязан костыль.

— Ну давай сюда, а то ты от радости грохнешь ее на пол, — сказала незлобиво Дарья, отбирая у мужа крынку. — Уважает он вас шибко, Надежда Игнатьевна. Ночуете у нас, матушка?

— Ночую, если не погонишь…

— Что вы такое говорите! Молочка выпьем. Поговорим. Может, рюмашку с устатку?

— Дарья, мне бы где-то обмыться. Вся в пыли.

— Так я баньку потоплю?

— Нет, ночью, что ты…

— Тогда… покупаемся пойдем. На Великую.

От лугов поднимался туман. Река дышала холодом. Скрипуче кого-то призывал коростель. Дарья, подоткнув подол сарафана, босая и простоволосая, ходко бежала через луг, Надя едва поспевала за ней.

— Я-то глупая, нет бы весточку дать, так вот заставила беспокоиться, — говорила она, оглядываясь, — мой соколик по пятам, как голубь весенний. Гоню я его. Хочу хоть немножко без страха пожить. Однорукий черт, такой настырный…

Надя видела в вечерних сумерках счастливое лицо Дарьи, и что-то горькое, болезненное туманом накатилось на нее.

— А если к другой уйдет?

— К другой? Я ему, черту, последнюю ногу отшибу.

В грубоватых словах Дарьи не слышалось истовой угрозы, а так, игра, ласковость даже.

— Бросил пить?

— Бросил. А вот и она, Великая!

Река холодно блеснула меж кустов ивняка. Надя тотчас увидела далеко, в сыром белом облачке тумана, темную точку: лодка! Весла ладно поднимались и опускались. Движения рук и спины гребца, сглаженные туманом, были ловки и споры. Лодка скоро исчезла за крутым выступом берега. Надя вышла из ивняка, остановилась. Услышала рядом прерывистое дыхание Дарьи.

— Ушла? — спросила Надя, вглядываясь в белый туман над рекой.

— Ты про лодку? Ушла. Как она проскочит Воронью мельницу? Больно шумна там вода. Бесится в старых сваях.

Они разделись.

— Ты что же так, нагишкой? — удивилась Надя.

— А что? Скидывай и ты, матушка. Чего уж там тело делить, пусть все охолонется. — И, заглядевшись на Надю, сказала: — Складная какая!

У Нади крепкие, развитые плечи и сильные руки. В теле ее была особая привлекательность — оно пропорционально сложено. К чему бы она ни прикасалась сейчас руками — то ли к волосам, то ли к груди, — все как бы оживало от этих прикосновений и выявляло свое, особенное. Мягкий и плавный переход линии шеи к плечам, и так же плавно и мягко обозначена талия, и чуть сильнее, чем полагалось женщине, развитый брюшной пресс. А ноги крепкие, как у бегуна, — сколько же пришлось ей стоять возле операционного стола, особенно во фронтовых госпиталях…

— Не рожала, видать? — спросила Дарья.

— Не рожала. — Надя все еще колебалась, последовать ли Дарьиному совету — раздеться догола и в воду. Но вот, поспешно скинув все, бросилась с берега. Тело ее вначале обняло холодом, но через минуту она не ощущала студености воды, легко плыла к середине омута. А Дарья осторожно сошла с берега, погрузилась по грудь в воду и стала плескаться пригоршнями. Надя вернулась к ней, ступила на скользкое глинистое дно.

— А что не рожала-то? — спросила Дарья, перестав плескаться. — Пожили мало?

— Угадала! Война…

— Не вернулся, поди?

— Да.

— Доктор тоже?

— Доктор.

— Докторов и то убивало… — Дарья помолчала, глядя, как рябится гладь омута от всплеска рыб. — А больше не довелось встретить? И мало ли их в жизни…

— Да, в жизни мужчин немало… Это ты верно сказала.

— Может, и твой где прикорнул?

— Может, и прикорнул… Ну, я еще разик…

Надя вытянулась и, выбрасывая вперед сильные руки, снова поплыла к середине омута.

На обратном пути домой Дарья снова завела разговор об этом. Ей почему-то было жаль доктора. Обошло ее счастье. Дала бы своего, да как дашь? «Наверно, счастье-то у нее другое, не как у меня — муж-инвалид, четверо детей, дом, корова, сена на всю зиму. И что мне еще надо? У доктора и этого нет…»

— У Манефы все живете? — спросила она, зная, что у доктора не было своей квартиры.

— У Манефы.

Пили молоко в летней горнице. На чердаке еще слышались голоса ребят. В углу сидел и осторожно, в горсть, курил Алексей. Глаза его странно светились в темноте.

— Слышь, Алешка, — сказала Дарья, подливая доктору молока в большую глиняную чашку. — Надежде-то Игнатьевне сруб нужон, пятистенок. Живет в людях. О себе есть ли время подумать?

— Ты угадала мои мысли, Дарья. — И Надя вспомнила, как в свой первый день в Теплых Двориках облюбовала место для дома. — Но зачем пятистенок?

— Как это зачем? — искренне возмутилась Дарья. — Где живет один, там скоро-нескоро будут два. А где два, там…

Надя промолчала. Тотчас в разговор вступил Алексей.

— Сруб — не приметил, а вот изба есть. Опустелая изба.

— Где же это?

— Да в Поворотной, деревенька такая у нас тут есть, Надежда Игнатьевна. Семья одна вымерла.

— Да будет тебе! — остановила мужа Дарья.

— Ну что я, брехун какой? — рассердился Алексей. — Жили тут старик со старухой. Двое сынов войне отдали жизни. Старики того… А дочка… Может, помнишь, трактористкой у нас тут робила? Как иконка писаная, пусть и в мазуте вся. Директор МТС, городской мужик, в летах, увез ее поначалу в Теплодворье, потом — в район. Ну а теперь, кажись, в город подались. А дом пятистенный, перед войной ставленный.

— Так у кого же теперь его купишь?

— У колхоза. Спросим у Макарыча.

Надю разбудили. Под крышей сарая отдавался гул работающего мотора. Ее встретила Дрожжина, такая же, как и вечером, неторопливая и уверенная в движениях и в речи.

— Подвезу, чем вам маяться, Надежда.

— Стоит ли привыкать, Домна Кондратьевна? Секретарь райкома не всегда будет рядом.

— Рядом будет всегда, в этом уж будьте уверены. О ваших болях я знаю. Вот и хочу поговорить.

Они попрощались с Долгушиными и направились к машине.

— Что с Кириллом Макаровичем? — озабоченно спросила Надя.

— А что с ним станет? Опять пожалела.

— А с сеном что?

— Далось и вам это сено! — взъелась Дрожжина, — Оформит как выданное на трудодни.

— Сложная бухгалтерия!

— Сложная! Выведет меня из терпения! — пригрозила Дрожжина.

Сели в машину, она сказала заспанному шоферу:

— Не гони, нам поговорить надо.

Всю дорогу до мельницы, откуда Дрожжина повернула в сторону Великорецка, Надя рассказывала ей о том, в какой нужде оказалось сельское здравоохранение, и никто из медиков толком не знает, как порешить с последствиями войны здесь, в бывшем глубоком тылу, и восстановить здоровье людей. Диспансеризация поможет планировать медицинскую помощь. От войны пострадали все. Но особенно дети. А какое вооружение у врача? Рентгена нет. Электрокардиографа — тоже. Детьми надо заняться особо, а у нас даже нет педиатра. Надо расширять детское отделение, найти новые формы медицинского наблюдения за детьми.

Увидев, что Дрожжина прикрыла глаза, Надя замолкла, подумав, что задремала, но та попросила:

— Говори, говори… Да, восстановить здоровье людей… Дети, дети! Вы правы! Но что это — дело одной медицины? Нет! И я так думаю. А вы свое делайте. Докладывайте мне обо всем. Насчет генератора… Я поговорю с МТС. Только не партизаньте. Люди тебе не откажут, грех отказать, а подвести их можешь. — И упредила Надины возможные возражения: — Не спорьте, знаю получше. А что свой стержень в жизни чувствуете, хорошо. Люблю таких, как наш Макарыч, для них сил не жалко и подраться за них не боязно. Я и сама такая.

Надя подалась вперед, ей не терпелось узнать, что же ведет в жизни эту женщину, которая и ночей не спит, и дней не видит. «Привыкли ждать указаний, ими и живут», — так думала Надя о людях, подобных Дрожжиной.

— И вы успеваете думать? — спросила она и тут же спохватилась: вопрос мог прозвучать двусмысленно, обидно. Всегда раньше подумай, потом скажи — разве это не прекрасное правило? Но Дрожжина не обиделась, наверное, подобное уже не раз слыхала. И сказала скорее ворчливо, чем обидчиво:

— Жаль, что порой между тем, о чем думаешь, и тем, что делаешь, лежит пропасть. Но обстоятельства бывают сильнее нас самих. Я северянка, здесь родилась и выросла. Люблю эти места — первозданная природа. Но земля наша мало отзывчива на труд человека. Милостей от нее не дождешься, это вам не юг, где воткнул оглоблю — вырос тарантас. У нас тарантас посеешь — оглобли не соберешь. Много мы разных набегов испытали. «То гречиху сей, то яровую пшеницу, которая у нас не успевает созреть, то кок-сагыз, то свеклу сахарную. У нас клевера растут, травы — молочному скоту раздолье, а нам говорят — разводите свиней. Конопля в рост человека, лен — что тебе шелк, а нам ответ: коноплю не едят и лен тоже. Зерно давай, бери милости у природы. А в лесах гибнет куда больше, чем мы получаем с культурной земли. Пробовали с Макарычем. Есть у него деревеньки лесные, безземельные. Их специализировали на сборе урожая лесов. Так ведь опять же «милости» надо брать. В один год они есть, в другой — нет. А план дается без учета «милостей». Перерабатывать, что выращиваем? Ведь были же в деревне Бобришин Угор льноперерабатывающий, маслобойный, паточный заводы. Почему сейчас нельзя? Думаю об этом и о том, как посевы расширить. Лес рубить? Болота осушать? За что взяться? Время подумать есть, а делать все равно не знаю что. А тут еще — сады разводите. Да какие тут сады, зимой у березы ветки обмерзают.

— А ученые?

— Есть зональный институт в Новограде. Так ведь молодой, а науку одним годом не создашь. Самой думать? Читаю, думаю. Тимирязева, Докучаева, Вильямса насквозь изучила, Лысенко. Никак не приложу к нашим условиям. Может, думаю, зря тщусь? У самой базы для этого нет — всего-навсего агротехник, какая там база. Ну а кто за нас сделает? Тому же институту кто опыт даст, как не мы? Сплю и во сне вижу, что край наш — не обсевка в поле, а он на свою особинку, своим богат и тароват.

Дрожжина замолчала, закрыла глаза, как бы ушла в себя, отрешилась от того, о чем только что говорила. А Надя подумала: может, раскаивается, что раскрылась вдруг? Такие, как Дрожжина, не любят до времени выдавать свое сокровенное. И подумала о лодке, о человеке в ней. Странно, что ловкие движения его рук с веслами были так знакомы ей.

3

В отделенческом клубе железнодорожников было одно укромное место, которое не любил Андрей Сурнин. Укромное — это понятие в данном случае весьма условное, потому что не только в перерывы, но и в часы заседаний здесь было полно куряк и велись примерно те же, что и с трибуны, разговоры на разные темы: о взрыве американцами атомной бомбы над атоллом Бикини и о никудышном помощнике машиниста Петра Петровича Коноплина. Ох и любил он жаловаться на свою бригаду… Одним словом, собрание без президиума, без написанных заранее речей и регламента. Люди тут говорили столько, сколько душе потребно, тем более если на одной скамье оказывались неугомонные спорщики или любители почесать язык. Слов особенно не выбирали, нет-нет да и пустит кто матерок, смутится сразу, забоявшись многолюдства, но вспомнит, что это всего-навсего кулуары, успокоится да поддаст еще горячей. Каждый хотел казаться умнее других. Если Андрей Сурнин из-за этого не переносил неизбежные минуты в курилке, то для Петра Петровича Коноплина, его напарника, они были так же ожидаемы и приятны, как в далекой юности деревенские посиделки.

Андрей Сурнин готовился сегодня выступать. Речь он не писал, но документы необходимые подобрал. В эту весну в начало лета на железных дорогах каждый, можно сказать, день возникали почин за почином — быстрее, быстрее продвигать грузы на запад страны, где кипит восстановительная работа. Пятилеткой намечено превзойти довоенный уровень. Уже восстанавливается Днепрогэс. Дает уголь Донбасс. Как Феникс из пепла, возрождается знаменитая «Запорожсталь». Нарком путей сообщения то и дело проводит селекторные совещания. Одобрено обращение коллектива Северо-Донецкой железной дороги. Рязанские паровозники водят товарные экспрессы, перекрывая норму технической скорости. Что ж, Андрей Сурнин тоже не сидел это время сложа руки: он доказал, что по северному плечу дороги можно водить скоростные маршруты. Его достижение стало нормой. Об этом он и хотел говорить на совещании. Волновался и сердился, что ему не дали выступить вначале. Мысли его оформились, слова так и рвались с языка: «Сколько мы нитку графика занимали зазря, кто бы подсчитал? Локомотив под парами, энергия уходит с дымом и не вернется больше никогда — раз; время теряем — два, а его не наверстать, за твоей спиной такой же, как ты, «скоростник» тыркается, нервы портит и не поймет, почему его держат. Это, стало быть, три. А разве мы сдерживали движение? Мы, служба тяги? Да нет. Теперь стыдно вспомнить, какой был простор в графиках. Мы пластаемся на линиях, а диспетчеры ждут, пока их жареный петух не клюнет в одно место…»

В этот день Андрея, обычно уравновешенного и чуть насмешливого, раздражал всякий пустяк. Утром приехала Надя, и они, что называется, крупно поговорили. Из-за Кедрова.

«Ты опять вмешиваешься в мои личные дела?» — чуть ли не с порога бросила она в своей привычной манере. Андрею, конечно, отступать было некуда, но попробовал схитрить: «Не понял, доложи яснее». «Ну ладно, не прикидывайся. Привез Кедрова…» Брат все еще старался удержаться: «Так ведь ты его не долечила? Кто сожалел об этом?» «Нет, ты неисправим. Я тебя прошу… И почему ты взял это за правило? Я что, маленькая?» — «Для меня ты всегда младшая сестра. И мне больно смотреть на твою маяту. Я тебе, кажется, уже говорил об этом». — «А что, лучше маяться, как вы с Фросей?» Брата это задело, и он, отбросив бритву и зажав ладонью порез на щеке, сказал жестко: «На этот раз я тебе напомню: оставь сие нам… Скажи, где и что с Кедровым? Его вещи лежат у нас, и он ничего не взял, кроле полевой сумки». «Я его направила в госпиталь. Ему нужна операция». — «Позвони, будь добра, и узнай, что из вещей нужно ему принести. Вечером я буду свободен». — «Почему ты должен его опекать?» Андрей обозлился: «Почему, почему! Да мы…» И он кратко рассказал о встрече с Кедровым зимой сорок первого.

Телефон стоял в коридоре (без него машинистам как без рук). Через узловой коммутатор Надя едва прорвалась в город. В госпиталь Кедров не поступал. Не был он там и на консультации.

Надя резко бросила трубку и с вызовом взглянула на брата: «Что я уже (или опять) отвечаю за него?»

— Об этом суди сама, — сказал Андрей и, надев форменную фуражку, вышел, бросив: — Весь день буду на совещании…

Андрей злился на сестру. И не потому, что ему нравится Кедров, а она равнодушна к нему. Силой милому не быть, это уж всем известно. Но, черт возьми, о чем она думает? Неужто радует ее жизнь бобылки?

Терзался Сурнин, сидя в зале. На какое-то время забывал и о Кедрове и о сестре, в конце концов каждый, если захочет, найдет себе счастье. В эти минуты он думал о том, что и как он скажет, и, чем настойчивей думал, подыскивая новые, более сильные выражения, тем чаще непонятное волнение расстраивало его мысли. Странное дело: он обращался к прошлому. Графики пересмотрены? Да! Диспетчерская служба подтянута? Да! Началась борьба за каждую минуту, и теперь ее не остановишь. Но разве дело выступать с похвальбой? А что он придумал на будущее? Скоростные маршруты? Да не он это придумал, они идут еще с войны. Только тогда они назывались литерными: все стояли, один летел по зеленой улице. А теперь-то так, что ли, должно быть? Нет, не так. А как же?

Андрей не знал как и потому подал в президиум записку, отказываясь от слова. Осторожно пробрался между рядами, вышел и спустился в курилку.

Не успел Андрей закурить, как услышал высокий голос Петра Петровича Коноплина (он, конечно, был тут):

— Цепляйся к нам, Андрей Игнатьевич! Ну что, сказал свое заветное?

— Без меня есть кому, — огрызнулся Сурнин. Коноплин насторожился:

— Значит, в цель не попал, а такой меткий стрелок! В докладе так и сяк тебя повертывают: «Сурнин да Андрей Игнатьевич».

— Время идет, Петр Петрович… — непонятно проговорил Сурнин.

— Да что время? После прошлой ассамблеи всего месяц прошел. Месяц — тьфу! Время пустяшное.

— Пустяшное? А что же после этого месяца я твое фото на Доске почета не увидел?

— Фотограф не успел карточку напечатать…

— То-то и оно! А говоришь — пустяшное…

— Иным везет, в сорочках родились, — посетовал Коноплин. — А я как ни выйду в рейс, хоть криком кричи: там за водой простоял, там угольный кран оказался не под парами, то путя какой-то лешак займет.

— Бедному Ванюшке и в каше камушки…

— А у тебя, Игнатьич, не случается? Или тебе, как стахановцу, везде зеленая улица? Другие пусть ворон считают, а ты — как на крыльях?

Сурнин быстро повернулся к Петру Петровичу, остановил на его лице удивленный взгляд.

— Ты это по злобе и зависти наговорил или от углубления в идею?

— Значит, ты не веришь, что я могу углубиться? — Коноплин качнул кудлатой головой на длинной шее.

— Ну ладно. Как бы там ни было, но ты попал в точку, — одобрительно проговорил Сурнин. — Вспомни, из чего складывается производительность локомотива?

Коноплин взъерошился: что он, какой-нибудь помощник, неуч, чтобы отвечать на такие вопросы?

— Тогда я тебе напомню, послушай: в первую голову вес поезда и среднесуточный пробег паровоза. Не забудь про скорость и резервный пробег локомотива. Ну вот… В этой упряжке «четыре цугом» вес поезда тянет сорок процентов. А техническая скорость на участке, то есть наша главная скорость? Она до тридцати процентов не достает. — Коноплин на эти слова недоверчиво махнул рукой, но Андрей остановил его. — Да не сам я это сочинил: данные по вашему отделению смотрел. Я еще тогда подумал, когда на парткоме обсуждали: что-то все скорость да скорость! Я за нее ратую, и другие ухватились, как черт за писаную торбу… Мысль тогда вспыхнула и погасла. Может, потому погасла, что очень уж хотелось старые графики движения свалить, А теперь думаю: если мы на больших скоростях будем воздух возить? Идешь ты на большом ходу, а за тобой болтается неполновесный и неполносоставный поезд, какая это радость?

Андрей давно заметил, что сидящий на соседнем диване мужчина с толстой казбечиной в зубах с виду равнодушно пускает кольца дыма, а на самом деле чутко прислушивается к его речи. Он был явно знаком: круглая, коротко стриженная голова на широких плечах, вздернутый нос и крутой подбородок. В голубых глазах усмешинка. По виду вроде бы увалень… Стоп! Тут Андрей вспомнил — это Мирон Шерстенников, корреспондент «Новоградской правды». Однажды полный рейс мотался с ним на паровозе. Тогда Андрей впервые увидел Мирона возле паровоза вместе с секретарем узлового парткома, ему сразу бросилась в глаза какая-то вялость в фигуре журналиста. Но как преобразился он, когда получил разрешение подняться на паровоз: подвигал плечами, как бы разминаясь, и кошкой взлетел по лестнице. В пути постарался отведать всего: постоял и за машиниста, и за помощника, даже за кочегара побросал уголек в солнечно-жаркую топку. Именно за кочегара, а не вместе с ним.

— Ну что? Пододвигайся, что ли, к нашему шалашу, — пригласил Андрей корреспондента, пригласил без особого дружелюбия, хотя ему не за что было недолюбливать Мирона Шерстенникова: его путевые заметки тогда сильно помогли. Вспомнив это, Андрей вдруг подобрел: — Рука у тебя жесткая и счастливая, Мирон.

Шерстенникова читатели газеты больше знали как Мирона. Свои фельетоны-письма, ставшие популярными в народе, он подписывал обычно: «С приветом — ваш Мирон». Так вот и пошло: «Мирон да Мирон».

Корреспондент пересел к машинистам, подвигал плечами, как тогда, и вдруг преобразился — откуда взялась в нем эта подвижность?

— Зря, зря ты, Андрей Игнатьевич, не выступил. Твоя речь была бы гвоздем совещания. Поверь мне! — энергично заговорил Мирон, быстро вскочил, сбегал к пепельнице, стоящей наподобие факела, вернулся, сел.

— Эх, Мирон, если бы мы с тобой, не обдумавши, били в большой колокол, кто бы стал слушать наш звон? — сказал досадливо Андрей. Он впервые пожалел, как это раньше не явилась к нему простая мысль: связать воедино скорость движения с весом поезда. Получился бы, пожалуй, настоящий гвоздь.

— Еще не поздно, Андрей Игнатьевич, — настаивал Мирон. — Я зайду в президиум, объясню: берет, мол, Сурнин свой отказ обратно.

— Слушай, Мирон, как ты не серьезен в жизни и как серьезен в статьях! Два разных Мирона! — опять одернул его Андрей, метко попадая окурком в пепельницу. Достал из кармана смятую пачку, стал вытаскивать папироску, но Мирон опередил его, сунул раскрытый «Казбек». Андрей взял казбечину, Мирон ко времени успел со спичкой. «Ну и ловок! Услужлив!» — неодобрительно подумал Андрей и сказал: — Значит, мы должны заявить: разве мы, наше отделение, бедные родственники? Почему бы не начать нам новое движение машинистов-тяжеловесников? Назовем их так для краткости. Верно, почему бы? А данные, опыт, которые дали бы нам право заявить так, есть у нас? Нет у нас ни данных, ни опыта.

— Так ведь, Андрей Игнатьевич, пожар начинается с искры, дело — со слова. Скажи такое слово!

— Верно, скажи! — вдруг воспылал молчавший до сих пор Коноплин. Он понял, что вот тут, в курилке, на посиделках, могло родиться что-то такое, что согрело бы и его, Петра Петровича. Чего же славу отдавать одному Андрюшке? Дело-то простое.

Андрей зло сплюнул, раздраженно проговорил:

— Где тебя не раскачаешь, дядя Петя, как остывший паровоз, а тут прешь очертя голову. Мирону что, он мало разумеет в нашем деле, ему простительно. А тебе-то? — И к Мирону: — Нет, Мирон, дело начинается не со всякого слова, а с твердого, с непустого. Как бы сказать, чтобы ты понял? Понимаешь, загодя обеспеченного, как паровоз, экипированного и углем, и водой, и смазкой. Тогда он пар нагонит, движение даст. А легкое слово прозвучит и — фьють! Наперед мы должны попробовать сами. Все повороты, подъемы, спуски пробежать. Плечи у дороги испытать. Короткие у нас перегоны, остановок — одна на одной. С остановки нужно силы много, чтобы тяжеловес стронуть. Паровоз, милый, пупок себе сорвет. И уголь нужен, какой пожарче. С вагонников будет большой спрос, с путейцев. — Повернулся к Коноплину: — Так что наш паровоз все хозяйство за собой потянет. Это ты учти, Петр Петрович.

— Ох, Андрей Игнатьевич, готовая же речь у тебя. Подымайся кверху. Ну пошли, что ли?

На миг Андрей заколебался: «А что? Дам идею, пусть начальство двигает. Забегают, засуетятся и сдвинут дело». Он даже качнулся вперед, готовый встать. И мысленно уже следовал по путям от станции Новоград по трем разным направлениям, ощупывая каждый спуск и подъем, каждую кривую и каждый прямой участок, и убеждался в том, что рельеф дороги пригоден для тяжеловесов. «Если с умом, если с толком…» Но тут он вспомнил котловину, в какой стоит станция Зуи, котловину с кривой, где и с недовесом тыркаешься, как проклятый, что уж о полногрузе мечтать? И сказал строго:

— В шуме, Мирон, да в суматохе только ворам да бахвалам легко орудовать, а нам, рабочим, шум ни к чему. Хотел бы я, чтобы ты, Мирон, такую тонкость усвоил: во всяком движении всегда есть конечная цель. В движении новаторов — тоже. Цель — это какой-то вывод, скажем, не закон, закон громко. Норма, скажем. Норма веса поездов на тех или других участках и для разных серий локомотивов. А что? Пойдешь со мной в рейс? Только, чур, при первой неувязке не срами. Не люблю, когда торопятся.

Мирон схватил руку Андрея, горячо пожал.

— Поеду. И разругаю, если напортачишь, — пообещал Мирон и рассмеялся заливисто, весь сотрясаясь от непонятной веселой энергии.

Коноплин отодвинулся от Андрея и стал закуривать.

4

Со смутным чувством неудовлетворенности и вины Надя возвращалась из облздрава. Цепков отказал ей в ставке детского врача. А детский врач нужен позарез. Уклончиво ответил он и на вопрос о рентгене: «Нет еще. Где его взять?» Неудачи, неудачи, неудачи… Рассорилась с Андреем. Брат отчасти прав, но только отчасти. Не могла же она, не спросив сердце, вешаться Кедрову на шею! И приезд его, незваного, и странное исчезновение, и еще более странное поведение брата Андрея — все это теперь вызывало раздражение и злость против Кедрова. Что бы она сделала с ним, попадись он ей сейчас! Мало отчитать, в лицо сказать ему о его непорядочности мало! Отказать ему в уважении, в малейшем чувстве…

«Чувстве? Не мели вздор! — остановила она себя, переходя улицу и направляясь к областному госпиталю. — Все вздор и неправда. Но почему я ничего не сделала, чтобы все это отбросить? Идти в госпиталь и о чем-то говорить с полковником Вишняковым. О ком говорить? О Кедрове! Опять Кедров. К черту, все к черту!»

И все же она вошла в госпиталь. Терпеливо стала ждать, пока полковник Вишняков вернется с операции. Она знала его, не раз встречались в прежние времена. Вскоре полковник пришел. Он, как и прежде, носил военный мундир, и Надя подумала, что и она могла бы вот так же… Тучный, рыхлый полковник мучился одышкой и всегда говорил мало, но зато умел слушать. Надя, непривычно волнуясь, рассказала ему о Кедрове, об операциях, которые сделала ему. Не долечила. Чувствует сейчас вину, хотя и не виновата. И попросила сообщить в Теплодворье, когда Кедров явится в госпиталь. Ей хотелось бы присутствовать на операции, если она будет неизбежной. Ей показалось, что кость нуждается в чистке, хотя рентгенограмму она не имела возможности получить.

Полковник, слушая, внимательно изучал Надю. Он много слышал о ней, о ее точных руках и быстрой мысли хирурга, ее решимости брать на себя больше, чем можно было брать обычному врачу. В свое время он ругал себя, что не переманил ее к себе, когда Цепков ушел из госпиталя и многие врачи почему-то искали себе новые места. А потом, когда госпиталь закрылся, опоздал с ней встретиться — она уже уехала в сельскую больницу. Сейчас перед ним сидела просто женщина, глубоко переживающая какую-то свою ошибку, а не врач. Врачи все это переживают по-своему, не как все люди, которые не видели столько ран, смертей и не понесли столько вынужденных неудач. Что-то тут было такое, о чем полковник не знал, но лишь догадывался.

— Сделаю, — пообещал полковник. — Оставьте мне адрес. Ваш диагноз для меня важен. — И оживился: — Хотел видеть вас у себя, Надежда Игнатьевна, да не углядел, когда вы укатили… — Одышка не дала ему договорить. Он тяжело поднялся и протянул ей руку.

Надя зашла к брату. Андрей был то ли озабочен чем-то, то ли расстроен. Попрощались сдержанно. И хотя Надя ни слова не сказала о Кедрове, Андрей, провожая ее до калитки, сказал:

— Ладно, сообщу, когда появится. Сам сопровожу в госпиталь.

— Это дело твое! — упрямясь, ответила она.

— Ну ты человек! — Брат удрученно покачал головой. — Потепли свое сердце, потепли!

Она не ответила брату. Что могла ответить?

Возвращаясь в Теплые Дворики, чувствовала себя, как никогда, одинокой. За окном вагона сваливалась назад темная зелень ельников. Будто из белого камня, всплесками высекались березняки. Восковые оконца полей спелой ржи обдавали мир теплом. Но все это не радовало ее, не входило в душу. В такт вагонным колесам надоедливо звучало:

Коня на скаку остановит…

Коня на скаку…

Коня…

Вот ведь привязались слова. Куда бы от них деться?

До Теплых Двориков она не доехала — сошла в Великорецке с намерением встретиться с Дрожжиной, рассказать о своей незадаче и просить помощи.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Доктор Гоги нравился Манефе. Он нравился ей своим веселым нравом и тем, как он забавно говорил по-русски: все слова были вроде бы правильными и в то же время неправильными, так что больные не всегда понимали его. В таких случаях Гоги возмущался: «Я вам русским языком говорю!» Манефа от души смеялась, как он искренне произносил эти слова. Он нравился ей своей щепетильной опрятностью: лицо всегда выбрито до синевы, курчавые волосы расчесаны и блестят. Рубашка у него всегда белоснежная, а к лаковым туфлям, кажется, не приставала грязь. Дважды они вместе ездили по участку. Какой короткой казалась для нее дорога. Смешно и весело Гоги рассказывал о себе, всегда он выглядел неудачником, и Манефа жалела его, как обиженного ребенка. Она переживала и тогда, когда люди в деревнях, особенно женщины, не шли к нему на прием, боялись «порчи» от его глаза, звали цыганом. И только увещевания Манефы, слезные ее уверения, что не злодей доктор Гоги, а, как и мы все, одной с нами веры, убеждали людей. Манефе хотелось осмыслить свою жизнь. Ей хотелось быть чистой, порядочной, чтобы ее любили так же, как любит она, чтобы на руках несли до постели, а не клали где попадя в пьяной невоздержанной страсти. Впервые она подумала о мужчине как о своем муже.

Им и мог быть только Гоги, доктор Гоги. Правда, во время поездок Гоги не раз говорил ей о любви, говорил страстно, безумно, и ему нельзя было не верить, и она, плача от удивительного состояния души, какой-то возвышенной нежности, верила ему. Единственное, что хотела она услышать от него, но так и не услышала, — это заветное слово «жена». Он не обронил его ни до того, когда они были еще далеки друг от друга, ни после того, как он стал для нее самым близким — можно сказать, мужем. Случилось это в лесу, когда они возвращались из поездки. Он был неотступным и грубым. Целовал зло, она отталкивала его, плакала горько и потерянно.

— Ты груб… Не жалеешь меня… Не любишь…

Он вскочил, отвернулся. Она видела, как он дрожал, очищая зазелененные травой, помятые, но все еще аккуратные черные брюки.

— Ты шлюха! — услышала она странно гортанный его голос, будто у большой хищной птицы.

Манефа села. Она не верила своим ушам.

— Повтори! Ну посмей только! — закричала она в отчаянии.

— Шлюха! Таскалась с Сунцовым… Я думал, он врал. Нарочно врал…

Манефа встала, шатаясь. Примятая лесная трава не распрямилась, и место, где они лежали, странно белело среди сочной лесной травы. Пошла через лес.

Над Великой, над бескрайними лесами сияло вечернее солнце. Дурманяще пахли цветы на опушке. Из леса наносило неистребимым для той поры ароматом земляники. Неистово кричала кукушка, точно торопилась кому-то отсчитать положенное. Все это жило как бы отдельно друг от друга и не складывалось для Манефы в многоголосый и многоцветный мир.

Она вернулась в больничный городок ночью. Гоги сидел на скамейке возле ее дома. Он был, как всегда, в черной паре: в белой рубашке с отложным воротником, будто где-то у себя в Тбилиси или в Москве, а не в лесу, где люди не привыкли по траве ходить в лаковых ботинках.

Она ни с кем не хотела встречаться, больше всего не хотела встречаться с Гоги. Что ему еще нужно? Что? Она знает, что такое любовь. Знает, чем она кончается. Манефа хотела пройти, как бы не заметив Гоги, но он преградил ей дорогу. Его смуглое лицо было бледным то ли от волнения, то ли от слабого света неба, еще не захваченного здесь, над лесом, зарей.

— Пропустите меня! — Она хотела сказать это громко, но голос сел, и ее слова прозвучали еле слышно.

— Манефа, я совсем потерял голову…

— Кто теряет голову, тому она не нужна.

— Не надо так… Разреши побыть с тобой?

— Нет, доктор, идите спать. Нет, нет… — предупредила она его движение к крыльцу.

— Я был неумный, — сказал он, — забудь мои слова. Я прошу: прости. — Он упал перед ней на колени.

Да, она могла ему сказать: «Прощаю, Гоги», и все было бы как было, и слова эти едва не сорвались с языка. Ведь ей так жаль было его и себя тоже. Но она прошла мимо Гоги.

Дома сбросила платье, рубашку. Тело краснело царапинами и уколами. Зудело в лопатках и меж грудями. Будто звери ее рвали в том ночном лесу.

Набросив халат и схватив полотенце, Манефа кружной дорогой бросилась к реке. Спустилась к подмельничному омуту и скрылась за густыми зарослями ольхи. Тут ее любимое место. Рядом гудела мельница, шлепали водоналивные колеса. Берег подрагивал — работа шла на всех поставах.

Оглядела себя. Тело ее было стройное, хотя и чуть полноватое, красивое. «Сосуд любви…» Кто-то сказал так о ней? Или она вычитала где-то эти слова?..

И тут же задохнулась от чуждой ей злобы и на себя, и на любовь, и на Сунцова, и на Гоги тоже: «Утонуть, что ли?»

Она бросилась в омут и белой огромной рыбиной вынырнула далеко от берега. Вода была теплой, и чуть заметный парок жался к ее поверхности. Тело, ставшее вдруг невесомым, слушалось малейшего движения. А если вот так ударить враз руками и оттолкнуться ногами — ноги у нее сильные, — то можно пролететь до того куста, ухватиться за него и выбраться на берег. Ах, если бы не мокрая от росы трава, она еще полежала бы на ней.

«Жизнь все же хорошая штука, — подумала она, — жить и любить. Нет, без любви лучше. По крайней мере никого не обманываешь…»

Утром Сунцов поджидал ее у хирургического корпуса.

— Отойдем в сторонку, — попросил он, заглядывая ей в глаза. — Туда что ли… — Он показал на лес.

— Ты откуда взялся?

— Поговорить надо.

— Мне с тобой говорить не о чем…

— Отчего же?

— Ты что наболтал Гоги про меня?

Сунцов помолчал, кажется что-то припоминая. Потом сказал:

— Ничего плохого. Ну, встречаемся с тобой, сказал. Разве не правда? Зачем скрывать?

Он был ненавистен ей с его правдой… ее правдой…

— Уйди с глаз… — Она услышала свой голос — слабый, со слезами. Нет, он не должен видеть ее слабости. — Я тебя не хочу видеть! — вдруг окрепшим голосом крикнула она. — У тебя и ватник, и душа грязные. Зачем помешал моему счастью? Ну зачем? Что тебе от меня надо?

— Ничего, сама знаешь. Но ведь жили, друг без друга не могли.

Проходили мимо них больные, сестры, врачи, останавливались, прислушивались к громкому разговору. Манефа повернула за угол, Сунцов шагнул за ней, приблизился, протянул руку, хотел прикоснуться.

— Убери! — опередила она его движение. — Ты мне ответь: зачем мальчишке отравил душу? Зачем говорил про меня разные гадости? Он любил меня, у него была любовь настоящая, а ты?

— Ну, если настоящая, тогда зачем ты ему голову морочишь? Скажи, какая ты, и он отвалится.

— Он уже узнал и сказал свое… — Манефа схватила сухой еловый сук. — По-твоему, я шлюха? — Она замахнулась суком: — Вот! — Она с размаху ударила суком по голове Сунцова, потом по лицу. Он стоял, не прикрываясь, а удары все сыпались и сыпались на него.

Он поймал сук спокойно, как будто она не его стегала, не от ее ударов на лице горели красные полосы. Укоризненно покачал головой:

— И ты так обходишься с родным тебе человеком?

— Искал заяц родню среди собак… Только сам попал впросак.

Она выпустила сук, и Сунцов, закинув его в кусты, потер небритую, пылающую от ударов щеку.

— Хоть бы со стороны на себя взглянул, на кого похож? Кроме телогрейки, ничего не завоевал? Или уж пропил все, пропил? Ну какой ты мужчина? Тряпка. Утеху ищешь? А мне надоело быть утехой. Я человек. Ты понимаешь, что это такое? Не приходи больше сюда! Не приходи! Была я одна, одна и останусь. Никого не хочу. Никому не верю! Слышишь, ты?

— Не глухой… — отозвался Сунцов, снова потирая щеку, и зашагал прямо через кусты.

Манефу душили слезы обиды и злости. Как, когда это произошло, что она стала утехой для других, таких, у которых и за душой-то ничего нет, и сердце пустое… Это не люди, а кобели. А кобелю что? Справил свое дело — и с него взятки гладки. Но это Сунцов… А Гоги? Нежный и ласковый Гоги? И он тоже?

«Уймись сама… Пока не уймешься, все так будет…» Шлюха! Но все равно теперь лучше, чем было. И пусть Гоги оскорбил ее, она будет помнить его: она узнала, что ее душа — жива. А если душа жива, вернется и любовь. Придет…

Гоги уезжает. Завтра собирает друзей на прощальный ужин. Манефа, уходя с дежурства, хотела и в то же время боялась его встретить.

— Манэфа, я тебя жду, — услышала его знакомый гортанный голос. Рассердилась:

— Я просила вас, доктор, не звать меня так. Задразнили, проходу нет: Манэфа да Манэфа.

И вдруг почувствовала, что ослабли ноги, и, чтобы не упасть, прислонилась спиной к двери. С тех пор как это у них случилось, они, конечно, видели друг друга чуть не каждый день, говорили и по делу и так, по пустякам, но оба делали вид, что между ними ничего не было: ни любви, ни тех радостных, веселых вечеров, которые они провели вместе.

Она справилась со слабостью, обернулась. Вот он стоит перед ней, тонкий и хрупкий, в своем черном костюме и белой рубашке. В сердце ее нехорошо похолодело.

— Манефа! На нас все смотрят. Пойдем погуляем. На поляне так хорошо, пойдем, а?

— Пойдем, — согласилась она. — Теперь я ничего и никого не боюсь.

— Как это так? — спросил он, когда они вышли на поляну.

— Я подумала: любить? Нет, зачем? Проживу без любви, так лучше. Никому не надо лгать, ни от кого не быть зависимой.

— Ты меня не любишь?

— Нет, нет, нет! — ожесточенно крикнула она.

— Провожать придешь?

— Приду, — сказала она.

И вот ушел поезд. Провожавшие разошлись по домам. Манефа повернула в поле.

Рожь была скошена комбайном, и поле перед селом лежало пустынное, унылое. Было непривычно и больно, хотя поле косили каждый год, но раньше никогда это не трогало Манефу. Она любила влажный запах ржи, а горький дух опустевшей земли напоминал о безвозвратном. Душно-то как, перед дождем только бывает такое, но зато после дождя так легко дышится, а лес полон шепота капель, они падают с листьев и хвои на мокрый зеленовато-желтый мох.

В село, что ли, сбегать? Но базара сегодня нет — будни, а то с бабами деревенскими поспорила, поругалась бы, и, глядишь, отвлекло бы от проклятого состояния, хуже которого и не бывает. «А какое же это состояние? — подумала Манефа, идя полем, запинаясь за жнивье. — Ты была дрянью, тебе захотелось стать золотцем, и кому-то на это наплевать, а сама ты про себя соврать не можешь. Разве это скверно? Есть же такие, которые врут себе. Так в чем же дело? Что случилось?»

Гоги… Уехал Гоги…

Если бы не было его, все было бы, как раньше, и она бы не мучилась. Жила же просто, как живет ветер, летает себе, ни перед кем не клоня головы и не давая никому ответа. Солнце и то может закрыть туча. А ветер свободен. Она так верила Гоги и, если бы он не уехал, простила бы ему все. А он уехал…

— А ну все это к чертовой матушке! — сказала она вслух и, сбросив туфли, побежала к селу по колкому жнивью.

Манефа, зайдя в магазин, купила четвертинку старки и вышла на окраину села к знакомому деревянному дому с темными бревнами стен, с двумя окнами на улицу и еще одним в огород. Здесь жила Виссарионовна. Она пользовала людей травами, приходила на помощь бабам, когда медицина не могла это сделать из-за известного запрета. На окнах малой горницы занавески. С каких это пор? Переступая порог, Манефа чуть-чуть высокопарно проговорила:

— Виссарионовна, тебя приветствуют радости и печали в одном моем лице…

В доме пахло пылью, пересохшими травами, подземным дурманом лечебных корней.

Старуха посунулась от окошка, подслеповато уставилась на девушку. На круглом румяном лице появилось что-то вроде озабоченности.

— Ох, горюшко мое, никак, опять затяжелела? — Старуха облизала тонкие губы маленького рта.

— Бог пасет! Косушку раздавить не с кем. Не откажи в милости…

— Что ты, что ты! — старуха замахала руками, но Манефа знала, что у Виссарионовны всегда так начинается, а потом от горлышка не оторвешь, как младенца-искусственника от соски.

— Медицина и знахарство. Чем не альянс?

— Ох и любишь ты замутить голову, Манефа. Да слова-то все какие умные. — Виссарионовна сглотнула слюну. — Прикорни где ни есть, сама пей, сама и закусывай.

— Что я, алкоголичка? В одиночку пьют конченые, а я еще поживу, порадуюсь.

Старуха снова облизала губы и сложила так плотно, что они вроде бы пропали с лица.

— Ну, коли так… Закусь-то какая? Поди, колбаска ливерная?

— Краковская. Ливерная несвежая, попахивает, ну ее к бесу.

— Ладно. У меня картошка с тушенкой, ты всякий раз угадываешь. Вчера со станции бабенка за травами прибегала, ворожильные травы силы неодолимой у меня есть. У мужа деньжат не попросила — побереглась. Значит, тушенки мне из-под фартука две баночки.

Манефа выставила четвертинку старки, старуха одобрительно поцокала языком, как белка. Заметила:

— Винцо сердешное, только наклейка больно сурьезная. Черни столь намешали, пугает.

— А нашим выпивохам все равно: хоть крестик из косточек поставь — не остановишь.

— Не думай дурно про людей, и они о тебе забудут дурно подумать. Порежь хлебушка. А я картошечку из печи вымчу. Чуешь душок? С чего бы это ты затосковала?

— Видно, что ли?

— А то… В глазах темно, первая примета — нелады в человеке. В больнице, что ли, беда?

— В больнице-то? Да все как надо. Даже чуть получше.

— Ох-хо-хо! Значится, с тобой нелады! Личности касаются…

— Личности.

— А душевные или телесные?

— Сама не отличишь?

— Отличу! Твои страдания единое сцепление имеют… На, лучок порежь, побросай поверх колбаски-то, как в столовке нашей делают. Умрешь! Побросают — ни руками прихватить, ни вилкой.

— Лук так буду. — Манефа сложила зеленый пучок лука, макнула в солонку, хрустнула зубами, ойкнула: — Зверь!

— С жары это.

— Ну! — Манефа подняла рюмку. Не чокнувшись, выпила. — Полюбила я, Виссарионовна, одного полюбила. Вдрызг, вусмерть!

Хитрая улыбка растеклась по ровному и круглому лицу старухи, но тотчас потерялась, будто чем его смазали и тут же вытерли.

Хрустел лук на зубах Манефы, стучали ухваты у печки в проворных руках хозяйки, хмурилось небо за окном: из-за леса тянулись истемна-синие облака, тенями скользила по селу, текли по пустым, ржаным угорам.

— А он единственную веру мою… — Язык плохо слушался Манефы, захмелела она скоро. — А все равно не могу оторвать от него мое глупое сердце. Укрепись, укрепись, слепое!

— Уж не молитвы ли?! — удивилась Виссарионовна. — Пустое дело молитвы, твой разум да бережет тебя.

— А мне казалось, что ты, Виссарионовна, еретичка… Больно оборотиста и хитра.

— Я от природы мудрость беру, людей этим пользую. А ты «хитра»! «Еретичка»! Тьфу!

— Твои наговоры, причитания?

— Это из тьмы времен к нам явилось: гипноз. Как мы пришли оттуда, так и это. Жалею я человека, потому и рискую своей репутацией. Всякое мне шьют, а я их побиваю своей наукой.

Она пригубила старки, отставила, скрылась в сенях, вернулась с бутылкой.

— Своя, корневая. Силу сердцу дает. Ежели слабое до переживаний, то будет крепкое.

— Ох и врешь ты, тетка! — Манефа помолчала. — А ну, давай твоей отравы!

— Ладно! Не утихомириваю твой язык, раз он пьяный…

— Ты сама пьяная! — обозлилась Манефа.

Она выпила всего рюмку, а старуха уже раза три прикладывалась к горлышку бутылки, и лицо ее каждый раз делалось вначале озадаченным, будто не распознавала, что пила, а потом то улыбчивым, будто его смазали маслом, то суховато-строгим, будто масло это вдруг с него стерли.

— С корневой пьян не будешь, — увещевательно сказала старуха, — вот с верховой, цветочной — с той запросто. Да и у кого какое устремление. Вот у тебя задушить, залить…

— Иди ты подальше, старая…

— Ну, ежели не хочешь напрямки — пригладим твои расстройства. А у меня устремление — тонкус свой поднять.

— Тонкус? Тонус!..

— По-твоему так, а я к своему привыкла.

Манефа выпила еще рюмку, старка была жесткая, лучше бы не пить, но удивительно, что вдруг все как-то стало вокруг меняться. Круглое и плоское, как блин, лицо старухи светилось, будто солнечный круг на стоячей воде. Если вода кинет отражение на твое лицо, ты жмуришься от нежданной и неопознанной радости, а если не попадет, то смотришь на него мечтательно, как на подарок, который ты бы рад иметь, но который попал другому. А потом это чувство может переплавиться в обиду, если окажутся задетыми самые уязвимые точки твоей души.

Она уже раскаивалась, что пришла сюда, что пьет вместе с этой старухой, которая не раз заставляла ее нечеловечески кричать от боли, но в то же время спасала от того, что могло в самом корне изменить ее жизнь, сделать ее обременительной и стесненной. Но эта услужливая и жестокая доброта старухи была для нее сейчас противна.

Старуха все потягивала и потягивала из горлышка, лицо ее при каждом прикосновении к бутылке менялось, она что-то говорила, но Манефа ничего не слышала, оглушенная шумом в голове и странным одиночеством, пустотой, которая все больше разъединяла их. Что она хотела найти здесь? Утешение? Защиту? У этой старухи?.. Горе луковое…

Она встала — черт возьми, почему она не может вскочить! — и, не слушая старухи, подошла к окну. За ним лежала темная земля, без света и теней, всегда делающих внешний мир контрастным. Этот мир лежал теперь за окном одинаково ровно унылым. Вроде Манефа не пила того корневого старухиного настоя, но почему все вокруг стало таким ровным и унылым?

— Где живут умные, там пасутся и дураки, — сказала она вслух.

И старуха тотчас ухватилась за эту ее слабость высказывать мысли вслух — заговаривается, кабы умом не тронулась! — и стала совать в руки Манефе рюмку своей верховой настойки. На круглом и ровном лице ее отразилась истая озабоченность. Когда она запричитала, как бы колдуя над ней, в ее словах Манефа узнавала себя. В них не было ничего божественного, но зато она улавливала все, чем была она слаба, какие земные, не перед богом, а перед людьми, грехи числились за ней. Но Манефа не верила ни в бога, ни в черта, и потому то, что та говорила сейчас, не утихомирило ее душу, а, наоборот, возбудило чувство протеста.

— Да перестань ты, Виссарионовна! — воскликнула Манефа, поворачиваясь от окна. — Ты скажи лучше, любила ли хоть раз в жизни? Кого? Долго ли? По-настоящему ли? Или для блуда только?

Тихим, осторожным шагом, точно по льду, старуха подошла к ней, крепко обхватив скрюченными пальцами горлышко темной бутылки. Лицо ее не выражало ни огорчения, ни обиды, а тем более злобы, оно было чуть-чуть смазано усмешкой, которую кто-то невидимый вдруг стер.

— Где живут умные, там и пасутся дураки? — спросила она.

Оказывается она все слышала! Собачий слух у старухи…

— Да, да, да! — закричала Манефа. Надо бы сейчас уйти, бросить старуху с ее доморощенной мудростью. И зачем только она к ней приперлась, всегда боялась ее и, если не было нужды, обходила дом этот за три версты.

Нет, не убивать в себе живое пришла она сегодня к старухе, а охранить то, что могло умереть в душе: любовь, веру, надежду. Но что может дать ей старуха?

— Зачем такое говоришь? Умный без дурака, как и дурак без умного, жить не может, нет. Ну если бы всю землю покрывал репейник? Кто бы жил на той земле? Ну а ежели ее всю засеять иван-да-марьей? Обратно ерунда. Репей и иван-да-марья — они ведь друг дружке не враги, не мешают жить. Каждый из земли берет свое.

Манефа схватилась за голову — неужто думает так не только эта полоумная старуха? Вот я возьму что-нибудь, бутылку вот, нет, не бутылку, она разлетится на кусочки, а вот скалку с полочки, и стукну ее по башке! До чего все делается нудным, когда ее слушаешь. Отпить, что ли, ее верховой настойки?

— Бабунь, — сказала она, — дай мне твоей верховой да скажи мне по совести, любила ты когда-нибудь? Или все твои сердечные чувства ушли на ерундовые слова?

— Не мели, — одернула ее старуха. — Любила и теперь люблю.

— И теперь? Матерь божья!

— Ну что ты все бога да матерь божью вспоминаешь, неверующего не красят эти слова, потому что они только слова. А любовь… Жалость у меня к тем, кто ее не знавал или рано дал в трату. Ежели трава без солнечного света зеленой не бывает, то и человек без любви не знает радости…

— А кого ты любишь, бабунь? Неужели по-людски: ждешь, целуешь, обнимаешь, ой! — Манефа прыснула. — И отдаешься?

— Ох и язык у тебя, Манефа, мерзкий. Отдаешься! Да этим словом на базаре махаться пристало, а не в нашем разговоре…

— Больно скучно с тобой, Виссарионовна. В тех своих делах ты молчком все да молчком, даже когда мы орем совсем непотребно, слова не бросишь лишнего, а тут такая дура, упаси меня…

Старуха не вспылила, не оскорбилась, только достала из-под стола бутылку светлого стекла, налила Манефе:

— Это — верховая. На цветах. Повеселеешь разом. В цвету такая сила…

— Не надо мне твоей верховой. Расхотелось. И ничего мне от тебя не надо. Если тебя кто-то любит, то пусть вовсе погибнет на земле любовь… Да, да! И погибнет. У меня уже сгинула.

Старуха и на этот раз не обиделась, только глаза на ее лице вдруг прорезались — темные лезвия, упрятанные в мягкое и округлое.

— Да кто он, чтобы ты так маялась? Ну? Не стоит, поди, тебя? Сунцов-то, поди, получше?

«Сплетница, а может, и сводня, — подумала вдруг Манефа и не захотела рассказывать старухе о Гоги и о любви к нему. — А ну ее к бесу».

— Послушай, Виссарионовна, — вдруг трезво заговорила Манефа. — Неужто уже жиличек пустила? Занавески на окнах… Опять учителки? Иль приманиваешь? Пустила бы меня. Уйти хочу из леса.

— Пустила, пустила! — заторопилась старуха. — Да не жиличек ноне (с ними одна маета), а жильца! Офицер! Ох какой умный да пригожий, ты бы умерла сразу, попадись он тебе навстречу.

— Я уже наумиралась, хватит!

Но старуха будто не слышала ее:

— Учитель! Коллега мне — биолог. Специалист по птахам разным…

— По птахам? Не Кедров ли?

— Кедров! А ты откель знаешь?

«Вот он куда скрылся! А Надя в Новоград собралась, в госпиталь, навестить, наверно. Психует. Задел ее железное сердце. Ох-хо-хо!» — подумала Манефа и ответила:

— Перевязывала его. И не умерла, представь себе…

Она встала и, пошатываясь, направилась к двери. Все в ней было сегодня какое-то не свое: и движения, и мысли, и слова, и зрение. И когда она вышла от старухи, мир вокруг тоже был другим. От Великой, от лесов ее левобережья, далеко выдвинувшись на полевую равнину, стояла иссиня-черная туча. Край ее еще светился прижатым к небу солнцем, и лучи ее веером рассекали тучу, будто ромашка с оборванными с одной стороны лепестками.

«Любит, не любит, к сердцу прижмет, к черту пошлет», — подумала Манефа, и ей впервые сегодня вдруг стало весело и легко после всего, что она пережила и перевидела. Ох как красиво небо, когда туча кроит его пополам. На одной половине все та же веселая голубизна, на ней золотится солнечный свет, такой беззащитный и невинный, а другая — темная, мятежная, злая, готовая сожрать и остатки золотисто-голубой половины, которая не покушается ни на что и никому не угрожает.

А однобокая ромашка все таяла и таяла, туча обрывала ее последние лепестки и швыряла на землю белыми осколками далеких и бесшумных молний.

«К черту, не скажу Наде о Кедрове. Пусть побесится, сама приду к нему. Приду и скажу: «Дорогой Дмитрий Степанович, полюби меня. Сердце мое доброе, влюбчивое, будет с твоим сердцем одним стуком жить. Устала я от пошлой любви. У нас с тобой любовь будет светлая. Ох и жизнь пойдет…»

С середины поля она вернулась к Виссарионовне.

— Жилец-то твой где? — спросила глухо.

— Ох, Манефа! Не тронь его. Углядела я в мужике чистоту. Не лезь ты, — остепенила ее старуха.

— Где, спрашиваю?

— А я-то знаю? Уплатил за три месяца вперед — и был таков. Слух прошел, на лодке уплыл… Задание мне дал. Гербарий собрать. Хошь покажу?

— На кой он черт мне, твой гербарий!

Злость на себя Манефа вдруг обратила на старуху.

2

В пути незаметно скользили дни и ночи. Кедров правил лодкой, причаливал, выходил на берег, то на правый, то на левый, чуть углублялся в приречный вал, подолгу сидел, глубоко задумавшись и забывая о цели своей поездки. Руки его часами не касались бинокля. Правда, для наблюдения время было не совсем удачное — июль клонился к концу, в лесу, в лугах, на речном берегу таинство продолжения жизни достигло высшей точки — на свет появились птенцы. Странно было слушать обезголосевший лес. Умолк зяблик, и страшно обеднело все без его раскатистой трели. Разве что иволга нет-нет да и напомнит о себе флейтовым напевом. Кедров замер от радости, услышав его однажды утром. Пеночка-весничка, будто забывшись, подала голос. Поцокала и замерла овсянка. И только желна своим громким скрипучим голосом оповещала о себе. Зато всюду раздавался писк, цыканье, резкие крики. В траве на опушке леса, на полянках, в молодых ельниках выкармливали родители птенцов, давали первые уроки жизни. Кедров нашел три плоских, как тарелки, пустых гнезда тетеревов с яичной скорлупой и подумал, что условия для них тут есть — вторичные леса состояли из ели, березы, и лишь кое-где еще сохранилась сосна, оставшаяся после сплошных вырубок. Места эти чем-то напоминали берега реки Волокши на Вологодчине, где еще до войны Кедров не раз бывал с дядей Никифором. Что-то было тут и от Брянщины, от Брянских лесов, где Дмитрию пришлось воевать. И все же здесь было свое, едва уловимое — и цвет воды, и резкий холодок ветра в тени даже в жаркий день, и бледное небо, и влажный запах травы…

Кедров испытывал душевные мучения. Ему казалось, что все эти дни в нем действовала одна его половина… Он знал, что двигался, но куда и зачем?..

«Где же выход? Смириться с судьбой», — думает Кедров, забывая обо всем, что его окружает. Это состояние бессилия было второй половиной Кедрова. Оно лишало радости, мешало распахнуть душу навстречу знакомому и все же такому новому для него миру.

Что он может сделать, если любовь его отвергнута? Злиться на Надю? Да, он злился на нее. Временами злость могла перерасти в ненависть, но чувство к ней было до того необоримо, что ненависть сгорала, не окрепнув. Эх, если бы была у него сила возненавидеть ее! Но виновата ли она? Может, его любовь была всему виной, любовь, как птица, выгнанная из стаи и обреченная погибнуть? Почему же должна погибнуть именно его любовь? Когда он это переживет?

Он досадовал сам на себя. Почему же позволили уйти радости от новой встречи с тем, к чему так стремился? Ведь была же радость, и совсем недавно, когда в лесу вдруг открылась ему старица. А теперь все это мелькает, не задевая сердца, а он живет, ходит, ест, пьет, только чтобы жить, есть, пить. Временами забывался, работал увлеченно. Но вскоре ловил себя на том, что все делает механически и что перестал видеть природу.

В тот день к вечеру он добрался до Вороньей мельницы. Причалил к крутому глинистому берегу, заросшему ивой, ольхой, черемухой. Если судить по зарослям, мельница была заброшена лет пять тому назад. Берег еще не задернел, сквозь высокую редкую траву проглядывалась каменной твердости земля, рассеченная трещинами на куски самых неожиданных очертаний. Поднявшись на береговой вал, Кедров оглядел пойму. В дымную вечернюю мглу, затянувшую и небо и землю, убегала река, названная Великой. Кому пришла фантазия назвать ее так? Или она на самом деле была когда-то великой? Справа по округлому склону поднималось к деревне Вороньей темное картофельное поле. Слева, вдали от берега, в бледной синеве таились леса. Огромное красное солнце, притушенное хмарью, казалось, лучилось своим медлительным падением. Древний неподвижный мир лежал перед Кедровым. Он жил отдельно от одинокого на берегу человека, и человек тоже не входил в него.

Кедров сел на шероховатый, изъеденный временем камень, закурил. Внизу под берегом шумно текла река. После ухода пруда она заново прогребла русло, спрямила его и неслась теперь, будто по трубе. И долго она еще будет рвать и размывать пойму, пока не найдет себе окончательное ложе. До ночи Кедров решил пройти вверх по течению, осмотреть берега. Тишина вязла над рекой. Даже шум воды, казалось, не нарушал ее. Глухо и тихо. Все живое куда-то попряталось. И только однажды он услышал писк утят в траве. Подождав, пока знакомые и милые звуки сместятся к воде, Кедров пошел дальше. Раздумывал: по какой необходимости поселилась тут, на неудобном берегу, утка? Вода далеко, а утка любит ее видеть… Вспомнил Ванино сообщение о серой утке, которая больше гнездится на юге… Что ее заставило прилететь сюда? Выходит, для каждой в отдельности птицы важны не столько зона или ландшафт, сколько конкретное место. Здесь предки когда-то начали жизнь, вот и…

Быстро стемнело: иссиня-черная туча спрятала солнце, и сумеречная тень окатила землю. Где-то далеко-далеко, кажется, за пределами земли, искрой из кремня высеклась первая молния. Темнота над рекой стала еще плотнее. Кедров вытащил из воды лодку, опрокинул ее на подходящем для этого уступе, приготовив крышу для ночлега. Разжег костер. Сбегал к реке за водой, повесил над огнем котелок. Ножом подкопал рядом с костром землю, в лунки положил картофелины, засыпал, придвинул на это место угли: любил печеную картошку. Делал он все не торопясь, будто туча не подгоняла его. Впрочем, на тучу он ни разу не оглянулся, пока сорвавшийся откуда-то ветер не загрохотал в ветхих строениях густо темнеющей мельницы. Вихри закружили поблизости один за другим, внезапно появлялись и так же внезапно затихали, обдавая Кедрова сухим пыльным запахом земли.

Вспомнилось, как брат Архип говаривал, посмеиваясь: «А вихрь — что это такое? Черт зашиб ногу, крутится, вот и поднимает пыль столбом. Брось в эту пыль чем-нибудь острым, услышишь стон и увидишь кровь на железе». Однажды маленький Митя нахрабрился и бросил топор в середину вихря, закрутившегося прямо на дворе. В страхе прижался к плетню, ожидая стона. Но ни стона, ни крови — ничего не было…

«Вот так рушилась слепая вера, — подумал Дмитрий, собирая тлеющие на земле головешки. — Когда-то человек убедится, что истину добывают по́том. Этот путь познания проходит каждый…»

Почему-то он не ждал ливня, стал неторопливо подновлять разоренный вихрем костерок. Гроза гудела над ним, сухая и душная, а сиренево-белое от частых молний небо казалось огромным раскаленным железным листом. Он раскопал картошку — еще не испеклась, снова зарыл ее. Уж в самую последнюю минуту перед ливнем он губами ощутил влажность воздуха, и тотчас обрушился на него тяжелый поток воды. В ярком свете молний ливень казался лихим скакуном, летящим напролом. Кедрову весело стало от этого, и он, ослепленный светом, заорал:

— Давай, давай! Ну давай же!

Вода заливала рот, он захлебывался, но все орал и орал, с каждым криком ощущая необыкновенную легкость в груди. Мирная гроза на земле, и он, бывший солдат войны, в поле, впервые в поле один! Кто бы знал, что это значило для орнитолога…

Прошел детский порыв счастья, который всегда приносила ему гроза, и он уже подумал, что промок до ниточки, а переодеться не во что. К счастью, мешок под лодкой был сухой, а в нем старое дерюжное одеяло. Как он отказывался, когда Виссарионовна силком совала его ему в руки: «Ночи-то сырые у нас, волглые…»

Он спал крепко, лишь изредка слыша сквозь сон, как рядом с ним кто-то шуршал, вздыхал, смеялся, ворчал. Проснулся он на краю глубокой канавы, прорытой за ночь дождевой водой. Рядом белели вымытые из земли картофелины. Землю смыло в реку.

Над поймой стоял легкий, как дымок костра, туман. Солнце вставало из-за леса, ясное и чистое. В стороне мокрыми крышами темнела старая мельница. И хотя одежда, расстеленная на днище лодки, еще не просохла, умывшись, Кедров натянул ее. Она приятно холодила тело. Было весело и легко от холодной гимнастерки, от чистого прохладного воздуха, от того, что картофелины все же испеклись. И хотя они были холодными, Кедров съел их с удовольствием.

В створе мельницы стояли сваи ледолома — будто пьяно шли против течения. Между ними с бульканьем, свистом и всхлипыванием проносилась мутная от дождя вода. Зеленые от ползучих, скользких водорослей, избитые, исцарапанные льдинами сваи, жалкие, как остатки крепостного вала, и все же чем-то грозные, напоминали о вечном противоборстве человека с рекой. Огромной пустой пастью зиял разрушенный затвор, кренились все еще не сдающиеся сторожевые башни каркасов. На всем зелено-черный цвет заброшенности. А вода катит взлохмаченным валом по измочаленной стлани, срывается в мутную чашу омута. Бражно кружится в чаше грязная, скоро гаснущая пена.

Все это напомнило войну, у Дмитрия тоскливо сжалось сердце. Он все еще не устроен в мире ясного солнца, чистой травы, грохота грома и блеска молний, таинственной жизни лесов.

«Как же проскочить через этот бурлящий поток?» — думал он, глядя на кипящую под стланью реку. А проскочить ему надо непременно. Ниже, в устье речки Лесная Крапивка, он оставит лодку и пешим порядком дойдет до лесного хутора с тем же названием. Там и решится его судьба. Он встретится с директором школы Матвеем Павловичем Колотовым и договорится о работе.

Кедров шел берегом Лесной Крапивки. Лодку он оставил на месте ночевки выше мельницы. Рыжебородый колхозник, заметивший его на берегу и узнавший над чем он печалится, посоветовал: «А что думать, молодой человек? В низы ее цельной не угонишь, а в верхи — тут все лодки на глазах. Никуда не денется…»

Шел он тяжело, сильно опираясь на палку. Идти по кочковатой хлюпающей земле было трудно. Мутная Лесная Крапивка журчала под ивами. Местами она была вовсе скрыта в густых зарослях. Тропинка петляла берегом, вилась между потемневшими сосновыми пнями, похожими на круглые столешницы, с грубыми бороздами, оставленными зубьями электропилы. Там и тут виднелся осинник, темнели смуглой корой молодые березки, еще не успевшие выбелиться. А дальше пустырь, розовеющий непобедимым иван-чаем. Оттуда наносило сладеньким запахом цветов. Надо бы сойти с тропы, побродить по убегающему далеко-далеко этому не полю и не лесу, посмотреть, послушать, как там и что. Но всякий раз, когда он запинался за скрытые мощной травой пни и гниющие сучья, боль пронзала ногу, перед глазами мчались фиолетовые круги, тошнота подкатывала к горлу.

Душная жара стояла над пустошью. В воздухе звенели пчелы. С басовитой солидностью гудели шмели. Оводы так и липли к мокрой от пота шее, лицу, рукам.

Хутор открылся сразу: шесть изб на лысой макушке увала стояли будто раздетые. Узкие окна — высоко над землей. Глухие ограды и надворные постройки — хлевы, сараи, амбары — под одной крышей. Такие дома Дмитрий видел в Карелии. Так строят и на севере России.

Белоголовый мальчик, встретивший Кедрова настороженным взглядом круглых совиных глаз, не моргая, выслушал вопрос пришельца насчет Матвея Павловича, ничего не сказав, пошел по улице, загребая босыми грязными ногами дорожную пыль. «Немой», — предположил Кедров и направился за ним. Но когда дошли до середины хутора, мальчик показал рукой на дом, стоящий уступом, и сказал:

— Вот… А учитель уехал… Рыбачить…

Кедров бросил на землю мешок, поставил к ограде палку, сел на скамейку под окном, поудобней устроив ногу. Пока он это делал, мальчик не сводил с него выпуклых круглых глаз.

— А курить нельзя, — упредил он Кедрова, бросившего в рот помятую папиросу. — Вон там, у бочки… — Мальчик показал рукой на противоположную сторону улицы, где стояла, рыжая, помятая, отслужившая свое бочка из-под горючего. Рядом с бочкой — короткая скамеечка, Кедров докостылял до нее. Покурил, отдыхая. Сделал перевязку. «Худо с ногой, худо. Надя была права…» Опять Надя! Ведь запретил же себе думать о ней! Запретил? А сколько раз в дороге он чувствовал ее рядом с собой… То они идут бок о бок по лесу, то она варит ему обед, а ужин варит он. То он добывает большого красивого косача. Надя умело потрошит его, но варит его Кедров, уж он-то знает, как это делается. А потом они идут берегом навстречу утренней заре. Ветер тормошит ее пепельные волосы. Серые глаза ее счастливо блестят, губы открыты, и она ловит ими влажный воздух реки…

Но стоило Кедрову остановиться, чтобы проследить за полетом желны, пестрого дятла, стоило засмотреться на колыхание травы, в которой скрываются тетеревята, проводить взглядом тетерку, вспорхнувшую на дерево, чтобы отвлечь его, как вдруг образ Нади рассеивался, будто дым костра под ветром.

Кедров надолго застрял на вырубке у смоленых и засохших сосен. Они разделаны дятлами от комля до вершины. Большой пестрый дятел — он и на самом деле пестрый, красивый, — не боясь человека, продолжает свою работу. Бегает по стволу вверх и вниз. Он с упоением стучит своим мощным клювом, черно-белая полосатая голова его мелькает, как молоток, отскакивающий от наковальни. «Вот видишь, — говорит Кедров подошедшей Наде, — санитар леса так спешит поскорее справиться с этим зловредным рассадником насекомых. Не сделай он этого, они расползутся и погубят остатки леса. Запомни, только дерево создает в лесных условиях достаточные скопления мертвой органики, которая служит энергетическим источником для существования различных вредных организмов. Это враги леса: личинка майского жука, короед и другие… Вот видишь…» Дмитрий ножом отковыривает сухую обветшалую кору, в узорчатых ходах и глубоких полостях находит вредителей… Но пока он это делал, Надя опять растворилась, как дым костра в тихом вечернем воздухе… Дмитрий думал о том, что уничтожаются не просто деревья, а лес с его установившейся системой связей, где все взаимодействует: от деревьев, подлеска, трав, грибов до животных и микроорганизмов. Разрушение одного — гибель другим…

Кедров до вечера сидел в тени двора на траве, привел в порядок записи, поспал. Мальчик — его звали Леней Колотовым, на хуторе все были Колотовы — принес ему ломоть хлеба, испеченного пополам с картошкой, которая льдинками белела в непропеченном тесте, и молока в глиняной кружке. Кедров пообедал. Узнав, что у Лени больна мать — лежит вон уж сколько, — а отец потерялся где-то на войне, Кедров зашел в старый дом на краю хутора. Все в нем говорило о запущенности, о том, что нет тут хозяина, — от затравевшего двора до сеней с покачнувшимся полом. Хозяйка лежала на полатях в избе, где стоял душный, спертый воздух и бились мухи о засиженные стекла окон. Он заглянул через брус — женщина судорожно потащила на себя шубу. Кедров поздоровался, спросил о болезни. Почему не в больнице?

— От кого мне в больницу-то идти? Вон он, хозяин-то мой, — сказала хозяйка и позвала: — Лень, спустись за квасом для товарища-то…

Кедров остановил вдруг ставшего проворным Леньку, спросил, кто лечит мать, давно ли больна, все думая о том, как тяжко придется тут Наде с таким вот ужасающе диким отношением людей к самим себе и сколько нужно приложить сил, чтобы приучить людей к медицинской помощи. Катерина ответила: приходит фельдшер из Ковшей. А по первости лечилась травами. После трав, кажись, было легче, но фельдшер выбросил и пристращал, что перестанет лечить.

— Где же травы брали?

Оказалось, что их продавала Виссарионовна, известная и тут, и Павел Артемьевич тоже в них толк знает.

Как же сообщить Наде? И что же деревенские? Смотрят, как женщина умирает? Зло взяло Кедрова: не по-доброму это! Хотелось тут же собрать людей, высказать им в глаза. Но пуст был хутор, даже детей, кроме Лени, не увидишь.

Хутор ожил к вечеру. Пригнали скот. Запахло свежим коровяком. По-домашнему зовуще просочился в прохладный воздух гаревый самоварный душок. Тихо появился, как бы вырос вдруг у дома, Павел Артемьевич Колотов, отец директора, сухонький старик с седой бородкой клинышком, с острыми и быстрыми глазами «лесного человека». Выцветшие глаза его оказались серо-песочного цвета. Он был в белом холщовом одеянии — от штанов до фуражки — и весь пропах цветочным медом. Павел Артемьевич был пасечником. Узнав, кто перед ним и зачем пожаловал, он заговорил:

— Извините уж за ради бога. — Подал руку, твердую и широкую. — Обедать-то домой бегаю, а сегодня не пришлось: Бобришин, наш председатель, пожаловал. Поля обежал, на завтра страду назначил. А мне велел мед качать да на базар в завтрашний день. Деньги, говорит, нужны, нечем комбайнеров кормить. Такое дело…

Павел Артемьевич уселся с Дмитрием возле бочки, стал рассказывать про свой хутор. Жителей его называют в колхозе лесовиками — живут в лесу, молятся лесу, лесом и пробиваются. Поля маленькие, испокон веку не кормили досыта. И теперь то же. И хутор в колхозе вроде «лесного цеха». Лыко, луб да мочало дерут, уголь березовый выжигают, промышляют ягодой, орехом, грибами. А теперь вот пасека. В сельпо сдают, а то и на базар. До вырубок и зверем промышляли: заяц, куница. А больше белковали. Дары леса.

Говорил Павел Артемьевич складно, хоть записывай, строил речь правильно, видно учился, да и теперь книжки почитывает.

— А утка у нас тут была своя, — с гордостью сказал он, — пусть и прилетная, но своя. В другие места не уходила, норовила у нас поселиться. Вороний пруд. Теплодворский со старицей, да лесные озерка, да Лесная Крапивка наша. Утиные места! — И поправился: — Были. А теперь? Теперь все пооголилось, птица улетела, бяда! — Он подхватил кедровский мешок, остановил взгляд на ружье. — Не охотник, гляжу? А, чужое! Ну, значит, хозяин рядом с охотником не сиживал. — Старик толково проверил патронник, бросил бердану за спину. — Ружьишко-то похоже на то, из нашей притчи, в складчину купленное. Не слыхали? Ну, трое вятских мужиков сложились на ружьецо. Купили. Но кому опробовать? Поспорили и порешили: всем вместе. Один держит за приклад, другой — за ложу. А третий побегал-побегал вокруг них, не смог приткнуться, но все ж охота и ему стрельнуть. Утешился: «Нажимайте, я хоть в дырочку погляжу…»

Павел Артемьевич засмеялся. Посерьезнел, сказал:

— Против леса тут шли, как против врага. Бяда! Из зверья остался разве что зайчишка… Да… А речку жалко, хоть плачь. Рыбистая была. А теперь, считай, руку у Великой отняли. И куда вода делась?

Устраивая Кедрова в боковушке, Павел Артемьевич рассказывал о сыне, что не повезло с ним: с детства пугливый был. На войну не взяли. Упорства невиданного человек: институт в заочности окончил, в математике дока, вот и в директора вышел. А по весне что-то накатывает, нигде от грусти спасения нет, кроме леса. Лес его врачует тишиной и своим зеленым шумом. За лето приходит в себя и зиму работает спокойно.

— Лечиться бы ему, — с горечью сказал Кедров. — Вот и Катерина у всех на глазах чахнет… — Просилось слово «умирает», но он удержал его.

— Катерина? Ее ж везде возили. Да разве до нашего брата было? А теперь силой не вытолкнешь с хутора. Ныне корова-первотелок, молоко пьют, оживают. Пенсию за мужа назначили. Да и Бобришин не забывает. Хлеб едят. Без трудодней, а едят. Теперь встанет. А Матвей? У него другая статья. Огласки боится.

Кедров вспомнил слова Вани Неухожева насчет директорского «родимчика», хотел сказать, но не сказал.

В доме, когда пришли мужчины, уже хлопотала аккуратная старушка с маленькой головой на крепкой шее, чем-то похожая на тетерку. Хозяйка — Евдокия Евлантьевна, смуглая, как еловая кора, руки ее так и сновали над столом. Проворно бегая на кухню и обратно, она то и дело задерживалась у окошка, глядела на вечереющую улицу, ждала, не появится ли сын.

За ужином Кедров объяснял Павлу Артемьевичу, куда из Лесной Крапивки вода делась. Как случилось, что отняли руку у Великой. В природу нельзя влезать, не зная последствий этого. А тут вмешались, и грубо. Лес — штука сложная. За многие годы образует подстилочный слой, который впитывает и накапливает воду. Корни рыхлят почву, вода глубже проходит, а значит, земля меньше промерзает — весной вода не скатывается, а опять же впитывается. И снег под кронами тает постепенно.

Уничтожим лес — разрушим созданный природой режим. Весной на вырубках снег быстро тает. Лесная Крапивка набухает, как большая река. Сходят вешние воды, а земля-то сухая остается, запаса у нее никакого, летом речку нечем подпитать. Да к тому же почву с полей несет, и река заиливается. Вот и чахнет. А за ней все рушится.

Павел Артемьевич от этих слов не усидел за столом, вскочил и, жалобно глядя на Кедрова мокрыми глазами и не умея одержать волнение, лишившее его дара речи, невнятно забормотал:

— Как же это? А? Да если известно? Так почему же… Остановить, закрыть! Руки у реки отрубать? Да где видано?

Матвей Павлович, тихий молодой мужчина, сухопарый, со смуглым лицом, на котором выделялись откинутый назад большой лоб и решительно выступающий острый подбородок, вернулся на другой день вечером, и не один. С ним фельдшер Постников, из Ковшей, врач из Теплых Двориков Семиградов. Кедров узнал его, однажды видел на поляне и запомнил по-детски округлое лицо и заносчиво вздернутый короткий нос. Третьим был Мигунов — заведующий райздравом. Как они сошлись вместе, Кедров поначалу не мог сообразить. Но из разговоров скоро понял, что Семиградов приехал в закрепленное за ним село, Мигунов был уполномоченным в соседнем сельсовете. Постников, рослый мужчина лет пятидесяти пяти, румянощекий, с живыми ореховыми глазами, был гостеприимным хозяином и заядлым рыболовом, охотником. Его гости тоже не прочь были побаловаться рыбкой. Вот и сошлись… Но зачем сюда приехали, Кедров догадаться не мог. Правда, на другой день утром они побывали у Катерины Колотовой. Мигунов вернулся сердитый. Больная давно нуждалась в госпитализации, а Постников медлил, в больнице же ничего не знали о ней.

— Так и передайте доктору Сурниной, — кипятился Мигунов, — я недоволен. Недоволен!

Кедров возмущался про себя: откуда могла знать Надя о больной, если ей не докладывали? И Семиградов не заглянул сюда, хотя в Ковшах прожил уже четыре дня, занимаясь диспансеризацией. Кедров скоро почувствовал, что медики почему-то настроены против Нади.

— Так я же гоняюсь за здоровыми, где уж мне до больных! — оправдываясь, выкрикнул Семиградов. А Постников рассудительно сказал Мигунову!

— Пустое дело, как я поглядел, с услугами к людям набиваться. Святость нашей профессии рушим.

— Вышла она из моего подчинения, — деланно сокрушался Мигунов. — Но я постараюсь, постараюсь.

Кедрову так хотелось немедленно вмешаться, но он не знал, в чем дело, и, волнуясь и переживая, молчал.

Весь день медики прошатались за малиной. Кедров же решил добраться к истокам Лесной Крапивки, но не смог. Окончательно разболелась нога, и он вернулся. Матвей Павлович был дома. Он тоже только что пришел из леса. «Шумно там», — заметил он. Любил одиночество, а сегодня то и дело попадались подвижные и говорливые гости. И в доме он трудно переносил их говорливость, как бы отсутствовал, ни во что не вмешивался. Лишь задумчиво вслушивался в голоса гостей, но не вникал в смысл слов. Странно было видеть его отсутствие при ярко выраженной энергичности его фигуры, волевой силе его лица. Кажется, он был занят только собой. В его карих глазах притаилась мучительно-молчаливая боль раненого зверя.

Кедров уже начинал с Матвеем Павловичем свой разговор, но тот отмолчался. Ничего не оставалось, как начать его сызнова. На этот раз Матвей Павлович с интересом взглянул на него. Спросил быстро, энергично:

— Почему Дворики? Ну почему? Мне это понять трудно, Дмитрий Степанович. Ландшафт, Великая — все это ерунда.

Кедрову на этот раз пришлось рассказать и про Надю.

— Ясно, теперь все ясно, — опять торопливо проговорил Матвей Павлович. — Что ж, сочувствую. Но… — Он остановился. — Ногу подлечи. Плоха нога у тебя, Дмитрий Степанович. Коллег будет мало, подмены почти исключены. Так что не подводи.

— У меня есть направление в госпиталь, — сообщил несколько обескураженный Кедров. — Но я думал…

— Поезжай! Завтра на катере отправим тебя в Новоград. Возвращайся не позже двадцать восьмого — как из пушки. Это край! — И спросил: — Небось позабыл за войну программу?

— Не позабыл.

— Тем лучше. А охотничье твое имущество перешлю Ване. А лодка на Вороньей? Ну он за ней сам примчится, не волнуйся. — И пожалел, что ночью его не отправили в Теплые Дворики. Оттуда поездом до Новограда легче легкого. В больницу увезли Катерину, заодно бы…

Вечером провожали медиков с туесками ароматной лесной малины; гости были оживлены. И предстоящая рыбалка обещала приятное. Кедрову было по душе, что люди любят природу и находят удовольствие побыть на реке, в лесу. Но вдруг он заметил под мышкой у Постникова сверток. Бредышок! В кошелке бутылки с известью. Догадка ошеломила его, и он возмутился:

— Да вы что это, товарищи? Законов не знаете? Да как же это? Придется оставить снасть.

К нему подошел Семиградов, дотянулся до пуговицы на гимнастерке, ухватился маленькой ручкой и, снизу заглядывая в глаза, заговорил мягко, по-дружески:

— Вот что, товарищ педагог, у вас пока что нет милицейского свистка и нагана. Так что до свидания!

И они ушли. Вслед за ними исчез и Павел Артемьевич. Вскоре он вернулся, со злостью бросил бредышок в чулан — оказывается, снасть и бутылки принадлежали ему. Одолжить снасть и приходили рыбачки́. Проговорил виновато:

— Реку они, ясно, не разорят, но все же порядок есть порядок. Напугали вы меня, Дмитрий Степанович…

3

— Ну что, мой Серенький? Какие у тебя плаксивые глаза. Да ведь ты голодный…

Надя держала перед собой щенка. Он дергался, стараясь подтянуть задние ноги, найти им опору, обиженно повизгивал.

— И нескладный же ты, право! Ноги длиннющие, а сам? Нет, что-то ты не так растешь. — Она отпустила щенка на крыльцо. За дверью послышались шаги — заспанная Манефа открыла дверь, сладко потянулась. На ней был распахнутый короткий халатик — голубые васильки по белому полю.

— С приездом! — Манефа зевнула. Щенок сунулся к ее ногам. Девушка засмеялась: — Ну щекотно же! А зря его хаешь. — Она наклонилась к щенку. — Знатоки говорят, будет отличная собака. И красивая по экстерьеру.

— Ох ты бог мой! А ты и сама уже специалист… Что тут у нас? Все ли в порядке? Сердце болело…

— Если бы болело! Чуть не неделю гуляла где-то, — укорила Манефа подругу. Надя поднялась на крыльцо.

— Дел в Новограде было много… Как никогда. Побывала и в Великорецке. Без детского врача нам капут, а в облздраве нет ставок. Говорят, решай у себя в районе. Ну а тут что? Говори скорей, что ли!

— Гоги уехал, — сообщила Манефа будто главную новость и тяжело вздохнула. — Завтракать будешь? Согрею чай…

— Согрей. Что же он так скоро улизнул? А мне ничего не сказал, что собирается.

— К матери, в Грузию. Пусто как тут стало. Будто кто колпак надел на наше царство. Опять мы сами в себе. А Гоги каждый день напоминал, что на свете есть еще что-то.

Надя сняла плащ, повесила. Подошла к окну, раздернула занавески. Поляна темнела в росной влажной тени. Солнечный свет играл на плотной листве трех могучих дубов. «Да, бывает и так… Прокляла она Гоги, а помнить будет всю жизнь». За спиной Манефа гремела чайником. Говорила:

— А Куклан смотался в Ковши. Лизку с собой забрал. Вася-Казак с ума сходит…

— Что за Куклан? — удивилась Надя.

— Больные так окрестили нашего Антошу. Куклан да Куклан. Вот пристало. А подходит, правда? Не кукла, а куклан, а?

Надя промолчала. Манефа взглянула на нее из-за ширмы. Невесело вернулась. Усталость, печаль на лице. Захотела хоть чем-то ее обрадовать.

— На мельнице генератор ставят…

— Ну да? — недоверчиво протянула Надя и отошла от окна. — Ты это серьезно? Не сочиняешь?

— А зачем сочинять? — удивилась Манефа и подумала, как мало надо, чтобы поднять Наде «тонкус», как говорит Виссарионовна. Вспомнила про Кедрова, про его квартиру в малой горнице у Виссарионовны. Спросила, не навестила ли она Дмитрия Степановича в госпитале и как он живет-чувствует, и увидела, как Надя вначале вздрогнула, услышав ее слова, потом тихо-тихо села на кровать.

— Нет Кедрова в госпитале. Не появлялся…

— Не появлялся? — истово удивилась Манефа. Зловредное мстительное чувство заставило ее внутренне усмехнуться: «Попереживаешь, подруженька, больше ценить будешь». Но через минуту она едва удержалась, чтобы не разболтать, все, что она узнала о Кедрове.

— Искупаться бы… — Надя встала. — Вся будто в пыли. Давай-ка чаю попьем, сходим на мельницу, взглянем на генератор. Покупаемся. Ох и поныряем!

— Под мельницей не купайся, — предостерегла Манефа. — Позавчера я купалась… Выползаю из воды, иду одеваться, а из кустов бородатая рожа — от муки белая, что тебе луна, и такие ржавые зубы. Щерится, как старый пес: «Чистенькая…» Чуть не умерла от страха. Думала — домовой…

— А где же теперь купаться будем? — озаботилась Надя.

— В пруду. Заливчик такой есть. По берегу таволга. От запаха дуреешь. Местечко чистое.

Но покупаться им не удалось. Едва они позавтракали, по поляне затарахтела телега: привезли больную с хутора Лесная Крапивка. Скоро позвонил фельдшер Постников и просил срочно прислать врача. Больному учителю Теофилову, которого смотрел Антон Васильевич, стало совсем худо. Диагноз: радикулит. Назначение: баня, растирание. «Но у него что-то другое, явно другое, — волновался Постников. — Состояние угрожающее. К несчастью, Антон Васильевич, выехал. Куда? Очевидно, в соседние деревни…»

Екатерину Колотову Надя положила на обследование. С той же подводой отправила в Ковши Анастасию Федоровну. Потом обход. Амбулаторный прием. Хозяйственные дела. С Зоей Петровной посидели, наметили план политинформаций, читательскую конференцию по «Спутникам» Пановой, выход в Бобришинский колхоз на уборку, партсобрание, чтобы подвести предварительные результаты диспансеризации. И только к вечеру Надя вырвалась на мельницу. Да, площадка под генератор была почти готова. Но уже два дня, как работы тут остановились. Решение райкома партии — всех на уборку и хлебозаготовки. Застопорилась и перестройка старой бани под торфолечебницу. В прежние времена она тут существовала. Все откладывалось на осень. Район был занят одним — хлебом.

Но она не могла остановиться, не могла ждать. А что сделать, если все оборачивается против нее? К Дрожжиной даже не попала, Мигунов — в Пыжах уполномоченный. В районной больнице над ней лишь посмеялись, когда она заговорила о лишней ставке детского врача. Ее, конечно, нет. «А если бы вдруг появилась, кто же ее отдаст, хотя бы и на время? Что с воза упало, то пропало…» Конечно, это так. На нее смотрят, как на человека наивного, занятого только своими маленькими заботами… Даже Цепков увидел назойливость… Но как же люди могли забыть еще совсем недавнее: сам погибай, а товарища выручай?

Никому ни слова, даже комиссару своему, Зое Петровне, не сказала. Только бы не показать растерянности…

И еще мешало непонятное чувство вины, оно было везде с ней, что бы она ни делала. Какой вины? Перед кем? Где она оступилась? Это чувство сходно с тоской. Оно так же гложет и так же неотступно.

В тот же день вечером Анастасия Федоровна позвонила из Ковшов. У Теофилова инфаркт миокарда, в тяжелой форме.

Павел Георгиевич Теофилов уже давно страдал радикулитом. Не вставал и не ходил почти год. Отложение солей позднее было обнаружено и в других отделах позвоночника. Антон Васильевич, которому Постников показал учителя, подтвердил радикулит, скорее, спондилез, прописал болеутоляющее, растирание и «баньку с веничком и хренком», когда будет возможность ходить. Полезное дело банька.

Но первая же банька окончательно свалила учителя.

И вот этот случай, названный Анастасией Федоровной «казусом доктора Семиградова», Надя решила разобрать на «лечебном семинаре», учрежденном как ежемесячная учеба медицинского персонала.

Сквозь двери кабинета Надя услышала шум, говор и смех. Прошла к столу, будто не замечая веселого настроения собравшихся, а те, видя, что главный врач, обычно чуткая к настроению своих подчиненных, на этот раз не разделяет их веселости, погасили улыбки, и лица их посерьезнели. Села за стол. Несколько оперативных вопросов врачам, старшей сестре. В голове какой-то сумбур. Пора бы начинать учебу, но она все оттягивала и оттягивала. Не знала, с чего и как. Всех ли может взволновать то, что волнует ее?

— Доктор Колеватова, вы готовы? — спросила она, хотя знала, что та готова, вчера они вместе прошлись по докладу.

— Да! Начнем? — Анастасия Федоровна быстрыми шажками прошла к столу. По важному случаю она принарядилась. Коричневый костюм и белая с глухим воротником блузка молодили ее. Глаза повлажнели от волнения, и они ярко голубели. Светло-каштановые волосы на голове были высоко взбиты, и пучок их как-то непривычно заколот над правым ухом.

Надя не хотела, чтобы доктор Колеватова начинала с «примера из жизни», как это она любила делать. Лучше бы вначале рассказать о клинической картине инфаркта, а потом уж и о «казусе доктора Семиградова». Иначе занятие из научной дискуссии может сразу же превратиться в перебранку. Но главный терапевт пренебрегла советом, и вышло то, чего Надя боялась. Стоило Анастасии Федоровне упомянуть о печальном случае, как Антон Васильевич вскочил, взмахнул руками. Круглое лицо его с коротким носом, редкими белесыми бровями и суженными зрачками серых глаз сделалось злым.

— Да, да! Я подтверждаю свой диагноз: радикулит, — выкрикнул Семиградов. — Больной давно страдал спондилезом позвоночника. Это был период обострения. Я прошу, я требую снять с меня бездоказательные обвинения. Они носят личный характер.

— Но ведь надо же иметь хоть какой-то интерес к человеку, а не только к его болезни, — сказала доктор Колеватова. — Да, случай трудный, но Антон Васильевич не новичок. Если бы проявил хоть малейший интерес к больному, то засомневался бы: а нет ли там чего еще? А был инфаркт. Ах, не было болей в области… Но принято знать, что боли могли появиться в данном случае не за грудиной, а между лопаток, в левой руке, в левом локте, даже в нижней челюсти.

— Это всем известно! Здесь не первокурсники! Я вынужден покинуть… — Антон Васильевич встал.

Не доктора Колеватову остановить было уже нельзя: она не терпела тех, кто изворачивался. Слова ее были беспощадны:

— Прискорбно, но от этого, к сожалению, никуда не денешься. Врачу, бывает, недостает всей жизни, чтобы его признали, а уничтожить все, что им накоплено, он может одним шагом. Я не говорила бы сегодня столь элементарных вещей, но как смолчать? Мы отвечаем за здоровье, за жизнь людей. Если бы учитель был как следует поставлен на диспансерный учет, вы бы знали, что он перенес за свою жизнь: немцы у него на глазах казнили отца, брат погиб в Освенциме, сестра умерла в Ленинграде от дистрофии. Недавно он потерял последнего близкого человека — мать. Достаточно одного из этих потрясений, чтобы подорвать сердце, А вам это неведомо, Антон Васильевич. Вы спешили. Куда, я этого не знаю. И как же вы, проводя диспансеризацию, ничего не захотели узнать о больном?

Если говорить с точки зрения юридической, то врач Семиградов, конечно, неуязвим. Злого умысла тут нет. Но как можно позабыть о чести врача? — Анастасия Федоровна замолчала, ища возможности перейти к научному материалу. Надя помогла ей, сказав, что доктора Колеватову можно понять: этот случай переживают все. С каждым врачом когда-либо приключается подобное. Важно не столько это, сколько отношение врача к происшедшему. Можно делать выводы, а можно искать оправдания.

— Антон Васильевич, я прошу вас не уходить, — сказала Надя. — Садитесь, пожалуйста. У вас будет возможность выступить и сказать все, что вы думаете. Мне не хочется слышать перебранку. Продолжайте, Анастасия Федоровна!

Семиградов обиженно сел и отвернулся к окну. Выражение лица, поза — все в нем говорило, что он просто присутствует и до всего ему тут мало интереса. Но как только Колеватова закончила свое выступление, Семиградов взял слово. Он был энергичен, нетерпелив, говорил о горячностью:

— Время врача! Много ли его у нас, коллеги? Кто не прибавляет к рабочему дню свой вечер, а то и половину ночи? Верно я говорю? — Все вдруг затихли, не ожидая такого поворота. — Да конечно так. Все испытывают на себе, что значит быть сельским врачом. Наше время — это не наше время, это время больных. И чем больше мы будем отдавать его страждущим, тем больше будут удовлетворены они и мы сами. Это — истина. Согласны с ней? — Вроде все согласились, и даже Надя, ожидающая с каждым словом подвоха, подумала удовлетворенно: «Не обиделся». И, поняв, что достиг своего, Антон Васильевич сказал сокрушенно: — А транжирят наше время направо и налево. Ну что вы, Надежда Игнатьевна, так на меня взглянули? Уж не запретить ли хотите? Вы сами призывали всех высказаться. Так вот, вы транжирите свое и наше время. Мы убиваем его на ловлю здоровых людей, гоняемся за ними по деревням. Отсюда пресловутые микроучастки и врачебные ошибки вроде «казуса Семиградова», как Анастасия Федоровна окрестила этот случай. Пусть будет так. Я не терапевт, я — хирург. А работы хирурга, как всем известно, меня лишили. Вот о чем бы надо сегодня поговорить — о руководстве лечебной работой.

Потом Надя слушала выступление коллег и думала, что учеба получилась: люди говорили об ответственности медика за здоровье человека, рассказывали о случаях из своей практики. Осуждали Семиградова за «личный момент».

В конце учебы Надя сказала кратко:

— Я не думала наказывать Антона Васильевича, но он все еще не дает себе отчета в том, как ведет себя. У нас есть приказ о диспансеризации как одном из главных направлений работы больницы. Есть на этот счет решение партийного собрания. Антон Васильевич постоянно выступает против нашего общего мнения, мнения, которое закреплено в документах. Но я думаю наказать вас, Антон Васильевич, не за ваш, извините, пожалуйста, «казус», а за то, что, будучи в Ковшах, вы не поставили на диспансерный учет работников школы.

— Это называется расправой! — выкрикнул Семиградов.

— Ну зачем так? — пожалела Надя. — Вы хотите авторитета? Да, врачу он нужен. Без него врач — ничто. Авторитет — это неуловимая штука. Никто не знает, как он зарабатывается. Для Гиппократа идеалом врача был врач-философ. Гиппократ считал его равным богу. Да, да, не улыбайтесь. Совестливость, скромность, простота в одежде, опрятность, решительность, уважение, изобилие мыслей… Понимаете, изобилие мыслей! Разве кто-нибудь из нас усвоил это, выходя из стен института? И еще: знание всего того, что полезно и необходимо для жизни. Понимаете, не для лечения больных, а для жизни! Какой в этом глубокий смысл! Не зная жизни, вы не можете лечить больного. А родился Гиппократ без малого за полтысячи лет до нашей эры. И все, что он говорил, жизненно и для нас. Вспомните, он говорил: «В какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного, будучи далек от всего намеренного, несправедливого и пагубного». И пусть врач будет человеком прекрасным и добрым, а стало быть, значительным и человеколюбивым. Он презирал чрезмерную готовность и поспешность, если они даже и полезны. Если врач сверх меры весел, прямо-таки исходит в смехе, на него мало надежд. И что особенно верно: он должен быть справедливым при всех обстоятельствах, воспитывать в себе презрение к деньгам, отвращение к пороку.

— Прямо-таки кодекс врача… — недоверчиво усмехнулся Семиградов. — Уж не хотите ли его навязать? Навязать нам, в наше время?

— А что? И у нас со временем будут заповеди врача. Да! Мне нравится беспощадная требовательность Гиппократа к себе. Если бы каждый из нас считал эти слова для себя святыми.

— Значит, если все, что требовал Гиппократ, соблюдать, можно сделаться авторитетом? — опять усмехнулся Семиградов.

— Надежда Игнатьевна, разреши! — попросила «главный» терапевт.

— Пожалуйста. — Надя села.

— Да разве артист, что играет по всем правилам, уже талант и знаменитость? — горячо заговорила Анастасия Федоровна. — Талант — наряду с природным даром прежде всего человеколюбие и самоотверженность… Профессор кафедры полевой хирургии нашего института любил рассказывать об одном забавном случае из времен осады Севастополя, прежней еще… Однажды санитары несут в перевязочную солдата… без головы. Их не пускают: да что вы, на самом деле, смеетесь! «А голова — вот она, — отвечали солдаты. — Профессор Пирогов пришьет, авось пригодится наш брат солдат». Как пришла эта вера в человека, в его талант? Доктор Семиградов, поясните мне это!

4

Дома Семиградов сказал жене:

— Она начала против меня войну.

— Кто она? — не поняла Глафира.

— Кто-кто! Сурнина. Нашлась премьерша!

— Антоша, только не расстраивайся, все будет хорошо, давай вместе потерпим, подождем, слышишь, Антоша? Ну, миленький мой, не огорчайся… Да разве так можно? — стала успокаивать мужа Глафира… — Надо подождать! Она сейчас сильная.

— Сильная! Если бы так, то давно съела меня. Она глупая, думает, что за нею весь народ. А раз обманывается, значит, не сильная, а слабая.

— А я что говорю? Чем дальше, тем больше будет слабнуть. А ты жди. Сама себя пусть потом виноватит.

— Да, Глафира, да! Ты, сама не подозревая, высказала великую истину: нельзя безнаказанно нарушать естественные взаимоотношения: врач и больной, больной и врач, С времен Гиппократа так. А она, наш новый Гиппократ, надумала совершить революцию. Для нее — человек и врач, врач и человек! Уравнивать медицину с физкультурой и спортом? Нет, кумушка! — обратился он к незримому оппоненту. — Из этого ничего не выйдет. Синяки и шишки придется считать вам, милейшая! — И сообщил жене, что едет с Лизкой Скочиловой в Коршуниху на диспансеризацию.

Глафира резко повернулась, взгляд ее стал колючим.

— Опять с Лизкой? Смотри!

— Лизка — работящая баба. Да и Вася с нами…

— А ребята?

— Манефа берет к себе. Ты же меня с ней не выпускаешь одного, боишься…

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

1

Все начиналось сызнова…

Застиранное белье со штампами и завязками вместо пуговиц. Байковый синий халат, который можно запахнуть, затянувшись скрученным поясом. Не первой свежести тапочки — Кедров еще в душевой выбросил затоптанные стельки и вырезал из газеты свежие. Палата с шестью железными койками и одеялами из реквизита закрывшихся госпиталей. Гнойный запах неугомонных ран. Крики по ночам: «Огонь! Огонь! Черт вас побери…» И другие, куда более крепкие слова, надолго засевшие в память и прорывающиеся во сне даже у тех, кто наяву стыдился пустить их в употребление. И все еще не утихающие рассказы: «Да я его…» И рентген, и анализы крови, мочи и прочего. И курносая палатная сестричка Любушка с утренним и вечерним градусником. И лечащий врач, малоразговорчивый и усталый Евген Евгеныч с тоненькой еще историей болезни.

Только звали их теперь не ранеными, а больными, и привыкнуть к этому было трудно. И все в госпитале было уже другое — скучное, унылое, тягостное, как не бывало раньше, даже в самые тяжкие дни войны. Двое из соседей, парни помоложе, с утра уходили в библиотеку — они готовились к экзаменам в институт. Трое других, переведенные сюда из закрывшихся госпиталей для долечивания, были издерганные, нелюдимые, какие-то одичавшие. Они могли целыми днями резаться то в карты, то в домино, а то вдруг заспорить, почему рентгенолог, красивая и тихая Вера Антоновна, до сих пор не замужем. Поругаются и разойдутся кто куда на целый день. На обходах они спорят с Евген Евгенычем, и, слушая их со стороны, не угадаешь, кто из них лечит и кто лечится. К Кедрову они относились, как к чужаку, который отведал иной жизни и вроде бы предал их. Их обиды и злорадство были непонятны и чужды Кедрову. Правда, он не пытался представить себя на их месте. Не будь у него Коровьих Лужков, матери, дяди Никифора, заново построенного дома… Не будь Андрея, с которым свела его судьба, не будь Нади, которую он и теперь любил и будет любить долго, а может быть, и всегда, хотя было бы лучше возненавидеть ее и позабыть. Не будь у него Лизки и ее детей, Вани Неухожева и Виссарионовны. И даже погибающей Лесной Крапивки у него не будь. И вырубок с пахучим розовым иван-чаем, и сушин с короедами и пестрым дятлом — как бы он выглядел тогда? Лучше или хуже этих бедолаг, которые еще не хватили ртом полевого воздуха, не напились из ручья, не услышали нежной трели певчего дрозда.

Он не судил их и все же держался подальше, как остерегаются омута с неизведанным коварством глубины, коряг, илистого дна. Каждый день он спрашивал Евген Евгеныча об операции, но тот твердил одно: ждать, ждать… Чего ждать? Почему? Заняться делом? Но все его фронтовые записи остались в чемодане на квартире у Андрея. Прежде чем ложиться в госпиталь, он заходил к нему. Квартира была закрыта. Соседи сообщили, что Андрей Игнатьевич уехал в Горький в управление дороги, а Фрося на работе. Погоревав, Кедров оставил записку: «Если не зайду в ближайшие дни, значит, буду лежать в госпитале». Трудно поверить, что Андрей, вернувшись, не зашел бы к нему. А Фрося? Фрося и к мужу не зашла бы, наверно, если бы подвернулась мало-мальски интересная общественная работа… Впрочем, зря так о Фросе.

Зря он не дождался приезда Андрея, зря не сходил к профессору Шерникову. Если решил посвятить себя науке, не вздумай работать в одиночку. Это он знает по своему прежнему опыту. До войны у него был верный учитель — известный ученый-орнитолог Огнивцев. Это он все время разжигал в нем интерес к науке. Дмитрий не всегда понимал, что это такое, и только вроде бы начал понимать, когда вместе они пошли по Волокше, но экспедицию пришлось прервать… Война… Он надел интендантские кубари. Огнивцев погиб на фронте. А как нужно, чтобы он жил, и для науки, и лично для него, Кедрова, особенно теперь, когда он окончательно понял, что нет у него другого более важного дела, чем дело его бывшего учителя.

Утром Евген Евгеныч сам напомнил об операции.

— Вы думаете, — говорил он, осматривая его ногу во время перевязки, — вы думаете, что я не сделал бы? Разве в те времена мы такое делали! А тут всего-навсего чистка. Но полковник Вишняков, отбывая в Москву на совещание, предупредил, что вас прооперирует сам.

— Откуда он узнал, что я прибуду к вам?

— Это мне неизвестно.

— Так… — Кедров задумался. Ему почему-то стало жаль Евген Евгеныча: конечно, он бы сделал все куда чище какого-нибудь полковника, уже отвыкшего держать в руках скальпель. Но у Евген Евгеныча никогда не будет смелости взяться и сделать что-то свое. Удел таких — ждать. Может быть, всю жизнь.

«Стоп, опять злюсь!» — остановил себя Кедров.

Евген Евгеныч не мог, конечно, знать хода мыслей больного и с умиротворенной улыбкой тихо, почти шепотом, доложил Кедрову, что полковник Вишняков уже вернулся из Москвы и завтра, если здоров, будет на службе. Врач был доволен таким исходом и радовался за своего подопечного, но, когда уходил, Кедров невольно заметил, как устало и обиженно ссутулилась его спина. «Да, ему только это и остается, — подумал Кедров, — вечный ассистент…»

Он не следил, как перевязочная сестра бинтовала ему ногу, нагляделся уже досыта.

На следующий день обход делал полковник Вишняков. Он был нетороплив и, кажется, рассеян. Мешки под глазами говорили, что он устал и нездоров. Выслушав Кедрова, перелистал историю болезни, задумался, вроде что-то вспоминая. Евген Евгеныч независимо стоял чуть позади, но Кедров видел в напряженной его фигуре ежеминутную готовность.

— Вы торопите, знаю, — сказал полковник, и Кедров увидел, как толстая шея его начала краснеть. Краснота проступила сквозь негустой уже ежик седых до белизны волос. — Я учту вашу ситуацию. — И, как-то через плечо подавая Евген Евгенычу историю болезни, договорил: — Завтра его возьму. — Чуть повернувшись, распорядился: — Подготовьте Кедрова к операции. — Задумался. — Однако… не ручаюсь, что к сентябрю вы сможете нас покинуть. — И снова и Евген Евгенычу: — Вы, доктор, свяжитесь с больницей в Теплых Двориках, это в Великорецком районе. Доктор Сурнина хотела присутствовать на операции… Помните ее? Она работала в госпитале Цепкова. — И покачал головой: — Я запамятовал распорядиться доложить ей о вашем прибытии к нам, капитан, как условлено было у нас с нею.

Широкий в спине и бедрах, он трудно прошел в дверь, тотчас же за ним скрылась сутулая спина Евген Евгеныча. И только Любушка задержалась у кровати Кедрова, чтобы заменить температурный лист, на котором рисовался резкий и четкий зигзаг.

— Не робейте! — сказала она, улыбнувшись пухлыми губами. В голосе ее и в улыбке, такой искренне детской, было настоящее волнение за него. Но странно, сам Кедров как-то вдруг успокоился. Он был уверен, что все они преувеличивают опасность, делая это вслед за Надей, которая просто хотела отослать его из Теплых Двориков. Сейчас ему это ясно как божий день. Но зачем она собирается сюда приехать? Это для Кедрова было загадкой.

Он написал письма матери, дяде Никифору, Симе и начал уже писать профессору Шерникову, но тут вошла Любушка и прервала его занятие: в госпитальном саду Кедрова ждал посетитель. Евген Евгеныч разрешил свидание. Кедров сунул в тумбочку бумаги, спустился вниз и вышел в сад. До войны тут была школьная спортивная площадка. Вдоль забора густо сплелась живая изгородь. Кусты сирени и желтой акации перебрались на гаревые дорожки, захватили в плен торчавшие кое-где ржавые остатки турников и брусьев. Площадка имела грустный вид зарастающей пустоши.

Из-за куста вышел Андрей Сурнин в форменном железнодорожном костюме, держа фуражку в руках. Китель был распахнут, обнажая жилистую шею и загорелую грудь в широком вороте голубой рубашки. Окинув взглядом Кедрова, гость шагнул навстречу, и они обнялись.

— Нашелся, бродяга! — обрадованно воскликнул Андрей, выпуская из объятий Кедрова. — Что, операция?

— Завтра.

— Надя?

— Ее известят. Но зачем?

— Она должна приехать. — Андрей взял Кедрова под руку, и они пошли меж кустами акаций. В листве копошились, громко чирикая, воробьи. — Обязана! — твердо сказал Андрей. — Ждешь?

Кедров замялся.

— Ждешь, ждешь! — ответил за него гость. — Она дура, не понимает: ты ей нужен, Дмитрий, нужен.

Кедров остановился, высвободил свою руку. Рассерженно передразнил:

— Нужен, нужен! Ты говоришь обо мне, как о вещи. Ты забываешь, что люди еще и любят.

— Любят? — Андрей засмеялся. — А верно! Но имей в виду — за работой она не замечает, что любит. Надо открыть ей это для нее и в ней самой.

— Ну ладно, — примирительно сказал Дмитрий, — не будем о Наде. Что у тебя?

— Я выиграл битву. — Андрей подбросил над собой фуражку, ловко поймал. — Сражался, аки лев.

— Ну?

— Вот и ну! Иду в рейс. Тяжеловес! — Он вновь подбросил фуражку, но не поймал. Подбитой птицей она упала на куст, из которого прыснули воробьи. Достал фуражку, надел, чуть сдвинув на правое ухо. — Так что не робей, воробей. И ни пуха ни пера…

Кедров послал его ко всем чертям — он-то уж знал, что надо ответить на это охотничье пожелание, и проводил до ворот. Прощаясь, удивился:

— Где же твой тормозок?

— А-а, — огорченно махнул рукой Андрей. — Вернулся, а в доме — хоть шаром покати. Голодную курицу накормить нечем. — И, заметив в глазах Кедрова сочувственную усмешку, проговорил с досадой: — Ничего. Переживу. У нее ведь тоже дела… Не бросать же их ради меня?

— Тебе виднее, — уклончиво ответил Кедров и, проводив взглядом Андрея, подумал, что человек этот делается ему все ближе и ближе. «Бодрится, меня готов грудью прикрыть, а сам нуждается в помощи…» И нехорошо вспомнил Фросю, готовую всех поучать, а не делать для своего ближнего самого простого. Но скоро забылась Фрося, а в памяти возникли слова Андрея о Наде: «Не замечает, что любит. Надо открыть ей это для нее и в ней самой». Он неверяще повторил их вслух и подумал об Андрее: «Или он так знает сестру, что может за нее чувствовать?.. Или издевается надо мной?»

В первое он не мог поверить. Второе — не мог допустить.

2

У паровоза, звонко постреливающего паром, Андрей застал Мирона Шерстенникова. Злой, ему так и не удалось пообедать, машинист сухо, вызывающе встретил корреспондента. Проговорил тихо, будто про себя:

— Знаю, ворон, твой обычай…

У Мирона от такой встречи вытянулось, потеряло округлость лицо, и обида в глазах, едва прикрываемая веселостью, смяла его уверенность. Профессия приучила Мирона не забывать обиды, но стараться не замечать их, и он примирительно проговорил:

— Рабочий класс, если ты теряешь присутствие духа, то как же быть нам?

— Рабочий класс, кажись, тоже человек, а? — спросил Андрей, подавая Мирону руку. Корреспондент как бы пропустил эти слова меж ушей, спросил деловито:

— Берешь в рейс?

Андрей, ухватившись за поручень и с волнением ощущая могучую дрожь машины, резко повернулся к корреспонденту:

— Да ты что, снова за мной подглядывать?

— Подглядывать? — Лицо Мирона начала покрывать бледность. — Ты вот что, Андрюша, не зарывайся. Я к тебе не в гости набиваюсь. Лично к тебе я мог бы остаться равнодушным. Но у тебя, в твоей горячей башке, рождаются — иной раз! — крупные мысли. Они общественно значимы и потому вызывают к тебе интерес и даже, я бы сказал, уважение. Так, значит, идем вместе в рейс, так я понял?

— Тьфу! — сплюнул Андрей. — Что за язык у тебя, Мирон? Каких слов наговорил, аж в ушах звон стоит.

Они поднялись в будку. Помощник машиниста, добродушный и застенчивый парень, недавний ремесленник, Сергей Умрихин доложил, что локомотив в рабочем состоянии, и детально начал перечислять, что проделано бригадой. Но Андрей, уже сам все увидевший, остановил его и лишь спросил об угле: сколько взяли и какого? Хмыкнул, остался доволен. Рейс такой, от случайностей лучше поберечься. Он давно готовился к нему, хотел как можно скорее его выполнить, но вот сейчас, когда добро получено, локомотив подготовлен, вдруг в душе возникла не то чтобы неуверенность, а потеря интереса! Такое бывает, когда устаешь ждать. В будку поднялся кочегар Илья Воронов, высокий и молчаливый парень.

— Мирон, — обратился Андрей к корреспонденту. — Ребятам я уже рассказал о возможной опасности и последствиях этого рейса. Предысторию ты знаешь — она началась тогда, в курилке. На парткоме отделения меня не поддержали — побоялись перечить начальнику, а он — бывший путеец, всегда на путевое хозяйство оглядывается. Прицепить к поезду лишние вагоны? Ни-ни! В политотделе дороги меня встретили как бога: оказывается, давно такого случая ждали, зуб у них на наше начальство. В общем, так может дело обернуться, если мы сегодня все сделаем без сучка без задоринки… — Он помолчал. — Да, такое может случиться: секретарю парткома да и начальнику отделения дадут по шапке. А может случиться и наоборот: по шапке получим мы.

— Заварил кашу! — вздохнул Умрихин.

Мирон увидел, что возглас Сергея вернул машинисту обычное уверенное состояние. Андрей взглянул на большие часы на руке, застегнулся на все пуговицы, одернул китель.

Андрей спустился вниз, и, пока он отсутствовал, Мирон за это время записал кое-какие мысли, освоился в кабине. Ему нравилось, что управление такой огромной и могучей машиной — целый завод — велось из этой маленькой, целесообразно устроенной будки и совершенно мизерной бригадой. Конечно, коэффициент полезного действия паровоза, он это знал, теперь уже мало кого мог устроить, но он знал также, что скоро придет на смену пару электричество, как тот пришел когда-то на смену живой силе. Тут поднялся в будку Андрей с бутербродом в руке. Явно выдавая свое окончательно пришедшее в норму настроение, заговорил:

— Задачка для первоклашки, Мирон. Чтобы перевезти по железке одну тонну груза на расстояние в один километр условной паровой тягой, нужно затратить шесть рублей средств. Сколько потеряет государство, если состав идет на расстояние сто километров и имеет недогруз в сто тонн? Решил?

— Ну, допустим…

— Что допустим?

— Шестьдесят рублей?

— Значит, так… — Андрей подошел к окну, взглянул на пути. — В прошлом году, Мирон, наше отделение не выдерживало средний вес поезда и потому гоняло пятнадцать лишних локомотивов с бригадами, потеряв на этом полсотни тысяч рублей.

Умрихин доложил:

— Вижу зеленый!

— Вижу и я! — подтвердил Андрей и, толкая от себя реверс и оборачиваясь к Мирону, сообщил доверительно: — Мы договаривались с диспетчером и прихватывали по вагончику, по два. Втихаря, чтобы особенно никто не знал. Дошли до пяти. А сегодня берем десять лишних. Понял, что это такое? Техника у нас с запасом поделана. А вот среди нас такой народишко водится, что без понукания — никак! — Он потянул рычаг, и Мирон уловил, как ощутимо пробуксовали колеса… С медленно нарастающей скоростью паровоз покатился по рельсам, подминая под себя дорогу. Андрей же чувствовал, будто сам с тяжелым усилием преодолевает груз, прицепленный к паровозу. Не состав, а сама планета, перестав вращаться, тащилась за ним.

Поезд, миновав станцию, вышел на перегон.

Дорога за деревообделочным заводом была прямой как стрела, и Андрей дал сигнал Умрихину держать давление пара на высшем пределе.

Мирон встал рядом с механиком и из-за его плеча видел, как паровоз уминал под себя путь, как летела навстречу земля вся в усталой августовской силе. Поспешно пролетали ближние к дороге деревни, медленно кружились по увалам дальние. Все это было так неожиданно красиво, что Мирон сразу и не вспомнил, где он мог видеть нечто подобное. Красиво работали машинист и его помощник, делавший все с какой-то необыкновенной легкостью. Слева то и дело звякала дверка топки — кочегар Воронов взмахивал и взмахивал лопатой.

Увидев, что корреспондент отошел к Умрихину, Андрей взмахом бровей приказал тому не отвлекаться, следить за давлением пара, а сам поманил к себе Мирона и заговорил, поглядывая то на Мирона, то на путь:

— Ты, Мирон, как я понимаю, не для прогулки к нам подсел, а углядеть у нас тут что-то. Так? А что ты углядишь? Что о нас можешь узнать? Вот если бы почувствовал за собой всю тяжесть, которую тащу я сам, а не паровоз, то, может, и возникли бы какие-то размышления. Но до этого надо дожить, поездить хотя бы годков пяток на моей, на правой стороне будки.

— Не могу я научиться всему, о чем приходится писать, — возразил Мирон. — Жизни не хватит. Мне надо понять…

— Добро, Мирон. Я тебе сейчас покажу, из-за чего у нас сыр-бор разгорелся. — Машинист отвернулся к окну. Стремительно, с веселым гулом катился состав, будто остановившаяся вдруг земля вновь раскрутилась. — Ты бывал в Зуях? Это узловая станция. Тут стоянка: проверка состава, экипировка. А поставлена она еще в прежние времена, когда паровозики были не ахти какие. А теперь тут зачем стоять? Вода есть, уголь есть, возьми только того и другого чуть поболе. Что касается вагонов, то их можно в Новограде разом осмотреть. — Андрей повернулся к окну, стал зорко вглядываться в пространство, летящее навстречу. — Что видишь, Сергей? — обратился он к Умрихину.

— Ничего не вижу.

— Куда нас примут? Как думаешь?

— Не угадаю.

Андрей обернулся к корреспонденту:

— Пропустить нас должны по главной. Договорено было. А не пропустят, не вытянем. Тогда со своим интересом и вернешься в редакцию.

— При всех случаях корреспондент остается с козырной картой.

— Хитер! А если я засыплюсь?

— Подумаю, как быть. — Мирон засмеялся.

— Досмеешься! Остановят в Зуях, ссажу… — Но тут Андрей прямо-таки сунулся в окно. — Сергей, что видишь?

— Сигнал открыт на главный путь… — ответил Умрихин не совсем уверенно. — Неслыханно-невиданно!

Поезд катил на полной скорости. Обвально летела навстречу станция. Паровоз вздрагивал на стрелках. Могучий гудок кричал отрывисто и тревожно: «Иду! Иду! Иду!» Не заметили, как пролетели сквозь станцию. Андрей отвалился от окошка.

— Не вышло? — усмехнулся ему в лицо Мирон.

— Что не вышло? — не понял машинист.

— Не вышло — ссадить.

— Считай, подфартило. Так вот. Теперь будет кривая и… подъем. Дурацкие препятствия, как назло. Думаю, ты поймешь. Тянуть со стоянки. Потом сбрасывай скорость, на кривую и на подъем, где выкладывайся. Но мы уже одолели первую ступеньку. Теперь плавно, но на скорости преодолеть кривую, и с ходу — подъем. Для меня, Мирон, сегодня есть и личный момент…

— Какой, Андрей?

— День рождения отца. А погиб он здесь, в тридцатом. Шел из Глазова, под уклон. Как раз на этой кривой были развинчены рельсы.

Вдруг Мирон почувствовал непривычную напряженность в руках, спине, шее Умрихина. Напрягся, затревожился и машинист.

— Жрет уголь, как домна. Не выйдем на подъем, — крикнул Умрихин, хватаясь то за одну, то за другую рукоятку.

— Встань к окну! — приказал машинист. Охватив взглядом приборный щит, тотчас заметил, что Умрихин перекачал воду, вода забросает цилиндры… и пропадет скорость! Обозлился страшно на себя: «Не доучил, не доучил…» Но тут же подумал: «Умрихин — точный парень, главное, весело работает. А перекачал воду… И на старуху бывает проруха».

— Не взять подъем! — крикнул Умрихин с отчаянием. — Буксуем!

— Перестань болтать! — озлился Андрей, бледнея. — Возьми лопату. Я продую котел. — Андрей закрыл регулятор.

Умрихин сдернул рубаху, остался в майке, но за лопату не взялся, а подмигнул Мирону:

— Давай, Игнатьич один не управится.

Мирон понял обстановку, тотчас сбросил офицерский китель.

— Иди! — махнул рукой Андрей.

Спустившись в угольную яму, где, как механизм, орудовал кочегар Илья Воронов, Мирон схватил совковую лопату. Было душно, светилась одна лампочка. Черно блестел уголь. Пахло серой. Мирон зачерпнул лопатой, бросил и не попал в топку — уголь разлетелся, с шумом ударяясь о железную обшивку. Второй раз лопату он бросил уже точнее: уголь пропал, как будто его слизнули. И так лопата за лопатой. Время исчезло, было только механическое движение рук. И пот на лице, на шее, на голове. Майка стала черной, прилипла к телу. От пыли резало в носу, в груди. Не было времени оглянуться на работающего рядом Воронова. «Вот об этом дать зарисовочку и назвать «Дорога в гору» было бы недурственно», — мелькнула мысль, но тотчас же погасла — Мирон закашлялся от угольной пыли.

«Если сказать, что меня черт попутал, когда я брался за этот рейс, то будет большая неправда, — подумал Андрей. — Я сам взялся и доведу до конца…»

Андрей то и дело отклонялся от окна, а потом встал к приборам. Давление заметно ползло вверх, паровоз наливался тяжелой мятежной силой, но состав был так обременителен для него, а бесконечно длинный унылый подъем так упрямо непроходим, что механику казалось, будто земля снова замедлила свое вращение и ничто уже не раскрутит ее еще раз до прежней скорости. Андрей плечами, всем телом чувствовал, как замедляется ее ход, и кусал губы от ярости и обиды, что не может ничего сделать. И только паровоз мог бы сделать это, но он и без того уже весь дрожал от отчаянного напряжения сил, огромность которых трудно представить даже ему, опытному машинисту. Паровоз выходил из кривой, машинист прибавил пару, хотя боялся за вагонные сцепления. Но если он сбавит скорость, ему не одолеть этот последний, каверзный участок. Уж тут-то он никак не мог опозориться. Он должен пройти, как проходил всегда. Здесь погиб его отец. Отец не простил бы ему провала. Если состав минует кривую, значит, он победил. Он должен, он не может сегодня не победить!

Бушевал пар в котле… От напряжения и усталости дрожали у машиниста руки. С тяжким грохотом катился состав по вольному широкому закруглению рельсов, а паровоз уже шел на подъем. Андрей открыл инжектор и добавил воды.

Для чего он все это выдумал! Все ходили, и он ходил. Теперь никому не будет покоя, тому же Коноплину. И будут все вспоминать злым словом сегодняшний его рейс. И будут рвать пупки паровозам, пока не выучатся сами и не научат машины новой работе. А пока этого не сделают, кое-кто будет плевать и пускать крепкое слово вслед Андрею Сурнину. А ему всегда весело ходить под злыми взглядами маленьких людишек, он доволен, как бывал доволен всегда, когда ему удавалось сломать что-то устаревшее, мешавшее жизни. Коноплины никогда не узнают, как он, Андрей Сурнин, не дал сегодня планете замедлить свое вращение.

Он оглянулся. Хвост состава быстро выходил из кривой. В тот год здесь были развинчены рельсы, а поезд отца шел под уклон. Сорвался с рельсов, и можно представить, как он, коробясь, медленно выгибался и сваливался под откос.

Минуя это место, Андрей всегда снимал фуражку и давал длинный оповестительный сигнал. Сегодня он сделал это после того, как не только паровоз, но и весь состав прошел то место. Услышав гудок, из угольной ямы вернулся Мирон. На черном от угольной ныли лице его белели ровные крупные зубы и голубовато поблескивали глаза. Он еле держался на ногах. Потемневшие от копоти волосы растрепаны. Мирон далек был от восторгов и улыбок, просто он не знал, о чем оповестил этот могучий рев гудка. Он еще не знал, что поезд вырвался из котловины, осилив земное притяжение, самый тяжелый поезд, который когда-либо тут проходил. От усталости Мирон чувствовал себя опустошенным, но опустошенность эта была не тягостной, а легкой, она шла не от душевной, а от физической усталости.

Умрихин, заметив некоторую растерянность Мирона, подмигнул ему и сообщил, что проклятый «профиль» уже позади, что скоро конец, они передадут состав на другую дорогу, отдохнут и завтра — в обратный рейс. И, похлопав Мирона по плечу, успокоил:

— Ничего, друг, ничего…

Мирону хотелось заговорить с механиком, но тот был явно не расположен к общению. Прислонившись к дрожащей железной двери, Мирон стал думать о том, как он напишет про этот чертов рейс. Они одержали победу. Да, они, в том числе и он, корреспондент газеты. Рад Андрей победе? Кажется, не рад. Почему? Значит, не чисто сделано? И вспомнился Мирону командир артдивизиона Егоров, с которым прошел всю войну. Тот вот так же, бывало, замыкался в себе, молчал, даже впадал в отчаяние после удачной дуэли с фашистскими артиллеристами или смелого отражения танковой атаки. «Ну что ты, что? — спрашивал, возмущаясь, замполит Мирон Шерстенников. — Не нагоняй тоску, празднуй победу вместе со всеми». — «Победу! — произносил с расстановкой Егоров. — А если не чисто сработали? Могло быть меньше потерь? Могло! Два орудия потеряли. А расчеты? Какие были ребята!» Он хватался за голову…

Сурнин чем-то походил на командира артдивизиона, даже обликом: внешне суровый, смолоду наживший седину и рубцы морщин на лице, характер — кремень. Но серые глаза — у Егорова и Андрея Сурнина были серые глаза — выдавали доброту к людям. Мирон заметил, что глаза Андрея не суровели даже тогда, когда сам он был неприступен. Все это, заметил Мирон, проявлялось в отношениях Андрея с Умрихиным, которого он, наверно, выучил, любил, но держал в строгости.

И вот они сидели, распаренные и расслабленные душой и телом. Мирон, прикрываясь полотенцем Умрихина, сушил на трубах постиранные майку и трусы, курил сурнинский «Норд» и упрямо добивался ответа на вопрос, что тот думает о рейсе. Андрей отмалчивался. Он сидел и думал о Кедрове, о том, что лежит он сейчас после операции. Надя доглядит за ним. Может, она заночует дома и они отметят день рождения отца. Ему было бы сегодня пятьдесят пять.

Мирон надоел ему ненужным вопросом. Хотелось ответить резко: напачкали, чему радоваться? Но, взглянув на Шерстенникова, не смог удержать улыбку.

— Ты вот что, прикрой свое имущество, а то что же… Не простая личность, а корреспондент…

Мирон схватил сползшее полотенце, закрылся.

— Писать не надо, Мирон. Ничего не надо. Не потянул наш «СО».

Умрихин, молча одевавшийся в углу, застегнул брюки, подошел. Поникшим голосом заговорил:

— Я подвел, Андрей Игнатьевич. Если бы не перекачал воду… Так думает и Воронов. Машина потянет. Уверен.

— А куда мы денем Мирона? Его помощь?

— Расскажем, как все было, а про себя пусть расскажет товарищ Шерстенников. И о моем упущении. Перестарался.

— Мирон? Ему что. Он — человек свободный. Волен писать что угодно. А мне как доложить по начальству? Как прикажете?

— Так и доложи! — вскипел Мирон.

— Чтобы надо мной смеялись? Голову с меня снимали за несостоятельность?

Мирон окончательно рассердился:

— Зря пылишь! Лучше бы покумекал, что сделать. Поставил бы на место угольной ямы емкость под нефть, и не плакали бы. Горючего можно залить до самой Перми. А культура какая?

Андрей от неожиданности потерял дар речи: а верно ведь, жидкое топливо нужно. Тогда и кочегара можно списать на землю.

— Один думал?

— Один!

— Башка! Впереди вижу: жить твоей идее, как ты только сообразил, не знаю. Но толково. Крупная штука, Мирон.

3

Надю ждали до обеда. Потом полковник Вишняков отдыхал. Это вошло у него в привычку с тех пор, как кончилась война. Рядом с его кабинетом была небольшая комната, в которой стояли узкая железная кровать, стол, в углу был кран с раковиной. В войну он обычно тут и спал — ездить на Фалейку, в самый дальний район города, где жила его семья, удавалось редко. Да и то, что он почти всегда находился в госпитале, было для него удобнее. Теперь в ночное время госпиталь мог обходиться и без него, однако он чуть не каждый день оставался допоздна: лечить старые раны было ничуть не легче. Силы, к сожалению, убывали скорее, чем он думал. Расстаться с любимым делом он не мыслил ни в ближайшем, ни в дальнем времени.

Встав и умывшись, полковник спустился в операционную, где его уже ждал Евген Евгеныч, и осведомился о Сурниной. Услышав, что Сурнина все еще не появлялась, полковник задумался на минуту. Глаза его совсем утонули в громоздких складках век. Потом попросил рентгеновские снимки. Без Сурниной ему не хотелось лезть в большую берцовую кость чем-то симпатичного ему молодого человека. Ему казалось, прежние операции были не совсем удачны — кость срослась скверно. Хотелось, чтобы доктор Сурнина помогла ему разобраться в картине, для него далеко не ясной.

Он услышал, как сзади осторожно подошел Евген Евгеныч, его шаги он отличал от любых других. Остановился, затих. Значит, хочет что-то сказать.

— Я слушаю, — сказал он, раздражаясь.

— Товарищ полковник, разрешите мне сделать секвестротомию. Это ординарный случай.

Вишняков знал профессиональную нечуткость Евген Евгеныча, влился на него, про себя не раз обзывал тупицей, грозился (про себя же) выгнать и никогда больше не пускать его в операционную. Но после удачной операции, когда ему ассистировал Евген Евгеныч, а он был точный и послушный исполнитель, каких поискать, Вишняков забывал свои обиды и угрозы.

— Снимки! — кратко бросил он.

Закрепив снимок на стекле, Евген Евгеныч включил свет. Полковник узкими щелочками глаз поискал указку, ассистент без слов понял его и подал короткую тонкую палочку.

— Это видите? — ткнул он в стекло, не оборачиваясь к ассистенту. — Полость в костной мозоли. Значит, отходили секвестры. А это? Мертвая ткань, она ждет удаления. Так что же остается из того, из чего Сурнина собрала кость? Да, именно собрала! — Полковник задохнулся. — Мы лишаем человека ноги, которой он все же пользовался.

— А если не делать операции?

— Опять двадцать пять! Нет, Евген Евгеныч, в хирургическом мышлении, боюсь, вы навсегда останетесь дилетантом. Операция нужна. Сурнина это установила точно. Если мы не вычистим всю эту дрянь, воспаление костной ткани неизбежно. — Он опять стал тяжело дышать. — У этой молодой особы настоящее хирургическое мышление. Хотя… хотя руки могли быть поумнее. Росла, видать, без учителя.

— Спасовала, что ли? Я дозвонился до больницы и точно все передал.

— Догадки в нашем деле равносильны ошибочному приговору. — Полковник посмотрел еще три снимка в разной проекции, произнес, как неизбежное: — Вызывай Кедрова. Такое дело, Евген Евгеныч… Теперь отвечать придется нам. Нет хуже дела, чем переделывать.

Ждал Надю и Кедров. Больше ждал, чем Вишняков. Ему все еще казалось, что с ногой разъяснится и операцию ему делать не будут. За те дни, что тут отирался, он почувствовал заметное улучшение. Просто натрудил ее в своем невоздержанном походе, без которого можно было бы пока обойтись. Думая так, он не брал в расчет подсознательную уверенность в том, что, доведись второй такой случай пройти приток реки, он не упустил бы его. И думал он еще о вине перед Надей: навязался со своей болячкой, мало, что ли, у нее своих забот? И то, что он поселился рядом с ней, она поймет как навязчивость. Может, уже узнала — в деревнях у новостей ходкие ноги, — узнала и навсегда отвернулась от него. Но при чем тут мой поступок, возражал, он себе, если она сразу все решила со свойственной ей определенностью и направила его в госпиталь, чтобы, как говорят, с глаз долой. Он ведь ее понимает. Если бы вдруг явились к ней все, кого она лечила, нет, хотя бы те, кто к ней был чуточку неравнодушен, это был бы солидный отряд. Так что он, Кедров, явно не оригинален. «Но приехал-то я один! — тут же возразил он сам себе. — И не мог не приехать. Не мог! Поймет ли она когда-нибудь это?»

Он успокаивался, убеждая себя в том, что она не должна, не обязана приезжать, да и приезжать-то, собственно, незачем, как вдруг ему представлялось, что она больна, у нее несчастье, люди, которые почему-то настроены против нее, сделали ей какую-то пакость. И снова им овладевала тревога за нее, и снова он хотел, чтобы она приехала.

Соседи по палате, наверно, из-за солидарности с ним сегодня не разбрелись. Кедрову было предписано лежать, и они приносили ему то закурить, то свежую газету, а то подсаживались рассказать какую-нибудь небылицу, убежденные в том, что их сосед испытывает страх перед неминучей операцией и его надо как-то отвлечь от горьких мыслей. А Кедрову было приятно почувствовать, что еще жив в них солдатский дух.

Под вечер, когда Дмитрий окончательно поверил, что операции не будет, в палату вбежала раскрасневшаяся Любушка, торопливо спросила, может ли он сам добраться до операционной или вызвать для него каталку.

— Доберусь! — Кедров улыбнулся, скрывая за этим вдруг вспыхнувшее в душе волнение, и стал собираться.

Его долго продержали на операционном столе. Старый тучный полковник с одышкой тягостно копался в его ноге. Кедров слышал хруст мышц под скальпелем, изнуряющий скрип металла о кость, какой-то треск, нет, скорее, хруп, чем треск, бормотанье хирурга сквозь тяжелые одышливые вздохи. Полковник пытался о чем-то говорить с Кедровым, но тут же забывал его выслушать, а то, не успев договорить вопроса, замолкал, чтобы перевести дыхание. Евген Евгеныч то и дело справлялся о пульсе, следил за давлением, а высокая сестра с задумчивыми глазами шприц за шприцем выцеживала в его ногу, и без того одеревеневшую. Между собой они говорили о какой-то молодой особе, причем Евген Евгеныч нет-нет да хулил ее, а хирург неожиданно резко обрывал ассистента. Кедров только потом догадался, что говорили они о Наде. Он видел, что все они измучились, измучился и он какой-то тяжелой, непроходящей усталостью. И когда его на каталке привезли в палату, он с трудом перебрался на свою кровать, упал, будто провалился в зыбкое моховое болото с железисто-кислым запахом перезревшей к зиме клюквы.

Он не спал всю ночь. С вечера ныла нога, а под утро он услышал за окном ранний щебет ласточек, когда же рассвело, увидел на тополе первый желтый листок. Листок был влажный от ночного тумана, ярко блестел, золотился и, как бы обмирая, тихо качался.

Ему показалось, что во сне он услышал голос Андрея. Тот распекал кого-то, энергично, убежденно, с выматывающей душу прицепливостью. Почему-то сразу же пришла догадка, что он распекает Надю, Дмитрий хотел крикнуть: «Оставь ее!» — и, открыв глаза, увидел у своей кровати Андрея.

— Ага, — произнес он. — Тепленький еще. И я тепленький. Не воняет от меня углем и мазутом?

Кедров не ответил ему и, трудно соображая, в свою очередь сам спросил, не кричал ли тут Андрей.

— Да ты что! — удивился Сурнин. — Сижу, как мышка. Тихо, шепоточком выставил твоих игрочков. Может, и превысил власть, но смертельно ненавижу эти дурацкие костяшки. — И сразу, без перехода, спросил: — Была?

Дмитрий не ответил.

— Не была, значит?

Дмитрий снова промолчал.

— Так… Ну, я ей по-братски…

Дмитрий приподнялся, лицо его стало жестким.

— Ты не тронь ее, Андрей. Прошу тебя. У нее там трудно. Не спрашивай, в точности я ничего не знаю, но атмосфера вокруг Нади мне не понравилась. Ее энергия у вялых людей вызывает раздражение.

Андрей махнул рукой:

— Забежал тебя проведать, а она опять между нами. Не переживай, воробей, навещу я ее.

— Нет, нет! — испугался Дмитрий. — Мы вместе.

— У тебя сказка долгая. Я заходил к врачу. Так что лежи.

Андрей встал, нахмуренный. Продольные морщины у рта так и чернеют — прорезались глубоко. Было в этом лице что-то суровое, непреклонное. Видно, он был глубоко обижен поведением сестры и всепрощением Дмитрия. А Кедров, чтобы смягчить разговор, заинтересовался его рейсом.

— Не совсем чисто сработал, да бог простит, — ответил Андрей неясно, но от подробностей уклонился.

Через час после того, как ушел гость, Дмитрий по радио в утреннем выпуске местных известий услышал сообщение о рекордном грузовом рейсе машиниста депо Новоград-1 Андрея Сурнина и его бригады. А через два дня прочитал в областной газете очерк Мирона Шерстенникова «Дорога в гору». Читая, он думал, что брат и сестра Сурнины похожи друг на друга, как две капли воды, своим неумением спокойно жить. И еще Дмитрий думал о том, что приход Андрея в госпиталь после трудного рейса — это такое проявление дружбы, которую человек зарабатывает не часто или вовсе не зарабатывает.

Чем же заработал он?

Для воспоминаний времени хоть отбавляй. В это утро почему-то вспоминались его последние бои.

Тогда в горах под Дрезденом золотисто цвела форсиция. Зеленели камни, их покрывали нарождающиеся листочки плюща, похожие на крошечные щиты или, скорее всего, на сердца, какими их рисуют влюбленные. Только эти зеленые символы сердец не были пронзены стрелами, да, пожалуй, в мире не хватило бы никаких стрел, чтобы все их пронзить.

«Мы долго топтались перед Дрезденом, — вспомнил Кедров. — В тылу день и ночь грохотало. Там пал Берлин, а мы не могли сдвинуть немцев с рубежей. Уж было тут огня с обеих сторон, представить трудно, могло ли быть больше.

Да, горы тогда зазеленели в одно утро. За Дрезденом они круто поднимались к небу и суживали пространство. Еще накануне они были грязно-серыми с белыми проплешинами выветренных камней. Всю ночь шел дождь. Утро встало солнечное. Земля парила. Ее крыла дымка. А когда она рассеялась, все увидели, что горы позеленели…»

В штабе полка обсуждалась последняя операция войны — Пражская. В Чехословакии окопалась группа немецко-фашистских армий «Центр». Ее надо было сокрушить коротким и стремительным ударом. Полк Тюрина, «полковника без академии», как за глаза подтрунивали над ним его друзья, шел во главе дивизии.

«Наш полк — наконечник стрелы, а твой батальон — острие наконечника, ты понимаешь это, «лесной» капитан? — спросил его полковник Тюрин, когда после совещания в штабе все командиры разошлись, а Кедров остался с ним. — Слава о разумном ведении боя идет по твоим пятам, капитан, еще от болот Полесья. Когда я решал, кого поставить на острие наконечника стрелы, я вспомнил ту твою операцию».

«Спасибо, товарищ полковник! Но там было элементарно…»

«Не обижай меня, капитан! За элементарщину я бы не наградил тебя орденом Александра Невского. А князь, ты должен знать, был полководцем мудрым».

«Виноват, товарищ полковник, но действительно другого выбора не было».

«И это на самом деле, — вспомнил Кедров. — Мой батальон перерезал тогда болотное дефиле, а в горловине, на флангах оставил ударные отряды автоматчиков с минометами. Отступающие немцы втянулись в узкий коридор между болотами и тогда наткнулись на нашу оборону. Пожалуй, немцам ничего не стоило смять батальон, если бы не удар по флангам.

Такая была каша в том болоте. Никто из них не ушел. Пленных было в три раза больше, чем солдат в моем батальоне. Что верно, то верно».

Лес, особенно заболоченный, — это его стихия, за что его и прозвали «лесным». Он отведал всего этого еще на Волховском и кое-чему научился. Но в горах он — как глухой в опере. Полковник явно не учел этого. Но недаром же он был старым хитрецом. Улыбнувшись загадочно — при этом большой нос его сморщился, точно втянул щепотку нюхательного табаку, — полковник сказал: «Представь, капитан, твой старый командир подумал об этом. С тобой пойдет батальон танков капитана Акопяна. Этот, поверь, горный человек. Твоя первая задача — сесть на машины и не слазить с них. Не слазить! Вторая задача: только вперед, как можно быстрее вперед. Прошивать порядки немцев и уходить. Они у тебя в тылу остаются, а ты иди. Не дай им разгадать наш замысел. Понял какой?»

Кедров знал этот замысел. Замысел был, правда, элементарен, другого выбора не представлялось, но это кажется только теперь. Немцы оставили укрепления и спустились с гор в долину, чтобы встретить там наши войска и разбить их. Надо было оседлать линию их укреплений, прежде чем они одумаются и попытаются вернуться к исходному рубежу.

«Пусть они цепляются за каждый уступ, а ты не ввязывайся в затяжной бой, уходи. Обходи, но уходи. Понял? Кто пойдет за тобой, тот добьет их. А если не добьет, то выбьет из гор, как пробку из бутылки».

Кедров сказал, что понял. Полковник будто не слышал.

«Знаешь, против немцев на Западе стоит группа американских армий. Командует там генерал Омар Бредли. Это он подарил нашему командующему маршалу Коневу джип. А маршал Конев отдарил его конем. По-моему, это более тонкий вкус — подарить коня… Так вот, мы должны войти в Прагу, а не Омар Бредли на нашем русском скакуне».

Полковник увидел, что капитан не может справиться с нетерпением — ведь все же ясно! — и сказал: «Все, Кедров! Верю в тебя и в твоих солдат. Верю и желаю удачи. Ну!» — И здоровяк полковник взял за плечи высокого поджарого капитана, легко повернул и чуть-чуть толкнул в спину.

Когда Кедров вышел из штаба полка, каменной двухэтажной виллы, сплошь увитой виноградом, солнце уже стояло в зените. Комбатовский «козел» стоял внизу, у дороги. Начальник штаба и замполит ждали Кедрова.

Бой начался вечером. Еще не зашло солнце, когда артиллерия и авиация ударили по обороне немецко-фашистских дивизий, и небо и горы закачались от взрывов. Красное вздрагивающее зарево повисло над землей. Зашло солнце, незаметно истекла закатная заря, а заря последнего боя все разгоралась и разгоралась. Сколько ему еще длиться?

В пробитую брешь вошли танки и батальоны тюринского полка, посаженные на машины.

«Севан Акопян был смуглый веселый человек с черными блестящими глазами, — вспомнил Кедров. — Было у него любимое: «Держись за железо и не оглядывайся». Сказал весело, когда они встретились: «Пусть немцы подольше повоюют в долине. Битый солдат, говорят, умнеет, но немцы от битья умнее не делаются. Они сами помогают нам».

Акопян зря понадеялся на скорое продвижение. Разведчики Кедрова донесли, что дорога на десятки километров перегорожена каменно-земляными завалами. Не переехать их, не обойти. И Кедров, сидя в кабине штабного грузовика, написал на поле карты по-тюрински: «Задача первая»…

Они уже подорвали с десяток завалов, но им конца не было. Фашисты из засад расстреливали подрывников, и Кедрова пугала мрачная перспектива остаться без солдат. А тут еще Севан оглушил его сообщением: немцы теснят наших в долине. Теснят! Кедров раскрыл планшет и стал изучать карту. Где-то далеко внизу едва слышно рокотал бой. За поворотами прятались танки Севана.

«Ну что ж, немцы сами идут в ловушку, — подумал тогда Кедров, захлопывая планшет. «Севан, — обратился он по рации к танкисту, — попробуй таранить завалы, иначе я угроблю пехоту и немцы возьмут твои танки голыми руками… Ты прав, фашисты умнее не делаются, но это уж их забота. Пойдем выше. Будет же конец этим чертовым завалам…»

«Вперед, капитан, вперед! — Севан сверкал глазами. — Держись за железо! Но лично тебя прошу: не высовывайся. Обидно, если не доживем до конца войны». А тут полковник Тюрин, забыв об интеллигентности и перейдя на бас, требовал по рации движения, и только движения.

Как они пробивались, Кедров и сейчас не мог вспомнить без озноба на спине. Они ползли вперед через бреши, пробитые саперами и танками в каменно-земляных барьерах. С грохотом рвались на скалах снаряды. Каменная крошка шрапнелью била по дороге. С подбитых танков черными горошинами сыпались десантники, его пехотинцы. Горели грузовики. Вперед, только вперед!

«Сколько нас прорвалось? Все ли роты? Что с теми, которых смело с брони, у которых сгорели машины?»

А в наушниках голос полковника Тюрина: «Движение… движение! Если не возьмете перевал…»

Потом пошли барьеры более мощные, их защищали автоматчики, артиллерийские батареи. Не проехать их, не обойти…

— Вот и завязли, — мрачно сказал Кедров, выслушав разведчиков, которые доложили, что такие укрепления построены на десятки километров в глубину.

— Почему завязли? — загорячился Акопян, склоняясь над картой и ища выхода. — Буду таранить, пойду вверх, схвачу за горло перевалы.

— Нам приказано вместе. Расщелкают твои ящики, и нам крышка. Лучше так: мои подрывники будут очищать тебе дорогу…

— Э-э, нет, — возразил Акопян, — побьют твоих, меня оставишь без прикрытия. Вместе пойдем: твои — мои.

— Штурмовые группы? — сообразил тотчас Кедров.

День и ночь гремел на горной дороге бой. Катилось по горам эхо, и казалось, всюду — от горизонта до горизонта — идет сражение. Гулко били танковые пушки. Низко над горами проносились штурмовики. Дымными факелами оставались гореть танки Акопяна. Сухими щепками вспыхивали кедровские грузовики. «Наконечник стрелы» одолевал одно укрепление за другим. Сколько же их, этих проклятых барьеров? И вот разведчики доложили: последний! Он возвышался как крепость, и сквозь огонь его прикрытия, казалось, не проскочит и мышь.

Кедров не торопился. Он сам отобрал добровольцев в последний штурмовой отряд, тщательно изучил подходы, систему вражеского огня, подготовил взрывчатку. Но Акопян торопил его:

— Какого черта, первый, что ли, барьер?

— Последний — хуже, — сказал Кедров и подумал о том, сколько людей осталось бы жить, если бы не этот, последний. — Поведу я.

— Дима, поостерегись…

Они обнялись напоследок. Кедров и сейчас помнит запах кожаной тужурки Акопяна.

Пехоту немцы прижали к земле. Один за другим вспыхивали танки. И вот уже за Кедровым ползли только три солдата. Остальных настигла смерть. Изнемогая от усталости, Кедров продвигался вперед, таща на себе два ящика. Он был ранен в ногу и думал только о том, чтобы его не убили, только бы доползти до стены, проклятой стены. Кажется, убит еще один солдат… Если бы забрать его ящик! Иначе… иначе взрыв будет слабый, и все пойдет насмарку. Но тут мимо прогрохотал танк. У самого барьера вздрогнул, задымил густо, повернулся на одной оставшейся гусенице, загородил Кедрова от огня.

Это был танк Акопяна. Он погиб, прикрыв друга. Последняя крепость взлетела на воздух…

Кедров знал, что его батальон выполнил боевой приказ. Но на душе было горько оттого, что уже не жил на свете Акопян. Короток был их боевой путь вместе. Коротка дружба. А она была, была, эта фронтовая дружба, вспыхивающая непонятно и мгновенно. Никогда не уйдет она из сердца и памяти.

И вот он снова прикован к постели. Снова в гипсе его нога. И опять одно и тоже: «Лежать, лежать…»

На третий день Любушка сообщила Дмитрию, что к нему пришла прекрасная девушка и настойчиво просит пропустить. Фамилия ее Клюндова. «Странная, не правда ли?» Насчет фамилии Кедров не ответил. Он попытался вспомнить, кто бы это мог быть, но не вспомнил. Такую фамилию он слышал первый раз в жизни. Может, Сима? Но даже при самой смелой натяжке ее не назовешь прекрасной. Что поделать, в этом она не виновата. Надев халат, он сел на кровати. Задвинул подальше костыль — сегодня ему разрешили вставать и ходить. Провел по лицу рукой, пожалел, что не успел побриться.

4

Манефа дежурила в ночь. Она выполнила все назначения, уложила больных спать. Посидела у кровати знакомой продавщицы из села Зинки Томилиной, веснушчатого заморыша девятнадцати лет. (Как только земля таких держит?) Надежда Игнатьевна сегодня сделала ей операцию — удалила гланды. Ангина замучила девчонку. К таким всякие болячки липнут, как к овце репей, а она знай себе живет. И без гланд обойдется за милую душу. Еще детей кому-нибудь нарожает. Зинка торговала книгами и в больницу натащила разного чтива. Культурная девочка, не скажи! Манефа одолжила у нее на ночь завалявшиеся неизвестно с каких пор «Приваловские миллионы». Поболтали о сельских новостях, видах на парней. «В МТС двое пришли, — говорила Зинка, едва ворочая распухшим языком, — один морячок, неженатый. К школе будто бы учитель прибивается, да его еще мало кто видел». Манефа приняла к сведению Зинкину информацию, никакого интереса не проявила, только при упоминании об учителе — конечно, Зинка имела в виду не кого-нибудь, а Кедрова — у нее нехорошо сжалось сердце. И не только потому, что она чувствовала вину перед Надей, умолчав о нем, но и потому, что Кедров помимо ее воли занимал все больше места в ее душе. Она не раз забегала к Виссарионовне за какой-нибудь травкой для больницы. Виссарионовна, догадываясь о причине этих посещений, поспешно совала ей в руки нужное лечебное растение, говорила сердито: «Да не зыркай ты в ту сторону. — И добавляла горестно: — Такая хоромина пустует…»

Манефа пожелала Зинке доброй ночи и закрылась в дежурке, распахнув окно. С легкой руки главного врача эту маленькую комнатенку сейчас солидно называют ординаторской. Всем понравилось и прижилось. Вроде комнатка другой стала, уважаемой. За окном темная и прохладная августовская ночь. Вокруг поляны кое-где в домах слабо краснеют окна — там еще не спят. Горит огонек и в кабинете главного врача. Сидит, колдует над чем-то. Любит колдовать майор Надежда. Душу вытянет, спрашивая, как одним хлебом накормить и больных, и медиков, да еще рабочих из лесопункта, которые корпуса ремонтируют. Что, Христос она, что ли? Сколько берет на себя, столько и мается.

Нет, что-то определенно случилось с Манефой после того, как она увидела Кедрова, особенно когда узнала, что он поселился у Виссарионовны. Так она обожала Надежду Игнатьевну, язык не повернулся бы назвать Надей, а теперь может при всех крикнуть: «Надька идет!» И ничего, будто так и надо. Почему она обидела Кедрова? Такого парня… Ведь за одну его доброту можно душу отдать и не охнуть. С чужими ребятишками возился, с этими Лизкиными недоносками, как со своими. И слова у него — ни единого злого, обидного. Она ему перевязку сделала и до сих пор от этого счастлива.

Надька, понятно каждому, женщина видная, все бабское у нее есть — что лицом, что телом с Манефой может поспорить. Ну, Манефа уступит ей в больших делах. Тут уж нечего себя обманом тешить, что можешь с ней когда-то уравняться. Да разве же это нужно усталому от войны мужику, чтобы жена его день и ночь в делах, как деревенская лошадь? Кто она, эта лошадь? Тягло, и всё. Ну а как баба Надька ни на вершок не выигрывает. Холодное все у нее, не согретое. А Манефе тепла занимать ни у кого не придется. Манефа и сама могла бы кое с кем поделиться, да разве поделишься с кем, кроме мужчины?

Стояла Манефа у окна ординаторской. Пахучая прохлада тянула в окно. Остывающей землей тянуло, травяным запахом отавы. И вдруг ветерок принес слабый — из далекого далека — запах сосны, потом этот сладковато-горький запах распиленной древесины усилился. Манефа вспомнила, что сегодня привезли доски и свалили неподалеку. (Опять ее старания, Надьки…) Запах древесины, кажется, делал плотнее августовский ночной сумрак, отдающий близкой осенью. Но сумрак этот не был давящим, безнадежным. Манефе казалось, что он полон тайного обещания, тайной радости.

Вот и погасло ее окно. Вдруг девушка пожалела Надю: пойдет в чужую комнату, ляжет на чужую кровать, и будут ей сниться беспокойные сны, а может быть, и ничего не будет сниться. Манефа вернулась от окна за столик, взялась за «Приваловские миллионы». Болели руки. Сегодня вместе с Надей и Лизкой конопатила стены лечебного корпуса. Все пальцы отбила молотком, пока не научилась точно бить по конопатке.

Часа в два после полуночи раздался телефонный звонок. Далекий мужской голос просил позвать доктора Сурнину. Манефа рассердилась: хорошенькое дело — позвать. Что она, с нею рядышком рассиживает?

Конечно, она могла бы разбудить Надю и передать ей, что послезавтра в областном госпитале оперируют Кедрова. Но она не разбудила, не передала. Ни на минуту не сомкнула глаз в эту ночь. Утром могла бы сбегать, сказать. Не сбегала, не сказала. Мучилась, терзалась стыдом, но не пошла. Потом увидела, как главный врач садилась в тарантас. Одна, без Васи-Казака, куда-то уехала и два дня не появлялась. Оказывается, не вышли на работу плотники с лесопункта, и она поехала заново договариваться с начальством, не отличающимся особым постоянством.

А Манефа, промучившись все это время страшными угрызениями совести, в иные минуты ненавидевшая себя, на третий день чуть свет сбегала в село и не вернулась в больницу, а умчалась в Новоград.

И вот она в госпитале, смело распахнула дверь и, не слушая, что говорит ей Любушка, шагнула в палату. Она не боялась его вовсе, как боялась иной раз других мужчин, к которым ее влекло, она даже не влюбилась в него еще, наверно, просто жалела или, может быть, хотела отомстить Наде за ее черствость, а его, обиженного, чем-то вознаградить. Но почему-то твердо верила, что встретит он ее с радостью и будет смотреть на нее влюбленно и нежно. Он ведь еще не разглядел ее как следует. Вот если бы разглядел…

И вдруг, когда она увидела Кедрова в халате и с белой гипсовой ногой из-под штанины, куда-то делись слова, которые она сочинила в дороге, слова о том, как он нравится ей, какой он добрый и славный и что она готова век его любить и служить ему. Вдруг слова эти куда-то делись, пропали, и она почувствовала, что он больной, а она только сестра милосердия.

— Здравствуйте, Дмитрий Степанович! — сказала она, подходя к нему уверенной походкой и кладя на тумбочку сверток. — Как вы себя чувствуете?

Она заметила, как ожидающе он смотрел на нее темно-синими припухлыми глазами, как смуглое от загара лицо его напряглось… Солнечный луч, упавший из окна, высветил бронзовость его впалой щеки и прямого крепкого носа. Кожа была ровная, чистая.

— Здравствуйте, — сказал он. Голос у него был мягкий, но энергичный. — Я чувствую себя прилично, совсем прилично. — Он все смотрел на нее ожидающе. Теперь уже нетерпеливо-ожидающе.

— Вы меня не помните? — спросила девушка, холодея сердцем — он даже не помнит ее! — но в то же время надеясь, что не может не помнить. Это ее-то!

— Помню, как же. — Он улыбнулся. — Вы от Нади?

Вот этого она не ожидала, об этом она не могла подумать. Теперь лицо его стало ожидающе-улыбчивым. Как испортило его это выражение. Он никогда не должен так улыбаться.

— Нет, — сказала Манефа твердо, теперь уже чувствуя себя не только сестрой милосердия, но уязвленной женщиной. — Я от себя и еще от Виссарионовны. Я присяду?

— Извините, я растерялся и не пригласил вас…

Манефа присела на табурет, повернулась к тумбочке, уверенно распотрошила сверток. Вынула бутылку.

— Это от Виссарионовны. Настойка верховая, на цветах. Силу сердцу дает. Если слабое — окрепнет, если жестокое — отмякнет. — Манефа остановилась, вдруг уловив, что говорит голосом старухи. Этого еще не бывало! — А вот это от меня. — Она выпростала из марли веточки с почти круглыми, мокро блестящими листочками. Кедров узнал черничник. Он любил его за его скромную, но уверенную жизненную силу.

— Какая прелесть! — проговорил он, беря букетик и прижимая его к лицу. — Вот этим вы мне удружили… Манефа. Я правильно запомнил ваше имя?

Кедров был прекрасен в эту минуту. Прекрасны были его вдруг посветлевшие глаза, его смуглое худое лицо — во всем появилось то простое и нежное, что сразу, с первого погляда пришлось по душе девушке еще в первую их встречу. «Если бы я знала, — подумала она, — я бы весь лес на коленках проползла, весь черничник выполола…»

Кедров стал ее расспрашивать о больнице, о том, что сейчас там делается, как поживает Вася-Казак, Лиза и такие милые их ребятишки. Что делает Надежда Игнатьевна, как она выглядит и настроение ее каково? Манефа, как-то вдруг поскучневшая, отвечала безучастно, глядя на него слепыми невидящими глазами.

— А Надежда Игнатьевна уехала на лесопункт. За плотниками… — сказала она и встала.

— Она ничего не передавала?

— Нет… Она не знала, что вы здесь.

Девушка поняла, что больше того, что он услышал, ему не надо и теперь будет ждать ее, женщину без ласки — не женщину, а инструмент, орудие.

— Дайте вашу руку, Манефа! — попросил Кедров, но она уже стала прежней Манефой и ответила чуть развязно:

— Пустяки всё, Дмитрий Степанович. Ну что вам моя рука?

— Манефа! — Он встал, опираясь рукой на спинку кровати. — Вы такая славная, такая милая… — Кедров дотянулся до ее руки, прижал к лицу.

— Ну вот еще! — Она выдернула руку и, не прощаясь, вышла.

Бежала по коридору с отчаянным лицом. Выйдя из госпиталя на шумную, оживленную улицу, оглядела светло-голубое высокое небо над городом. Взгляд ее на минуту задержался на далеком куполе, остро блеснувшем на солнце еще не погибшей каплей позолоты. А в ушах вдруг зазвучало далеким и полузабытым колокольным звоном: «Вы такая славная, такая милая…»

В кровь кусая полные красивые губы, она ругала себя самыми последними словами за то, что не попрощалась с Кедровым. Ей представилось, что она больше не увидит его и не скажет того, что хотела бы сказать.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

1

В «академический» свой час Надя закрылась в кабинете, чтобы просмотреть новые номера медицинских журналов, какие удалось в этом году выписать. Кто-то ей говорил о статье академика Петрова, известного хирурга. Но статью она не нашла, видно, проглядела в предыдущих номерах «Хирургии». Надеялась найти подробности о нашумевшей работе «Биотерапия злокачественных опухолей», но ничего подобного в журналах не оказалось. С интересом набросилась на статью профессора Джанелидзе о бронхиальных свищах огнестрельного происхождения. Он прооперировал более тридцати раненых с бронхиальными свищами. У двадцати восьми из них свищи закрылись. Прочитала статью залпом. Отложила журнал, задумалась, вспоминая, как однажды ассистировала ему в Военно-медицинской академии, какое-то время работавшей в Новограде. Один вид этого плотного, крепкого и подвижного человека с аккуратно подстриженной бородкой, с карими глазами вызывал невольный трепет. Да чего уж скрывать, он был просто красив.

Конечно, грудная хирургия не Надина специальность, но она тогда с удивлением следила за тонкой, ювелирной работой знаменитого хирурга. Мелькнула досадливая мысль: а она, кажется, не успела научиться этой ювелирности. Но тут же другая мысль овладела ею. Инвалиды… Она и сама выделила их в отдельную карточку, однако не догадалась каждого, кто нуждается, определить на долечивание. Военкомат и райсобес должны помочь ей. Если в госпитале не удалось сделать раненого возможно более полноценным работником, то разве простительно навсегда смириться с этим?

Вот и еще одна линия ее работы вырисовывалась точно и ясно: инвалиды. Обследование и долечивание. И тут она вспомнила о Кедрове и почувствовала, как лицу стало жарко. «Куда он мог исчезнуть, ума не приложу, — подумала она. — Или передоверилась полковнику Вишнякову, а тот рукой махнул на мои просьбы? Но брат-то, брат почему молчит, если ему что-то известно о Кедрове?» И записала как неотложное: «Во что бы то ни стало разузнать, где Кедров».

Когда кончалось ее «академическое» время, Надя определяла, не глядя на часы. Сама не зная почему, она начинала волноваться. Отходили в сторону учебники и журналы, и она была уже во власти сегодняшних дел.

У амбулатории — ее постепенно привыкли звать поликлиникой — уже ждали больные. Это к ней. Надя сегодня будет вести прием. Но не в поликлинику пошла она вначале, а задами, лесом, своей любимой тропкой прошла к стационару, чтобы убедиться, работают ли плотники. Еще издали услышала шарканье пил по дереву, мягкое, с тонким звоном чмоканье топоров, короткие удары молотков по гвоздям. Работают!

Вдоль стены снизу уже желтела новыми стругаными досками обшивка. Засыпанные между нею и стеной опилки, смешанные с собранным в лесу игольником, сохранят от промерзания фундамент, и полы в палатах всегда будут теплые. Но что за странное дело: среди незнакомых плотников она вдруг увидела трех колхозников, которых сама недавно положила в стационар. Один из них с рыхлым вялым лицом — гипертоник. Второй, длиннорукий и длинношеий мужчина, страдал болями в кишечнике, она положила его на обследование. У третьего, верткого, с кривой правой ногой, открылась в бедре рана. Все они работали вместе с плотниками. «Да что же это такое? Кто разрешил?» — возмутилась она, хотела прогнать в корпус, пригрозить выпиской. Но что-то удержало ее, и она, присев на завалинку, подозвала их к себе, спросила, давно ли курили.

— Да, пожалуй, и закурить пора, — сказал длиннорукий, присаживаясь рядом с ней и вытаскивая из кармана халата кисет с махрой. — За работой забывается, а в палате душа тоскует по самокрутке.

Он вначале протянул кисет гипертонику, но тот испуганно закрутил головой — по совету врача отвыкал курить, потом сам ловко стал крутить из газеты папироску длинными пальцами. Кривоногий опустился на щепки, вытянув раненую ногу, привычно ошарил грудь, но халат не гимнастерка, карманов тут не оказалось. И пачку «Прибоя» он ловко достал откуда-то из-за пояса, лихо вытолкнул папироску, предложил доктору. Та сердито взглянула: не соблазняй!

— Что это вы, брательники? У вас режим, а вы тут плотничаете, — заговорила она обиженно, но про себя чувствуя, что не выволочку они заслужили, а похвалу, раз не остались равнодушными к больничной нужде и вышли на помощь без приглашения. «Да и без спроса тоже», — продолжила она свою мысль, зная загодя, что никто бы им это не позволил. — Мешают ведь? — спросила она у плотников, приставших к ним покурить.

— Не мешают, — басом ответил ближний к Наде мужчина, маслеными глазами оглядывая доктора. — Чего грешить, вон тот, — он кивнул на долгорукого, — почище нас, может, сработает.

А долгорукий не оправдывался, никак не отозвался на похвальбу, лишь сказал, сокрушаясь:

— Ну, право, доктор, чтобы в палате рассиживать, надо иметь при себе железную терпелку, либо ту самую ленивую лень, либо болезнь, которая, что кандалы, к месту приковывает. А пока на ногах, лежать скучно и грешно. Да и обветшали вы непоправимо. Вот мы и…

— Ну что ж, — не стала возражать Надя, — в госпиталях, на фронте, были у нас команды выздоравливающих. Охрану несли, посильные работы выполняли. Подумаем и мы.

На прием к ней «пришло много людей. Откуда узнали, что именно она сегодня в «полуклинике»? Странно, странно… Первым вызвала инвалида с хроническим остеомиелитом нижней челюсти. «Женился. Попервости было ничего. А теперь осложнение. Жена не ложится вместе, морду воротит от запаха…» Был бы рентген, обследовала бы, почистила. Придется направлять в Новоград, в госпиталь. Когда туда соберется, да примут ли еще? Вторым был лейтенант Ертюхов. Проникающее ранение черепа. Инородное тело в головном мозге. Бледный, с вялой рефлексией. Ертюхов был ранен под Мейссеном, в Германии. Она представила… Недели беспамятства, потом слепота, признаки нарушения дыхания. Мать, худенькая женщина в черном, хлопотливая до суетливости, ждавшая с войны мужа и сына, но дождавшаяся лишь одного сына, какой-то странной виной винившая себя в том, что случилось, на руках внесла своего Сережку. Где она только не побывала с ним! Выложила на стол и рентгеновские снимки, и заключения известных нейрохирургов. Но все лишь этим и ограничилось, и Наде как-то нехорошо сделалось от подробных и точных описаний, за которыми ничего не следовало. Беспомощность или равнодушие?

На Надю смотрели серые без глубины глаза, пугая своей отрешенностью. Ертюхов говорил трудно, разделяя слова большими паузами. Ушел на войну с краткосрочных курсов младших лейтенантов. Ранили, когда Гитлера уже не было в живых и до конца войны оставалось сорок восемь часов.

— Мейссен… фарфоровый завод… Подарили чашку… Храню. Память… За что пострадал…

«Слабое утешение», — подумала доктор и вспомнила, что Кедров был ранен где-то там же.

А маленькая и суетливая мать говорила, мешая сосредоточиться:

— Матушка Надежда, я слыхивала про вашу целительную руку. Из мертвых приводите к жизни, уж пожалейте нас, сирот. Кажинный день богу молюсь, да не приносит сыну избавления. И травами Виссарионовна пользовала, и профессора дорогие лекарства прописывали, а до его головушки не доходит ничего.

Надя рассматривала снимки и видела серебряный чистоты пятнышко на сером фоне мозгового вещества, и пятнышко это от снимка к снимку (по времени) опускалось все ниже и ниже, туда, где проходит глазной нерв. Отложила последний снимок, сделанный совсем недавно в госпитале для инвалидов у Вишнякова, и руки ее сами собой опустились: она была бессильна даже дать совет. Да и вряд ли кто из нейрохирургов захотел бы делать такую сложную операцию. Тут можно было лишь что-то познать, но помочь человеку невозможно. Операция? Угроза полной слепоты, а ведь теперь он все же видит, хотя временами и слепнет. Боль… Ее только на время можно унять… И она выписала болеутоляющее из своих личных запасов — с лекарствами было, как всегда, трудно. Отпустила суетливую мать и равнодушного ко всему после принятой таблетки бывшего лейтенанта Ертюхова. В ушах ее все еще звучали слова матери-хлопотуньи: «Когда полегчает, он ведь корзины плетет. Ладные и пригожие получаются корзинки. Ежели доктору приглянутся…» Неужели не найдется возможности помочь парню? Нашелся бы хоть один смелый специалист. Нет, даже смелый не захочет, как, пожалуй, не захотела бы и она, если бы практиковалась на этом. Тут не было выбора: без помощи медицины или с ее помощью — он все равно останется инвалидом. Но все же она, не откладывая в долгий ящик, заготовила письмо в Москву, в министерство, в котором просила вызвать Ертюхова на консультацию.

Что ни прием, то новые проблемы. Научил ее Кедров накапливать материал, делать обобщения и выводы. Это называется наукой, определяющей направление работы. Теперь ясно вырисовывалась проблема восстановления здоровья инвалидов, постоянного медицинского наблюдения за ними. Манефе поручить новую картотеку?

Едва она закончила прием, прибежала Лизка: Дрожжина просит к телефону. Надя уж знала, что начальство редко вызывает, чтобы сказать спасибо. О благодарностях речи действительно не было, но разговор для Нади оказался все же неожиданным. Домна Кондратьевна сообщила: только что утвердили план работы бюро на сентябрь. В нем есть такой пунктик: «О подготовке к зиме Теплодворской больницы». Докладывает Сурнина. Содокладчик Мигунов.

— Понимаешь, подружка, не хотелось бы мне за тебя краснеть, — призналась секретарь райкома. — Так что уж постарайся. Как дела? Какие закавыки? Только кратко… Уезжаю в колхозы.

Надя ответила: если под закавыками имеются в виду трудности, то Домна Кондратьевна может не волноваться — жаловаться она не намерена. Без трудностей и радости линяют. Но еще раз напоминает — больнице нужен детский врач. Надо в районе искать ставку.

— Не остановлюсь я, Домна Кондратьевна, — оказала Надя, — ни перед чем не остановлюсь. А краснеть за вас мне тоже не хочется.

— Смотри-ка! — В голосе Дрожжиной послышалось обидчивое удивление. — Ты, никак, меня пугаешь? Не ожидала! Вот не ожидала…

— Не сердитесь, Домна Кондратьевна. Коль вы ко мне как к подруге, то я ведь тоже так.

— А подруг-то щадят! — Дрожжина повесила трубку.

Надя повернулась — в кабинете стояла Зоя Петровна.

— С кем это ты? — спросила она настороженно. Ох эта вечная ее настороженность!

— С кем? С Дрожжиной.

— Не умеешь мирно жить с людьми, Надя. Трудно тебе будет. С каждым днем все труднее.

— Ладно, и ты с этим? А если меня не понимают? Говори, что у тебя.

— На воскресенье к Бобришину в колхоз. На уборку. Есть решение райисполкома.

Надя села, растерянная. В воскресенье она намеревалась всех послать на ремонт корпусов. Вот и попробуй распоряжаться сама… И рассказала о разговоре с Дрожжиной, Подготовку к зиме придется обсудить на партсобрании. Примем решение и пошлем в райком: коллектив своими силами берется подготовить больницу к зиме. Пусть тогда тронут хотя бы одного человека.

Зоя покачала головой: опять главный врач идет на осложнения…

2

Неожиданно для Нади в Теплые Дворики приехал ее брат Андрей. Он вышел из леса в распахнутом черном кителе. Утреннее солнце высвечивало два ряда белых пуговиц. Первой его заметила Манефа и приняла за моряка. Бравый вид, походка вразвалочку… Чем не моряк? А глаз у нее наметанный, как говаривал Вася-Казак, «пристрелянный раз и навсегда». Показала Наде:

— Уж не твой ли опять?

— А может, твой. — Надя подошла к окну и ахнула, сразу узнав брата. Не иначе случилось что, а то разве он пожаловал бы, находясь в ссоре с сестрой? Андрей, поглядывая по сторонам, шел по самой натоптанной тропе к «полуклинике». И тут сказалась привычка машиниста — все они любят главную магистраль. Надя распахнула окно, позвала: — Андрей!

Брат тотчас остановился, поймал взглядом распахнутое окно и сестру в нем. Рассмеялся открыто и довольно.

— Ну-ну, встречай-привечай! Не ждала, не звала, а пожаловал. О ком, о чем это сказано? О пожаре. Но тебя испепелять не собираюсь, да и нет у меня такого огня, чтобы в нем жару на это хватило.

Он подошел к окну, ловко так, что Надя и не подумала сопротивляться, схватил ее под мышки, приподнял, потянул на себя и поставил на вытоптанную под окном землю.

— Ну что ты, право! Кругом народ, а ты со мной как с маленькой. И вообще, ты стал болтлив и несдержан. Это на тебя не похоже. Не переношу болтливых и несдержанных в действиях и чувствах людей.

— Вот будет у тебя свой, как это говорят, суженый, можешь его переносить или не переносить. А брат дается, не выбирается, так что его терпеть придется при всех случаях.

— Ох! — Надя вздохнула. — Ну пошли, что ли, урод ты эдакий.

— Насчет урода — стоп! — Андрей прищурил один глаз. — Такое создание в твоем окне, что мне сразу захотелось стать помоложе и покрасивей.

Надя взглянула: в окне, картинно уперев руки в боки, распустив по лицу золотистую гриву, стояла Манефа.

— Это кто же у тебя? — спросил брат, когда они обошли дом и остановились у крыльца.

— Манефа. Не у меня, а я у нее.

— А, это та самая…

— Какая «самая»? — удивилась Надя.

— Так ты говорила, — замялся брат.

Они вошли. Их встречала Манефа, в сиреневом тесноватом платье, с откинутыми назад и схваченными красной лентой волосами. Когда успела? На овальном красивом лице ее вызывающе сияли голубые глаза.

— Твой брат, Надя? Браво! Значит, мой суженый, мой! — закричала Манефа.

— Ну, это ты брось. Он человек женатый и не трепло, как ты думаешь, — остановила ее Надя и, смеясь, рассказала, как они, увидев его, гадали, чей это суженый шагает так уверенно и независимо. А он вдруг почему-то догадался, что эта девушка ничего не рассказала Наде о Кедрове. Что у них за отношения? Чудно́! Ну и баба, не чета Наде: в рот залезет и туфельки там отряхнет… Почувствовав, что попал в затруднительное положение, он поскучнел и сразу притих. Уж очень ему претили эти женские неладухи, от которых порой хоть нарочно зубы рви. Манефа, уловив, как в госте что-то вдруг изменилось, насторожилась и уже без прежней свободы, но почти с той же искренностью стала говорить, какой он, Надин брат, важный на снимках в газете и какой простой, какой обыкновенный человек вот сейчас, с ними. Андрея развеселило это, он немножко оттаял душой и на время забыл об отношениях сестры и Манефы, не ясных ему.

Серый, вначале недоверчиво встретивший пришельца и ревниво следивший за тем, как он разговаривал и смеялся с его хозяйками, вдруг стал улавливать в его интонациях что-то знакомое. Да и нравились ему то и дело прорывающиеся сильные, грубоватые нотки в голосе мужчины. Такому хотелось повиноваться, а Серый, становясь взрослее, все больше нуждался в этом. Инстинкт подсказывал, что только повинуясь, он может что-то делать для людей, близких ему. А эти две женщины только любили его, но ничего не требовали. Сидеть целыми днями у корпусов и ждать, когда они выйдут и позовут его домой, было скучно — он ведь родился охотником.

Сейчас он лежал в прихожей под порогом, высунув язык, и зорко следил за тем, что происходило перед его глазами. Может, он раньше людей заметил, как оживлена сегодня молодая хозяйка, которую он звал про себя Фа, как быстро она носилась от стола к керосинке, не замечая, как пес вздрагивает при каждом ее приближении. Она вроде и не видела его, не говорила с ним, как раньше, заспанным и таким милым голосом. Он любил молодую хозяйку, любил и старшую, которую про себя почему-то звал Дян, чувствовал свою зависимость от нее и готов был сделать для нее все. И если она забывала его покормить, он не сердился, а переживал: значит, что-то у нее случилось.

Теперь гость и Дян сидели у стола и о чем-то говорили, и пес угадывал между ними что-то очень близкое и все же напряженное, потому сторожко держал одно ухо в их сторону. Но они не замечали его.

Наконец Фа, точно впервые увидев, позвала его, и пес с такой быстротой вскочил на ноги, что ему показалось, будто он вот так и стоял все время. Она вынесла ему голову, гузку и внутренности курицы, и он, рыча про себя, стал все это уплетать, не переставая прислушиваться к разговору людей.

— Ну, ты себя превзошла! — искренне восхитилась Надя, увидев на столе вкусно пахнущую жареную курицу. — Вот хозяйка в ком пропадает! Завидки берут…

Присаживаясь к столу осторожно, даже с боязливостью, Манефа ответила:

— Талант, матушка, как черт, когда-нибудь да выскочит.

— А что? Верно! — поддержал ее Андрей и так посмотрел на девушку, что ей показалось, будто он знает, о чем думает она, что чувствует. Но откуда ему знать?

— Ну и постаралась ты! — опять восхитилась Надя, легко отдирая куриную ножку. — Как же это ты?

— Как не постараться! Теперь у нас на двоих один братик. А у меня никогда не было братика… Просто интересно.

Надя пристально взглянула на девушку: играет? Играть она мастерица. Но в глазах Манефы не прыгали озорные чертики, в них были тревога и настороженность. «Хитрит… Ох и хитрая девка!» О том о сем пошел разговор за столом, а больше всего, как и полагается, о больнице. Андрей охотно слушал и поддакивал, сестра так я не могла понять, зачем он приехал. Ни о чем, что выдало бы его намерения, он пока не сказал, лишь ел да косо, неулыбчиво глядел на Манефу, а та как бы сжималась, стараясь сделаться все незаметнее. Наконец, когда Надя заговорила о статье Джанелидзе, недавно прочитанной, вспомнила, как робела перед ним, когда ему ассистировала, и заговорила о помощи инвалидам, о том, что наблюдение за их картотекой хочет поручить Манефе, Андрей оживился и сказал одобрительно, что это дело святое.

— Поглядел я, как Кедров Митя мучается, как нога его держит, не пускает в жизнь. — И опять взглянул на Манефу. Та сидела потупясь и не подняла взгляда.

— Что Кедров? — насторожилась Надя. Она хотела спросить спокойно, даже равнодушно, но настороженность сама собой подхлестнула ее.

— Что Кедров? Лежит после операции.

Наде как-то нехорошо сделалось вдруг, рука сама потянулась расстегнуть ворот блузки, ей не хотелось, чтобы это заметили брат и Манефа, но, как назло, пальцы не сразу нашли проклятую пуговку. Дурная привычка застегиваться до горла…

— Как после операции? — справившись с пуговкой, спросила Надя.

Брат озлился:

— Да что ты все спрашиваешь? Могла бы сама знать…

— Его оперировали? Без меня?

Андрей сердито вскочил, его обидело, что сестра, кажется, в чем-то его обвиняет. «Воображала бы поменьше…» — хотел сказать он, но не сказал.

— Что за сложная у него операция? Почему обязательно при тебе? — с неудачной небрежностью спросила Манефа.

— Сложная! Да он мог потерять ногу, понимаешь, ногу, попади в руки хирургу вроде нашего Куклана. Я же ему на кость поставила внутреннюю металлическую шину, понимаешь ты это? Какой-нибудь хлеборез по своей профессиональной тупости и серости мог ее выкинуть. Ну и пропала нога. Ты-то, хирургическая сестра, что-нибудь соображаешь в этом?

— Соображаю! — озлилась Манефа. — Ногу ему не отрезали, можешь не беситься. Сама видела: нога у него в гипсе. Вишняков делал операцию. Сам Вишняков! Без малого Вишневский…

— Ты знала?

— Знала. Когда звонили, я дежурила…

— И не сказала мне? Почему?

— А, просто бабское. Тебе ж он не нужен? Для тебя мука видеть его, а для меня, может, последней радостью были его слова: «Вы такая славная, такая милая…» Да, жаль его. Все мы тут его жалеем. А что ты сделала с Кедровым? Каменный ты человек. А я хотела… хотела увлечь его.

Манефа не могла сидеть, она встала и быстро отошла к дверям, прислонилась к косяку спиной. Андрей тоже отошел к окну. Получалось так, что и он в заговоре против сестры. Она ведь просто могла крикнуть: «Выметайся!» Ну и что? Он уедет. Рассердится на нее окончательно. Но ведь болеть голова из-за этой ссоры будет у него…

Каково было удивление Манефы и Андрея, когда они не услышали ни криков, ни ругани, ни хлопанья дверью. Надя сидела и тряслась от тихого смеха. И, глядя на Манефу мокрыми от слез глазами, заикаясь от этого неудержимого смеха, спросила:

— Ты это серьезно? Хотела увлечь? А?

Глядя на нее, засмеялась и Манефа, трясясь возле дверного косяка, и Андрей стал подхохатывать, сам не понимая почему. Первой перестала смеяться Манефа.

— Ты что, считаешь меня ниже себя? — злея глазами, спросила она.

Надя, растирая уставшие от смеха рот и щеки, отмахнулась:

— Да перестань ты! Просто я представила вашу пару: кулика да гагару. Уж очень вы несовместимые.

— Твоей совместимости и на день не хватило…

Андрей остановил женщин:

— Знаете, уважаемые хозяйки, я не за тем приехал, чтобы слушать ваши шпильки. Без меня разберетесь. А я хочу оглядеть ваше лечебное учреждение и почувствовать атмосферу вокруг тебя, дорогая моя сестра. Кедров почему-то недоволен этой атмосферой. И думает, по-моему, больше о ней, чем о своей ноге.

— Кедров думает? — удивилась Надя. — Да откуда ему знать?

— О чем не ведает глупый, о том умный догадывается. Но я встревожился. Вот я и намеревался…

Но сестра не дала ему договорить. Странной ей показалась озабоченность Дмитрия и брата. У них, в больнице, обычная рабочая атмосфера, не больше.

— Да ссорится она со всеми, — не утерпела Манефа. — Не умеет жить обычно, как все, ей только бы потруднее что-то выдумать.

— Трудности я не выдумываю, они сами возникают на пути, как крутояры. Я их не преуменьшаю, чтобы всем они были видны. Тогда легче их осилить. — Надя встала и подошла к брату. Манефа, почуяв запах гари, скрылась за занавеской: чайник убежал, залил фитили… Тронув за плечо брата, глядящего в окно, Надя заговорила: — Да, живу я трудно, потому что хочу скорее сделать то, что не сделали люди до меня, а потом идти дальше. А не сделано элементарное, без чего нельзя жить, лечить людей, думать об их здоровье. И хочется еще, чтобы следы войны, тяжелые следы на здоровье людей, следы бесхлебья, трудной работы, стесненной жизни скорее смыло, вытравило новым настроем человеческих отношений. Меня не понимают, я злюсь и элю других.

Вошла Манефа с чайником. Ставя на стол, сказала буднично:

— А по-моему, тебе не хватает мужика. Будет мужик, помягчаешь сразу.

— Помолчи! — несдержанно бросила Надя. — Откуда в тебе, в твои-то годы, такая пошлость?

— Я никогда не боялась своего портрета. А ты боишься…

Пили чай, ведя натянутый разговор. Впрочем, говорила больше Манефа, ставшая вдруг оживленной, даже веселой; Андрей то и дело усмехался чему-то, коробя твердые губы. Надя молчала, покалывая взглядом то того, то другого.

— Так вот зачем ты приехал! — проговорила Надя, когда Манефа ушла на работу. — Понюхать атмосферу?

Андрей, задумавшись, не сразу ответил.

— А-а! — воскликнул он. — Не только. Просто скучно было без тебя. Да и поссорились мы тогда, жалею. Долго жить в ссоре — ожесточаешься, себя обеливаешь — другого хаешь. Да и варнак я, до сих пор не побывал у тебя в такой прелести. Ну и еще… Дмитрия пожалел. Хороший он парень.

Сестра промолчала.

— Чаю еще хочешь?

— Налей.

Она налила, поставила перед ним стакан. Заговорила необычно глухо:

— Что я, не понимаю? Одной мне невыносимо трудно. — И вдруг выкрикнула: — Одна, одна, одна! Но что мне делать?.. Дмитрий? Да, он добрый, хороший. Может, даже любит.

— Любит!

— Допустим… Но жить вдвоем и опять чувствовать одиночество и еще видеть, что рядом с тобой от таких же мук корчится другой? Нет, мне его жаль. Ты ведь знаешь, какая я. Мне сильный человек нужен.

Андрей отставил чашку, отвалился на спинку стула, прищурился, глядя на сестру.

— А хочешь, я для тебя сделаю открытие? Хочешь? Он сильнее тебя. Да! Только сила у него скрытая, терпеливая. А у тебя — вся на виду, нетерпеливая. А кто большего в жизни может добиться, об этом можно еще поспорить.

— Думаешь, он сильный? — усомнилась она.

— Он ведь тогда от тебя ушел, знаешь куда? По реке спустился. Чуть не ползком добрался до какого-то там хутора. Только потом приехал в Новоград… Я был тогда в Горьком, потому и не доложил тебе. А взглянула бы, как он теперь рвется к делу. Эх, нога ему нужна, здоровая, смерть как нужна… Что я тебе говорю о ноге, сама съезди. Толстяк полковник что-то мне говорил, а я понял с пятого на десятое… — Брат встал. — А теперь пошли, покажи мне хозяйство. А что со светом и рентгеном? Я тоже об этом думаю. — И, выходя, укорил: — Начальник должен иметь приличное жилье. Что же ты приживалкой?

Надя рассказала о сторгованном доме в деревне Поворотной. Съездить надо бы, посмотреть и перевезти. Но дом пятистенный, куда ей? Брат заметил на это: мал дворец всем плечи жмет, а большой жильцов себе найдет… И тут же сразу:

— Дай-ка лошадь, я сгоняю, погляжу. Договорюсь, чтобы ладом разобрали, осторожненько. За большие деньги сторговалась?

— Не я, знакомые.

— Не глядя?

— Да я в шутку вроде тогда…

Они вышли. Серый вскочил с земли, подошел к хозяйке.

— Так за сколько все ж? — Брат посмотрел на пса. — Красивый зверь. Грудь-то беленькая, и лапки как в сметане. За сколько же?

— Вроде две, говорили…

— Если не гнилье, то ничего. Пятистенок, сто́ит. А лошадь-то дашь?

— На ней собирались ехать…

— Не срочное дело? С больным не связано?

На Тише должен был ехать Антон Васильевич. Зачастил что-то в Коршуниху. И она сказала:

— Несрочное.

— Тогда отмени. Не каждый день я у тебя гостевать буду.

Вечером Андрей вернулся. Дом ему и Васе-Казаку, который ездил с ним, понравился. Был он еще крепкий, хотя и запущенный. Спланирован хорошо: большая изба, на одной печи с ней — горница. Надворные постройки были потрачены, видать, на дрова, но хлев, баня и еще кое-что осталось.

Прощаясь, брат сказал, что договорился о разборке. Осенью, по стылой дороге, на двух «челябинцах» в один раз все можно перевезти.

— А денег наскребешь?

— Наскребу. От войны еще, — призналась сестра.

— На книжке или в кубышке?

— На книжке. Начислили при увольнении.

— А-а! То-то не знал. — И пообещал: — А «динамку» мы вам поставим, а то загинет под осенними дождями. В воскресенье приедем на рыбалку. Дружков заманю, кто в этом деле кумекает. Столбы приготовь. Да чтобы повариха была.

— Поварихи не будет, нет. Все пойдут в колхоз. — Надя подумала. — Останется тут одна Манефа, она вам и сварит, что надо. Продуктов я выделю.

— Хлеб привезем. А рыбы в реке наловим, ничего от тебя не надо… Манефа сварит… Ну а ты когда к нам?

— Приеду в субботу, на одну ночь. В госпиталь…

— Думала, значит?

— Думала…

— А как?

— По-разному. Не спрашивай.

Брат озлился:

— Дура ты, Надя, дура. Любишь, а понять не можешь. Ведь любишь?

— Перестань вмешиваться, брат. Моя жизнь — это моя…

3

Возвращался Андрей из Теплых Двориков в добром настроении. Вначале, после расставания с сестрой, он сидел у окна, нахохлившись, скользившие перед глазами еще не убранные пепельно-серые ржаные поля и березовые клинья с первыми пробрызгами осеннего золота не задевали его сознания. Но постепенно он стал замечать то стоящие, то двигающиеся в полях комбайны, черные грачиные облака, вдруг проносящиеся рядом с поездом, терпеливые обозы у шлагбаумов. Летели минута за минутой, и он чувствовал, как им овладевает давно позабытая душевная легкость, когда все вокруг становится милым и прекрасным и нет ничего такого на свете, что бы огорчало, причиняло боль. Спроси его о причине такого славного настроения, он, пожалуй, не смог бы ответить. Случается же с человеком такое? Подумал немного. Он, пожалуй, сказал бы, что повидался с сестрой, побывал в ее, как ему теперь кажется, райском уголке, хотя, покидая больницу, уносил с собой больше тревог, чем радостей. А может быть, открывшаяся возможность хоть чем-то помочь ей окрыляла его? Но ведь ему только еще предстояло собрать компанию рыбаков, к тому же что-то смыслящих в электротехнике. Легко ли это будет сделать за короткое время, сегодня уже пятница… А может быть, вовсе не это изменило его душевный настрой? Вчера Коноплин увел первый свой тяжеловесный состав. Вызвался он сам: «Что я — обсевок?» Пусть и по проторенной дорожке — Андрей кроме первого провел еще пять тяжеловесных составов. Первый он не принимал за удачу, хотя с него и пошло все. Коноплин охотно, не на веревочке, как бывало раньше, приходил на занятия «стахановской школы тяжеловесов», внимательно слушал Андрея и его помощника Умрихина, сколько надо набрать воды и нагрузить дополнительно угля, на какой скорости пройти Зуи, как одолеть поворот и вслед за ним идущий затяжной подъем.

Нет, не то все, не то. Самым приятным для него было, это уж точно, обещание Нади приехать в Новоград, к Дмитрию.

«Она ведь какая, Надя? — подумал он, подходя к госпиталю, ему еще сегодня хотелось сообщить Дмитрию о завтрашнем приезде Нади. — Она ведь такая, Надя-то… Внушит что себе, тогда уж считай конец, другого решения не будет».

Шел девятый час вечера. Окна госпиталя тлели красноватым тоскливым светом. Андрей намеревался переброситься с Кедровым лишь парой фраз и оставить его наедине с известием — он и сам не знал, почему так хотелось обрадовать друга. Но разговор с ходу не получился. Его с трудом пропустили, и только благодаря тому, что Дмитрий в это время находился на первом этаже, в холле, и оживленно беседовал с седым, прямо сидящим на стуле человеком. Дмитрий, не отрывая взгляда, смотрел, как приближался Андрей, все говорил и говорил что-то, казалось, не собеседнику, а кому-то другому, потому что ни разу не повернулся к нему лицом. Андрей подошел к столу, и только тогда Дмитрий поднялся, опираясь на спинку стула, с едва скрытой тревогой заглядывая ему в глаза. Но руку подал спокойно, без суеты и представил Андрея собеседнику:

— Мой друг, — назвал его по фамилии. И добавил: — Машинист, притом, кажется, отличный. А это, знакомься, Андрей, профессор Шерников, Юрий Васильевич. Из педагогического института.

Шерников поднялся, будто раскрылся складной метр, расправив прямые углы, образованные спиной, тазом, коленками, ступнями. Подав руку и поздоровавшись, Шерников сел, вновь образовав из складного метра прямые углы.

— Спешишь, как всегда, или чуть побудешь с нами?

— Побуду, — сказал Андрей, вдруг изменив свое прежнее решение: в кои-то веки случается такая компания. Нет уж, он посидит, потерпит ученый разговор. Но остался он не из-за этого, нет. Ему было приятно, что к Дмитрию приехал профессор, что у них общий разговор. Это поднимало друга в его глазах. Андрей в юности увлекался астрономией, мечтал открыть новые планеты, а они обязательно должны еще быть. А вот стал машинистом, таскает на буксире то солнце с восхода на закат, то луну, огромную и красную, которую нет сил тащить за собой…

Своим появлением он прервал их уже разгоревшийся разговор, отметив с завистью: «Как им интересно вдвоем!» И тут услышал слова Дмитрия, уверенные и твердые.

— Юрий Васильевич, — обратился он к профессору, — я вам не указал на главную черту характера моего друга Андрея. Он из тех людей, которые не любят стоять на запятках чужих саней. Я чувствую, хотя пока мало с ним общаюсь, мысль его не терпит остановки. Если бы он был ученым, то открывал бы новые взаимосвязи в природе. Новые созвездия. Я вижу его почерк. Вижу и стыжусь самого себя.

«Ты уж не очень-то унижайся, Митя!» — хотел сказать Андрей, но постеснялся: каким-то иным был сегодня Кедров. Сила в голосе, в движениях, в словах. Профессор будто угадал его мысль, стал укорять Дмитрия в недооценке своих сил.

— Вот и зря, вот и зря… — Профессор положил длинную руку на стол, и рука его странным образом сгибалась тоже под прямым углом. Голос у него звучал басовито, как хороший паровозный гудок. — Я читал вашу работу «Война и птицы». Ваша ведь? Запомнил! И как воробьи привыкли к лесу — вовсе не лесная птаха, — потому что там были люди и пища. И как скворцы прилетели на пепелище деревни, нашли! И как у вас впервые появилось желание заключить с немцами мирное соглашение: не стрелять дроф. Они все же подстрелили?

— Да, обили трех. Одна улетела, — ответил Дмитрий, качая головой. — Я не думал тогда о таком «мирном соглашении», просто мне было очень жалко птиц… Не поняли.

— Я где-то читал… Дело было при взятии Кенигсберга. Фашисты засели в зоопарке. Перед тем как бежать, начали убивать зверей. Один наш старшина не выдержал, взял белый флаг: «Не стреляйте зверушек…» Они убили парламентера.

— Да, это было. Я разобрал еще не все свои дневники, — вздохнул Дмитрий и повернулся к Андрею: — Ты не посмотрел чемодан?

— Нет, — признался Андрей. — Не люблю рыться в чужих вещах. Вот Надя… — Он не успел договорить, профессор, настроившийся на длинный разговор, прервал его:

— А то, что вы мне рассказали о Лесной Крапивке, весьма интересно, дорогой коллега. — Рука профессора ушла со стола, чтобы образовать новые прямые углы. — Я мог бы сформулировать тему вашей будущей работы: «Антропогенные изменения малых рек и численность водоплавающих». Хотя… Хотя речь может идти об орнитофауне вообще. Но если внять голосу здравого смысла, то я бы ограничил первую ступень работы именно водоплавающими. Вторая ступень, утилитарно говоря, это докторская диссертация. Тут речь пойдет об орнитофауне малых рек вообще. Это для науки пока что туман.

Андрей видел, как Дмитрий нахмурился, пальцы правой его руки отбивали дробь. Андрей понял, что его друг в чем-то сильнее профессора, и обрадовался этому. «Чем же, чем? Покажи!» Он видел также, что Дмитрий стесняется спорить с ученым. «Но ведь не удержишься. Не удержишься все равно, так давай сразу. Эх ты! Быть бы тебе немножко посмелее…» К его радости, Кедров, хотя и смущаясь, оговариваясь, начал свою речь, то загибая, то разгибая обшлаг халата:

— Не было бы счастья, да, как говорят… — Он все еще явно смущался. — Думать есть время. Лесная Крапивка, Юрий Васильевич, смутила меня до крайности. До войны, на Волокше, я этого не наблюдал. И в Коровьих Лужках, на нашей Прысле, лишь чуть-чуть подступился к судьбе малых рек. А Лесная Крапивка насторожила. Старый колхозник, башковитый мужик, Павел Артемьевич Колотов, который все понимает, сказал горестно: «Это как же у Великой руку отняли?» Рубка водозащитной зоны. Уничтожение регуляторов весеннего стока — мельничных прудов. Распашка берегов… Вот и гибель малой реки. Но ведь малая река — приток большой. Сегодня отрубили одну, завтра — другую, послезавтра — еще… Значит, обмелеет Великая и так далее — по естественной цепи. И что же нас ждет? Проблема переброски вод с севера на юг, может быть, именно по Великой, такой там, я посмотрел на карте, несложный водораздел с реками Северного бассейна. Допустим! Северные реки подпоят южные. И что же? Сами оскудеют. А мы, разорив сложившиеся условия жизни на их берегах, получим лишь временный выигрыш. Временный! Малые реки! Вот о чем забота… — Дмитрий замолчал.

Андрей смотрел на него восхищенно: горяч, непримирим! Вот ведь кто тих до зачина, кто настоящий русич. А задели его, разбередили — не удержишь. «Надя, Надя у тебя завтра будет, вот ты бы припас для нее свое красноречие. Тогда бы всё! Тогда бы она поняла, что вы одного поля ягода».

А Дмитрий заговорил вновь: — Жаль, я не гидролог, не гидротехник, не общий биолог, не хозяйственник сразу! Прийти бы к людям с открытыми картами: вот что случается, если вы лезете в природу, не думая о последствиях…

Профессор положил обе руки на стол, как бы собираясь встать. Андрей наклонился к уху Кедрова, чтобы сказать о завтрашнем приезде Нади и еще о том, что волнение Дмитрия, его заинтересованность в жизни ему по душе, но профессор опять не дал ему рта раскрыть.

— Ах, Дмитрий Степанович, дорогой мой коллега! — начал он, как старший. — На одной речке науку не строят. Придется исходить десятки, если не сотни речек и рек. Но научная гипотеза, всего лишь гипотеза, в ваших мыслях есть. Она не под силу не только вам одному, а и целому институту. Науке чуждо прожектерство. Додумывать нельзя. Можно лишь делать выводы. Вы недавно рассказывали о рассадниках короеда — засохших деревьях. Ваш пафос — не оставлять ни одного поваленного ствола, ни одного сухостоя. Я тоже так думал. До поры до времени. У меня накоплен материал, который меняет представление о предмете. На основании его я доказываю, что как раз не надо удалять весь крупный сушняк. На пнях и сухих деревьях размножается большой еловый лубоед. Но тут же в массовом количестве поселяются полезные насекомые. Они атакуют, уничтожают лубоеда, а потом идут в схватку с врагом на других, живых деревьях. В природе своя диалектика.

— Я ведь тоже о диалектике, Юрий Васильевич… — насупившись, сказал Кедров.

Профессор встал, распрямившись складным метром. Он, кажется, то ли был обижен, то ли несколько обескуражен напористостью собеседника. А может быть, разочарован в нем! Но попрощался он любезно и просил приходить, как вылечится. Работа на кафедре для орнитолога есть. Проводив его, Дмитрий и Андрей обнялись.

— Каков, а? — проговорил Дмитрий восхищенно. — Такое открытие сделал, а молчит.

— Открытие! Всю жизнь короедов щупает! Могу представить, но согласиться… — Андрей не договорил. В общем-то он был не так уже уверен в том, что хотел сказать, Дмитрий сожалеюще потрепал его по спине.

— Друг мой Андрей, короед уничтожает примерно треть того, что мы рубим… Человек, ведя повальные рубки, ослабляет леса, вредители их добивают. Понимаешь? Надо помогать природе защищаться.

— Ладно, — сказал Андрей. — Я пришел тебе сообщить, что завтра приедет Надя. К вечеру. Ну, пока! Мне сказать тебе нечего, будь самим собой. — И уже из дверей: — Здо́рово, что я остался. Мне из будки не все видать. — И подумал, глядя на Дмитрия: «Вроде не рад, а?» А Дмитрий, проводив его, некоторое время рассеянно стоял в дверях. «Как же это: мы говорили бог знает о чем, а он молчал? Знал и молчал… А? Это уму непостижимо…»

4

Надя приехала раньше, чем обещала: непременно хотела встретиться с полковником Вишняковым. Накануне она позвонила в госпиталь и попросила Евген Евгеныча сделать рентгенограмму ноги Дмитрия. Приехав в Новоград, зашла к брату, чтобы привести себя в порядок. Брат собирался в дорогу: в углу стояло самодельное удилище. Андрей за столом мастерил из пробки поплавок.

— Прибыла! — обрадовался он, встретив ее. — Думал, разминуемся… Я был у него, он знает…

— Зачем? Вот право…

— Чтобы не грохнулся в обморок от неожиданности. Как-никак больной. У него был профессор Шерников. А Дмитрий-то…

— Не надо, Андрей! — бросила она и, чтобы сгладить резкость, произнесла примирительное слово: — Пожалуйста…

— А-а, черт с вами! — выругался брат. — Не до ваших мне сегодня любовей. Наш любезный дядя Петя, этот верзила Коноплин, подвел меня под такой монастырь…

— Да что ты! — Надя, захватив полотенце, вышла на кухню умыться. Вернулась. — Случилось что?

— Вроде нарочно — р-раз мне подножку. Хуже не может быть. — Андрей бросил на стол поплавок. Тот, подпрыгнув, покатился. — Звоню утром в депо насчет расписания, а мне: Коноплин за Зуями состав разорвал. Как разорвал? До меня как-то не дошло сразу. А сообразил — за голову схватился. Это же по мне удар, с размаху и по скуле. Мордоворот, иначе говоря. Так и вышло. Отменили мой очередной тяжеловес. Перестраховщики! Нет, ты подумай, а? — Заметив, что сестра собирается уходить, Андрей попросил захватить дневники Дмитрия, они вон в том чемодане. — Страсть не люблю копаться в чужом, — добавил он, оправдываясь. Подняв чемодан, стоявший на полу, он легко бросил его на стул, расстегнул ремни. — Вот! Из Европы! — И постучал пальцем по коже: — Хоть сапоги шей. Добротная!

Надя открыла чемодан и неожиданно для себя замерла над ним. Тут лежали две простенькие рубашки: белая, ситцевая, уже не раз надеванная и стиранная, и фланелевая с незамысловатым зеленым рисунком и застежкой «молния», выгоревшая на плечах. Осторожно взяла их, точно боясь, что они рассыплются, положила на стол. Дальше лежали трусы, майки, нижние рубашки, кальсоны. Непривычно дрогнули руки, когда она брала всю эту стопку. В этом было что-то запретное, чего она не должна была касаться, не должна узнавать о человеке такое, что не надо ей узнавать. Осторожно положила белье на стол и тут увидела, что пуговка на рубашке раздроблена. Не иначе мать спешила, раздавила бельевым вальком. Потом она нашла записные книжечки, иные до того затрепанные и грязные, что их невозможно было взять в руки. Она бережно завернула их в газету и перевязала шпагатом. Укладывая обратно его белье, вспомнила о разбитой пуговице, поискала ножницы, отрезала ее остатки. Порылась в шкатулке у Фроси, нашла сносную пуговицу, быстро и ловко пришила, будто век этим занималась.

Да, пожалуй, прав Андрей, когда отказывается рыться в чужих чемоданах. Люди укладывают в них вещи не за тем, чтобы о них знали другие. А тут еще эта пуговица…

Но, войдя в госпиталь и почувствовав себя в строгой и привычной обстановке, Надя забыла и о кедровском чемодане, и о пуговице. А записные книжки стали вдруг для нее просто свертком, который требовалось передать.

Полковника Вишнякова Надя застала еще на работе — и по субботам он оставался в госпитале допоздна. Он ждал ее. Снимки ноги Кедрова лежали на столе. С непривычной дрожью в руке беря их один за другим, Надя закрепляла снимки, подолгу рассматривала, откладывала, возвращалась к прежним. А полковник говорил одышисто: да, он ждал ее. Вместе было бы легче разобраться в ее железной постройке. Сама придумала? Кто выполнил? Брат в деповской мастерской? Да, постарались! Случай был сугубо спорный, если не хуже. Ногу она сохранила, видно, чудом. Но опасность осталась. Что она думает об этом? Между тем Надя смотрела и смотрела снимки, будто на них было запечатлено прекрасное живое существо, а не раздробленная кость, стянутая нержавейкой с уродливыми наростами односторонней костной мозоли. Но теперь, когда удалены не прижившиеся обломки, молодая костная ткань образуется и тут.

— Знаете, — сказала она, оторвавшись от снимков. — Я смотрю на это оптимистично. Если не сочтете меня нескромной, хочу похвалить ваши руки и мысль. Я, зная этот случай, сделала бы почти то же.

Полковник от волнения тяжело задышал.

— Спасибо!.. Я волновался… Боялся ошибки. Хотите повидаться с капитаном? У него, мне докладывали, посетители нередки.

— Да, я хотела бы повидаться.

И вот они уже второй час сидят в холле на первом этаже, где вчера Дмитрий хорошо поговорил с Шерниковым и Андреем, а сегодня утром посидел с Симой. А потом была бессонная ночь, ночь надежд и мечтаний. Надя приходила к ному в мыслях, ласковая и желанная, милая и любимая женщина. Он хотел ее, и это непреодолимое желание было трепетным и чистым, как у юноши. До сих пор он душил в себе это желание. Любовь к ней была трогательной и бесплотной, и он не представлял, что она может быть другой. Теперь же ему все виделось по-другому, по-плотски сильно, и никогда уже не вернется застенчивое чувство десятиклассника к молоденькой, ничего не подозревающей учительнице. Новая любовь Кедрова, родившаяся в эту ночь, была зрелой, мужской.

— Надя, — сказал он, когда разговор о его ноге и ее делах в больнице, кажется, подходил к концу. — Я устроился в Теплых Двориках. Да, да! Не делайте больших глаз. У меня уже есть работа, есть жилье…

— Знаю… — сказала она, вдруг сразу замыкаясь. — Вы вольны в своем выборе. Хотя это меня смутило.

— И показалось назойливым?

— Может быть… Но я вас поняла, Дмитрий. Твердость ваша мне, признаюсь, приятна. — Она встала, отошла к окну, вернулась, остановилась. — Думаю, много думаю… — услышал он ее голос позади себя. Он был глубокий, но, черт возьми, почему так рассудочно то, что она говорит? — Вы как-то вошли в мою жизнь, это я только что поняла, и в жизнь брата. Он любит вас, и меня тоже, верит, что его любовь может соединить меня и вас. То, что он хочет, он хочет искренне, желая нам добра. Но ведь мало его любви?

— А моя не в счет?

Она молчала. Дмитрий повернулся и увидел: Надя следила за Любушкой и низкорослым больным с «хирургическим» носом. Любушка то и дело поглядывала в их сторону. Надя вздохнула.

— Эта милая девушка, Дмитрий, явно влюблена в вас, — заговорила Надя. — Я ей завидую. И Манефе завидую. У меня к ней даже ревность. А вот к вам у меня чувство, как к человеку, перед которым я виновата. А в чем? В том, что не вылечила? Но я готова, готова все сделать… Я ваш вечный доктор.

Он не сказал, а простонал:

— А я жду жену, вас жду. Жена моя! Никогда, никому не говорил таких слов. Сейчас — как перед расставанием, как перед смертью.

Надя, не ожидавшая от него таких взволнованных слов, считавшая, что робкий капитан и не способен на них, стояла растерянная. «Почему, почему я отношусь к нему только как к больному? — думала она, молча глядя на него. — И почему мне нехорошо, когда сестра так ревностно следит за нами? Почему я ушла из комнаты Манефы и устроилась у Зои Петровны? Обиделась на обман? И откуда у меня вина перед ним? Не полюбила его… Но разве я в этом виновата?» Она подошла, села рядом, положила руку на его плечо. Теплое его тело под халатом заставило ее вздрогнуть и смутиться.

На станции перед отходом вечернего местного поезда Андрей не встретил никого, кроме своих — Умрихина и Воронова. Ребята были с вещевыми мешками за спиной, в которых позвякивали инструменты, и с удочками. В пути Андрей прошел все вагоны, но никого из деповских рыбаков — а он их всех знал в лицо — не углядел.

За ночь они втроем натаскали ведро окуньков. Вроде бы отошли от травмы, нанесенной им коноплинской аварией, вздремнули в стоге сена. С утренним поездом ждали подкрепления, но никто не прибыл. И они, сдав улов Манефе, принялись за дело. В засыпке на стене нашли они покрытую толстым слоем мучной пыли схему установки. Умрихин, добротно знающий электротехнику, оказался незаменимым руководителем работ. Помольцы-колхозники подсобили установить генератор на готовую площадку, поднести к ямам, выкопанным Вороновым, столбы. К вечеру в пыльном полумраке мельницы загорелись две лампочки. На счастье, их привез с собой Умрихин для проверки кабеля, или, как он лихо, по-монтерски, говорил, прозваниваиия.

— Вот и дедов, — сказал под конец Андрей, укладывая инструменты и с внимательностью поглядывая на Манефу, которая к тому времени принесла остатки зажаренной рыбы и пол-литра водки. (Уха была съедена в обед.) Манефа чуть ли не весь день провела с ними: то подносила кабель, то подавала инструменты, а то стояла на высокой кромке берега и смотрела, как они работают. Вечером она была необычайно задумчивой. Ужинать вместе отказалась: «Лекарства надо больным дать, накормить, а то скоро наши из колхоза вернутся. У меня все должно быть в ажуре…»

Неловкую скованность чувствовал и Андрей. А когда девушка ушла, он то и дело поглядывал, не покажется ли она вновь. «Вот так незадача!» — думал он растерянно.

О Наде Андрей в этот день думал мало, лишь спросил однажды Манефу, рано ли приедет из деревни сестра. «Со всеми вместе, — ответила та неохотно. — В больницу утром не завернула, сошла раньше, на разъезде. Бобришинские поля там рядышком».

Андрей еще раз приезжал в Теплые Дворики, теперь уж с ватагой рыбаков. Поставили столбы, натянули провода. Через две недели вечером на поляне впервые загорелись электрические фонари.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

1

Больных было немного, прием подходил к концу, как вдруг в «ожидалке» послышалось топанье ног и в кабинет, оглядываясь, будто за ним гнались, вошел старик, осмотрелся, запоздало стащил с головы фуражку с помятым козырьком, пригладил ладонью мокрые свалявшиеся редкие волосы.

— Значит, молодца доставили, — заговорил он, поглаживая сивую бороденку, тоже слипшуюся от пота. — У мельницы застигли. В траве прикорнул и вроде спит по пьянке. Взглянул я: батюшки, сапожище у него с дырой, а вокруг трава красная, как, скажи, флаг. Ну, мешки я поскидал на мельнице, а его, стало быть, в телегу. Ввести? — Старик вопросительно взглянул на Надежду Игнатьевну.

— Можно! — разрешила Надя.

— Говорит, раненый… Слышите? — значительно произнес старик.

«Раненого» ввели под руки старик и парень лет шестнадцати.

— Сунцов? — удивилась Надя. — Что с вами? Садитесь на кушетку. — Открыв дверь в соседнюю комнату, оказала: — Позовите Манефу! Так что с вами? — снова обратилась она к Сунцову. Тот сидел сгорбившись, в своем таком ненужном в летнюю пору ватнике, без фуражки, В волосах его темнели приставшие травинки. Взгляд Сунцова был обращен на дверь, из которой вот-вот должна появиться Манефа.

— Трактор ремонтировал. Коленвал сорвался с тали. Сапог вот продырявило.

— Сам пришел?

— Не упомню, доктор…

Вошла Манефа, бросила беглый взгляд на Сунцова — никак пьян? — и будто забыла о нем. Тот потерянно опустил голову. Надя ждала, что Манефа сама возьмется за дело, элементарных подсказок она не любила, но Манефа стояла как неживая. В широко распахнутых глазах ее стояла грусть. С недавних пор, может быть, немного раньше того, когда Надя ушла с «Манефиного подворья», между женщинами, хотя и разными, но терпимыми друг к другу, произошло то, что разводит людей душевно, хотя внешне все остается, как и было. Оттого, что они разъехались, пострадал больше всего, кажется, Серый; он метался то к одному дому, то к другому, ночевал то у одной, то у другой, не в состоянии отдать кому-то предпочтение. Но от душевного разлада страдали обе. Надя привыкла к откровенности суждений Манефы о ней и о людях, и теперь этого ей не хватало. Манефе же трудно было без близкого общения с Надей потому, что та, хотя и не принимала ее взбалмошность и женскую прилипчивость к мужскому сословию, считала ее ровней себе. Новое увлечение Манефы — и кем бы? — братом Нади Андреем окончательно внесло сумятицу в отношения между женщинами. Манефа жила теперь под постоянным страхом разоблачения. Она почему-то смертельно боялась Нади. Поломает все… Опять.

— В перевязочную! Укол от столбняка… Обработать раны. Я сейчас… — Надя открыла историю болезни. Сделала запись. Диагноз? Какой диагноз без рентгена? Боже мой, когда это кончится… Взяла тетрадь для заметок, записала: «Рентген. Позвонить Цепкову».

Надя осмотрела раны, обследовала ногу — кажется, перелом костей пальцев. Распорядилась позвонить завтра в МТС, взять у них машину и свозить Сунцова на рентген в районную больницу.

— Я не поеду, — глухо проговорила Манефа. И сколько не втолковывала главный врач, что ехать некому, что это прямая обязанность хирургической сестры, Манефа упорствовала: «Нет!» Она не хотела бередить душу прошлым, рвала с ним раз и навсегда, и возвращаться к нему было не в ее правилах. Она и Гоги забыла и не вернулась бы к нему теперь. Пожалуй, Гоги — это особое. О Гоги она бы еще подумала. А Кедров? Кедров — это просто блажь. Да и Кедров — человек на всю жизнь влюбленный. А что такое Сурнин? Этого она еще не знала. Но то, что он относился к ней не так, как ко всем, это она точно чувствовала. И это пугало ее.

С Сунцовым пришлось послать Глафиру Семиградову, жену Антона Васильевича.

У Сунцова оказался перелом первых фаланг трех пальцев левой ноги. Ему наложили гипс, снабдили костылями.

Манефа вошла в палату, для всех сказала громко: «Здравствуйте, малыши!» Ей ничего не стоило вот так бросить «малыши», хотя по возрасту тут были и братья ей, и отцы, и деды. Да, ей ничего это не стоило, зато в палате сразу же начиналось оживление, редкое лицо не трогала улыбка. Она замечала хмурых и в первую очередь подходила к ним. Всегда оставался хмурым Григорий Сунцов. Вначале она не изменяла своему правилу и сразу же проходила к его кровати. Сегодня что-то удержало ее — она вроде не заметила его настроения и стала раздавать лекарства, назначения на анализы, к врачу по порядку, от дверей.

Она долго шла до него. И когда он услышал: «Как поживаем?» — вздрогнул, даже не ответил.

— Перевязка. В десять часов. Придешь или на носилках?

— Этого еще не хватало! — огрызнулся он, а сосед бородач, колхозник из Никола Полома, которому Антон Васильевич сделал операцию по поводу грыжи, загоготал:

— Ему-то, черту сивому, носилки? Хоть сейчас коренником ставь…

До перевязки оставался еще час, и Сунцов не находил себе места. То и дело брался за костыли, стучал в коридоре, потом затеял бритье, у того выпросил безопаску, у того — мыло, у того — кисточку. Морщился, тупым лезвием соскребая со щек густую щетину. Видя, как он мается, колхозник из Никола Полома посоветовал:

— Опалил бы ты: скоро и споро…

— Я тебе, черту рыжему, спалю бороду, не полезешь под руку с паршивым словом! — озлился Сунцов.

— Никак, порезался?

Сунцов зажал щеку — из пореза текла кровь. Выдернул нитку из бинта, смял, приложил — присохла.

Он заявился в перевязочную — Манефа велела подождать. Злясь, пропустил двух женщин и парня, вошел без приглашения.

— Что, часу нет, Гриша? — спросила Манефа, повернувшись на стук костылей. — Уловила я: поговорить тебе охота, вот и говори.

— О чем нам говорить? — спросил он, хотя… хотя готовился именно к разговору.

— Ну, раз не о чем, садись на кушетку, подними штанину.

Сунцов поставил костыли в угол, допрыгал до кушетки на одной ноге. Сел. Набычившись, развязал тесемки кальсон, освободил ногу.

— Как гипс? Не жмет?

— Не жмет, — буркнул он, хотя ночи не спал не только из-за того, что ломило разбитые пальцы, но и резало гипсом щиколотку.

Манефа склонилась, стала разматывать бинт — были у Сунцова и порезы на голени, над самым коленом, они нагноились. О них поначалу Сунцов промолчал, а может, а сам не знал, проглядели их и доктор, и Манефа. Только санитарка Капа, когда в душевой буквально оттирала его от мазута, увидела раны и охнула: «Да кто ж это тебя так исполосовал?»

— А может, тебя и вправду ранило? — спросила она, вспомнив, что колхозники будто слышали, как он сказал: «Не пьяный я… Я раненый…»

— Не болтай! — оборвал он ее, хотя и помнил: именно так он сказал тогда, когда лежал у мельницы, и, только придя в себя, услышал: «Пьяный опять Гришка…» Слова эти прозвучали откуда-то издалека и, вызвав в сердце Сунцова злость и обиду, вернули ускользнувшее было сознание.

И сейчас, наблюдая, как Манефа сматывает бинт, он вспомнил все.

…Он не видел, как сорвался коленчатый вал, лишь почувствовал толчок в ногу. Потом уж кляцкнул зубами от боли и простонал глухо — веер искр заметался перед глазами. Его затошнило, но боль отпустила. Он сам дотянулся до цепей тали, стал перебирать руками, попробовал поднять ногу — вал все больше накренивался и не отпускал сапог.

…А руки Манефы и в них белый бинт все мелькали и мелькали сейчас перед его глазами.

Он все же поднял вал и тут увидел разорванные брюки, кровь на мазутном кирпичном полу. Сбежались ребята, заохали, заахали. Кто-то бросился искать машину — в больницу скорее, в больницу!

— Сам дойду!

Вначале он прыгал бойко, опираясь на выломленную по пути штакетину, и надеялся, что вот так и дохромает до больницы и еще похвастает — сам одолел такую дорогу. Но уже с половины пути ощутил, как закружилась голова, высохло во рту. Теперь он не помнил, как и почему упал, долго ли лежал и долго ли полз и почему очутился у мельницы, а не в больничном городке, до него ведь ближе, и дорога не окольная. И только почувствовал, как всего его ожгло, и он старался во что бы то ни стало подальше уйти от огня.

Нет, не случайно сказал он, что ранен. Казалось, силы оставили его и смерть стояла где-то тут, рядом.

Такое с ним было в Буковине ранней весной сорок четвертого года. Танки Катукова шли на Черновицы.

Сержант Сунцов прибыл в часть после ранения. Подлечили его основательно: наел морду, смеялись ребята, в люк не пролезет. Настроение у танкистов настоящее весеннее. Еще бы: вышли на государственную границу, старый пограничный столб отыскали — сберег один крестьянин, — поставили и, уходя на тридцатьчетверке дальше, оглядывались на него, пока не потеряли из виду.

Тогда они с ходу переметнулись через Прут, зацепились за окраину Черновиц. Веселое было дело, вспоминал потом Сунцов. Как они ворвались на железнодорожную станцию! Паровозы стояли под парами, готовые в путь. Вокзал, полный пассажиров, дежурные на перроне при полном параде.

Огонь, огонь по паровозам, чтобы ничто не ушло и никто не уехал… Веселое было дело…

А потом откуда-то взялись немецкие танки. Оказалось, они сгружались с платформ в дальнем тупике и тотчас вошли в бой.

В пригороде узенькие улочки, низкие дома. Было видно, как по соседней улице движется «тигр» — выше крыш виднелась его башня, а по параллельной крадется тридцатьчетверка. На перекрестке улиц ждут, кто кого опередит. Секунда — жизнь или смерть. Веселое было дело…

Поселок все же они удержали, немцев выкурили.

Сунцову приказали двигаться к мосту. Когда он направился туда, его танк вдруг вздрогнул от удара снаряда и загорелся. Сунцов выбрался через нижний люк, на нем горел бушлат, ломило ушибленную спину, но больней всего было то, что уже нет друга и его тридцатьчетверки, которая всегда шла на острие танковых колонн.

Он не помнил, как оказался у реки. Только помнил, что огонь все время тек за ним, а он уползал от него к воде, к Пруту.

Что-то подобное ощущал он и сейчас, когда в полубессознательном состоянии полз по жесткой дороге к реке.

— Что задумался? — прервала его воспоминания Манефа, обрабатывая рану перекисью водорода.

— О тебе думаю, о твоем кучерявике… Побежишь, поди, за ним, коль свистнет?

Он глядел ей в спину, пока она убирала инструменты, остатки бинта, стерильные салфетки и раскладывала все по своим местам. Из-за короткой стрижки шея ее была оголена, красивая, чуть полнеющая шея молодой женщины, которая когда-то принадлежала ему.

Манефа оглянулась, повернулась к нему лицом, оглядела его сверху донизу, как бы сомневаясь, поймет ли он то, что она скажет.

— Знаешь, — сказала она, — наша Надежда любит Некрасова. Иной раз едем: ночь, стужа, луна зеленая, а она читает: «Орина, мать солдатская…» Без того холодно, а тут — мороз по коже. Она любит у Некрасова поэму «Саша»… — И Манефа тихо стала читать:

Саша сбирала цветы полевые,

С детства любимые, сердцу родные,

Каждую травку соседних полей

Знала по имени. Нравилось ей

В пестром смешении звуков знакомых

Птиц различать, узнавать насекомых.

Не помнишь?

— Нет.

— Не учил в школе? И я тоже не учила. Ну, понял? Понял что-нибудь?

— При чем тут Некрасов? Не делай благородного из того, что дурно пахнет…

— Дурак ты, дурак…

— Ладно, какой уж есть.

Он вскочил, толкнул дверь плечом, и костыли его застучали в коридоре.

Надя пригласила Сунцова. Почему он всегда мрачный?

— Хочу посмотреть вас основательно. Анастасия Федоровна тоже хотела бы познакомиться. Покажитесь!

Сунцов одним быстрым движением скинул рубаху, обнажив крепкий торс сильного мужчины: тело его было сложено из развитых мускулов, они так и перекатывались под кожей при малейшем его движении.

— Отметин-то сколько! — удивилась Надя.

Она ощупала рубцы на правом плече — осколочное сквозное ранение. Как же сберегли головку плеча? Опытные врачи лечили, видно сразу.

— Это где?

— Это первая. Под Рава-Русской. В самом начале войны.

— В танке?

— Нет, к тому времени уже спешился.

Она ощупала лопатку. Шрам здесь затвердел, но рука двигалась нормально. Везло мужику…

— А это?

— Это последнее. Под Черновицами. Ушиб. В танке. Гробанули нас тогда вместе с командиром взвода. Его машина в Черновицах на пьедестале стоит.

— Значит, не помните, как оказались у мельницы?

— Нет, доктор.

— Озноб? Рвота была? Я ведь тогда не успела как следует посмотреть вас. Понадеялась — ничего серьезного.

— И озноб был, и рвало.

«Шок он перенес. Крепкая натура», — подумала она.

— Что у вас с нервами?

— А что?

Он убрал руки, которые мелко дрожали.

— Да вроде они от другого человека. На вид вы крепкий, видный. Такую войну осилили. Ранение в бедро? — прочитала она в истории болезни.

— Было. На Кубани, на Голубой линии.

— Да… Прилягте.

Она прощупала печень, желудок, селезенку, кишечник. Печень увеличена. Пьет… Да… Как это получилось, что когда-то боевой человек так запустил себя? Неужели ничего не принес с войны, кроме шрамов и медалей? И, спросив его об этом, не могла скрыть в голосе недовольства и обиды.

Сунцов насупился, брови его вплотную сбежались на переносье. Он не любил, когда его прорабатывали. Каждый пытается лезть в душу, чтобы потом учить, как ему жить. У себя в МТС терпеть приходится, все же зарплату выдают, а тут?.. Хоть бы доктора этим не занимались. Перемолчал, сдерживая раздражение.

— От Сталинграда до Вены все медали за оборону и за взятие пособирал, — сказал он, усмехнувшись. — И орденов перепало. Два! Так что с этой стороны экипировка нормальная, доктор. А что касается остального, вы уж не троньте…

Надя помолчала, сделала запись. Встала, пряча в карман фонендоскоп.

— Да, конечно, — сказала неопределенно. Помолчала, как бы не решаясь продолжать разговор. Ей-то какое дело, как он живет? Нет, крещенные огнем не могут оставаться равнодушными друг к другу. А он одинок. У него не сложилась жизнь. И сказала: — Но почему не троньте, Сунцов, почему? Разве вы не могли бы спросить меня, как я живу, если бы вам это было интересно?

— А вам интересно? Мы что с вами — близкие родственники?

— Мы фронтовики. Разве не родственники?

— Там — да, были. Ближе родственников. А здесь… здесь все иначе…

— Жизнь не сложилась?

— А у вас сложилась?

«Ну вот и заинтересовался… Значит, все-таки не хочет оставаться один. С ним только прямо, только так».

— Считаю, что да, сложилась. Хотя мучаюсь, может, больше, чем вы, и страданий душевных выдержала не меньше, чем вы.

— Откуда вы знаете о моих страданиях?

— Догадываюсь. Ну, хорошо. Не будем о страданиях. Пусть каждый помнит о них сам. Так, что ли?

Сунцов вернулся в палату злой, с ходу рассказал о разговоре с главным врачом.

— Ишь ты, каждому дозволено в душу лезть, — закончил он.

Рыжебородый сосед, помолчав, спросил:

— А оно-то есть в тебе, что душой зовется? Возятся, как с маленьким, а тебя бы мордой, мордой об жизнь, чтобы протрезвел и понял, каково твое место в ней самой. Видите ли, женщина должна его уговаривать. Ох, Гришка, Гришка…

Сунцов дослушал эти слова — все туда же! — схватил папиросы, покостылял, намереваясь выскочить из палаты, но старик остановил его:

— Присядь, земляк! Только воробьи так прыгают, а человек не воробей.

Сунцов круто повернулся к старику. Бородатый чем-то походил на его отца — хмурые брови и строгость в глазах всегда держали людей чуть на расстоянии, и ни соседи, ни родственники, ни дети не были к нему близки. И бородатый тоже вдруг отдалился от Григория, отчуждился, что ли.

— Прошу! — Сунцов фасонисто сунул ему пачку «Беломора», тот не ожидал такого и чуть растерялся. Но, придя в себя, протянул крупную красную руку:

— Да, тут есть что в губах подержать, а наш «Прибой» соломинкой против обернется.

Бородатый закурил, затянулся, сказал:

— Сладкая, шельма! Спасибо, Гриша! Да… Ну, поговорили с доктором? Ты уж будь аккуратен, не обижай женщину. Плохая специальность — женщин обижать.

— Что вы все сговорились, что ли? — зло бросил Сунцов. — Женщины, женщины! Марии Магдалины! Непорочные девы! Гаже их нет ничего на свете.

— Эх ты, дурак, дурак! По тем, которых ты пробовал, всех не меряй. Да, вот так, — сказал бородач, сминая недокуренную папироску.

Григорий Сунцов хорошо помнил, как уезжал домой, в Россию. Танк его еще оставался в Европе.

Прощание было коротким. Он сел за рычаги и с открытым передним люком пустил машину вдоль автострады. Ветер врывался в люк, теплый ветер далекой и чужой страны, но такой же, как и на Родине, полный запахов земли. Мелькали деревья и дома, слева сверкал Дунай, действительно голубой от безоблачного над ним неба. Внизу краснела черепичными крышами Вена, зеленели сады и парки, и собор святого Стефана колол небо своими острыми шпилями.

Вена, которую Сунцов освобождал от фашистов, стала для него чуть-чуть иной, чем те города, мимо которых он проходил просто так.

Немножко было жалко Вены, когда он еще сюда попадет, жаль было расставаться с машиной, грустно оставлять ребят, но зов Родины сильнее всего, и Григорий был весь во власти этого зова, все остальное было как бы легким опьянением, и оно на самом деле прошло, как только он сел в поезд. В поезде царило одно настроение: домой, домой!

Об этом кричали красные полотнища. Об этом пела медь оркестра: «…а Россия лучше всех…», об этом напевал аккордеон в Гришином вагоне… И сердце пело, чуть хмельное сердце победителя. И все же ко всему этому примешивалась горечь непонятной тревоги. Ломалась жизнь, и все приходилось начинать сызнова.

Но больше всего боязно было подумать… Нет, лучше совсем об этом не думать… Лида ждет его с часу на час, ничего там не случилось. Не было писем? Какие письма, когда он в любой вечер мог постучаться в окошко. Ее дом на краю Поворотной, лесной деревеньки на высоком берегу Великой, окнами на юг, отчего днем окна эти слепли от света.

Но он приедет непременно ночью, почему-то так ему представлялось. Ночью, он знает, ее окна глубоки таинственной темнотой, за которой скрывается что-то еще не распознанное. И если бы он достал в Великорецке лодку и спустился на ней до Поворотной, то еще издалека, как только выплыл из-за поворота, увидел бы мерцающий огонек на крутояре, это ее огонек.

«На позицию девушка…» А теперь вот встречает, но об этом пока что никто не написал ничего путного. И как это будет, никто, пока что никто, не знает. Провожают всех одинаково, но встречать-то будут каждый по-своему. И хотя Григорий был твердо уверен, что увидит из-за поворота тот самый огонек, но в праздничный настрой все же примешивалась та полынная горчинка.

Всю дорогу на родину он торопился. Ему не терпелось, если поезд долго стоял на станции — менялась паровозная бригада. Стояли перед мостом — опять нетерпение. Столько продержала граница. А потом пошли разбитые станции и полустанки — необъятная ширь Родины. Встречные эшелоны. А он все спешил и спешил, будто опаздывал к назначенному сроку. Но сроков никто не назначал, он даже не сообщил о своем выезде: ни домой, ни в тот дом на высоком берегу Великой. Он знает, что его ждут, но как же медленно убегают назад километры!

Он шел на запад почти четыре года, а обратно, готов пройти за один день.

Из Новограда в Великорецк добирался на товарняке — ждать до утра пассажирский не хватило терпения. Бросил на платформу свои вещички и перепрыгнул через низкий борт. На полу хрустела под ногами сосновая кора.

Вот он, родной край, лесной и полевой, край бледного северного неба, голубых незабудок по весне, луговых ромашек, край деревень по рекам, городков и поселков — вдоль железной дороги. Лесопилки со смолистым запахом разделанной древесины, плоты на реке и его, Григория, трактор «ХТЗ» с шипами на колесах — по твердой земле он шел будто на ходулях.

В Великорецке он спустился вечером к пристани, отвязал чью-то лодку и ударил веслами. Он найдет время вернуть ее хозяину, это пара пустяков, но ждать еще ночь у него не хватило бы сил.

Когда они прощались, оба еще не понимали, что такое война. Они еще не знали ни слез, ни грусти разлук, и оба в отличие от взрослых — и тех, кто уходил, и тех, кто провожал, — казались даже веселыми, и на них иные поглядывали с недоумением, а другие с осуждением, но они, молодые, и не замечали этого. Ни он, ни она не думали тогда, что его могут убить, покалечить, он может пропасть без вести… Ни он, ни она не думали, что с ней может что-то случиться… А что могло случиться с ней? Собственно, они были друг для друга пока что никто: недавно познакомились — ее прислали в их бригаду с курсов трактористов — и полюбили друг друга удивительно беззаботной любовью. И какой же мог быть еще спрос с этой любви, когда у него подходил к концу девятнадцатый год, а у Лиды девятнадцатый только начинался.

Когда он был ранен в первый раз, Лида писала ему в госпиталь:

«Милый Гриша! Как я была глупа, не думая, что не только это могло случиться с тобой, а еще и хуже. Я не спала две ночи, все думала о тебе и все плакала. Пусть слезы мои поскорее залечат твою рану, и пусть больше ни одна немецкая пуля не заденет тебя».

Пуля его больше не задела, но осколками он был ранен еще и еще горел.

А после Будапешта он не получил от нее ни одного письма. Писал и ее сестре, спрашивал, что да почему, но и от нее ни ответа ни привета.

Теперь он ехал в слепой надежде. Вера и любовь вели его, торопили. Вера и любовь — это посильнее всего другого.

Мешок лежал на корме лодки. В нем были подарки. Из Европы. Подарки для нее. Приобретая их, он думал только о ней, но потом вспомнил и мать, долго не мог придумать, что бы ей пригодилось. Да черт с ним, с барахлом, когда сам вот, живой, некалечный. Калечные приходят, живут любо-дорого, а ему-то что думать?

Но писем-то от Лиды не было! Со всякой ерундой бывают случайности, но с письмами их не бывает. Если не приходят, значит, не пишутся. А раз не пишутся, значит, не о чем писать. А раз не о чем писать, значит…

Но дальше этого «значит» мысли у него не шли. Он не мог поверить, что это может случиться в конце войны, в самом конце, после стольких месяцев и лет, после таких длинных дорог, крови, смертей, отчаяния. Да и не могло этого быть…

Знакомые берега… Вот они, его поля и леса. Тут он пахал почти что два лета, от весны и до первых белых мух. Правда, до первых мух он пахал первое лето, на второе… он ушел перед вспашкой паров. Весеннюю он еще пахал, а пары уже пахали без него. Все лето на его тракторе пахала она. Потом ее, девчонку, назначили бригадиром. Он не мог ее представить в роли бригадира. Это же, как ни говори, целая танковая рота. А ротой командуют опытные специалисты. Они, военные, — и техники, и механики. А она…

Бесшумно текла река. Какая она маленькая по сравнению с Дунаем. Там вода течет с могучим гулом, а здесь, на Великой, за всплесками весел не слышно шума ее движения, не ощущается громадность ее массы.

Он взглянул на светящийся фосфором циферблат часов. Выменял их в Дьере, по пути на Вену. Они хорошо служили ему. Было девять часов вечера, река еще светла от ясного неба, лишь там, где близко сбегал лес, вода делилась на светлую и темную половины. Григорий взмахивал веслами и все гнал и гнал лодку, стараясь поспеть к какому-то своему часу, а какому, он и сам не знал.

Вот и крутой поворот реки, петля, похожая на петлю Дуная у Вышгорода. А там деревня Поворотная и дом на высоком берегу.

Он обсушил весла. Тут можно не грести, все равно течение вынесет как раз к берегу, хочешь ты этого или не хочешь. Пары рук мало, чтобы бороться с этой струей. Но Григорий и не хотел с ней бороться. Он хотел ее задержать, задержать потому, что окна дома не светились. Но почему они должны светиться? Разве в доме знают, что он возвращается?

Днище лодки заскрипело по гальке. Вот он, обратный конец дороги Григория Сунцова, мирный ее конец. Подъем в гору по выбитой тропе, и тут ее дом. Может, все же остановиться, вернуться к лодке?.. Еще часа два — и он будет в своей Коршунихе, у матери, с отцом война разминула их — тот погиб в Польше… А мама ждет сына, ждать ей больше некого. Но он не остановился на пути к тому дому на высоком берегу. Если прошел до него всю войну, то теперь уже не оставит этот путь непройденным. Должен пройти и его.

Он поднялся. На темной старой стене новыми досками белели кресты заколоченных окон.

Дом этот сейчас лежит разобранный на краю больничной поляны. В нем будет жить она, Надежда Игнатьевна.

2

При выписке из больницы Григорий рассказал об этом Наде. Рассказ его был краткий, не занял и десяти минут.

Долго сидели молча. Надя думала: «А потом была у него Манефа, безотрадная обреченная любовь. Но и ее не стало».

И чтобы не молчать, спросила:

— Что же произошло?

— Она вышла замуж. — Сунцов отвернулся, и кадык его трепыхнулся на горле. — За директора МТС.

Замолчал. Надя отложила историю болезни. Вот откуда все у него пошло!

— Но все равно солдату нельзя опускаться, если даже было бы еще хуже. Ну, счастливо! Пусть все будет ладно! — сказала она.

Он улыбнулся. За время лечения она не видела, чтобы он улыбался. Значит, что-то стронулось в его душе?

А он сказал:

— Красивое слово «ладно». А?

Она вышла его проводить. Взглянула: поляна перед ними бело светилась на солнце инеем, таким густым, таким плотным, что, ступи на него, заскрипит капустными листьями.

— Наведайся, Гриша, если все будет нормально, недельки через две. Если будет сильно болеть, то через три дня.

Сунцов покивал головой, оглянулся на распахнутую дверь и, горбясь, зашагал через поляну.

И тут Надя вздрогнула: скоро — первое сентября, начало учебного года. Дмитрий должен приехать. Приехал ли? Не зашел, значит, не приехал. Но почему он должен зайти?

Серый, ждавший ее у крыльца, вскочил, не сводя с нее глаз, готовый бежать, куда бы она ни пошла. Но, к его сожалению, хозяйка Дян снова исчезла в дверях, и пес разочарованно вильнул хвостом, лег на передние лапы, головой к крыльцу. Он ждал, не выйдет ли молодая хозяйка. «Фа! — тявкнул бы он. — Я люблю тебя, как прежде. Только почему ты живешь теперь отдельно от Дян? Ведь я узнал ее раньше тебя, тогда я был совсем-совсем маленький. И никого не помню, кроме нее, Фа, не обижайся на нее…» И хотя Серый все это выражал одним лаем, но он верил, что люди, на то ведь они и люди, поймут его. Но сколько он ни гавкал, Фа не появлялась.

— Зарегистрируй снимок и положи в картотеку. — Надя оторвалась от истории болезни Сунцова, сердито покосилась на девушку. — Что ж ты не проводила? Сердце не дрогнуло?

— Ты же проводила, зачем еще я? Одному больному много чести.

— Он уже для тебя просто больной! Ты могла бы помочь ему. Человек он славный.

— Вот возьми и помоги.

— Ты ему близкая…

Манефа вскочила.

— Тебе только других учить… Лучше сама бы делала. А я опять влюбилась, как последняя идиотка. Знаю, знаю, что не надо, ни к чему, напрасно, но вот ведь… вырвать бы сердце свое, гиблое сердце…

Надя распрямилась, отложила ручку: Кедров? Ну и пусть, пусть! И все же спросила напряженно:

— Кто он?

— Какое твое дело? Опять лезешь в душу?

— Кто?

— Андрей, твой брат…

Растерявшись, Надя не сразу пришла в себя. То, что сказала эта сумасшедшая, не укладывалось в голове, не представлялось, просто было дико, бессмысленно. На каждый месяц любовь? Но, овладев собой, она подумала, что это опасней, чем можно себе представить: беззащитный в этих делах брат, не видавший ни ласки, ни домашнего очага, и эта сильная, красивая, увлекающаяся и соблазнительная девчонка. Она совратит кого угодно. Неудержимо тянуло схватить ее за прекрасные золотые волосы, пышные, будто всегда наполненные ветром, и трепать, трепать, пока не вылетит дурь из ее головы. Но руки сами собой упали. Потом хотелось наорать на нее, обозвать по-всякому, запретить и думать о брате. Да что же это такое — брат, женатый, известный человек, и эта взбалмошная девчонка? Но голос пропал, и она смогла лишь проговорить:

— Манефа, милая моя, несчастная… Оставь ты его… Как сестру, прошу.

Не задумываясь и не таясь, Манефа ответила твердо:

— Сама была бы рада. И отстань от меня!

Она выбежала из корпуса на крыльцо. Серый с радостью прыгнул ей навстречу. «Фа! Дорогая моя Фа! — крикнул он по-своему. — Не плачь. Я не забуду тебя никогда». Пес стал прыгать и лизать ей руки.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

1

Моросил мелкий дождь. Туманная сырая мгла стояла над полем. И когда Кедров сошел с поезда, протиснув впереди себя чемодан, он не увидел вдалеке так уютно прислонившегося к подножию увала тихого села Теплые Дворики. Сама судьба велела возвращаться сюда, стать учителем, выбрала ему неизменную и верную любовь — реку Великую.

Свою вересковую палку с замысловатой рукояткой и пупырышками сучков он подарил однопалатнику и теперь ехал, как говорят, налегке, веря, что не придется вырезать другую, ехал заново начинать жизнь. И то правда, он еще ее не начинал. Вот когда впервые войдет в класс…

Смеркалось. Где-то в дожде гомонили галки. Село встретило редким разбросом размытых огней. Дорога в гору осклизла. Он перешел на обочину, и тотчас кирза сапог берестяным глухим шелестом отозвалась на удары тяжелой от воды нескошенной травы. А вот и его хата, «малая горница». Свинцовые окна тускло белеют изнутри высокими занавесками. Ключ от крыльца у него есть. Он постоял перед дверью, ожидая, когда пройдет боль в ноге. Темно и таинственно смотрели на село, что лежало внизу, окна дома Виссарионовны. Что ж, тем лучше. Вечер он проведет один. Зайти бы, в темноте распахнуть окна в дождь.

Что сейчас делает Надя? Может, и она распахнула окно в дождь? Которое ее, где оно? Нет, вряд ли она так праздно, как он, может думать о дожде и ловить капли воды, рассеянные в ночном воздухе.

Горница встретила застоявшимся запахом давно не топленной печи, отсыревшего подполья. Открыть окна было в самый раз, и он открыл их, не зажигая огня. В лицо ударил холодный мокрый ветер. Так бывает, когда после долгих лесных блужданий набредешь на лесную избушку и распахиваешь окна на притихшее к ночи озеро. Его не видно за мглой, но дыхание, пресное и влажное, всю ночь не будет давать тебе покоя. И, чувствуя себя усталым, как после похода, выжиданий и наблюдений, Кедров снял сапоги, не раздеваясь, лег на кровать. Под тихий усыпляющий шелест дождя, под вздохи разбухающей от влаги тесовой крыши и возню за стеной чего-то мягкого, шерстистого Дмитрий заснул. Спал он крепко, с какой-то отрадой, во сне радуясь, что спит. Перед ним танцевали невиданные птицы с крыльями-парашютами, с блестящими кольцами на длинных ногах. Радость оттого, что никто и никогда еще не встречал этих птиц и он первый их опишет, владела Кедровым и во сне. И когда он проснулся, радость эта еще долго не уходила.

Виссарионовна будто сторожила, когда он проснется. Она принарядилась, так повязала коричневый с набивными цветами платок, что лицо ее не походило теперь на масленый блин и даже похорошело.

— Свет ты мой! — заговорила она певучим причитальным голосом, — вот вам в подарок к первому вашему школьному занятию. Старалась, будто сама состою при учительском деле.

Она торжественно и в то же время робко положила на стол шуршащие газетные четвертушки, к которым нитками были пришиты засушенные длинностебельные растения. От них свежо и приятно пахло.

— За это спасибо. И огромное! — проговорил взволнованно Дмитрий. — Через три дня первый звонок.

— Угодила вам — для меня радость. Велите что, все сделаю, — сказала Виссарионовна, будто клятву давала. — Признаюсь, чаяла встретить не одного. Птицы и те в одиночку гнездо не вьют.

Кедров весело засмеялся:

— У птиц, как и у людей, по-всякому бывает. Страус, например, вместе с самкой высиживает птенцов, вот и трясется над гнездом, бедняга. А косач, скажем, или глухарь, он сделал свое дело, побрачился, а там хоть трава не расти. В глаза не видят свое потомство.

— Вот злодеи, а я-то считала их порядочными… — Виссарионовна грустно примолкла. — Значит, не оправдались мои ожидания?..

— Не оправдались, — снова развеселился Дмитрий. — Впрочем, договоримся: к этой теме не будем больше возвращаться. Боюсь, как бы вы не увлеклись этим обременительным делом.

— Свет ты мой! Да она сама к вам придет, в ножки упадет и слова такие скажет: «Убилась я одна, жизнь не жизнь, хоть вешайся…»

— Ладно, — остановил он хозяйку. — Та, которую жду, не придет, а других не надо. Оставим это. Да и зовите меня Дмитрием Степановичем.

Кедров разложил на стульях и скамье одежду, повернулся:

— Скажите лучше, в чем идти в школу?

— В мундире, как есть в мундире. И чтобы с орденами. Много ли вам досталось?

— Хватило бы на двоих, да одному выдали… — пошутил Дмитрий.

— А на грудя отчего не вешаете? Крещеный и в бане с крестиком на гайтане, а вы уж крещены да перекрещены войной, так что… — Она попятилась к дверям, чтобы выйти, но вдруг остановилась, с истовым раскаянием воскликнула: — Батюшки, вам письма, вот! — Она вынула из-под фартука руку и протянула постояльцу два письма. Одно было от матери, другое от дяди Никифора.

«Черт бы побрал болтливую старуху, — подумал он. — Еще полчаса назад я уже что-то знал бы о маме…» Но деревенская грамотейка лишь отписывала поклоны, спрашивала его о здоровье да наказывала сберегать его, как самую драгоценность. Грамотейка, написав это, наверное, подумала, что он не поверит, и приписала: «Семеновна так и выразилась: «самую драгоценность». У дяди Никифора была интересная информация: рано привалили перелетные, скоро холода прикатят. «Да, а сколько времени я не был в лесу? — подумал Дмитрий. — С каким удовольствием подался бы сейчас на старицу. Вот они, два очага: река и школа… Достанет ли огня на оба?»

По школьным коридорам, подогнув юбки, кто с тряпками в руках, кто со швабрами, кто с ведрами, бегали, сверкая икрами, учительницы. Учителя-мужчины таскали за собой стремянки и вкручивали под потолком электрические лампочки, другие грузили на носилки битый кирпич, оставшийся после ремонта печей, какой-то умелец на лестничной площадке прилаживал дополнительную вешалку — их в таких вот сельских школах почему-то всегда не хватает. Кедров знакомился то с тем, то с другим, неожиданно для себя уже входил в жизнь школы, в интересы своих будущих коллег. Ему уже хотелось вместе с ними бегать по коридорам, по-солдатски натирать до блеска полы, дурачиться.

Но директор школы Матвей Павлович Колотов, когда Кедров, поднявшись по лестнице, пахнущей свежей краской и уже вымытой, прямо направился в его кабинет, не хотел и слушать о какой-то помощи. Позавчера побывала Дрожжина — разгон устроила: учителей не комплект; в школе, как на плохом гумне, в одном углу солома, в другом — полова.

— Читал материалы Всероссийского совещания о задачах школ? Нет? Вот тебе газета, чтобы все до последней строчки изучить и знать, — сказал Матвей Павлович рассерженно. Кедров видел, директор недоволен им. Но разве волен он был собой распорядиться? И так едва уговорил полковника Вишнякова выписать его. Но и директора он тоже понимал. Кого устроят запоздалые оправдания? И Кедров промолчал, как бы не заметил директорской рассерженности. Колотов продолжал: — Вот тебе, Дмитрий Степанович, три класса: пятый, шестой, а в седьмом ты будешь классным руководителем. Возьми расписание. Менять ничего не могу, поздно. Программу видел? Хвалю. Готовился? Еще раз хвалю. Но все равно, забирай все, что требуется для первых уроков, и запирайся дома. И чтобы планы уроков были и конспекты. Ты уверен, что Дрожжина еще раз не заглянет? Не вспомнит про учителя, который в канун занятий еще не нюхал школьного воздуха? Так и я тоже не уверен. Наглядность я уж не спрашиваю. Ничего нет, кроме старых драных картонок. Биология — это же прямая связь с землей. Дрожжина на это все напирала.

— Ну и напугала она тебя, Матвей Павлович! Да хочешь, я всю программу раскрою?

— Раскрою! Педагог! Наука — не карты, чтобы ее раскрывать. Науку надо учить, вдалбливать. Ставить отметки. Воспитывать любовь к крестьянскому труду…

Дмитрий встал — слушать прописные истины ему не хотелось.

— Мне ты казался менее нудным, — сказал он, — не повторяй того, что тебе кто-то наговорил, тем более этот кто-то, кажется, не слишком сведущ в некоторых вещах.

Лицо Матвея Павловича побледнело все сразу — и большой, откинутый назад лоб, и выпяченный вперед подбородок, и впалые щеки, и вислый нос, особенно его крылья. Весь он как-то закоченел в одной позе, подавшись корпусом вперед.

Кедров налил в стакан воды из графина, подал директору:

— Выпей. Прости, я еще не привык, что командир батальона… ты, а не я. Но все равно чужие слова, если они не истина, лучше не повторять. Как отдохнул?

— Да-а, отдохнул, — насупленно протянул директор. — Дрожжина в один присест все выколотила.

— Но почему такой испуг, Матвей Павлович?

Директор задумался, потом спросил оживленно:

— Чем ты отцу моему понравился? Спрашивает, где да что. Ружье передал… Ване, кажется, Неухожеву.

— Ты не уходи от моего вопроса.

— Да ничего такого тут нет, о чем ты думаешь. Просто мы в школе вырабатываем стиль отношений. Без крика, без оскорблений, даже без выговоров. Естественное желание? А нам навязывают другой стиль. Вот и больно. Старая солдатчина — это не… — И спохватился: — Не мотай душу, иди. Чтобы еще за тебя голова болела?.. Хватит!

2

Для пятого и шестого классов кое-какие наглядные пособия все же были, но что делать с седьмым? На него у Дмитрия была вся надежда — взрослые, как Ваня Неухожев, ребята! Увлекись они орнитологией, какое было бы для него счастье. И, странное дело, он не думал о них как о детях, которых он должен учить, передать им знания, привить любовь к природе — это разумелось само собой, — он видел в них своих сподвижников. И чтобы прийти к ним с пустыми руками?

Кедров просидел дома лишь полдня. А когда чуть разведрилось, он, оставив на столе программы, журналы, учебники, вышел. Проглянуло солнце. Увал за селом, серо-пепельный от жнивья, уже вновь проросший кое-где зелеными островками сорняков, уходя ввысь, как бы сливался с серо-пепельным небом, и везде уже сквозила ранняя пустынность уверенно вползающей северной осени.

Взяв у Вани Неухожева ружье и те три так и не выстреленных патрона, Дмитрий выбежал за село. Именно выбежал, как удирают воровски из дома такие вот Неухожевы, чтобы, незамеченными матерью, бригадиром, учителем, проскользнуть мимо глаз и окон и слететься в лесу в шумную ватагу. А там — костер, в горячей золе — картофелины, рассыпчатые и особенно вкусные, потому что поджарены на лесном вольном огне. Кедрову почудилось, что он тоже удирает от кого-то. Уж не от своего ли директора?

Вот она, Теплодворка, еще одна рука Великой. Обступили ее рыжие сейчас ивы с сильно прореженной листвой и кудрявая грязно-вишневая ольха. Как же походила по лугам, выискивая себе путь, сколько петель наделала неугомонная речная струя! Отава на лугах уже отросла. Мокрая, она блестела под низким солнцем ярко и чисто.

Он дошел до истока, маленького, с полкилометра в поперечнике, озерца почти правильной круглой формы, окруженного бором. Медноствольные сосны, высокие и стройные, нигде близко не подступали к воде, прикрытой у берегов темной бодрой зеленью осоки, непреклонными копьями стрелолиста, раскидистыми зонтиками сусака. Чистинка же посередке его золотилась, будто под солнцем, — цвет воде давал отблеск сосновых стволов.

Кедров присел на берегу, записал в дневнике:

«Теплодворка — крепкая речка с двумя ручьями-притоками, текущими со стороны увала (ручьи не обследовал). Есть заводы, омуты. Два стрежня с каменистым дном. Вытекает из озера, считаю, карстового (провального) происхождения. Вблизи воды обнаружил двенадцать уже порушенных, обветшалых гнезд кряквы.

Уровень реки и озера поддерживается подпором пруда Теплодворской мельницы».

В село Кедров вернулся вечером довольный, забыв о школе и о первом уроке. Ваня ждал его неподалеку от дома, сидя на валуне, и напомнил ему и о школе, и о делах. Через увал тянуло холодком. Мальчик ежился в своем стареньком пиджаке, из которого давно вырос. «Одеть бы парня», — подумал Кедров, подавая ему ружье.

— А ну, пошли греться. Да и поможешь мне, — предложил Кедров.

Они приготовили на таганке ужин — картошку Ваня быстро и аккуратно почистил, и сейчас она парила на столе в алюминиевой помятой кастрюле. Хозяин достал колбасу и хлеб, и они сели за стол.

— Лампочка у вас слабая, — сказал Ваня, принимаясь за еду и стеснительно протягивая руки, далеко вылезшие из рукавов. Он был такой нескладный, этот большелобый, длиннорукий, худой мальчик, неожиданно ловкий и быстрый при его внешней нескладности.

— Послушай, Ваня, чем вы закончили в шестом классе? — спросил Кедров, дуя на обжигающую картошку.

— Да моллюсками. Весна, птиц поналетело, песни день-деньской, а мы — моллюсков вдоль и поперек. На всю жизнь я их возненавидел.

«Весна… моллюски, — подумал Кедров рассеянно. — Для городского ребенка — это нормально. А для сельского? Половодье, возрождение зеленой жизни… И моллюски?» И вспомнил, когда он учился в начальной трудовой школе (она тогда так и называлась), у них была книга для чтения «Новая деревня». Может, и не нужны сейчас разные учебники, но нельзя не приноравливать биологию к временам года. А изучать ее от корней родословного дерева и до макушки, не оглядываясь на жизнь за окном, — значит отгораживать детей от природы. А что тут придумаешь?

— Ваня, а интересно, если на первом уроке я расскажу…

— О чем?

— О том, что сейчас делают животные. Сейчас, осенью.

— Интересно… Но, Дмитрий Степанович, расскажите о войне, как вы воевали. Много у вас орденов?

— Как тебе сказать… Ну, давай ешь.

Закончив ужин, Дмитрий встал, направился за заборку, где стоял его чемодан, вернулся, что-то держа в пригоршнях.

— Вот… — Звякнув, ордена и медали упали на стол.

Ваня взглянул, глаза его восторженно загорелись.

— Вот это да! Возьмите на урок. Ребята лежать будут…

— Только для тебя. Посмотри, и я уберу… За что наградили? Рассказывать, Ваня, долго.

Мальчик стал рассматривать награды, и Дмитрий объяснял:

— Красное Знамя… Это тоже… А это орден Александра Невского…

— Какой огромный! — восхитился Ваня.

— Это орден Отечественной войны второй степени, а этот — первой. Это? Угадай! Правильно, орден Красной Звезды. Крест? Польский. А это медаль «За отвагу»… Я ее получил на Волховском фронте. Вот о ней расскажу.

Ваня долго разглядывая серебряное колесико с тремя самолетами вверху, с красной надписью посередине и танком ниже ее. Сказал глухо:

— Тятька у меня там погинул…

— Так… Может быть, однополчанами были… Полевую почту не помнишь?

— Какая полевая? Письма ни единого не пришло. Только похоронка.

— Значит, ни об орденах, ни о боях не будем в первый день. Согласись, а?

— О медали?

— О медали? Ну что ж… Правда, причиталась она другому. Но раз тот, кому полагалась, не прибыл на вручение, пришлось принимать медаль мне.

— Чужая? — Мальчик по-взрослому непримиримо взглянул на учителя, к которому за короткое знакомство привязался, а в дальнейшем хотел насовсем подарить ему ружье и дружить, как когда-то они дружили с отцом… А теперь…

Между тем учитель, оживившись и вовсе не замечая состояния мальчика, стал рассказывать…

— Начало мая было холодное. — Он помолчал. — Да! То выпадет мокрый, какой-то ненастоящий снег, и тогда все вокруг станет бело, как зимой, а небо, серое, скучное, упадет на самые вершины елок. Лес позади наших окопов как бы вымирал в эти часы. Совсем недавно он трещал от птичьего пения, писка, посвистов. Но вот выглядывало солнце, оно будто ладонями сгребало снег… С бруствера в окоп красными ниточками булькали ручейки. А у нас и без того вода выше настилов, того и гляди, голенищами зачерпнешь. Ты слушаешь?

— Слушаю… — насупившись, ответил Ваня.

— Луга вправо от нас так и голубеют, будто цветы расцвели, а это небо на землю опрокинулось. И сразу, как только раздуло хмарь и появилось солнце, запели птицы. Возле нашего блиндажа стояла срезанная немецким снарядом сосна. И что я слышу? С ее сломанной вершины раздается песня лесного конька. Ты, наверно, видел лесного конька? Птичка-невеличка, скромная с виду, серовато-коричневого оперения с бисеринками. Взлетает с сосны, неистово напевая, набирает высоту по дуге, не крутой, такой пологой, но заметной. Вроде бы к ее песне такая именно дуга и полагалась. Вот ее уже не видно. А песня все громче и громче звучит из поднебесья. И вдруг в это время возле той сломанной сосны грохнул разрыв. Как летела мина, я даже не слышал — увлекся песней. И вот второй разрыв, третий. Скоро сплошной дым стоял над нашими окопами. Фонтаны грязи летят к небу. Я едва успел упасть на дно траншеи, как на меня обрушилась стена жидкой грязи. Хорошо, что я вовремя спрятал бинокль. Ну, думаю, фашисты что-то почуяли — по ночам мы готовили плоты для переправы через реку, а днем вели себя тихо. Обстрел прекратился, хочу подняться, но чувствую что-то теплое и мягкое под щекой. Хватаю рукой — птичка. Лесной конек. Ранен? Открывается глазок, смотрит на меня, а сердчишко так тревожно бьется — чувствую ладонью. Разжимаю пальцы. Конек некоторое время не движется, и вдруг перед самым моим носом: «фы-ы-рр!» — и был таков. Скоро он уже снова пел на обломанной сосне.

— А для чего это вы? Медаль-то…

— Дойдем и до медали. День только еще начинался. За нашими позициями стояли пушки, а командиром дивизиона был мой дружок. Вот мы и навещали друг друга — то он ко мне, то я к нему. Несколько дней назад я был у него в гостях. Встретил такую забавную штуку. Накануне ездовой повесил на сук брезентовое ведро. В горловине дырка с кулак. Прохожу я утром мимо, вижу, из него птичка выпорхнула. Заглянул — там уже сухие травинки, пушок — гнездо. Смотрю, ездовой идет за ведром. Я ему и так объясняю и этак, нет, одно твердит: без ведра не могу. Тут уж я кричу: «Отставить!» Выбежал мой друг, командир дивизиона: «В чем дело?» Выяснил, рассмеялся: «Пожертвуем на природу…»

Дивизиону моего друга не повезло. Вскоре немцы обстреляли его. Пришлось менять позицию. Ведро осталось на ели. И хотя оно было пробито осколком и ему, наверно, досталось во время налета, птички — это были горихвостки — не оставили его. Недели через три, перед наступлением, я заглянул в ведро: там пищали четверо птенцов.

Видя, с каким скучным, вроде даже отсутствующим видом сидит Ваня, Дмитрий подумал, что неинтересно все это детям, и спросил: надо ли дальше рассказывать?

— Для чего все это? Лучше про медаль… — вновь повторил Ваня.

— Про медаль… Да, конечно… Зачем рассказываю? Затем, чтобы подчеркнуть, что птицы и звери в трудную минуту ищут защиты у человека. Однажды во время артналета в наш блиндаж налетело до десятка воробьев и синиц. Они забились в углы и ждали, пока затихнет гром, не замечая людей. Они верили в их благородство: не тронут… Вот и родилась у меня мысль, что слабый ищет защиты у сильного. Значит, человек должен помнить, что не один он живет на земле. Помоги в беде младшему, даже если тебе самому трудно. А про медаль? Было все просто. За три дня мой друг-артиллерист сменил три боевые позиции. Только установит пушки, пополнит материальную часть, людской состав, а немцы снова — ба-бах! А ведь все делалось тайно, ночью. Маскировались так, что рядом пройдешь — не заметишь. Откуда узнают фашисты? Кто докладывает?

Перед наступлением пошел я с другом повидаться. Иду лесом, тропой незаметной. Слышу такое птичье разноголосье, будто войны тут никакой нет и лес не забит людьми в военной форме. Там дятел стучит. Там зяблик ведет свою строгую песню с таким энергичным росчерком. Неожиданно на опушке лесной поляны услышал над собой треск сороки. Перелетает с дерева на дерево, верещит, как будто к ее гнезду подбираюсь. Остановился — и она затихла. Пошли обратно — она отстала, где-то притаившись. Иду вперед — снова стрекочет, да так тревожно.

— Знак подает! — не удержался Ваня. — Как же вы не могли понять?

— Понял, Ваня, когда на другой день батарею снова накрыли, но наши не пострадали, к счастью, — у них были оборудованы ложные позиции. Тут я попросил у командира разрешения еще поиграть с сорокой. Приманил ее голосом и пошел. Летит за мной, молчит, сядет на ветку, хвостом покачивает. Как стал подходить к двум высоким густым елям, она так затарахтит, что мне пришлось на время скрыться. Думаю, спугнет того, кого предупреждает. А я почти точно знал, что тут где-то фашист пристроился с рацией. Но где? Как к нему подобраться, чтобы он не заметил? Затаился я в мелком ельнике. Бинокль вынул. А сорока прямо в голос рыдает. Ах ты, думаю, паршивка, врага упреждаешь. И тут я заметил, как у большой елки вершина чуть-чуть вздрогнула. Стал подбираться…

— Ну, скорее же! — снова не вытерпел Ваня.

— Я дал очередь. Долго фашист падал на землю, за ветки хватался. Ну что, рассказать это ребятам?

— А медаль?

— Что медаль? Вручать было некому. Сороку я вспугнул, улетела. Пришлось мне медаль принимать…

Когда Ваня ушел, довольный тем, что учитель ему первому рассказал завтрашний урок и посоветовался с ним, интересен ли он будет, Кедров принес из сеней добытых в походе черного дятла и дрозда-рябинника, чтобы сделать чучела. Не представлял, как может прийти в класс с пустыми руками.

…И вот первый урок. Матвей Павлович вместе с Кедровым пришел в класс, представил нового учителя. Понравилось директору то, что на стенах появились приведенные в порядок наглядные пособия, чучела черного дятла, дрозда-рябинника и еще какой-то маленькой птицы, директор ее не знал. Учитель был в военной форме, три ордена и гвардейский значок, которые он постоянно носил, светились на правой стороне груди. Ребята глаз не сводили с Кедрова. «Пойдет», — с радостью подумал директор, добрым словом вспоминая тот день, когда на хуторе Лесная Крапивка появился сильно хромающий пилигрим. Но первый урок разочаровал Матвея Павловича. «Ну, птицы и война, конечно, интересно, но какое отношение это имеет к программе? У него же целый курс зоологии в седьмом. В пятом и шестом — ботаника. А его, видать, за стол не засадишь. Было бы ружье за спиной».

Удивился Матвей Павлович, когда на другой день завуч рассказала, что ребята всех классов, даже начальных, хотят послушать рассказ о сороке-доносчице.

Матвей Павлович откинул назад лобастую голову, подумал, согласился:

— Ну что ж, пусть расскажет…

3

Первую группу инвалидов Надя вызвала на обследование, когда выпал снег. Дорога еще не установилась, но на легких санках уже можно торить путь, да и пешеходу куда легче было одолеть еще недавно непроходимые, расквашенные осенней распутицей проселки. Явились далеко не все, кого она приглашала, — может, были заняты работой, больны, а может, не приняли всерьез намерений медиков, но все же за день у врачей побывало девятнадцать человек. Напряженно работали все медики, будто вдруг почувствовали себя в большой больнице, где каждый день с утра до вечера спины не разогнешь. Анастасия Федоровна то и дело просила у Зои горячего чая, да покрепче, а то, накинув на плечи пальто, выбегала на крыльцо подышать. Возвращалась розовощекая, пахнущая снежным холодом и снова принималась за дело. Антон Васильевич тоже работал увлеченно: «Вот спасибо, дали возможность вспомнить, что я врач…» Пожалуй, он излишне подробно расспрашивал о делах фронтовых, прилежно слушал, а охотников порассказать были-небылицы среди инвалидов хоть отбавляй. Так что когда собрались в кабинете главного врача подвести итоги, то он с удивлением обнаружил, что у него историй болезней всех меньше. «Зато инвалиды останутся довольны моим приемом. Это уж точно», — успокоил он сам себя.

Картина получилась такая. Трое инвалидов нуждались в срочных операциях — свищи вызвали острое воспаление мягких тканей. Их направили в областной госпиталь. Двум другим хирургическим вмешательством можно было частично улучшить трудоспособность, расчленив остатки локтевой и лучевой костей. Образовавшиеся два пальца справятся со многими операциями. Можно было помочь и Алексею Долгушину. Надя вспомнила и прибавила к этим двум еще и Бобришина, который не приехал, но он непременно нуждался в долечивании, и ее долг, долг хирурга, помочь ему в этом. И еще она вспомнила лейтенанта Ертюхова с проникающим ранением головы. И Кедрова. У него ведь пока не закрылся свищ. Анастасия Федоровна выделила тех, кто нуждался в лечении сердца, легких. Надя выписала четыре направления в районную больницу, на рентген. И опять погоревала, что нет своего рентгена. «Еще не обогатились», — ответил Цепков на ее недавний звонок. Главное, электричество есть. Заканчивалась проводка в домах. Мечта — к Октябрьским праздникам осветить всю больницу. «Молодцы, — похвалил ее Цепков, — буду и я стараться».

Беседу врачей скоро прервала вбежавшая Зоя. Она была возбуждена.

— Надежда Игнатьевна, они не разъехались! — воскликнула она. — Они возятся с вашим домом.

Надя удивилась: кто не разъехался? С каким домом? И что значит возятся?

— Да инвалиды. Взгляните!

Надя оделась, вышла на поляну, и перед ней открылось странное зрелище. Люди, кто, бросив свои клюшки, а кто покрепче, зажав костыль под мышкой, расталкивали, растаскивали из буртов бревна, раскладывали их по земле. Другие с криками «Еще разик, еще раз!..» сдвигали длинными жердями огромные камни. Она увидела старика с рыжей широкой бородой — того, которому война оставила на руках всего четыре пальца — на левой три, а на правой один, большой. Он плечом подлаживался под бревно. Руки у него сильные, спина дюжая. Распоряжаясь, воробьем крутился на костыле Алексей Долгушин. Кедрова она узнала со спины. В старшинской куртке он казался выше ростом. Загорелая шея, и белый поясок кожи там, где недавно были подстрижены выгоревшие волосы. Он стоял в стороне с мерой в руках и что-то говорил Долгушину. Тот слушал, кивал головой.

Надя подошла к бородатому — фамилия его, кажется, Сычев, — спросила, не скрывая недовольства в голосе:

— Ну кто, кто вас заставил? Кто велел?

— А мы сами себя заставили. Доктор мается, а мы будем глазами хлопать?

— Но не могли же вы все так, сразу. Чья была команда?

— А у нас Алешка командир. Он нас и надоумил.

— Нет, нет, не могу принять вашу услугу. Как я покажусь людям? Да и работа трудная, не по плечу вам.

Бородач притронулся к плечу доктора, сказал укоризненно:

— А сколь сделаем — все наше. Почин — дороже работы, доктор. Не забижай мо́лодцев. Каждый тут был мастаком, да и сейчас двое за одного управятся — если и привру, то самую малость.

Сычев легко и просто покрикивал, его охотно слушались, безоговорочно делали то, что он требовал. Уже уложены на камни закладные бревна, а бородач то и дело прикладывал уровень, махал культяпкой, велел то подсыпать под один камень, то подкопать под другим.

Надя подошла к Кедрову.

— Вернулись, Дмитрий? — подала руку. — Навестили бы… Как самочувствие?

— Отличное. Как видите, без палки. Подарил соседу по палате — и обхожусь.

— Покажитесь, буду ждать.

— Непременно, — пообещал он. — А вы не волнуйтесь, за стройкой я пригляжу. И на ребят не сердитесь. Поверьте, все было так, как сказал старик. К празднику, говорят они, будет у доктора новоселье. Ну почему вас огорчает это проявление воинского братства? Вам оно всегда было по душе.

— Да, вы правы, — согласилась она, наблюдая, как инвалиды расстилают по бревнам мох. — Боюсь разговоров…

— Поделают они самую малость. А плотников, если надо, я вам найду. Строить — для меня праздник.

— Кто же вы, добрый молодец? — повеселела вдруг Надя. — Ученый-орнитолог, учитель, плотник? А может, еще и мореплаватель?

— Я? Я еще «лесной капитан», как звали меня на войне, и еще «капитан робкий», как звали в госпитале. — Он склонился к ее уху. — И еще я хочу построить вам дворец с белыми кружевными наличниками… Поймаю для вас черного дрозда, и он будет вам петь…

Надя засмеялась: как переменился Дмитрий, стал уверенней, независимей, даже, кажется, чуть-чуть играет с ней… «Пуговка, — увидела она, — на его рубашке. Вот та… Не заметил?»

Но вскоре Надю вызвали: привезли больного мальчика, Витю Усова. Ребенку было три года. Он метался как в огне, временами забывался, а то и бредил. Двустороннее воспаление легких. Шутки плохи… Она сама сделала уколы, распорядилась насчет кислорода. Сидела возле мальчика, не в силах отойти. Опаленный жаром, он был такой красивый, безвольно-нежный, беспомощный и близкий, что она впервые подумала о том, почему у нее нет такого… И будет ли? Странно, ее ребенок виделся ей именно таким, как этот тяжко дышащий мальчик.

Она пробыла у него часа два. Вышла из отделения, все еще видя его перед собой. Под тремя дубами, чуть дальше заложенного дома, красно пылали костры. Зыбкий свет метался по снежной поляне. Снег сухими стружками хрустел под ногами.

Надя удивилась многолюдству вокруг костров. На стройке вроде незаметны были люди, а тут так кишмя и кишат. Но еще издали поняла, в чем дело: больничные нахлынули! Хотя и в лесу живут, а костры, видать, в диковину.

Бородатый, завидев Надежду Игнатьевну и Зою, вышел навстречу, загородив своей широкой фигурой ближний костер. Могутный, стоял он в красном озарении огня, будто загорелся весь сразу — с головы до ног.

— Милости просим! — пригласил он, пропев басом. Он чуть повернулся, и свет костра полыхнул по его крупному лицу с всклокоченной бородой, густыми бровями и темными спутанными волосами, прилипшими ко лбу. — Беда какая, день-то осенний — коротышка: моргнул, и нет его. Приноравливайтесь, хозяйки: вот у этого костра — каша блондинка, а у того — брюнетка. Фронтовые подруги.

— Я — за брюнетку! — Надя засмеялась, почуяв запах слегка продымленной гречневой каши. Они прошли к дальнему костру, у которого кашеварил Кедров. Он обернулся на голос Нади, и в его красновато вспыхнувших в отблеске костра по-юношески припухших глазах Наде почудился восторг. Так смотрят на человека, которого любят и считают самым прекрасным на свете. Вблизи огня сидел черноватый худой мужичок, с виду не поврежденный войной, но доктор вспомнила: у него большое укорочение ноги. Руки его ловко управлялись с буханкой хлеба, полосуя ее на крупные ломти. Он укладывал их прямо на еловые ветки ровным рядком. «Как на фронте, сейчас будет кричать: «Кому?» — успела подумать Надя, когда мужичок заметил ее и сноровисто повернулся на коленках. Показал на место рядом, продолжая орудовать ножом и рассказывать:

— Так, значит, вступаем в новую страну, и у меня, братва, прошу обратить внимание, новая баба. Значит, в Польше была Марыся. В Румынии — Маришка. В Мадьярии, представьте, Марица. В Словакии, стало быть, Маринка. Ну а когда в Австрию прибыли… — Он осекся, что-то припоминая, и вдруг с веселостью закончил: — Маргарита.

— Врешь ведь все! — почему-то рассердился бородач. — Иль в обозе околачивался, при харчах?

— При харчах? Тогда отчего такой высушенный? Это ты при харчах отирался, такую ряшку наел, что в колхозе не раструсил до сего дня. Я при железе состоял: рельсы от Москвы до Вены тянул. И дотянул. А у баб авторитет имел, заметь, всех наций, потому что худенький. Худенькие во всякой работе проворные.

— Вот и опять врешь. Пока толстый сохнет, тонкий три раза сдохнет…

Мужичок так и подпрыгнул, но Надя остановила его, спросив:

— А жену вашу как звали?

— Жену? — Мужичок крутанулся на коленках, как прищемленная ящерка. Понял, что разгадан, с неохотой доложил: — Мария Ивановна.

— Тьфу! — сплюнул бородач, не понявший хитрости сочинителя. — И от Марии, кобель, бежал к какой-то Марице…

Мужичок положил последний ломоть, худая спина его под широким ватником мелко тряслась: он смеялся. Всю войну помнил он только свою Марию Ивановну, но, посылая ей письма из разных стран, давал ей чудные имена, от которых она втихомолку плакала, а деревенские острословы пугали ее: скопытился муженек-то, совсем скопытился… Если не помешался на том самом (вот Европа что делает), то умом непременно тронулся.

У костров уже раздавали хлеб, памятно выкрикивая: «Кому?» Как на фронте, разливали «наркомовскую». Накладывали в железные миски кашу. Зоя перебегала от костра к костру, предупреждая, чтобы не растащили ложки, которые она разрешила взять в больничной столовой.

— Не забывайте, вы не на фронте, ложки за голенища не прятать… — строго говорила она.

— А я упрячу, а я упрячу! — дразнил ее худенький мужичок, зыркая глазами на смуглую красавицу Зою.

И вот уже забрякали ложки.

Надя села рядом с Дмитрием; тот, волнуясь, положил ей каши, поставил на обрывок газеты, подал ложку. Надя присела на корточки, прихватила обжигающую пальцы жестяную миску, опустила на колени. Скоро сквозь юбку почувствовала тепло… Кто-то возился рядом, оглянулась: Алексей Долгушин…

— А ты чем тут полезен? — спросила Надя.

— С Дмитрием Степановичем наличники выдумывали. Ох как нравятся мне его узоры! Заманим мастера к себе, — кивнул в сторону Кедрова, — пусть для всей деревни нарежет.

— Какой я мастер? — давясь горячей кашей, отмахнулся Дмитрий. — Вот дядя мой, Никифор, тот действительно мастак.

— Дарья давно не показывалась, как она? — спросила Надя у Долгушина.

— Дарья-то? Совсем, можно сказать, ожила. Округлилась, сроду такой не видывал… — Долгушин поперхнулся кашей, замолчал, а Надя вспомнила, как ходила с Дарьей купаться, говорили о разном бабском.

У другого костра слышался голос Манефы, низкий и грудной, он звучал чуть грубовато, но сколько в нем было оттенков… И вот уже песня там зачалась, и ее нестройно запели недавние солдаты. Кто не помнил ее, эту песню о слетающих с берез неслышных и невесомых листьях, о вальсе «Осенний сон», о котором и узнали-то, может быть, только из песни. Кому его приходилось танцевать в те годы? И это трогающее «как будто в забытьи». Все так и раньше было, когда усталые солдаты запевали песни. В забытьи и есть…

Надя увидела, как что-то замелькало вдруг вокруг соседнего костра, а Кедрову показалось, что это большая птица с распахнутыми крыльями облетела его. Раз, еще раз. Огонь то исчезал за ее крыльями, то выпрастывался, как красная их подкладка. Да ведь это танцует Манефа. Ах, бесшабашная девчонка…

Кто еще вышел? Бородач! Раскинул руки, топнул ногой о мерзлую землю, повернулся, аж борода на плечо закинулась. И пошел, пошел, вскрикивая и прищелкивая языком.

— Едрит твои лапти! — вскрикнул худенький цыгановатый мужичишка, бесом завертелся вокруг бородача. И кажется, костер ярче загорелся от ветра, вызванного плясунами.

— Гармонь бы, а? — взволновался Долгушин. — Нет ведь у вас, Надежда Игнатьевна?

— Да откуда же у нас гармонь? Кому играть?

— Подарю свою. Баловался до войны, а теперь вроде бы не по штату.

— Сына научи.

И опять к костру вышла Манефа, и все, кто тут был, раздвинули круг. Она казалась черной птицей, когда стояла спиной к огню, и огненной, когда поворачивалась к нему лицом, взмахивая руками. Вот она прошла вокруг костра, склонилась на правый бок. Лицо ее было сосредоточенно-строгое, светлые волосы упали на лоб, щеки. Короткая куртка расстегнута на груди, концы красного шарфа разметались по плечам.

— Спой! Спой! — послышались голоса.

Но Манефа будто и не слышала. «Ну и артистка!» — успела подумать Надя, как Манефа распрямилась, лицо ее приняло озорное выражение. И вот она запела, вначале медленно, потом все быстрее и быстрее, в такт словам то ускоряя, то замедляя танец, полный страсти и прелести.

Начала она медленно, приглушенно:

Эх, тетушка Еленка —

Такая рукоделенка…

Потом тряхнула плечами, полы ее куртки распахнулись, точно крылья. Убыстряя темп песни, она продолжила:

Решетом воду нашивала,

Топором траву нашивала…

И вот за движениями ее уже нельзя уследить, а слова так и сыпались, налетая одно на другое:

Решетом вода не носится,

Топором трава не косится…

О-о-ох!

Она повалилась куда-то в темноту, а у костров загомонили, закричали взбудораженные люди.

В глазах Дмитрия, взблескивающих в свете костра, Надя увидела мальчишеский восторг. Она представила, как Манефа приходила к нему в госпиталь, и подумала, как о чем-то допустимом: «А что?» Еще долго гомонили инвалиды у костра. Бородач велел разлить по стаканам, встал, заслонив утихающий костер:

— Ну, последнюю, за хозяйку дворца, внимание она нам, калекам, оказала. А мы-то думали, пенсию нам отсчитали — и довольно. Ан, выходит, нет… — Он помолчал, разгладил бороду. — Ну так, чтобы тепло держалось, любилось и рожалось, чтоб никто дом не обходил, а войдя, пустым не уходил. Коль голодный зашел — чтобы поел, а дурак — поумнел. Пошла, родная!

Блеснуло стекло в свете костра. Старик выпил, донные капли выплеснул в костер — водка вспыхнула синеватыми искрами.

К Кедрову подошла Манефа. Она появилась из темноты, точно из-под земли.

— За ваше счастье, Дмитрий Степанович! И за твое, Надя.

— Спасибо! — Кедров поднял стакан, выпил.

Надя последовала за ним, сказала тихо, упавшим голосом:

— Мальчик… Такой красивый… Боюсь за него…

И ушла. Дмитрий и Манефа молча стояли рядом. Инвалиды потянулись к железнодорожной станции. Алексей Долгушин, высоко подпрыгивая на костылях, пошел ночевать к Васе-Казаку.

— Что ж, Дмитрий Степанович, под нашим бочком устроились? Уютно ли? — Хитровато спросила Манефа.

— Уютно, — ответил он. — Вполне. — И подумал: «Под бочком… У чужих саней на запятках, значит. Нет, это и мои сани».

— Надеетесь или как?

— Надеюсь, Манефа. Прекрасная и славная вы девушка…

Манефа трудно вздохнула.

— Ах, Дмитрий Степанович, будет вам, будет. Я ужасная. Как подумаю о себе, так головой в омут хочется. Ну неужели меня нельзя полюбить, а? Ведь можно же…

— Можно, — сказал Кедров. — Обязательно.

Манефа так же внезапно исчезла, как и появилась. Дмитрий затушил костры. Прошел по поляне. Детское отделение, вот оно, кажется, — небольшой домик с узкими и высокими окнами. У крыльца лежала собака. Услышав его шаги, заворчала. Кедров тихо свистнул, собака встала, заворчала громче — чужой…

Он миновал лес, перешел железную дорогу, вышел в поле. Было бело вокруг, морозно и чисто. Небо глубокое, звездное. В звездном сиянии странным белым светом горело поле до самого села.

Рано, ужасно рано пришла ныне зима…

4

— Послушай, Надежда, — раздался в телефонной трубке голос. Хотя он был простужен и до крайности усталый, Надя все же узнала — Дрожжина. — Послушай, обещание я свое не сдержала, не заехала к тебе. Дела у меня трудные. Могло быть хуже, но уж некуда… Овес из-под снега выгребаем, картошку — тоже. А вот со льном не знаю, что и делать.

— Старики говорят, снег еще растает.

— Дорогая моя, графики не ждут.

— Но графики утверждают люди!

Дрожжина помолчала, снова как бы пожаловалась:

— Корреспондент из Москвы еще подкузьмил. Такой веселый, анекдотики рассказывает, как русские бабы да мужики в печке моются. Я, дура доверчивая, и рассказала ему о нашей обстановке. Комбайны стоят, нет запасных частей, приходится пускать в дело жатки, косы, серпы. Так, мол, надежнее, когда комбайны подводят. А он выставил меня на всесоюзное посмешище, как антимеханизатора. Ну разве не глупо?

Надя читала в газете куцую корреспонденцию Лунина и тогда еще подумала, что тут что-то не так.

— Да, конечно, глупо с его стороны. Да и больно зазря страдать…

— Ну вот, — в трубке послышался вздох облегчения. — Чуть отошло. А то ведь некому пожаловаться.

«Мне ведь тоже», — хотела сказать Надя и поведать, как она переживает за судьбу Вити Усова, в болезни которого не виновата, но никак не отвяжется от чувства вины. Жизнь его все еще в опасности. Но она не сказала об этом. А Дрожжина уже спрашивала, подготовили ли больницу к зиме. Просила Мигунова посмотреть. Может, и на бюро тащить не придется. Надя поделилась, что корпуса с весны будут штукатурить, обшивать снаружи, а к зиме добротно утеплили, застеклили все окна, на днях во все корпуса дадут ток. Дрова еще не вывезены, но за ними дело не станет, заготовлено с избытком.

— А на бюро все же пригласите, — попросила Надя. Она собиралась поговорить вовсе не о подготовке к зиме.

— Ну, коль сама напрашиваешься, пригласим, — развеселилась Дрожжина.

В тот день, когда приехал Мигунов, Зоя Петровна на четыре часа назначила открытое партийное собрание. Снова порошил снег. На стиснутую морозом землю он ложился тихо и ровно, уже ничто не сопротивлялось ему, кроме реки: Великая текла меж белых берегов, свободная от вериг, голубовато-серая, как стальной клинок.

Мигунов приехал утром, энергично, по-хозяйски распахнул дверь в кабинет главного врача, на миг остановился, как бы споткнувшись, увидев людей, но тут же справился с неожиданной растерянностью, вошел, сунул портфель на подоконник, привалился к косяку, не снимая полушубка. Лето и осень, проведенные Мигуновым в деревне, где приходилось и командовать, и шуметь, и не очень задумываться над тем, как вошел и как вышел, наложили явный отпечаток на его поведение. Он вроде бы стеснялся новой для него обстановки. Пока заканчивалась пятиминутка, Мигунов стоял у окна, глядел на запорошенную снегом поляну, тер руку об руку, отчего ладони его шуршали, точно пергаментные. Короткие толстые пальцы его рук держались как бы отдельно друг от друга. Он то и дело подносил их к лицу. Смотревшим на него сзади казалось, что он молится. Надя вдруг догадалась: от волнения грызет ногти.

Врачи и сестры ушли, Леонтий Тихонович повернулся от окна.

— Садитесь же, пожалуйста! — нетерпеливо сказала Надя, чувствуя неловкость перед заведующим, — Снимите шубу, жарко у нас.

— Спасибо! — Он снял черный, затертый полушубок с серым воротником и, подходя к столу и почему-то косясь на телефон, заговорил: — Вроде бы по одной статье вы райкому подчиненная, к Дрожжиной у вас, так сказать, напрямик ход прорублен, а по другой-то, как ни крути ни верти, вы все же нам подотчетная. Так что уж не осудите. Буду спрашивать.

— Да что вы, Леонтий Тихонович, попросту бы, как в прошлый раз. Вы тогда ох как откровенно со мной поговорили…

— А-а, обиделась, значит? Не надо, не надо! Вместе ведь работаем. И сколько еще придется соли этой самой съесть! — Выцветшие голубые глазки Леонтия Тихоновича хитровато притаились.

— Я-то не обиделась. А вы вот почему-то обижены на меня… Не пойму!

— Что ты, что ты, девонька… — И спохватился: — Уж извините за это слово — привычка…

— Так какие ваши намерения, Леонтий Тихонович?

— Намерения? Вам о них звонила Домна Кондратьевна. Корпуса я посмотрел. Сделано под текущий ремонт, ничего не скажу, нормально сделано. Но вот на какие шиши?

— У нас ведь было немного…

— Я-то знаю, сколько отпускали мы по бюджету. Боюсь, некоторым людям кажется, что все легко, просто…

— Мы сами делали. Было решение партсобрания — все мобилизованы на ремонт. Лесопункт помог. За материалы уплатили, а работу они нам подарили, как шефы.

— А там, у трех дубов, что строите? Почему не знаю?

— Дом купила. Где-то надо жить? Сельсовет отвел участок.

— На территории больницы я, только я разрешаю. Пора бы знать.

Надя промолчала. Почему Мигунов раздражает ее? И подавляет чем-то? Сразу делается тоскливо, все немило вокруг. Какой-то нудный он, мелкий, что ли. И чтобы не поссориться, сообщила об открытом партийном собрании, которое созывается для того, чтобы послушать заведующего райздравом. Мигунов остался доволен, высказал желание пообщаться с людьми. С весны до осени в колхозах, своим делом не занимался. Кое-что уползло из рук, да что поделаешь, ведь решал-то не пустячные, а государственные дела. «Боже мой, — подумала Надя, — несчастные люди, которыми он командовал…»

— Посмотреть хотел инфекционное отделение. Слышал краем уха, будто вы всех инфекционников в район отправляете.

«А, вот оно что! Уже доложили ему. Так!» — удивилась она. И сказала:

— Издавна принято отправлять. Дадите специалиста? Корпус у нас хороший, вместительный, почти пустует. А вот в детском теснота. Мы и хотим поменять их местами.

— Все еще держитесь за свою идею? Хорошая черта — прямиком к цели, — как бы одобрил он, но в интонации голоса, каким это было сказано, она уловила совсем иной смысл.

— Покажу вам то и другое отделение. Пойдемте! — Надя решительно встала и направилась из кабинета. Она вышла на поляну. Мигунов спешил за ней, на ходу надевая полушубок. Левая рука никак не попадала в рукав, и казалось, что человек хочет взлететь, но на одном крыле никак не может. Она подождала, пока Мигунов справился с рукавом, и заговорила: — Не отступлю, Леонтий Тихонович, не в моих правилах отступать. И вас прошу помочь мне. Я в этих делах одержимая. Педиатрию мы поставим, обещаю вам. Будем детей брать на обследование, особенно дошколят. Жаль, школа далеко, не можем мы с ней кооперироваться, но договорюсь с Дрожжиной и с завроно, чтобы в Великорецке такой эксперимент устроили: дети, слабые здоровьем, днем учатся, а остальное время суток находятся под крылышком у врачей, в больнице.

— Ничего не выйдет, девонька… Надежда Игнатьевна. Нет у нас такой структуры.

— Структуры, Леонтий Тихонович, сами не рождаются. Их создают люди, когда целесообразно.

— Надежда Игнатьевна!

— Что, Леонтий Тихонович?

— Зарываешься, девонь… Надежда Игнатьевна…

— Зарвусь — предостережете!

— Предостерегаю! — трудно выговорил он слово. Он едва поспевал за ней. Надя заметила это, остановилась. Спросила озабоченно:

— Вам помочь?

— Нет, спасибо. С непривычки…

— Ну вот и инфекционный корпус. Поставлен, видите, в сторонке, как и положено. Такой вид на Великую и заречье! Картина, вам скажу, врачующая. — Надя прошла в сторону реки и остановилась на гребне крутояра. — Самое место для детского отделения. А закаты тут какие, Леонтий Тихонович, удивительные… — Помолчав, Надя в упор спросила:

— Что, опять Антон Васильевич настучал?

— Девонь… Надежда Игнатьевна! Слова-то у тебя какие! — возмутился Мигунов.

— А кто какие заслужил… Так он?

— Он…

— Ну что человеку надо? Хочет главным? Пожалуйста! Завтра же дела передам. Займусь хирургией, детьми. Пусть берет больницу.

— Что ты, что ты, девонь… А Дрожжина что скажет? Не будем далеко заходить. Так я пообщаюсь с людьми?

Он беседовал с парторгом, а оставшееся до собрания время гостил у Антона Васильевича. Это было для всех так неожиданно, выглядело таким вызовом коллективу больницы, что невольно родило поползший от человека к человеку слушок: «Надю приехал снимать». Зоя, до которой это докатилось уже не как предположение, а как нечто неизбежное, встревожилась и растерялась. Решила посоветоваться о Анастасией Федоровной. У старушки глаза на лоб полезли: не может быть! Надю не дадим в обиду. И когда началось собрание, «главный» терапевт и парторг подробно рассказали о лечебной, воспитательной и хозяйственной работе, говорили они горячо, как бы полемизируя с не открывшимся еще, но очевидным оппонентом. Ничего не понимающий Мигунов пожимал плечами, шептал Наде: «Зачем этот отчет?» А она сидела, равнодушная ко всему, отсутствующая. Нетерпеливо ждавший своего слова доктор Семиградов не понимал: почему эти две дуры так расхвастались? Надо же! Всякое приличие потеряли. Было бы чем хвастаться… Да если бы и было… Жалкая, заштатная больничка.

— Я хочу преподнести несколько живописных картинок и вовсе не собираюсь опровергать моих коллег, — так начал Антон Васильевич свою речь, едва Анастасия Федоровна успела сесть на свое излюбленное место возле стола, справа от председателя. — Картинка первая. Бабье лето. Погода хоть куда. В колхозах страда. Идут обозы с хлебом. У стационара нашей больницы сидит Петр Селиверстович Объедков из деревни Коршуниха. Положили его с пневмонией. Но вот он уже на ногах. Ловит за халаты проходящих врачей и сестер: «Выпишите, здоров я. Нет мочи торчать тут. В колхозе беда — мало рабочих рук». «У вас хрипы в нижнем отделе левого легкого», — говорит ему «главный» терапевт. Чуть не плачет бедный колхозник.

Картина вторая. Суббота. Зоя Петровна обходит лечебные корпуса, хозяйственные службы. Завтра воскресник! «Чем ты помог родной больнице?» Вроде: «Чем ты помог фронту?» Выходят на воскресник врачи, сестры, санитары. Петр Селиверстович и его соседи по палате схватили кто конопатку, кто пилу, кто топор. Сообразили мужики, для какой цели они оставлены…

Картина третья. На приеме инвалиды. Врачи с серьезным видом обследуют, дают направления, советы. Доверчиво воспринимают все их заботы увечные люди. Но вот под тремя дубами лежат бревна. Кому-то нужен дом, большой дом. Безногие, безрукие инвалиды берутся за бревна, укладывают. И так до поздней ночи…

Картина четвертая…

— Хватит, — остановила его Анастасия Федоровна, — хватит. Чужак вы, Антон Васильевич… Над святым смеетесь!

— Разрешите закончить, Зоя Петровна? — спокойно осведомился Антон Васильевич и, не дождавшись ответа, продолжал: — Значит, четвертая. Лето. Страда в разгаре. Прибегают в больницу люди за помощью, в обрез времени. А в больнице — один врач. Сидят, ждут. А где же другие? На периферии? Занимаются врачебной помощью больным? Нет, гоняются за здоровыми. Мельтешат под ногами, мешают работать.

Картина пятая. Впрочем, хватит. А то действительно меня поймут как чужака. Кстати, Анастасия Федоровна, сор из избы чужаки никогда не выносят. Его выносят всегда свои.

Он сел. Собрание молчало. Все смотрели на главного врача, ждали, когда она встанет и бросит в лицо этому завистнику слова, которые он заслужил. А она знает эти слова. У нее они самые сильные. Но Надя сидела у стола, с другой стороны от Зои, безучастная и сторонняя, как будто то, что происходило тут, ее вовсе не касалось, как будто и не слышала, что говорил доктор Семиградов. Но вот она обвела взглядом собравшихся, на ком-то остановилась. Взгляд ее был где-то далеко, пожалуй, нет, не далеко, он не выходил из нее самой. Потом она встала и медленной походкой вышла из кабинета под непонимающими взглядами ее сослуживцев, друзей и недругов. Никто ее не остановил, никто не сказал хотя бы слово. И как только за ней закрылась дверь, в кабинете вдруг вспыхнула висящая под потолком лампочка. К ней уже привыкли, забыли, что она торчит там, но тут вдруг все вспомнили, уставились на нее, ослепленно щуря глаза, еще не понимая, что случилось.

А в это время монтеры закончили сборку щита и решили опробовать рубильник внутреннего освещения.

Первым, как это и полагалось солдату, опомнился Вася-Казак. Он вскочил со своего места у дверей, кинул в потолок затрепанную кубанку, заорал, оглушая сидящих:

— Ур-р-ра-а-а! А это картина пятая…

Все повскакали с мест, подхватили крик бравого кавалериста.

— Ну, доктор Семиградов, как вы оскандалите свет? — Вася-Казак вышел на середину кабинета, подобрал шапку, скомкал. — На фронте такие, как вы, — Вася ткнул шапкой в его сторону, — в атаке гибли первыми. Но не от пули врага, от казнящей пули своих же…

— Ну-ну! — Мигунов неторопливо поднялся. По его вспотевшей лысине скользили блики света. — Не надо таких слов. Тут не казачий дозор. Дальше продолжать собрание вроде бы беспредметно… Так, Зоя Петровна? А подумать есть над чем, есть…

Но собрание Зоя Петровна не закрыла. Оно, кажется, только еще началось.

5

Такое с Надей было после контузии на Украине, в первый год войны, и вот случилось сегодня, на собрании. Она не слышала, что говорили люди, только видела, как они шевелили губами.

Она не могла больше выносить этого немого зрелища и ушла, чтобы освободиться от него.

Серый метнулся ей навстречу, жалобно заскулил, еще по шагам почуяв, что с хозяйкой Дян произошло неладное. Отбежав, он лег на тропу, преграждая ей путь. Но хозяйка шла прямо на него, и он не знал, что бы стал делать, если бы в это время из дверей не выбежала Фа, не остановила старшую, обхватив ее за плечи. Фа пыталась обратно увлечь Дян, но та молчаливо оттолкнула ее и пошла, не замечая собаки. Серый впервые зарычал на Фа, когда она хотела вновь подойти к своей подруге.

— Надь, не уходи. Мы ему выдадим так, что на всю жизнь. А хочешь, мы устроим ему темную?

Надя не ответила, она не слышала, что говорила Манефа, и неуверенным шагом пошла в ночь. Теперь Серому ничего не оставалось, как охранять ее, не отставая ни на шаг до самого дома. Но что такое? Она прошла свой первый дом, где они жили вместе с Фа, и второй, вошла в лес, перешла ужасно пахнущую железом и мазутом дорогу. Вот и поле. Серому была знакома эта дорога. Он бегал по ней с Фа. Добрая молодая хозяйка всегда бросала ему кусок мяса, пахнущий свежей кровью. Зря он оскорбил Фа своим рычанием, каялся пес. У него, как и у людей, всего одно сердце, и разорвать он его на две одинаковые части не может. Он бы мог вернуться, загладить свою вину, но как оставить хозяйку Дян, если она даже его не замечает? А раз это так, то он не может оставить ее и на минуту. Ведь бывало же, что она вдруг вспоминала о нем.

Они вошли в село, но направились вовсе не по той дороге, по которой Серый бегал с хозяйкой Фа. На всякий случай он тявкнул, покрутился на развилке, но старшая хозяйка даже не оглянулась, и он понял, что она знает, куда идти. Серый бежал, фыркая. Чужие запахи раздражали его, тревожили, и он все время был настороже.

Вдруг Дян остановилась, оглядываясь по сторонам, и решительно направилась к невысокому дому со светлыми пятнами окон. Когда она постучала в одно из них, Серый сел на задние лапы, от волнения язык его вывалился, глаза загорелись зло и дико. И тут хозяйка впервые вспомнила о нем. Оглянулась, позвала:

— Серый, друг ты мой…

Голос ее прозвучал мягко и печально, и звериное сердце Серого ослабло. Он сунулся ей под ноги, дружески захватил в пасть руку в перчатке, пахнущей лекарствами. Ему был омерзителен этот запах, но он готов был стерпеть и его ради хозяйки.

Скрипнула, отворяясь, калитка, в ее провале высветлилось лицо с темными вмятинами глаз.

— Надя, ты? Одна? Проходи!

Голос Дмитрия заставил ее окончательно прийти в себя от странного глухого оцепенения, и она, сделав шаг ему навстречу, вдруг остановилась. Она шла сюда, казалось, придерживаясь какой-то невидимой стены, и стена эта сейчас рассыпалась, держаться стало не за что. Надя пошатнулась, взмахнув руками. Дмитрий подхватил ее, и они медленно, неуверенно стали сливаться с темнотой, пока совсем не исчезли в зеве калитки. Из темноты раздался повелительный голос мужчины:

— Серый, ко мне! — И еще раз: — Ко мне!

Серый понял, что это относится к нему, но не шевельнулся. В нем дрожал каждый мускул, каждая шерстинка, он боялся чужой темноты. Но там была Дян! Что же она молчит? Он ждал ее голоса, но услышал новый приказ:

— Ко мне!

И он прыгнул через порог в темноту. В ней уже были рассеяны ее запахи, и это была уже не страшная темнота. В дом все же он не вошел, а остался в сенях, за дверью, лежал, прядая ушами, прислушиваясь к звукам и голосам.

Дмитрий снял с Нади перчатки, пальто, про себя удивился ее праздничному наряду. Посадил к столу, поставил на плитку чайник. Глаза его неотрывно следили за ней. Вот она встала, подошла к стене, на которой были развешаны гербарии, сделанные Виссарионовной, коллекция бабочек, выполненная Ниной Морозовой, ученицей. Долго рассматривала чучела дятла и дрозда-рябинника. «Чем же ему приходится заниматься, а? — думала она. — Люди напряжены, как в войну. Ах ты, Дима, Дима!» Она была непривычно подавленная и тихая. Что-то с ней случилось, что-то сломалось в ней. Ни разу не взглянула в его сторону, как будто была тут совсем одна и вовсе не нуждалась ни в чьем обществе. Потом села к его столу, заваленному учебниками и домашними работами школьников: «Внешнее строение тела членистоногих»… Среди всего этого бросилась в глаза фотография старой женщины в черной кофте и черном платке. Лицо ее было узким и вытянутым, глаза, знакомые глаза, в горестных морщинах бед и старости. Надя догадалась — его мама. «Как хорошо, что у него есть мама. Вот была бы у меня». Подняла фотокарточку и увидела письмо, лежавшее тут же, среди будто расползшихся по листкам детских работ членистоногих. Прочитав первые строчки, она уже не могла не дочитать его до конца. Оно начиналось без обычного обращения, а мужественными и строгими словами:

«Крепись, Дмитрий, мы, охотники, приучены к молчаливости и в радости и в горе. Вчера похоронили прах твоей мамы, а моей сестры, Авдотьи Семеновны. Болела она тихо, не мешая людям, и умерла тихо, не обременяя их. Она не велела срывать тебя с лечения, что бы ни случилось дома. Говорила: хватит уж, один раз навредила ему, другой бог не простит. И еще говаривала мне, что зовет ее Степан Захарович. Объяснял я ей: брось, не думай, не внушай себе, не надо, так нет — зовет, и все. И тебя вспоминала, хотелось ей верить, что ты здоров, залечил свои раны. Один, говорит, он у меня, Митюша-то.

Ее нашли утром, на дороге к озеру. Она лежала в пыли. На лице ее была улыбка. Так, с улыбкой, и похоронили.

Дом я заколотил. Если пригодится, отпиши, не пригодится — продам… Опустело гнездо Кедров, как вас звали когда-то в деревне…»

Надя долго сидела молча, не поднимая от стола головы. Строчки письма дяди Никифора прыгали перед глазами. Только услышав скрип половиц под ногами Дмитрия, она подняла голову, увидела его с чашкой дымящегося чая, спокойного, даже слишком спокойного. Кажется, он был недоволен ее приходом. «Показалось», — отмахнулась она, как от чего-то невозможного, и заговорила, вставая:

— Я пришла к тебе. Совсем. Измучила тебя… Это ужасно. У тебя горе. Я не знала…

Он стоял, не слыша, как позванивает о блюдце ложка в его дрожащей руке.

— Да поставь ты чашку, — мягко, но повелительно сказала она.

Он справился с волнением, поставил чашку.

— Измучила меня? И только? — трудно, но твердо выговорил он.

— Устала я, не сказать, как устала одна. Я полюблю тебя, Дмитрий, крепко, как никто тебя не любил… — На миг осеклась, добавила: — Никто, кроме матери. Да!

Она не сказала, что любит, но сказала, что полюбит его. От волнения он этого не заметил. Но волновался он не столько потому, что она пришла, сколько потому, что все случилось так, как предсказала ему Виссарионовна. Он не любил фатальных случаев, из них не было выхода. А тут была именно фатальность. Ему хотелось побыть сегодня одному. С памятью о матери.

Уже в первые минуты Надя почувствовала это. Но отступать было поздно, да и некуда. Она бы не отступила, даже если бы захотела. Для нее в эту минуту не было на свете более страдающего, незащищенного, а потому близкого человека.

Она давно была любима, и он ждал, ждал каждый день, что это придет, должно прийти, и только сегодня он бы не хотел этого. Но ведь вместо одной женщины, которая любила его сильнее всех, но не могла любить бесконечно, пришла другая и как бы взяла и понесла ту любовь, любовь к нему. Какой будет эта любовь, ни он, ни она еще не знали.

Так неожиданно для себя и друг для друга стали они в эту ночь мужем и женой.

Собрание затянулось, и Зоя Петровна вернулась домой поздно. Спешила успокоить Надю рассказом, как шел дальше разговор, что Куклан «имел бледный вид», а Мигунов только о том и беспокоился, чтобы не ссорили его с коллективом больницы. Конечно, Надя ушла зря. Пусть не все ее любят, но в обиду никогда не дадут. В это она должна была бы верить. И вдруг открылась: не поверила. Слабость? Да! Может человек ослабнуть хотя бы на миг, на минуту, на час? Может. Кто за это осудит?

В пристройке не было света. Зоя осторожно вошла, постояла, пока глаза привыкли к темноте. Кровать пуста. Что же это? Где она? Наверно, у Манефы. Правильно сделала, что ушла к ней. Манефа хорошая подруга. Как они с Лизкой разоблачили Куклана! Оказывается, в поездках по участку он валяет дурака. Летом в Ковшах вместо работы днями шлялся по лесам, собирал малину, браконьерил на реке. Какая там диспансеризация! Учителя Теофилова по небрежности чуть в могилу не свел. Анастасия Федоровна спасла человека, и теперь он вернулся к работе. На хуторе Лесная Крапивка по праздности оказался, хотя и должен был осмотреть всех. Опять же случай спас Катерину Колотову. У нее нашли воспаление желчного пузыря. Вернулась домой работоспособной. Говорила Лизка, Кедров в судьбе Катерины сыграл какую-то роль.

И как растерялась Зоя, когда узнала, что у Манефы Надя не ночевала. Дело оборачивалось бедой.

О Кедрове и о селе Теплые Дворики никто и не подумал.

Манефа, рано поутру навестившая Виссарионовну, обомлела, встретившись в дверях ограды с главным врачом. Вначале она подумала, уж не со старухой ли что стряслось или медицина на самом деле торит сюда дорожку, но, вспомнив про Кедрова, тут же с досады стукнула себя по лбу: «Олух, олух царя небесного!» Но сказала, не в силах сдержать радостно-озорной улыбки:

— С разговением, подружка! А глаза-то распахнула, боже мой, весь мир покоришь…

И ждала: взъерепенится недотрога, обругает хулиганкой или пройдет, не удостоив и взгляда, это ее-то, свою самую близкую и самую понимающую подругу! Но Надя сдержанно улыбнулась, и в улыбке ее Манефа уловила виноватость и скрытое сомнение.

— Проспала, надо же! Дмитрий ушел, а я думала, полежу немного. И вот…

И как-то непохоже на нее прозвучала эта наивная жалоба. Манефа чутьем угадала: что-то не так было, не так. Но это лишь на миг омрачило ее, и тут же она бросилась подружке на шею, стала обнимать, целовать в пахнувшее холодной водой лицо.

— Да он такой, Дмитрий-то твой, любить будет, жалеть будет. Надя! Да ты самая счастливая на всем белом свете!

— Ну что там? — спросила Надя уже озабоченно. — Ты дежурила?

— Да. Только что сдала. Ничего особенного. Бабу из Подсосенок привезли. Не сегодня-завтра окочурится.

— Манефа! Уйми язык. Что за женщина? Кто смотрел? Диагноз? — Пожалела: — Надо же со мной такому случиться…

— Все смотрели, успокойся.

— Да что с ней?

— Что? Старость… Сама не знает, сколько ей лет. Отродясь я не видывала: пульса нет, а глаза живые, умирать не хотят.

— Анастасия Федоровна?

— От нее не отходит. Как же!

— А ты здесь зачем? Что тебе надо?

— Не волнуйся, ничего такого. Постряпать затеяла. Печка у Виссарионовны — одна мечта… Договорюсь на воскресенье.

Не пошла — побежала Надя полем. Снег на дороге не утоптан, сыпучий.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

1

На открытие рентгеновского кабинета ждали приезда Дрожжиной.

Много «слез пролила» Надя у Цепкова, в облздравотделе, и в районе тоже, пока получила аппаратуру, уже не новую да и некомплектную к тому же. И вот наконец все готово.

Еще утром должна была прибыть секретарь райкома партии. Вася-Казак не раз бегал к мельнице, надеясь встретить ее, но вскоре махнул рукой. Уже перед сумерками еще раз вышел на дорогу, увидел след легких саней, который и привел его к стожку сена у конюшни. Вороной жеребчик лениво жевал сено. В санках, сплетенных из ивовых прутьев, уткнувшись лицом в серый воротник тулупа, спала Дрожжина. Брови ее и шапка надо лбом закуржевели от дыхания. Вася-Казак осторожно подошел, взял упавшие на снег вожжи, легонько тронул женщину за плечо. «Такую бабу жизнь ухайдакала», — подумал он жалостливо. Глаза Дрожжиной, просветленные после короткого бегучего сна, распахнулись, недоуменно остановились на его лице.

— Здравствуйте, Домна Кондратьевна! — сказал весело Вася-Казак. — Ждем вас не дождемся. Как поспали?

— Тише! — Дрожжина заговорщически наморщила губы, веля ему молчать. — Садитесь!

Вася-Казак плюхнулся на козлы. Вороной жеребчик играючи вынес санки на поляну и, чувствуя вожжи, кося налитым кровью глазом на незнакомого седока, уверенной рысью пошел прямо. Но тут натянулась левая вожжа, жеребчик, как бы радуясь ощущению власти человеческой руки, круто повернул, санки занесло, и они, накренившись, какое-то время скользили на одном полозе, потом оперлись на другой, выровнялись.

Дрожжина энергично выскочила из саней, сбросила черный, с большим воротником тулуп. Она была в темно-синем бостоновом пальто, отороченном по подолу и рукавам светлой смушкой, и с таким же смушковым воротником, только он был чуть потемнее.

— Рисковая вы, Домна Кондратьевна. На таком чертике, да одной? — сказал осудительно Вася, беря жеребчика под уздцы.

— Он послушный, — ответила довольная женщина. — Напоите его. Овес под козлами. Тулуп пусть где-нибудь в тепле повисит. Часа через два поеду к Бобришину.

— На ночь-то глядя! Волков не боитесь, Домна Кондратьевна?

— Волков? Да, Василий, тут ружьишко в сене, вынеси и его: как бы этот чертенок не погрыз ложу… — Дрожжина похлопала жеребчика по широкой шее, тот попрядал ушами, копнул снег копытом. — Ну, ну! Знаю, что домой пора.

Надя и Зоя Петровна, увидев в окно секретаря райкома, поспешили на крыльцо, не успев одеться. Дрожжина сердито замахала руками, они исчезли и снова показались уже в накинутых на плечи пальто. Дрожжина подходила к крыльцу, как всегда, твердо ступая, чуть склонившись вперед, будто преодолевая течение воды, вся ее фигура выражала уверенность и силу. В рентгеновском кабинете в неторопливом ожидании стояла у щита техник — хрупкая девчушка Таня Заикина, чувствующая себя настоящей хозяйкой хотя и небольшого, но такого важного и нужного для больницы дела. Как только вошли врачи и сестры, а затем и Дрожжина, о чем-то увлеченно говорящая с Надей, Таня задернула на окне черную плотную штору, щелкнула выключателем. Кабинет залил матовый электрический свет. Надя вышла вперед и, оглядев полукругом стоящих врачей и сестер (вот их уже сколько!), заговорила, тая взволнованность:

— Коллеги, вчера специалисты приняли нашу рентгеновскую установку. Вчера же были сделаны пробные снимки. Они проявлены и оказались сносными. Мы получили могучего помощника. Наши возможности в диагностике болезней стали намного шире.

«Не могла это сделать празднично, — недовольно подумала Манефа, стоящая неподалеку. — Такое дело сделано, а она: «Мы получили могучего помощника…» Петь надо, всем петь…»

А Надя продолжала:

— Пока у нас нет рентгенолога, заведовать кабинетом будет доктор Колеватова, наш «главный» терапевт, у нее, к счастью, есть опыт. — Надя помолчала. — Ну а открыть наш кабинет попросим Домну Кондратьевну.

Только сейчас все увидели, что экран аппарата обвязан красной лентой, а в руках Тани блеснули хирургические ножницы. Она шагнула от щита и подала их Дрожжиной.

— Спасибо за приятную обязанность! — сказала секретарь райкома, беря ножницы. — Поздравляю вас всех! Рентген — важное ваше приобретение. Берегите его и хорошо, в полную силу используйте!

«Какая торжественность! — возмутился про себя Антон Васильевич. — Будничное дело, а такое величание».

Анастасия Федоровна подумала, радуясь: «Везде бы так, по всей области. — Погоревала: — Нет, долго еще не будет широких дорог рентгену на село…» И с сожалением вздохнула: уж она-то знала свою область из конца в конец.

— А теперь первая официальная рентгенограмма грудной клетки! — объявила Таня Заикина. — Домна Кондратьевна, пожалуйста. Остальных прошу освободить кабинет…

— Погоди, погоди! — Дрожжина подошла к аппарату. — Расскажи, пожалуйста, как тут все действует.

Таня старательно, как на экзамене, начала рассказывать и так увлеклась, что Наде пришлось дать ей знак закругляться. Таня поняла ее, сбивчиво закончила пояснение.

— Разденьтесь до пояса, встаньте вот сюда… — смело попросила Таня Дрожжину. Ей нравилась новая роль, и она из кожи лезла вон, чтобы держаться построже и делать все четко, как учили. До этого она ни разу не сбилась и не думала, что ее ждет конфуз: пациентка подошла к ней, погладила по голове, сказала по-матерински, чуть покровительственно:

— Дитя мое, спасибо тебе за все, что ты мне показала, о чем рассказала. Вижу, учили тебя хорошо и ты все, что надо, усвоила. Но, знаешь, дочка, я боюсь этих самых аппаратов. Вот, честное слово, боюсь.

Таня вдруг почувствовала себя обыкновенной девочкой, ее тоненькая шейка втянулась в плечи. Домна Кондратьевна заметила это, подбодрила:

— Ничего, не огорчайся. Первое просвечивание сделай знаешь кому? Чьих сил больше всего вложено в это… Так кому же?

Таня взглянула на Надежду Игнатьевну. Дрожжина заметила ее взгляд.

— Верно! Нуте-ка, доктор, разденьтесь до пояса и встаньте вот сюда! — Дрожжина произнесла эти слова тоном Тани, и все засмеялись.

— Нет, нет! При чем тут я? — заупрямилась Надя.

— Что же, проголосуем, — предложила Дрожжина. — Кто «за»? «Против»? Нет. Воздержались? Один. — Она взглянула на доктора Семиградова, который стоял скрестив руки.

— Ну и привыкли вы… — рассмеялась Надя и неохотно пошла к аппарату. Тут уже хозяйничала взволнованная Анастасия Федоровна.

Толкаясь в дверях, все остальные вышли. Таня выключила свет. В темноте сильно щелкнуло, и аппарат загудел. Где-то, будто глубоко под землей, слышался голос Колеватовой.

— Так, вдохните! Выдохните! Повернитесь левым боком. Что это у вас под ключицей? Осколок? Врос в костную ткань. Не мешает?

Ответов главного врача не было слышно. Голос у Нади почему-то вдруг сел.

Потом все собрались в зале приемного покоя, стали рассматривать снимки, только что сделанные и проявленные. Первый снимок был сделан Бобришину, которого Надя готовила к операции, второй — Кедрову — в порядке контроля. У бобришинской руки далеко друг от друга концами стояли кости, на кедровском снимке была видна взвихренная костная мозоль, пугающая своим неправдоподобием. Снимки разглядывали, будто никогда такого не видывали. Манефа долго стояла перед рентгенограммой своей грудной клетки. Ребра, легкие. Вот комочек сердца, и ей было немножко страшно видеть себя такой, будто она неживая.

Молодежь немного потанцевала под патефон, попела песни. Скоро голоса выплеснулись на поляну и еще долго звучали в морозном воздухе.

А Дрожжина, Надя и Зоя Петровна сидели в это время в кабинете главного врача, говорили.

— Да, праздник вышел настоящий, — сказала Дрожжина, отходя от окна. — Хорошо звучит песня над снегом. Побольше бы таких праздников. Что это? Вижу, вы скисли, мои дорогие женщины. На очереди — детское отделение? Это вас заботит? Но что я могу поделать, карман у Мигунова пуст, денег на детское отделение он вам дать не может. Где их достать, не знаю. Попытайтесь поговорить с колхозами. Постепенно рассчитаетесь.

— Теперь колхозы на это не пойдут. После строгих решений, — оказала Зоя Петровна, напомнив этим о недавнем постановлении ЦК партии и правительства о нарушениях Устава сельхозартели.

— И это верно, Зоя. — Дрожжина насупилась. — Придется годик подождать, дорогие мои. А детского врача обещаю. С нового года вам передадут ставку педиатра из Пыжанской больницы. Детского отделения у них нет, а ставка заведующего числится. Хотят строить, да когда это еще будет… А вот с ремонтом и оборудованием корпуса, право, не знаю… И в облисполком ходила, и в обком.

Наде не хотелось верить, что там нет людей, которые не могли бы понять, что откладывать организацию широкой медицинской помощи детям хотя бы на один год — всего на один год! — такая ошибка, которую потом не поправишь. И она горячо высказала эту свою мысль.

— Ну, Надежда, да разве у партии только эти заботы? У нее, как ты знаешь, масса и других. Народ надо кормить. Люди кровь проливали, жизни не жалели… Должны мы о них думать? В сельском хозяйстве, ты видишь, — прореха на прорехе.

Надя приложила ладони к пылающему лицу. Ей так не хотелось, чтобы этот прекрасный день кончился ссорой, но удержаться не было сил, И она заговорила. От необычного волнения и растерянности речь ее была сбивчивой, непоследовательной:

— Почему наши заботы кажутся маленькими? Маленькая у нас работа? Но маленькая работа только тогда маленькая, когда она пустая. Нет, не соглашусь, никогда не соглашусь, что сейчас нельзя помочь детям.

— Ладно, — остановила ее секретарь райкома. — Успокойся и проводи меня.

Когда они вышли, Дрожжина взяла Надю под руку, заговорила:

— Не пойму я, подружка, то ли каприз это у тебя, то ли ты слишком торопишься. А торопятся по двум причинам: или переоценивают свои возможности или недооценивают. А на вещи надо смотреть объективно.

Надя проговорила:

— Боюсь тщетности усилий. Душа ведь тоже имеет предел крепости. Устает человек.

— Милая моя подружка, ты еще только начинаешь. Советую тебе: научись ценить дороже золота то, что уже сделано, и не бояться, что не сумеешь сделать то, что еще предстоит.

Все это звучало, может быть, как истина, но Надя не могла ее принять. Говорить еще что-либо больше не хотелось, и они молча распрощались.

Рентген был каждый день в ходу. Продолжалось обследование инвалидов, детей, выявление ревматиков — в только что открытую торфолечебницу поступили первые пациенты. Анастасия Федоровна, прекрасно понимая, что ревматизм лижет суставы, а грызет сердце, больше всех занимала рентген.

Надя решила поинтересоваться здоровьем председателей колхозов. Долго не удавалось их заманить, но, воспользовавшись совещанием в МТС и помощью Бобришина, она все же собрала их в больнице. И вот они сидят у нее в кабинете, довольные проявленным к ним вниманием медиков.

— Ну что, товарищи, у всех врачей побывали? И на рентгене? Теперь мы начнем приглядывать за вашим здоровьем постоянно. Не будете слушаться — через райком достану, — шутливо предупредила Надя.

Она не ждала ответов на свои вопросы, и без того зная, что все председатели колхозов, приглашенные для медицинского обследования, прошли его. Знала, как приглянулся им рентгеновский кабинет. («Что тебе госпиталь», — сказал Бобришин.) Доктору просто приятно было задавать эти вопросы. Председатели осмотрели больницу, узнали про ее житье-бытье.

— Эх, — сказал Бобришин, выйдя из «заразного», как тут называли инфекционное, отделения, стоящего чуть на отшибе, над рекой. — Отдал бы мне Мигунов эту больницу. И сотворил бы я тут колхозную лечебницу санаторного типа.

Председатель Ковшовского колхоза «Свет» Ушаков Яков Егорович, в недавнем прошлом инструктор Великорецкого райкома партии, длинный и тонкий как жердь, мужчина лет сорока, просидевший всю войну в тылу из-за язвы желудка, покачал головой: «Зовут тебя, Кирилл, колхозным кулаком. Кулак ты и есть! Себе, себе бы нагрести поболе…» Бобришин ответил, не моргнув глазом: «Так ведь маются ею, этой больничкой. Спокон веку маются…» Надя, слышавшая препирательство, попервости обиделась на Бобришина за это «маются», но вдруг сейчас, когда надо было начать с председателями трудный разговор, вспомнила про обидную маету и подумала, что начать с этого беседу было бы в самый раз.

— Вы уж извините, Кирилл Макарович, — обратилась она к Бобришину, следя, как он одной рукой трудно свертывает цигарку. — Подслушала я, нечаянно подслушала ваш разговор о том, как Мигунов «мается» нашей больницей. А вы не боялись той самой маеты, когда прицеливались к нам своим хозяйским глазом?

Бобришин чуть смутился, но, как всегда, тотчас нашелся, положил на подоконник свернутую цигарку, стряхнул с полы серого пиджака табачные крошки, сказал:

— Что же, Игнатьевна, можно было бы прикинуть: цена путевок, дотация из колхозного фонда, потянул бы…

Ушаков опять покачал головой, другие — кто осуждающе, кто одобряюще — взглянули на Бобришина.

— Так вот, я хотела предложить нашим колхозам долю участия в делах больницы, — высказала наконец главную мысль Надя. — Понимаете, без вас каюк. Бюджета едва хватает свести концы с концами. А неотложных дел по горло. Вот хотя бы профилактическое детское отделение. Мы обследовали всех детей нашего участка. Примерно половина из них, да, да, Павел Гаврилович, — обратилась она к председателю колхоза «Лесная новь» Логунову, который неверяще махнул рукой, — именно почти половина нуждается в помощи медицины.

И Надя стала рассказывать о своих тревогах:

— Скоро в школу придут те, кто родился в сороковом и сорок первом. С тревогой и заботой думается о них. Какое клеймо на здоровье оставило тяжкое время? На что они будут способны? Мы находим у них малокровие… Остаточные явления рахита… Близорукость… Неврозы… Заболевания сердца. Полиомиелит… Впереди годы и годы учебы, которая потребует отдачи всех сил. Выдержат ли ее дети войны? Разве нам все равно, здоровые и сильные люди придут на поля, заводы, в лаборатории или хилые, больные? А общество не должно страдать, ему придется все делать умом и руками именно этих людей. И заботиться об этом надо сейчас. Вот о чем я думаю. Все время. Может, я неправильно думаю?

— Правильно, — уронил Бобришин, беря с окна цигарку и крутя ее в пальцах.

— У нас таких нет, — возразил Ушаков. — У нас фельдшерский пункт, Постников за ребятами смотрит.

— У вас, в Ковшах, нет? — загорячилась Надя. — А знаете статистику по семилетней школе? Я вам специально пришлю.

— Тебе, Ушаков, стыдно, — чуть слышно проговорил Бобришин, наклонясь к соседу, но его слова долетели до всех и вызвали неожиданно резкую реакцию.

— Ты, Кирилл, за грудки нас не бери! — угрюмо проворчал Логунов. — И ты, доктор, слезу не вышибай. У нас хоть по себе панихиду служи. Хлеба не даем, работой зимой не обеспечиваем, избы не чиним. Уходят работники. Тают деревни, как льдины по весне.

— Я вас поняла, Павел Гаврилович. — Надя присела, замолчала. И прежде чем продолжать разговор, подумала: «Никто не хочет нам помочь, а им-то что? У них самих забот полон рот». Но сказала, будто эта мысль вовсе и не терзала ее: — Разговор у нас товарищеский, как говорят, между нами. Дойдет до Мигунова — не сносить мне головы. Меня и так ругают — видите ли, злоупотребляю помощью общественности. На совесть намекают…

— Мы все совестливые, — отозвался молчавший до сих пор председатель самого дальнего, Переваловского, колхоза Борзуков Михаил Евстигнеевич, лобастый старик, до ушей заросший сивой бородой. — Да ведь из совести костюм не сошьешь, детский корпус не построишь, тем более…

— Тогда договоримся: выделите для детей хлебный фонд. Пусть в школах будут горячие завтраки. А малышам в колхозах молока выдавайте. Хотите — верьте, хотите — нет, я это рассматриваю вроде как фронтовое задание.

— Крупу и картошку я на завтраки выделил, — сказал Бобришин.

— А я и не собираюсь. — Логунов зло взглянул на Бобришина. — Тебе что, ты под защитой у самой Домны, а меня прокурор враз, как ощипанного петуха, — в котел. Замечаю, как он вокруг меня кругами ходит… Но для детей? Неужто и тут что усмотрит?

— С правлением посоветуюсь, — неопределенно пообещал ковшовский председатель Ушаков, мужик хитрый и прижимистый.

Разъехались председатели. Надя одна осталась в кабинете. За окном догорал зимний день. Солнце, красное и огромное, повисло на сучьях трех дубов. Под ними, этими тремя великанами, густо покрытыми бахромой куржака, отчего они стали похожи на тесно прижавшиеся друг к другу огромные стога, присыпанные снегом, вырастал дом с белыми, залубевшими на морозе окнами. С утра до ночи тюкали там топоры. Надя торопила плотников. Ей претило бывать у Дмитрия в его хибаре, под одной, считай, крышей с Виссарионовной, о которой шла по округе худая молва. Не хотелось проживать и у Зои. Ее муж Дементий караулил каждое появление Кедрова, хватал за рукав, уводил на кухню, оттуда тотчас раздавалось звяканье стаканов.

И в то же время, торопя плотников и печников, Надя с ужасом представляла себе пятистенную избу, пустую, необставленную, неухоженную, с остывшей огромной печью, где кисли вчерашние щи. Забытый ею Дмитрий сидит у стола со своими чучелами и дует на красные озябшие руки.

И, увидев сейчас солнце, повисшее на трех дубах, Надя вдруг твердо решила про себя, что она не приспособлена к жизни в таком доме и вовсе не хочет, боится жизни в нем. Как же так получилось, что она не подумала об этом, когда Дарья Долгушина надоумила ее купить избу, а брат Андрей купил? И тогда не подумала, когда инвалиды заложили его, и только теперь, когда Дмитрий, наняв рабочих, доделывает дом, ей все это впервые пришло в голову. И как они будут жить вместе с Кедровым?

Плотников уже не было, Дмитрия она еще застала в сенях, одного. Приладив к стене верстак, он деловито стругал доску. Был он в полюбившейся ему старшинской куртке, в смешной пегой собачьей шапке. Увидев жену, обрадованно улыбнулся припухлыми глазами, шагнул навстречу, шурша стружками, обнял за плечи, прижался губами к холодным волосам на виске.

— А я тебя караулил, — сообщил он тихо, как великую тайну. — Поставил верстак, чтобы видеть поляну. Но уследить, когда ты переходила из корпуса в корпус, не мог, и только Серый выдавал, где ты.

— Да, — сказала она задумчиво и, будто очнувшись, спросила: — Есть хочешь? А то пойдем, я тебя покормлю. У меня целый бидон свежего молока. А хочешь, я собью тебе мороженые сливки? Это очень вкусно.

— Хочу. Именно мороженых сливок. И чувствовать губами, какие они пышные и мягкие, будто речная пена. — Он нагнулся к ней и стал забирать губами ее щеку.

Надя отошла к окну, еще не застекленному, постояла, задумавшись. В своем сером пальто с блестящим, угольно-черным котиковым воротником, в легкой белой шали, чуть простившей ее, она была для него по-новому прекрасна, и сердце его тревожно и радостно сжалось от любви к ней. Она обернулась.

— А правда, странно? — спросила она удивленно.

— Что странно? — удивился и он в свою очередь.

— Сколько дней мы живем вместе?

— Вместе? Еще ни одного!

Она засмеялась, почувствовав вдруг так нужное ей облегчение.

— А я хочу — вместе. Но, знаешь, боюсь этого дома. Он крепок и велик, как тюрьма.

— Не бойся. Это будет самый веселый и добрый дом. В нем зазвучат птичьи голоса, а может быть, и детские…

Надя притихла. Она еще не думала о своих детях, разве что совсем недавно, когда волновалась за Витю Усова. А Митя вот думает. Почему-то в отношении к мужу у нее с самого начала не сложилось настоящей серьезности, считала его моложе себя, хотя он был старше, не принимала всерьез его занятие птицами, не представляла и представить не могла, что он способен влюбиться в другую или какая-то дуреха, вроде Манефы, вдруг влюбится в него. Он, казалось ей, воспринимал мир так непосредственно и просто, что это невольно упрощало те сложности, которые каждый день окружали ее, а горечи и беды вдруг уменьшались в своих размерах. Выходило так, что, когда они оказались вместе, жить ей стало вроде бы легче, проще.

— Что ты делаешь? — Она подошла, провела ладонью по гладкой белой доске, пахнущей сухой горечью.

— Это — наличники. Взгляни: вологодский вариант, пышный такой. Дом будет глядеться как женщина в кружевах. Это мне показал дядя Никифор. — Она склонилась над доской, на которую был нанесен орнамент. — Это здешний, вятский. — Он взял новую доску. — Скромнее. Меньше узоров, шире поля. Наличники выигрывают белизной. Мне нарисовал его Алеша Долгушин.

Надя некоторое время разглядывала расписанные карандашом доски, оказала:

— Мне нравятся вот эти, вятские. — Взяла карандаш и резко провела черту, как бы откалывая одну треть доски, и, увидев, как поскучнело лицо мужа, спросила: — Перед кем нам тут выхваляться, дорогой Дмитрий?

— Посмотрим. — Он взял линейку и отчеркнул то, что нужно было сколоть. Топором сделал насечки, сколол, везде оставив черту, доску упер в державку, осторожно снял рубанком оставшееся. — Вот так? И край ровный! Да, это пожалуй, будет построже. Нравится?

— Теперь лучше. Но все равно я не люблю наличники и дом тоже. И эти дубы…

— Тогда пойдем к тебе пить молоко. А завтра, рано утром, я отправлюсь в лес и добуду зайца. А потом пойдем в сельсовет. Знаешь, зачем? Мы — распишемся. Нет возражений? Принимается. Мне останется нашпиговать зайца и затушить в русской печи.

Она стала спускаться по ступенькам крыльца. Серый поднялся ей навстречу, вильнул хвостом, как бы одобряя ее веселое настроение. Кедров, упрятав инструменты под верстак, стал спускаться вслед за ней. Надя обернулась к нему.

— Ты лишаешь меня воли, — серьезно укорила она его. — У меня огромный провал на работе. Хотела подумать вместе с тобой. И вот что из этого вышло…

— А что же? Всего-навсего ты даешь голове отдых.

Они шли, болтая и не замечая собаки. А Серый между тем ждал, когда хозяйка Дян позовет его, скажет слово, от которого ему тепло и в стужу. И тяжелая ревность к мужчине незаметно овладевала сердцем собаки.

2

От стука в окно «малая горница»: жилье Кедрова, ограда да и большой дом Виссарионовны — все запело натянутым на морозе деревом. Надя, ночевавшая у мужа, вскочила с постели, накинула на плечи халат. В лунном зеленом свете за окном маячила странно согбенная фигура, у ворот взвизгивал снег под копытами беспокойной лошади, скрипели на санях завертки. Что же, в больнице некому выехать на вызов? Вот избаловала работников… Просила лишь в крайнем случае приезжать к ней, сюда, лишь в самом крайнем. Но, может быть, это крайний? Она быстро оделась, сунула ноги в теплые, от печки, валенки. Кедров тоже был уже в куртке, сапогах, тискал в руках шапку.

— Проводи через ограду, — попросила она мужа, и, отворив дверь, позвала собаку. Стук когтей пролетел по намерзшим половицам сенок.

У крыльца, горбясь, ждал человек. Звонко скрипнули костыли.

— Алексей, ты? — Надя узнала Долгушина. — С Дарьей что?

В санях сидел кто-то, закутанный в тулуп.

— С Дарьей порядок. Отойдем в сторонку, Надежда Игнатьевна.

— Кто в санях?

— Кирилл Макарович. Вчера упал с коня. Верхи в лес ездил, лес заготовляем для построек. Ну вот, руку и повредил. Ложную руку.

— Так что же?

— Ну, сами знаете, какой он, когда себя касается…

— Что с рукой?

— Ушиб. Не так чтобы… Но ведь вы его лечить налаживались…

— Что я собиралась делать, это я знаю…

— Послушайте, Надежда Игнатьевна, да не сразу кидайтесь судить. Следователь вчера к нам нагрянул. Под Макарыча копает. Будто утайка хлеба у него есть. Новое задание спустили, вот и стерегут каждый пуд.

— Ну?

— Положить его надо, Макарыча-то. Пройдет шум, тогда и можно выпустить. А то и на безрукость не посмотрят — закатают.

— Что-то не пойму я тебя, Алексей…

Долгушин грустно улыбнулся:

— Да что тут понимать? Спасать надо человека. А об законе вы не сомневайтесь. Закона он не задел. Свое мы свезли, аж в полтора раза больше. Девять центнеров, сознался, оставил для детского фонда. Так вот к этому цепляются.

— Да… — у Нади опустились руки. Вот оно как получается! А Дрожжина, Домна Кондратьевна, всегда обещала быть рядом. Как же так? — Надо в райком ехать. К Дрожжиной.

— Послезавтра бюро райкома. Красную книжечку грозятся у Макарыча отобрать. Прокурор злой на него. Много, говорит, беззаконий за ним накопилось. Спасать надо. Возьмите на лечение. А там будь что будет. Логунов из «Лесной нови» уже загремел. В одну ночь с председателей скинули, в район увезли. Где уж он там проживает, в каталажке или еще где, только домой не вернулся. Райпрокурор, говорят, всю власть в свои руки взял.

Надя подошла к саням, Бобришин зашевелился, попытался подняться.

— Если трудно, то лежите. Ну, что рука?

Откуда-то из-под воротника раздалось обидчивое:

— Да ерунда все, Надежда Игнатьевна… Так, чуть покорябало.

— Тогда вставайте, я здесь посмотрю, а завтра сделаем снимок.

— Никаких снимков не надо… Царапина, — ответил Бобришин и пригрозил: — Ну, я этим хлюстам надаю. Размотай, Алексей!

Надя удивилась:

— Связан? Да вы что?

— Буйствовал. Закатали в полог.

— Дмитрий, помоги раскатать!

Освобожденный от пут, Бобришин с удовольствием размялся, попрыгал, попросил у Кедрова закурить. Затянулся жадно раз-другой, бросил папиросу в снег. Она мелькнула красной искрой, погасла.

— Алексей, захватим с собой милиционера. Хулиганам, и тебе в том числе, придется впаять. Да что это такое, я вас спрашиваю?

— Не хорохорься, Кирилл Макарович! — строго остановил Долгушин. — Сам загремишь, если не послушаешься. А обиды свои имей только против меня…

Дмитрий подошел к Наде, тихо посоветовал отправить председателя в больницу, а завтра утром решить. «Сбежит он», — так же тихо ответила жена и погоревала, что ей и самой не хочется вмешиваться в эту историю. «Положи, а там посмотришь», — настойчиво сказал Дмитрий.

— Поехали, — распорядилась Надя, первой села в сани и крикнула мужу: — Не жди!

В больнице она осмотрела ушиб. Кровоподтек был огромный. Если бы Бобришин упал на здоровую руку, мог бы сломать. Ложный сустав спас кости. Она решила отправить Бобришина в Новоград, в госпиталь. Написала письмо полковнику Вишнякову и об ушибе, и о своей недоделке в сорок первом году, и об единственной возможности чем-то помочь сейчас Бобришину. Просила разрешить ей самой вернуть должок.

Через педелю была назначена операция. По чертежам Нади Андрей изготовил в мастерской депо специальную шину из нержавейки.

За день до операции доктор Сурнина получила телефонограмму: ее вызывали на бюро райкома. Она позвонила Дрожжиной и объяснила, что должна поехать в госпиталь в Новоград, чтобы сделать Бобришину операцию.

— Потом съездишь, — сухо ответила секретарь райкома.

С Дрожжиной она встретилась еще до заседания бюро. Домна Кондратьевна шла по коридору, увидела ее, остановила. Она была все в том же синем бостоновом костюме, походка у нее твердая, ступала резко, на каблук. Голова чуть-чуть наклонена вперед, как бы подчеркивая одновременно и решительность и усталость.

Подала Наде руку, пожала крепко. Спросила:

— Не трусишь?

— Нет, — сказала Надя, — не трушу. Просто я не знаю, о чем пойдет речь. О подготовке к зиме, так вроде она скоро за половину перевалит.

— Узнаешь, — сказала, будто пригрозила, секретарь. — Заходи.

Они вошли в кабинет секретаря с тремя окнами по одну сторону. Садясь за свой стол, Дрожжина спросила:

— Не твой это брат шумит на железных дорогах?

— Мой. Старший…

— Порода! Сурнины! Да! — И, склонившись над столом и снизу пытливо глядя в лице Наде, спросила: — Поженились? Ну и молодец. Только вот что… — Замкнулась, замолчала. — Расписались бы…

— Уже дошло? Ох-хо! Кто тот заботливый?

— Тебе не все равно?

— Все равно. Да времени всегда в обрез… И знаете, еще… Не решусь сменить фамилию…

Дрожжина задумчиво посмотрела на нее.

— Вот это убедительнее. Было такое со мной… — Помолчала. — А у Бобришина и на самом деле плохо?

— Вы мне не верите?

— Верю. Но ответь на вопрос.

— Да, сильное смещение костных обломков из-за падения. И я должна сделать ему руку, чтобы она помогала, а не мешала ему. Я могу спросить?

— Да!

— О какой утайке хлеба Бобришиным говорят?

— Слышала?

— Слышала. Этого не может быть. Он этот хлеб отдал детям. Слабым детям. Их родители не могут дать им хорошего питания. Я просила, настаивала, чтобы колхозы помогли. — Надя помолчала, обдумывая то, как должна вести себя. Наконец заговорила решительно: — Что ж, наказывайте меня. За это я отвечаю своей головой.

Дрожжина встала, прошлась по кабинету, остановилась посредине, глядя на стену, на которой висел портрет Сталина. Портрет был еще довоенный. Сталин выглядел на нем молодым. Но Домна Кондратьевна смотрела мимо портрета.

— Замечу тебе, Надежда, как молодому коммунисту, большевики, настоящие большевики, не выпрашивают ни благодарностей, ни выговоров. То и другое одинаково дурно пахнет. Наказывать тебя не стану, свое дело делаешь, а с председателей опрошу. Строго. И ты увидишь, что иначе я не могу. Если мы не сдадим дополнительный хлеб, меня снимут.

Об укрывателях хлеба от государства на бюро докладывал прокурор района Вохминцев. Это был мужчина лет сорока пяти, с худым лицом. Седые волосы его непокорно падали на изборожденный морщинами лоб, и он то и дело их откидывал левой рукой — правая тяжело лежала на массивной папке. На коричневом потертом кителе его ясно блестели крупные пуговицы. Председателей трех колхозов — Логунова, Ушакова и Бобришина, которые по совету Нади создали хлебный детский фонд, — Вохминцев требовал исключить из партии и отдать под суд.

Вохминцев строго посмотрел и на Надю.

— Между прочим, вас, товарищ Сурнина, — сказал он, — следует призвать к порядку в первую очередь.

Решение было суровое: Ушакову бюро райкома объявило строгий выговор и предупредило, что, если он не обеспечит выполнение дополнительного плана, будет исключен из партии. О Бобришине решить вопрос по возвращении из госпиталя. Логунова сняли с работы, а дело о нем передали на дорасследование.

Надя осталась ждать окончания бюро и после снова зашла к Дрожжиной. Та сидела усталая, не подняла на нее глаз.

— Я всю войну ни разу не плакала, — тихо заговорила Надя. — А были страшные ситуации. И мужа потеряла… А сейчас едва держу себя…

— Ты одна потеряла? Я с моим всего одну ночь послала. И вот… до сих пор одна.

— В каком году? Где погиб?

— В сорок втором. Под Харьковом. И детей мы с тобой не нарожали… Ты, к счастью, и нарожаешь еще. Ладно, об этом потом. Устала я. Да и ты для меня укором в глазах торчишь. Не могу смотреть.

— Как ты так можешь? Бессердечная!

— Спасибо, подружка, спасибо. Дождешься, всыплю тебе за партизанщину.

— Лучше бы всыпала. А то как я работать буду? Как людям в глаза стану смотреть? Боишься ты, Домна, Вохминцева. Страх у тебя перед ним. — Надя впервые назвала секретаря так, как свою подругу. — Но я не оставлю этого так. В обком поеду. В ЦК напишу.

— Досадно! Судишь несправедливо. Сгоряча. И много о себе думаешь, Надежда! Это плохо.

Надя пожала плечами.

— Почему о себе?

Не заезжая домой, она отправилась в Новоград. Завтра операция Бобришину. Нет, завтра она не сможет сделать. Устала, изнервничалась. День, пожалуй, уйдет на подготовку. «Да, записаться на прием к секретарю обкома. Обязательно», — подумала она, усаживаясь в тесном и полутемном купе проходящего с севера пассажирского поезда.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

— Вы скоро домой, тетушка?

Манефа повернулась перед стеклянной загородкой, за которой Юлия Серафимовна уже закрывала на замки шкафы и шкафчики, прятала в стол аккуратно скрепленные пачки рецептов. Юлия Серафимовна, тихая, скупая в движениях женщина, не худая, а просто от рождения тоненькая, с прозрачным, будто просвечивающим лицом, не старая и не молодая — с неопределенной для посторонних границей возраста, лишь взглянула на девушку незаметно, через плечо — она все делала вот так, как бы ненароком. И потому редко кто в больнице вспоминал, что у них есть такой хороший работник, как провизор Юлия Серафимовна, одинокая женщина, если не считать ее взбалмошной племянницы.

Юлия Серафимовна знала, что Манефа заходит к ней и крутится вот так лисой, чтобы попросить или взаймы денег, или поносить платье, пальто, а то какую-нибудь шляпку.

Они вместе вышли из аптеки. Вечерело. От морозного заката розовато тлели снега. Юлия Серафимовна оглядывала впереди идущую, теперь уже почти незнакомую, девушку — так она изменилась, выросла за последнее время — и соображала, что ни одно платье теперь не полезет на нее и пальто с лисьим рыжим воротником лопнет по швам. Какие у нее развитые бедра. Вся она так и просится замуж. А слухи о ней плохие ходят. Не слушал бы их, да уши не заткнешь.

Они вошли в такую же, как у Манефы, комнатку, только тут все было расставлено, развешано, разложено так же аккуратно, как в аптеке.

— Близких видят каждый день, а вспоминают, когда потребуются, — разматывая шаль, сказала спокойно, даже равнодушно Юлия Серафимовна. Бледное лицо ее разрумянилось от морозного воздуха. Она потрогала его ладонями, убрала за уши седые пряди волос.

— Не увидишь чужих — обидишь, а свои — притерпелись, — сказала Манефа.

— Твоя откровенность почему-то все больше скатывается к пошлости…

— Ох, не будем, тетушка, препираться. Раздеться-то разрешишь?

— Раздевайся.

Манефа сбросила на стул пальто.

— Повесь, — попросила тетушка.

— Да ладно, я скоро… Только скажи мне: могу я уехать из Теплых Двориков куда глаза глядят?

Юлия Серафимовна, что-то переставлявшая в буфете, поглядела на девушку через плечо.

— По какой нужде?

— Нужде… Ну, скажем, к мужу.

— Можешь. — Тетушка отвернулась и продолжала переставлять что-то. Она любила переставлять. В конце концов все у нее оставалось на своих местах, но переставлять она любила. Опять взглянула через плечо. — Грузин тот, что ли?

— Гру-у-зин! Видала таких! У меня теперь серьезный человек. Ну, старше, так что? Женатый — и пусть!

— Женатый? Манефа!

— Считайте, что там нет семьи. По его отдельным словам поняла, и любви там нет. Не живут — страдают. А человек он хороший, добрый… Еду сегодня в Новоград. На свидание. Только вы не оговорились, что я могу отсюда драпануть на все четыре стороны? У меня все внутри задрожало и остановиться не может.

— К мужу легко отпустят. Да и так, поди, можно, сроки-то наши к концу подходят. По весне мы уж вольные птахи.

— Как же так?

— Да так было определено.

— Почему ты до сих пор не говорила мне?

— Сама не звала. В район съездила, выведала.

— А почему мы здесь живем?

— Нам определили этот район, а Теплые Дворики я уже сама выбрала. После печорской тайги и стужи здесь был рай. Или не помнишь?

Манефа задумалась. Сказала:

— Помню… Я все время чихала. До слез было больно… А почему мы были там, ты знаешь или не знаешь?

Тетушка перестала переставлять в буфете, тонкая шея ее согнулась.

— Отец и мама там у тебя остались. Совсем остались. А почему оказались там, убей, до сих пор не знаю. Отец был священнослужителем.

Обе женщины долго молчали. Заговорила Манефа:

— Я все хочу знать, вы мне настоящая тетушка? Только по правде.

— Да, настоящая. Сестра твоей мамы.

— Мама… Помню… такая молодая… Смеялась… Вы другая… Не вспоминала я маму, о жизни не думала. Жила, как трава. А вот теперь стала думать. Хочется узнать, почему человек так живет, а не иначе, делает это, а не другое. И почему разные люди вырастают из одинакового глупыша, и почему я такая, а не другая?.. — Она взялась за пальто. — А на свидание я поеду. Сегодня. Ночью. Утром увижу его. Ты знаешь, какой он? О! И я с сердцем открытым к нему поеду.

— Не лезь, Манефа, не трожь семью!

— Вы мне ковер под ноги бросили сегодня, тетушка… Я шагать по нему буду… Учиться пойду. Доктором стану. Семья у меня будет. Дети. Понимаешь, тетушка, как это интересно: ждать, что из глупыша получится, а?

— Да сама ты глупыш… Ну что тебе надо? Денег, поди?

Манефа пытливо посмотрела на тетушку: нет, не смеется, серьезно предлагает…

— Пироги я утром испекла, расстегаи. У Виссарионовны печка хорошо печет. Мяса отварила. Нежирное, но с сальцем. Холодное, как раз ему в дорогу. Винца бы какого, а так все есть…

Фантазия встретиться с Андреем зародилась у Манефы недавно. Летние вечера на берегу, уха, песни да костер запомнились. Андрей вроде что-то пристудил в ее сердце. Именно пристудил, а не обжег, а боль та же, что и при ожоге. Потом, уже зимой, говорили, приезжал он в Теплые Дворики, спрашивал ее, а она, как на грех, уехала с акушеркой Марией Мокеевной принимать роды. Сколько допытывалась у Нади, зачем братик приезжал, не допыталась.

Тетушка подала граненую, аптечной формы бутылку о притертой стеклянной пробкой. Манефа, понюхав, сунула в карман.

Дома она собрала все в сумку. Пироги с грибами и с моченой брусникой пахли свежим, будто только с жару, печевом. От запаха холодного мяса под языком копилась слюна. Одетая, она сидела у стола в непонятной нерешительности. Вот сейчас она пойдет на станцию. Сядет в вагон — поезд стоит мало, успеть бы купить билет. Удастся место, подремлет до Новограда. Потом она узнает расписание работы бригады машиниста Андрея Сурнина. Потом…

Никак не могла представить, как она встретит его, что скажет ему и что ответит он. Фантазии у нее на это не хватало.

В вагоне нашлось место, и Манефа, все еще волнуясь, уселась, расстегнув пальто и поставив на колени сумку, оберегая ее от толчков. «Не помять бы…» В теплом вагоне укачивало, и Манефа забылась в дремотном полусне. Напряжение в сердце ослабло, ей стало легко и радостно, будто она в первый раз идет в школу.

Кода она очнулась — поезд на остановке резко затормозил, — не поверила глазам: напротив нее сидела Надя. Прижимая к грузи свой неизменный саквояж, усталая, осунувшаяся, она отрешенно, будто не узнавая, глядела на Манефу.

— Какая станция? — неизвестно зачем спросила Манефа.

— Великорецк.

— Ты не в ту сторону села, — неожиданно пошутила Манефа.

— В Новоград. А ты? Что случилось? Зачем?

— Разве я не пригожусь при операции? Ты ведь едешь оперировать Бобришина… А если не пригожусь, посмотрю «Клятву» и уеду. Говорят, интересное кино. Мы когда еще дождемся.

— Нет, в госпитале ты не пригодишься. Погуляй. Кино посмотри. Переночуешь у нас, если что. — Надя подумала. — Пожалуй, я тебе дам адрес Симы. Там тебе будет лучше.

А Манефа смотрела на нее и впервые растерянно подумала, что вот эта женщина, может, будет ее родней. Золовкой, кажется.

2

К локомотиву, утробно гудящему паром, подошли машинист-инструктор Сурнин и Мирон Шерстенников. Порядочно утекло воды с тех пор, когда Андрей провел первые тяжеловесные поезда, а Коноплин разорвал состав в злополучной зуйской котловине. Время это ушло на основательную учебу локомотивных бригад, на теоретическую подготовку движения на новых режимах. Андрей, назначенный машинистом-инструктором, обучил уже не одну бригаду. Сегодня он шел в рейс со своим бывшим помощником, неудачливым Петром Петровичем.

— Скользи вверх! — приказал Андрей корреспонденту, одетому в черный полушубок с коричневым свалявшимся воротником. Мирон грузновато полез в кабину, вслед за ним, чуть выждав, привычно легко рванул Андрей. Едва он ступил на площадку, как снизу сквозь нетерпеливое клокотание пара донеслось:

— Андрей Игнатьевич!

Манефа все утро потратила на выяснение, когда и какой паровоз поведет сегодня Андрей Сурнин, но она точно знала, что он непременно поведет. Потом она безнадежно бродила по путям среди гудящих паровозов, шарахалась от грудного глубокого рева гудков. Такое стадо огромных движущихся и стоящих, но одинаково горячих машин видела впервые. Она высматривала, выслеживала среди мелькающих в окнах будок лиц знакомое лицо Андрея, но, увы, не находила его. И вдруг — он! Манефа увидела его еще на земле и следила, как он проворно и ловко взобрался в машину. В ту же минуту сердце ее похолодело: раз он там, значит, паровоз сейчас тронется. Крик вырвался у нее сам собой.

— Игнатьич, к тебе сестренка… — Коноплин повернулся от окна. — Да вроде другая, не Надюха. Где ты ее раздобыл?

Андрей шагнул, оттер Коноплина от окна и тут увидел внизу, у колес, Манефу в белой заячьей шапочке. Она что-то поднимала кверху обеими руками, и лицо ее было невиданно красивым в обрамлении шапочки и голубовато-белого, тоже заячьего, воротника. Он привычно взглянул на сигнал — отправление еще не дали — и торопливо, сбиваясь со ступенек, спустился на землю.

— Манефа, зачем ты это? Паровозы… Они двигаются, — заговорил он, непривычно волнуясь.

— Вот, возьми! В дорогу. Сама пекла. Слышишь, сама! — Манефа совала ему в руки коричневую с черными ручками сумку.

— Не побоялась, а? Как же ты?

— Я ничего не боюсь. Да! Приезжай к нам. У Нади скоро новоселье.

— Приеду.

— Ну вот! А это возьми. Возьми же! А то паровоз убежит.

Действительно, им дали выход, и Коноплин поманил инструктора рукой. И пока Андрей поднимался, паровоз уже тронулся. Манефа, оставшись позади, как-то сразу потерялась среди двигающихся громадин. В первые минуты в будке молчали. Коноплин, согнувшись в три погибели, выглянул в окно, отдал от себя рычаг, и паровоз застучал колесами по стрелкам. Андрей отошел к окну помощника, стал рассеянно следить за путями и сигналами, плохо видимыми в серой мгле морозного дня. И ему виделись среди путей белая-белая шапочка и голубовато-белый воротник, раскрасневшееся лицо девушки, ее широко распахнутые, ждущие глаза.

Они взяли состав и вышли на перегон. Знакомо гудели мосты под колесами, пролетали примелькавшиеся и все же чем-то новые полустанки и разъезды, города по рекам Вятке и Чепце, деревни на косогорах. Он видел и не видел все это. Перед глазами по путям, среди черного обжигающе-холодного железа и шпал, метался белый живой комочек. И только тогда, когда вышли из Зуев и по большой кривой стали подниматься из котловины, видение исчезло… Андрей спохватился: тут надо смотреть в оба. Если Коноплин рано закроет пар — не одолеет дугу, поздно — порвет состав. В прошлый раз случилась у Коноплина беда, тут и угробил он идею водить тяжеловесы по уральскому плечу дороги. Андрей увидел, что Петр Петрович все что-то говорит и говорит Мирону, а тот выглядывает в окно, забыв про свой блокнот. Что это он, Коноплин, делает на перевале? Он же опять разорвет состав! Надо закрыть редуктор и прекратить доступ пара в машину. Нет, этого глупаря ничему не научишь. Не чувствует он ни дороги, ни локомотива. Расфуфырился перед корреспондентом, как петух.

— Закрой пар! — Андрей и сам не помнил, как оказался рядом с Коноплиным, как оттолкнул Мирона.

— Не вытянем, если закрою, — остановил его руку Коноплин. — Не лезь, я отвечаю. Кривую прошли…

— Закрой пар, говорю!

— Да выдержит, не волнуйся. С автосцепкой не порвется…

— На авось хочешь? А ты страхуйся. Береги состав, чувствуй его. На высокой скорости ты оставишь хвост по эту сторону перевала. Разве не чувствуешь, как летит локомотив? Не только автосцепку, черта порвет. Нет, ты на самом деле не чувствуешь?

Коноплин как-то весь сжался, прислушиваясь к свисту пара в цилиндрах, и торопливо стал убавлять регулятор. Снижая скорость, паровоз с усилием потянул состав через перевал, карабкаясь, казалось, из последних сил.

— Ну вот, я так и знал: не вытянет! — Коноплин отошел от окна, как бы снимая с себя всякую ответственность.

— Погоди! — Андрей Игнатьевич напряженно прислушивался к затухающему стуку колес, к успокоительному сопению машины и вдруг резко повернулся к Коноплину: — Ты действительно не слышишь? Открой пар!

— Открывай сам! — огрызнулся Коноплин.

— Посмотри: состав на две трети за перевалом. Теперь дай пар, и мы помашем ручкой этому трижды клятому месту.

Коноплин открыл пар.

После душа, успокоенные, даже разочарованные простотой того, что сделали, паровозники сидели в столовой, ели пироги с грибами и моченой брусникой и хвалили мастерство «сестрички», которая от души постаралась для них. Расстегаи — это же истинное чудо. Никто из бригады Коноплина не знал Манефу, и никто не мог представить, какие противоречивые чувства владели в эти минуты душой Андрея. Он думал, что все это ерунда, какая теперь может быть любовь, какие новые магистрали жизни ему откроются? Ну не смешно ли, девчонка на свидание приехала? Но тут же возразил себе: разве не уютно было в ее обществе тогда, на берегу Великой? Не старалась она, что ли, сделать ему приятное? А как смотрела на него распахнутыми невинными глазами…

Андрей тряхнул белокурой головой, как бы отмахиваясь от ненужных мыслей, и, хватаясь за последние слова спорщиков, сказал:

— Да мне твоя азбука понятна, Петр Петрович: «Самые лучшие заботы — это те, которые у соседа». Каждое поколение мастеров готовит дорогу для другого, что идет за ним.

— Загнул, — усмехнулся Коноплин.

— И ничего он не загнул, — охладил его Мирон. — Андрей прав. Тут дело не техническое, а человеческое.

Андрей спросил Мирона, собирается ли он писать о рейсе. И зачем писать? Лучше пока воздержаться. Коноплин разик-другой сходит без помочей, вот тогда в самый раз… дать статью.

— О Коноплине? — удивился Мирон.

— О ком же? Обо мне уже писано.

Услышав, как захлопнулась за Коноплиным дверь, Мирон вздохнул:

— Не люблю писать о тех, кому слишком хочется, чтобы о них писали, страсть не люблю.

— Ты можешь не делиться самым дорогим, что у тебя есть. Можешь! А я не могу. Я должен его отдать. Тому же Коноплину. А ты взял и поделился своими размышлениями… и не с Коноплиным, а с читателями.

— Что ж, «Размышления по поводу…». Так и назовем. С меня «наркомовская» за заголовок!

Экипировавшись и взяв поезд, они вышли в Новоград. Андрея ждал там новый рейс, новая бригада, которую он должен научить водить тяжеловесные поезда.

3

— Даете нам работы, майор! — сказал полковник Вишняков, здороваясь с Надей. — Многих подлатали. А теперь и Долгушина возьмем, как просили. Евген Евгеныч сделает операцию. Из Москвы прислали ваше письмо насчет лейтенанта Ертюхова. Проникающее ранение черепа. Помните? Я бы сделал, да не возьмусь. А как бы вы поступили на моем месте?

Надя, рассматривая на свет рентгеновские снимки бобришинской руки, сказала, что попробовала бы, будь она хирургом-черепником, и вспомнила Жогина. Давно не вспоминала его. Странно, ведь Дмитрий не ревновал ее к прошлому, не спрашивал ни о чем. Может, потому и не вспоминался Жогин. Да, он взялся бы. А полковник Вишняков не возьмется. Он безнадежно устал.

— Угол стыковки костей вы находите нормальным? — спросила она, показывая полковнику схему стальной шины.

— Да, — подтвердил полковник. — Руку легко будет сунуть в рукав. Зацепить пальцами за ремень опереди. Положить на поясницу. Можно прижать бумагу, когда пишешь. — И добавил: — Восстановительная хирургия будет идти по нашим стопам еще десятки лет.

— Я все думаю, — Надя отложила снимки, — думаю, как бы нам сохранить сложившиеся в годы войны школы хирургов. Если они начнут рассыпаться с уходом старых мастеров…

— Да, вы правы. — Полковник почему-то расстроился. — Вы обсудите операцию с Евген Евгенычем и хирургической сестрой. Попробуйте привыкнуть друг к другу. Может быть, посмотрите, готов ли больной? Как он психологически?

Евген Евгеныч, следуя за ней на шаг сзади, и хирургическая сестра, женщина лет сорока, холодновато-заносчивая и немногословная, показали ей операционную, ее оборудование, аппаратуру. Надя все осматривала, ощупывала, пробовала с таким радостно-удивленным чувством, какое овладевает человеком, когда он возвращается в свою прежнюю, столь милую ему квартиру. Она чувствовала себя дома, и все в нем было ей близко, соскучилась по всему, что тут было. Хотелось прикоснуться к тому, что попадалось на глаза.

В хорошем настроении вошла в палату к Бобришину. Кирилл Макарович, чисто выбритый, остриженный под машинку, будто только что мобилизованный в часть, сидел на кровати с газетой в руках. На тумбочке и по одеялу разбросаны книги, брошюры, газетные вырезки.

Увидев ее, Бобришин оживился, схватил табуретку, предложил сесть и, тряся газетой, заговорил оживленно:

— Видели? Английский фельдмаршал Монтгомери в Москву в гости пожаловал. Хорошие слова говорит про нашу военную службу. Читали?

— Нет еще, — призналась Надя, присаживаясь. — Хорошие слова, Кирилл Макарович, приятны. Согласна. — И практично добавила: — Вместе бы нам с ними теперь подумать знаете над чем? Как вам, инвалидам, лучше помочь. Научные, врачебные усилия объединить. Уступили бы нам больничного оборудования, лекарств. И мы помогли бы им. Опыта нам не занимать, поделились бы. И для вас, для всех, — она оглядела палату. (Тут лежали послеоперационные больные с тяжелыми подвесками натяжения, со сложными гипсовыми повязками на руках, метко прозванными в годы войны «самолетами». Снова раны, скальпель, кровь, гной. Вернее, не снова, а пока все это еще не останавливалось, не прерывалось.) Добавила: — Скорее бы кончились ваши муки, если бы общими усилиями…

Бобришин покачал стриженой головой. «А усы-то его за одно лето и ползимы поседели», — успела она подумать, как он заговорил:

— Милая вы доктор, да ведь для нас, калек, война никогда не кончится, до прихода ее самой, смерти… Да и не вы только посильны дать нам забытье. Людей накормить, одеть, дать крышу над головой. Человек с войны шибко скучает по доброте. Пока он действует по инерции, с утра до ночи вкалывает с военной ожесточенностью. А когда та пружина у него раскрутится, какая потом должна его силу дальше двигать? Скажем, у Гришки Сунцова, знаете тракториста? У него «военный завод» в душе закончился в тот час, когда он узнал, что прежние надежды разбиты. Вот и зачах человек, потому что у него другой пружины еще не было.

— Гришу я знаю, — сказала Надя. — Я его лечила. Недавно была в МТС. Он работает старательно. — И спросила: — А вы еще сердитесь?

— Сердился. Шибко сильно. — Кирилл Макарович стал собирать с кровати книжки и брошюры. — Это надо же: связать, привезти. Правда, за щекой у меня чуть-чуть было — сестренку замуж в тот день выдавал. А теперь, думаю, истолок бы меня Вохминцев так, что на посыпку лошадям уже не пригодился бы. Говорят, Логунова сняли, не было наличности хлеба новое задание покрыть. Ушаков со строгачом. А мне, как подумаю, не время теперь от дела отставать. — Он помолчал, отыскивая глазами что-то на тумбочке. Взял в руки газету. — Вот постановление ЦК партии. Больше сеять зерновых, поднять урожай. Верно! А у меня тут вокруг старые книжечки о северном шелке, то есть о льне. За бобришинским льном раньше Европа гонялась. Семена у купца Бобришина были свои, пишут, из горстки вывел сорт. Длинное волокно. Полеглостью не страдал. Масло ароматное, в Москве и Питере по запаху за версту узнавали. А где оно сейчас? Хоть бы два семечка найти. Из двух семечек поля бы развел. Мы с Дрожжиной задумали экономику колхоза под местную свою природу приспособить. Картофель восстановить, были же у нас северные сорта: стебель, что крапива, от заморозков не сгорал. И пшеничка была своя, короткая, крепкая, соломистая. Росла споро, созревала скоро. А нам завезут кубанской пшенички, вот и сеем. Бедняжка, еще в амбаре подмерзнет… — Помолчал. — Электростанцию наметили строить, чуть повыше Вороньей мельницы. Без энергии, при слабости МТС нам никак нельзя. Мало на гектар земли лошадиных сил. Не поднимемся.

— У нашей мельницы песенка все равно спета?

— Спета, по правде сказать. Но не бойтесь, энергии хватит на всю округу. Так что, нельзя мне дело оставлять. — И спросил озабоченно: — Вернусь, а вдруг?..

«Не пойму Дрожжину, — подумала Надя озадаченно. — Боится — снимут. Но что стоит должность в сравнении с принципами?» И сказала:

— Не бойтесь, ничего не бойтесь. С месяц пролежите…

— Да вы что? Месяц! Да мне…

— Успокойтесь, Кирилл Макарович. Забыл, каким был тогда, под Москвой?.. Молодец был. Утром операция… Душой готовьтесь.

Надю принял секретарь обкома партии Топоров, подвижный и общительный мужчина чуть ниже среднего роста в темно-синем диагоналевом полувоенном костюме и сапогах. Сунув руки под ремень на животе, он энергично вышел из-за стола, усадил посетительницу в кресло, сам стал передвигаться по кабинету, то засовывая под ремень руки, то выпрастывая их. Он огорошил Надю сообщением о болезни доктора Цепкова и, не обратив внимания на то состояние, какое вызвало у женщины это известие, стал расспрашивать о больнице, о ее нуждах и достижениях, но Надя не могла держать себя в руках и отвечала невпопад. Все же овладев собой, объяснила цель своего прихода. Совершилась несправедливость. Председателей колхозов за то, что они выделили детский фонд, строго наказали, а может, и под суд отдадут. Топоров, оказывается, знал эту историю. И когда ему о ней напомнили, построжал лицом, сказал сухо:

— У нас пока нет хлеба для различных фондов. Вы это сами знаете, товарищ Сурнина.

Надя встала, к ней вдруг вернулась обычная ее уверенность в своих поступках, неломкое упрямство.

— У вас есть дети? Вы еще молодой мужчина…

— А как же! — вдруг обрадовался Топоров смене темы их разговора. — Один ныне кончает среднюю школу. Второй барахтается еще в начальной.

— Они у вас болели дистрофией? Голодали?

Топоров сел за стол, долго крутил в руках тонко отточенный карандаш. Потом сказал глухо:

— Вы могли бы меня не спрашивать об этом?

— Могла бы. Вопрос этот неправомерный. Но неправомерно и то, что людей наказывают за заботу о детях. Отмените решение райкома. Домна Кондратьевна просто перепугалась. Вот посмотрите результаты обследования детей участка нашей сельской больницы.

Топоров читал торопливо исписанные листки, живое лицо его то и дело меняло выражение, брови то поднимались, то опускались, дергались щеки, то туго сжимались, то расслаблялись тонкие губы. Закончив чтение, Топоров опять долго молча крутил карандаш, потом вернул Наде тетрадку.

— Ничего не поделаешь, наследство войны, — сказал Топоров, с сожалением качая головой.

— Наследство войны? Это я часто слышу, — проговорила Надя нетерпеливо. — То меня пугают им, то скрывают за ним свою беспомощность. Скажите, почему это?

Топоров пожал плечами:

— Это так понятно, товарищ Сурнина…

— А мне — нет. Война закончилась победой. Ее и надо звать в помощники. Я так считаю.

Топоров снова пожал плечами, сказал примирительно:

— Я позвоню Дрожжиной. Она в состоянии сама разобраться. А что касается выговоров, так я их износил знаете сколько? Два обычных и один строгач. Как видите, жив. — Он засмеялся. — Все дело в том, за что выговор. За глупость или за поспешность? Дрожжина остепенила коммунистов за поспешность. Это хотя и неприятно, но лучше, чем носить выговор за глупость.

Надя встала.

— Жаль, что вы не поняли меня до конца: забота о детях, о военных детях, — подчеркнула она, — не только наша местная проблема.

Из обкома она ушла с твердым убеждением, что не должна, не имеет права останавливаться. Если для пострадавших на войне солдат и офицеров созданы госпитали, если в стране могуче развилась хирургия, то педиатрия особенных успехов, конечно, не могла иметь, а детских больниц, кажется, не прибавилось. Правда, еще в годы войны в Москве создан институт педиатрии, но когда-то его молитвы дойдут до глубинки.

Несколько часов она просидела дома, сочиняя письмо о восстановлении детского здоровья, подорванного войной. Она чувствовала, что материалы наблюдений над детьми одного участка больницы не имеют на первый взгляд убедительности, куда легче было бы строить доказательства на данных района, области, но где их возьмешь? Если письмо попадет в руки вдумчивому человеку, он и в нем увидит то, что надо. Закончив писать, она так и не обозначила его адрес. Никак не могла сообразить, кому его направить.

В сумерки Надя вышла, чтобы вечером, когда врачей в больнице не остается, пройти к Цепкову. Халат, шапочка у нее с собой… Но к Цепкову так просто ее не пропустили. Она прошла к нему вместе с дежурным врачом. Цепков лежал в забытьи. Только что ему дали кислород, и пульс выравнивался: она взяла его руку и сразу почувствовала это. По привычке считала удары сердца и смотрела больному в лицо. Тот лежал, закрыв глаза. Бледные щеки начинали чуть-чуть розоветь. Крылья короткого носа заметно шевелились. Широкий лоб, плоские широкие скулы и неестественно маленькие уши — она и не замечала раньше, что они у него такие маленькие, — все было безжизненно спокойно. Вот глаза открылись, он увидел ее, молча стал разглядывать, как бы отгадывая, почему она тут. Потом тихо сказал:

— А, Надежда, рад. — Он передохнул. — Вот видите, не тянет мотор, да…

Дежурный врач движением руки запретила ему говорить, но тот упрямо отвернулся от нее и все смотрел на Надю.

— Надежда, жаль, что дела мои плохи. Не спорь, я сам знаю. Но помоги, прошу по-дружески, помоги девушке, Маше Каменщиковой. Она лежит в соседней палате, и давно лежит. У нее декомпенсированный порок. Ленинградка, Училась в медицинском. Заканчивала в Перми. Ее сняли с поезда, когда она ехала в Ленинград.

— Я ее возьму к себе. У нас и воздух лечит.

На другой день утром Надя вернулась из облздрава вместе с девушкой лет двадцати трех, с серыми большими глазами, влажными и грустными. Лицо ее с тонкими чертами слабо зарумянилось на морозе. Накануне они договорились, что Маша Каменщикова выпишется рано утром и получит в облздраве назначение. Надя еще не верила себе, что заполучила молодого врача-педиатра, хотя и не совсем еще здорового, но настоящего детского доктора. Уходя в госпиталь на операцию, она поймала себя на том, что волнуется: а что, если Маше придет мысль удрать? Узнает, что это за Теплые Дворики, и удерет?..

4

Кедров видел, как мальчики, по-военному четко ступая, выходили к доске, отвечая, стояли по команде «Смирно», держались прямо, прижимая руки к бокам. А девочки следили за чистотой, никому не давая спуску.

С охотой школьники ходили на экскурсии. В седьмом классе уже складывалась группа юных орнитологов.

Сегодня у них был уже не первый выход в лес.

У некоторых мальчиков и девочек нашлись более или менее сносные лыжи, и в воскресенье утром они во главе с Кедровым, сопровождаемые Серым, направились в лес для изучения зимующих птиц. Всем хотелось идти поближе к учителю, который с двустволкой за плечами и биноклем на груди, в пехотинском бушлате защитного цвета очень походил на боевого командира маленького отряда. Только разномастная собачья шапка придавала ему веселый, вовсе не военный вид. Скоро отряд вытянулся в цепочку. Впереди шел Дмитрий Степанович, или, как называли ребята, наш капитан, за ним, повторяя его движения, спешил Ваня Неухожев, в новой куртке, подаренной Кедровым, потом Нина Морозова в красной шапочке и зеленом вязаном свитере. Нина — хорошая лыжница, на районных соревнованиях заняла третье место. Пожалуй, Ваня и Нина — главные помощники Кедрова. Что он делал бы без них не только в кружке, но и в классе? К каждому уроку у них всегда готовы наглядные пособия и лабораторные материалы. У ребят они пользуются авторитетом, поэтому зачастую, прежде чем сдать домашние работы учителю, ребята показывают их Ване и Нине. Они увлечены орнитологией. Другие в его кружке по-разному любят природу. Одни, как Коля Воронов, косолапый медвежонок, любят наблюдать изменения в природе, ее настроения, хотя он этого, может быть, еще не понимает. Другие, как Сергей Мячин, короткошеий большеголовый молчун, любят певчих птиц и различают их по голосам. Третьи, как Вика Иванцова, крепкая физически девочка — она с малых лет работает с мамой на птицеферме, любят возиться с цыплятами. В школьном уголке живой природы растет ее курочка Анютка, которую она выкормила, спасла от гибели.

Кедрову было приятно видеть, что биологию ребята знают не только по учебнику, но значительно шире. Эту широту знаниям придавали личные наблюдения ребят, которые он всячески поощрял.

Были у него так называемые свободные уроки, подсказанные каким-либо случаем, происшедшим в классе. Так было у них, когда Вика Иванцова принесла в школу полудохлую Анютку. Она на перемене прямо в классе кормила ее изо рта молоком. Ребята толпились вокруг нее. И конечно, никому уже не был интересен жук-плавунец, отделы его тела — голова, грудь, брюшко. Кедров провел тогда урок о домашней птице, о колхозных фермах. Ребята впервые от него узнали, как достичь того, чтобы курица неслась круглый год: ей нужна не только растительная, но и животная пища, скажем, комбикорм. Матвей Павлович сильно рассердился на Кедрова за отсебятину, вывесил приказ, запрещающий отклонение от программы, а жука-плавунца долго не мог забыть… С тех пор и укрепилось за директором новое прозвище — Плавунец и забылось прежнее и малопонятное — Родимчик.

Вспомнив это, Дмитрий улыбнулся. А может, оттого улыбнулся, что они вошли в лес. При голубом небе и ясном солнце темны и резки были тени на снегу.

— Передайте по цепочке: смотреть в оба! Каждый докладывает впереди идущему о замеченном, — скомандовал Кедров и поднял бинокль к глазам. Сам он решил как бы не замечать ничего, поощряя детей к наблюдению.

Они шли в сторону старицы, к месту, которое постоянно привлекало его. До самого ледостава оставались на озере утки — стайка в двадцать с лишним штук. Они то улетали с озера, то возвращались. Кедров видал их на подмельничном омуте. Там они жили и после того, как замерзла старица. Выводки серой утки, семенухи, как зовут ее в этих местах, улетели намного раньше.

— Синицы! — дошел до учителя голос Вани Неухожева. — Справа, на ельнике.

Кедров вскинул бинокль, но и без него была видна большая стайка маленьких вертких птиц, шныряющих по ветвям елок. Да, тут были синицы, но все же преобладали корольки.

— Тихо подойти ко мне, — передал учитель. Ребята подтянулись. Пошел по рукам бинокль.

— Видите, что тут не одни синицы?

— Да, — сказала Нина Морозова, — тут еще и корольки.

— Это маленькие пернатые акробаты, — сказал учитель. — Они подвижны, точно мыши. А как они ловко висят вниз головой, какие причудливые позы принимают! Если долго за ними следить, получаешь настоящее наслаждение. Так они пробегают ствол дерева снизу вверх. А зачем?

— Они ищут пищу, — сказала Вика.

— Верно. А чем они питаются?

— Насекомыми, — ответил Ваня.

— Ха-ха, какие же зимой насекомые? — засмеялся кто-то.

— Мелкие. Они укрываются на зиму во мхе и лишайниках, что на сучьях. Птицы ловко оттуда их вытаскивают.

— Правильно, — поддержал Ваню учитель. — Красивая птичка — королек, спинка у нее оливково-зеленоватая, а на темени оранжево-красный хохолок. Корольки относятся к семейству синиц. У нас обитает желтоголовый королек. Красноголовые отличаются от него окраской и местом обитания — они живут в Южной Европе. Слышите, песня у королька незамысловата, но приятна: «зи-зи» и еще «цит». Одновременно это и призывной крик. Какой перед нами королек?

— Наш, — сказал кто-то из ребят.

— А по-научному?

— Королек желтоголовый, — сказала Нина и, грея дыханием руку, что-то записала в дневник.

— Он полезен?

— Да. Даже очень.

— А какие виды синиц вы заметили?

Ваня Неухожев поднял бинокль, но Нина опередила его:

— Хохластая синица.

— Гренадер, — сказал Кедров. — Она еще и так называется. Ну а другие?

— Пухляк, — сказал Ваня.

— Болотная, значит. Это маленькая синичка. У нее черная головка, бурая спина и чисто-белый низ оперения. Посмотрите. Эту синицу относят к группе гаичек. Синицы в любое время года питаются насекомыми, их личинками и яйцами. Каждая ежедневно съедает столько, сколько весит сама.

Вдруг среди деревьев раздался громкий тревожный крик. Пестрый дятел, кочующий по лесу вместе с этими крохотными птичками, залетел в стаю, увидел опасность и подал сигнал. Ельник мигом опустел. Затихло теньканье и зиканье, и только далеко в лесу все еще слышался громкий крик дятла.

Отряд почти дошел до озера, как в мелколесье, где рядом с ольхой соседствовали береза и ель, заметили двух клестов-еловиков. На этот раз Кедров на самом деле проглядел птиц. Он думал о Наде и отвлекся. Три дня ее нет дома, и он не знал, когда она вернется. Ваня попросил бинокль и скоро на большой ели, густо усыпанной шишками, увидел гнездо и птицу, сидящую на его краю.

— Смотрите, птица на гнезде. Что это такое?

Учитель взял бинокль.

— Клесты! Да, гнездо. Молодец, Ваня. Кто доберется?

Гнездо было свито на крупном суку, в пяти метрах от земли. Оно походило на опрокинутую папаху.

— Я! — отозвался Сережа Мячин.

Скоро он ловко взобрался на дерево, заглянул в гнездо.

— Яйца! — закричал он сверху. — Четыре. Белые, конопатые. Достать?

— Пусть все посмотрят.

Все, кто мог, быстро взбирались на ель, осматривали невиданное до сих пор чудо зимнего гнездования. Последним поднялся учитель. Лез он осторожно, но умело и ни разу не оступился. Ребята зорко следили за ним и ойкали, когда его нога не сразу нащупывала очередную ступеньку, кричали: «Выше, выше!» Он спустился с пустыми руками, а хотелось взять уже чуть насиженное яйцо. Но пусть ребята не учатся разорять гнезда.

— Отойдемте, птица успокоится и сядет на гнездо, — попросил он ребят.

Когда отряд порядочно отошел от примечательной елки, Кедров остановился.

— А теперь подумаем, почему клесты выводят птенцов зимой. В стужу. В метели. И как птенцы выживают, не гибнут. На очередном занятии кружка каждый доложит о своем мнении.

На поле они расстались. Ребята толпились кучкой, громко спорили. Кедров помахал им рукой и направился к больнице. Еще утром печники закончили работу в доме. Вася-Казак должен был растопить печь и легонько ее прогреть.

«Только бы не перекалил, — подумал Кедров, перебираясь через железную дорогу. Впереди бежал Серый. — Собака еще слепа в лесу. Надо бы поднатаскать малость. Пригодится пес. И вроде бы привык ко мне».

Надя и Маша Каменщикова приехали в Теплые Дворики поздней ночью. Было морозно и светло от луны. В лесу между станцией и больницей то и дело трещали деревья, будто кто из автомата стрелял одиночными. Они шли, тихо разговаривая. И вдруг Надя остановилась: впереди меж стволами деревьев горел свет. Она никак не могла смотреть на него равнодушно. Электричество!

— Погляди, у нас в больнице горит электрический свет. Как в городе, — сказала она Маше.

— Электрический свет? У вас его не было?

— Не было, и рентгена не было. Представляешь, Маша? Нет, ты этого не представляешь.

Но Маша не представляла другого: как больница могла обходиться без рентгена? Какая может быть диагностика?

Они зашли к Зое Петровне — надо куда-то хотя бы временно устроить Машу. Надя спросила, не был ли Дмитрий.

— Был, как же. Волнуется. У себя он, впервые топит печь.

Только сейчас Надя обратила внимание, что ее не встречал Серый. Могла же догадаться, что он там… С Дмитрием. Странное чувство, что она соскучилась по мужу и хочет его видеть, кажется, впервые заставило ее торопиться.

— Зоя, ты приюти Машу, — попросила она и ушла.

В большой комнате уже был вымыт пол. Пахло сохнущей глиной. Серый выскочил откуда-то из-под печи, бросился к ней под ноги, потом стащил одну за другой варежки и лизнул ей руки. Она успела лишь подумать, что этому его научил Дмитрий, как увидела его самого, вышедшего из-за кухонной заборки. Он был в куртке, без шапки. Лицо его, оглаженное морозными ветрами, было красным, точно от загара.

— Здравствуй! — сказала она с волнением и протянула ему обе руки, влажные от прикосновения собаки.

— Здравствуй! — ответил он, беря ее руки в свои. — У нас топится печь. Ужасно здорово, что ты вернулась сегодня. Я было окончательно затосковал. Сейчас закрою вьюшки, и мы пойдем к Зое.

— К Зое? — спросила она недоуменно, как будто только что вернулась к действительности. — Нет, не пойдем больше туда. Там новый врач Маша Каменщикова. А мы ночуем здесь. Полные сени стружек. У тебя есть куртка, у меня — пальто…

— Принимаю! Пригодится и моя плащ-палатка. Но ты хочешь есть? Сейчас я что-нибудь придумаю. В сенках когда-то припрятал двух дроздов-рябинников.

— А у меня хлеб есть и колбаса. Устроим пир, который в прошлый раз не состоялся. И завтра сходим в сельсовет. А то уж до райкома дошла молва…

— Сходим, — обрадованно согласился он. — Обязательно. А что с Бобришиным? Ты больше не поедешь в Новоград?

— Пока нет. Возилась больше, чем надо. А ведь когда-то я была неплохим хирургом. — Она сняла пальто, прошла на кухню, заглянула в печь. Там еще краснели угли. Он вышел и вернулся с двумя птицами в руках.

— А у тебя что нового?

Он рассказал о походе в лес, о гнезде клестов.

— Не может быть? Сейчас гнездо? И почему?

— Отгадай. Я детям задал такую же задачу.

— А чем они питаются?

— Ход мысли правильный! — обрадовался Дмитрия. — Они питаются семенами ели.

— И птенцов выкармливают?

— Да. Очищенные семена содержат тридцать процентов жира.

— Пища определяет время гнездования… Так… — Надя задумалась. Отсветы углей из печи вздрагивающим красным светом колебались на ее лице. — Прав Бобришин. Людей надо еще накормить, одеть, дать крышу, укрепить их здоровье. Как это сделать быстрее, а? Ты не знаешь?

Ночью, после короткого сна, она проснулась. В окна падал зеленый лунный свет. Он выбелил щеку и висок Дмитрия. Муж тихо спал. В избе было парно, как в бане. Под порогом завозился Серый, почуяв, что хозяйка Дян не спит. Он привык в такое время просыпаться вместе с ней и бежать в тот или другой корпус или спешить за санями в какую-то дальнюю деревню. Но хозяйка лежала спокойно, не двигаясь, — в темноте собака видела ее.

«Что же это со мной? — думала Надя, глядя в лицо мужа. — Я не могла бы прожить сегодня ночь, не повидав его. У меня просто не хватило бы терпения. — И вздохнула: — Делаюсь обыкновенной бабой. — Надя обняла мужа за шею. Под руку попала верхняя пуговка на его рубахе. — Пришила себя к нему, как вот эту крохотулю. — Она повертела пуговку — та держалась крепко. Надя прижалась к мужу и, снова засыпая, подумала: — Куда это я иду? И как все дальше будет?»

На другой день они расписались. Надя, не задумываясь, взяла фамилию мужа. Сегодня она вовсе не пугала ее.

Дмитрий съехал с квартиры Виссарионовны.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

В ноябре 1946 года из советского посольства в Париже вышел худой человек в сером пальто и серой шляпе. Это был Иван Мартемьянович Жогин.

Жан Жоген — так его звали друзья в отряде Сопротивления. В посольство Жогин первый раз пришел полгода назад. Трудный был тогда разговор. Как ответишь, почему пришел с опозданием, ведь война кончилась не вчера? Но коль решил вернуться домой, то должен говорить всю правду. И он признался: «Странно, конечно, но что-то уже связывало меня с Францией. Общая борьба с общим врагом. И семья… И отличная клиника. Положение известного хирурга. И еще… страх ответственности. Да, я не сдался в плен, а был захвачен. Да, не смог бежать, чтобы вернуться на Родину. Но делал операции немцам — значит, сотрудничал с врагом, хотя, как врач, я не мог от этого уклониться. Да и лучше было не уклоняться, лучше было описать все сложнейшие операции, какие я сделал, и двинуть этим вперед медицину. Может, я ошибался? Да, наверняка ошибался». Его слушали, а он говорил: «Но скоро из сердца ушла Франция, пусть она и приютила меня, вернула мне честь. Потерял силу страх, пришла уверенность в силу справедливости. Но любовь и преданность жене остались. Да, все годы борьбы и после победы во мне боролись, — говорил он, — две любви, две привязанности: женщина, спасшая меня в трудную минуту и ставшая женой, и Родина, которая всегда останется для меня матерью. А мать у человека бывает одна. Вот я и пришел…»

Его попросили написать о себе. Он тогда растерялся: если написать все, это будет горькая повесть о судьбе пленного врача, и конца повести еще нет. Лучше бы он представил описание сделанных за войну двухсот пяти сложных черепных операций. Но ведь он делал операции меньше всего своим. Он делал их врагам. Почти год работал в военном госпитале, оперировал немцев, а сам думал, что «накапливал научный материал». Записная книжечка в пергаменте всегда была с ним. Натренировал память и мог расшифровать запись каждой операции. После войны он и сделал это. Получилась солидная книга, без сомнения, важная для науки. Может быть, это главный его отчет за войну? Невероятно смелые операции, сделанные в момент отчаяния и безысходности. И опять вставало неизбежное: врачевал-то он врагов! А что должен делать пленный врач? Убивать их на операционном столе! Черт возьми, у него ни разу не поднялась рука, хотя он и видел, как это просто сделать.

Да, слишком все было сложно. И не это от него, очевидно, требуется. От него требуются факты, а оценивать их будут другие.

И он написал все, как было.

…Тогда, в сорок первом, у моста его взяли в плен. Лагеря на Смоленщине, в Польше. Подземный завод в Германии. Потом работа в госпитале в Пруссии.

Из России, точно вал, катился поток тяжелораненых. Маленький прусский городок был забит до отказа. Жогин обычно ассистировал немецким хирургам. Ему всегда стоило больших усилий в назначенное время идти в операционную, но возвращался он оттуда усталый и удовлетворенный, как после настоящей, а не подневольной работы. В госпитале работали еще двое русских врачей — Семин и Валуйков. Жогин чувствовал их открытую враждебность к нему и не находил с ними контакта.

В то утро была сложная операция. Жогин это понял, едва взглянув на рентгеновские снимки. Главный хирург полковник Пёгель обычно не показывал их ассистентам, тем более русским, но Жогин подходил и сам брал из его рук снимки, хотя никто, даже немецкие врачи, не позволял себе этого делать. Жогин мог высказать свое мнение, предсказать ход операции, полковник мог выслушать его, как бы между делом, а мог и отойти, начать осмотр операционного поля, раздражаясь поведением этого выскочки русского. Но все же Жогин замечал потом, что его предположения совпадают с ходом операции, и понимал, что немец дослушивал его до конца.

Тяжелое ранение в затылок. Пёгель далек от надежд спасти раненого. Жогин это видел с самого начала. И хотя раненого доставили с фронта самолетом, времени прошло все же порядочно, в мозге могли начаться необратимые процессы, и тут уж ничего не поделаешь. Пёгель запросил экспертов, но Жогин остановил его:

— Разрешите провести операцию? Подобные случаи мне известны.

— Вы с ума сошли, коллега! Это уже труп. Хотите легко избавиться от своей жизни?

— Я решаюсь сделать операцию.

— Ну и что ж… А кто будет ассистировать? Уж не я ли?

— Да, — сказал Жогин. — Именно вы. Иначе вас неправильно поймут.

— Я? Да-а… — опешил Пёгель. Он не понимал русского, не мог догадаться, почему он так себя ведет, но ассистировать согласился. Получалось все правильно: он не отвечал за операцию, если будет неудача, а если удача — все же не стоял в стороне.

Странные чувства владели Жогиным, когда он встал к операционному столу. Он знал, что это выходит за рамки немецкой, да и не только немецкой, дисциплины, за рамки врачебной этики, он знал, что ему разрешили только потому, что дело безнадежное. Если русский сам лезет в петлю, туда ему и дорога. Зачем он взялся? Пусть бы оперировал Пёгель, или пусть бы умирал этот немец… «Сам, сам на это идешь, без принуждения, и отлично знаешь, как это называется», — подумал тогда Жогин.

Признаться, к этому он готовился давно. Ему надо было покончить со сложившимися помимо его воли обстоятельствами. У него было два выхода. Бежать. Но он не представлял, как это сделать. Да и вряд ли отсюда уйдешь. Если поймают, то, скорее всего, не убьют, он им нужен. Просто его заставят делать еще более никчемную работу. Так не лучше ли взять на себя ответственность за жизнь этого фрица? Если он умрет, Жогин рассчитается за это своей жизнью. А выживет… Может, тогда ему доверят сложные операции и он хоть этим принесет пользу науке, медицине. Однако принесет большую выгоду и врагу. Успокаивало лишь то, что после черепных ранений у немцев мало кто возвращался в строй.

И вот он вскрыл череп. Череп врага. Перед ним живой пульсирующий мозг, загадка загадок природы, самое сложное и тонкое, что она создала. В нем проснулся прежний Жогин, мастер, ученый, исследователь, и он забыл, чей это мозг.

Валуйков и Семин ждали его у дома.

— Ну что, коллега Жогин, довольны своей работой? — спросил Семин, не сводя с хирурга горящих черных глаз. Тонкие губы его подергивались. Смуглое лицо крыла мучная бледность.

— Доволен, признаться, — сказал он откровенно. — Давно не делал что-то подобное. А такое ужасное было зрелище — размозжена вся затылочная кость. — И предложил: — Пойдемте. Я устал.

— Поговорим здесь, — отозвался молчавший до сих пор Валуйков. Он был спокойнее, уравновешеннее своего товарища. — У нас есть к вам вопросы.

Жогин едва держался на ногах, но все же с готовностью сказал:

— Я слушаю.

— Почему вы добровольно взялись спасать жизнь полковнику Кюхлеру?

— Он был без мундира. Для меня — всего-навсего раненый.

— Не играйте в слова. Это не ответ! — напомнил о себе Семин. — Вам, доктору Жогину, операции которого мы изучали в институтах, дойти до этого? Если немец выживет…

— И что?

— Мы вас присудим к смерти.

— От имени кого?

Семин и Валуйков молчали.

— Ну что ж… Ваш суд — ваше право. Но я, доктор Жогин, операции которого, как вы говорите, изучают в наших институтах, не хочу ассистировать разной посредственности. Это не мой удел. Мой удел — сложнейшие операции. Это наука. Кстати, о полковнике. Редчайший случай. Красивая получилась операция. Ну, я устал, пойду спать.

— Нет, доктор, нет, — остановил его Семин. — Вы все же не ответили мне.

— Может, вы знаете, как уйти отсюда? — спросил Жогин.

Семин и Валуйков переглянулись, но смолчали.

«Ладно, — подумал Жогин, — расскажу, все расскажу. Если они провокаторы и предатели, так скорее будет мне конец. Надоело все. И сам себе надоел… Да! А операция красивая. Не ожидал». И рассказал о том, что задумал. Недоверчиво слушал его Семин, кривил тонкие губы. Валуйков, дослушав, сказал:

— Логика есть, Семин, не ерепенься. Мы ассистируем при операциях конечностей. Какая это работа, а один черт — сотрудничество. Пусть Жогин останется Жогиным, если он не конченая сволочь и не врет.

«Не конченая сволочь…» А крепко и метко сказано», — подумал тогда Жогин как будто не о себе.

Полковник Кюхлер выжил. Пёгель получил награду, Жогину стали доверять сложнейшие черепные операции.

А на Восточном фронте бои с Дона переметнулись в Кубанские степи. В Пруссию привозили оттуда тяжелораненых без признаков серьезного врачебного вмешательства. Хоронили умерших, закапывали ампутированные гангренозные конечности. Все больше стучало костылей по чистеньким камням зеленого прусского городка. Эти уже не вернутся туда, в русские степи.

В сорок третьем, весной, Пёгель приказал Жогину собираться в командировку.

— Куда и зачем? — спросил Жогин, внутренне замирая: вдруг это фронт? Там — Родина.

— В дороге и на месте прибытия — никаких вопросов! — оборвал его немец.

Эта грубость была для Жогина странной. В последнее время у него с Пёгелем ладились отношения. Немец учился у пленного врача тонкой работе. Жогин был обязан ему послаблениями в режиме и возможностью иметь «настоящую работу».

…Самолет приземлился, и тут же подкатила машина. Двое эсэсовцев усадили их в «опель». Водитель не медлил, и машина, надрываясь сиреной, понеслась по улицам. Ее сторонился транспорт, от нее шарахались пешеходы. Понемножку Жогин стал догадываться, что он в Париже. Конечно же, Париж! Вот и площадь Звезды, и Триумфальная арка с немецким флагом над ней.

Париж? Что ему делать в Париже?

А дальше была работа. Длинный коридор со множеством дверей — госпиталь. Операционная, у двери эсэсовец. Высокий и худой врач с седыми волосами и лицом отставного генерала.

Слепое пулевое ранение черепа. Обширный очаг кровоизлияния. Операцию надо делать безотлагательно. Раненый немец был средних лет, чуть грузноватый, должно быть из тыловой элиты. Без сознания. Лицо пугало синюшностью. Надежды — никакой. Летальный исход мог бы предсказать и не посвященный в эти дела. Пёгель развел руками, взглянул на Жогина. Значит, операцию должен делать он. Холодом обожгло спину: отказаться он не мог, хотя знал, что она наверняка будет безнадежной. Пуля раздробила немцу правую скулу и вошла в мозг. Какого черта они ходили вокруг него? Чего ждали?

— Его недавно доставили. Трудно было вывезти с гор, — объяснили ему.

«Ага, значит, его припечатали маки́, — подумал Жогин, — они где-то близко. Рядом…» Он привычно сделал нужные распоряжения, все еще думая о маки. Но прежде операция. Как он войдет в голову? Нет, это безнадежно. У него не было прецедента, когда он входил бы в череп и не знал, что там должен делать. А тут не знал.

Он мыл руки и думал, что это его последняя операция. Войдет он в череп или не войдет, это уже все равно. Черт возьми, надо же, такой пакостный случай. И когда? Когда рядом маки!

Тем временем перелили кровь, молодой врач, похоже не из военных, сообщил, что пульс выровнялся.

«Ладно, — сказал себе Жогин, — это даже интересно. Когда-нибудь вспомнят операцию и назовут ее «фиаско Жогина». И тут же возразил себе: «Нет, придется мне уйти безымянным, хотя, черт возьми, немало я поупражнялся на немецких головах. Даже странно, что так долго я шел к своей последней операции…»

Маки основательно упрятали пулю — Жогин нашел ее в основании черепа. Он вынул ее и, как всегда это делал, бросил в ванночку, которую сестра тотчас подставила. Пуля упала с неожиданно громким стуком.

На радостях Пёгель потащил Жогина смотреть Париж. Вот он, город, который Жогин знал с детства по книгам Дюма, Гюго, Бальзака, Золя. Париж, попасть в который он мечтал всю жизнь и в котором оказался по странностям судьбы. Париж был увешан немецкими флагами со свастикой. До чего же любят немцы всякую парадность, и до чего неэстетична, груба она.

Париж, Париж… Весенний, он был оживленным, пестрым и шумным. Полон цветов. Разве заставишь не цвести сирень в Булонском лесу? Чтобы она не цвела, ее придется вырубить. Она и на улице Сен-Рок, и на Тюильри. Вот и Сена. Цветы на набережной. Лувр…

Случилось все неожиданно быстро. Пёгель покупал цветы. Жогин, отойдя немного, завернул за угол, через двор прошел на другую улицу. Потом еще и еще. Шел он не торопясь, изредка оглядываясь, ожидая погони. Наконец он остановился. Люди шли, не обращая на него внимания. Погони не было. Позвонил у высоких темных дверей, ему открыли. Поднялся на первый этаж и позвонил в квартиру направо, где жила, как он потом узнал, Катрин Лантье — вдова офицера, погибшего при осаде немцами Гавра.

…Выходя из посольства, куда его пригласили почти полгода спустя после первого посещения, Жогин надеялся увидеть Катрин. Но у ворот посольства ее не было. «Значит, ждет у магазинчика», — решил он. Но Катрин не было и у магазина. «Значит, она у того кабачка…» — решил Жогин, хотя знал заранее, что ее там нет. Ее и на самом деле там не было… «Не поняла и не поймет, — подумал он, на минуту останавливаясь у кабачка. — Она дома, а я теряю Родину с каждым днем. Чувствую, как она отдаляется от меня, вернее, я отдаляюсь от нее. Катрин этого не поймет и не почувствует никогда…»

Ветер дул с Атлантического побережья, в Париже было сыро и пасмурно. Выпавший накануне снег растаял, асфальт мостовых мокро блестел. Идти по нему было скользко, точно по льду.

Он шел, думал, и для него уже не существовало Парижа. Не было вокруг него ни города, ни парижан, ни серого низкого неба над ним.

Ему разрешили вернуться… Но как он скажет об этом Катрин?

Катрин была дома. Почувствовал, как сильно сдавило сердце, когда он увидел ее.

— А я тебя искал у посольства, — сказал он, раздеваясь.

— Не хотела, чтобы ты волновался, — сказала она, пытливо взглянула на него и поняла сразу, что ему разрешили. Смуглое ее лицо сразу осунулось, как бы усохло.

— Ты знаешь… — начал он, но она прервала его:

— Не говори. Я догадалась…

Зная его трезвую разумность, она почти всегда соглашалась с ним. И только не могла и никогда не смогла бы согласиться с его желанием уехать в Россию.

Она помолчала, не поднимая глаз. Но вот ее миловидное смуглое лицо ожило.

— Не сердись, мой милый Жан, я не буду поздравлять тебя и не пойду провожать на аэродром, если ты самолетом полетишь в Россию. Не пойду! Это будет выше моих сил. Пока ты здесь, рядом, я буду тебя любить.

— А потом?

Она не ответила.

— Эх, Катрин, если бы все было так просто… Ну почему, почему ты не хочешь меня понять?

— Жан, мой дорогой… Мы уже все сказали друг другу по этому поводу… Как ты не представляешь моего положения? Ты такой тонкий человек, а не понимаешь. — Помолчала. — И мне кажется еще, что тебя зовет не только Родина. — Замолчала, заметив, как лицо его стало покрываться красными пятнами. Это означало, что он волнуется.

Катрин подошла к нему, погладила худое плечо, заглянула в глаза.

— Жан, не будем больше об этом. Ты все решил сам. Мы зайдем с тобой в кабачок, пообедаем. Выпьем твоего любимого бордо. Я не хочу омрачать этот твой день. Принимается?

— Принимается! — согласился Иван Мартемьянович.

Они уехали на Елисейские поля, в кабачок, в котором иногда обедали. Катрин заказала то, что тут всегда ела, и, конечно, бордо. Она оживленно болтала, вспоминая, как они попали сюда в первый раз. Что это был за денек! Их тайный госпиталь был уже развернут чуть ли не в центре города. Ожидались жестокие бои. Патриоты фактически уже занимали Париж, а войска генерала Леклерка почти окружили его. Первый день без бошей! В кабачке увешанные оружием партизаны пели «Марсельезу», «Катюшу», кричали «Виват!», «Ура!». И всем казалось, что дальше все пойдет просто и прекрасно, народ, владеющий оружием, будет владеть и властью. Катрин не придется расставаться с Жогиным.

— Невеселый сегодня мой Иван, — грустно проговорила Катрин. — И вино любимое не в пору… Давай лучше вспоминать. Ты всегда любил вспоминать. Хочешь?

— Хочу, — согласился он как-то неуверенно.

— А помнишь, как ты меня напугал своим появлением и ужасным произношением? Я подумала, что ты немец. Как испугалась, когда ты сказал, что русский. Я опять подумала, что ты немец. Я спросила тебя о друзьях, ты стал называть мне французских ученых, писателей, художников. И я поверила, ибо немец назвал бы военных или никого не назвал. Помнишь?

— Да…

— А как я отправила тебя в Труа, к моему отцу, и ты там жил как беглый бельгиец. И все спрашивал отца, как пробраться в Африку, а потом в Россию.

— Да, помню.

— А маки тебе вначале не верили.

— Это было ужасно…

— Ужасно, но, что поделаешь, у них ведь были основания. А потом ты сделал операцию нашему командиру. Никто не верил, что ты спасешь его. Это было здорово.

— Операция средняя, по правде говоря. — Жогин оживился. — Были у меня и сложнее. Куда сложнее!

— А помнишь День Победы? Как ты плакал и жалел, что не там, не в Москве… Не пойму до сих пор: разве у нас не одна победа?

— Одна. Но все же…

Он не договорил. Просто не знал, что говорить.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

1

В то утро солнце крыла морозная дымка. Стужа набросила на подмельничный омут голубовато-белое покрывало льда, пригладила непокорные полыньи, подступила к самой стлани, где в огромных хрустально-прозрачных наростах билась, паря, точно кипяток, живая струя. Тяжко, с звенящим скрипом вращались обледенелые наливные колеса.

Надя и Маша Каменщикова уезжали в колхоз «Лесная новь».

В больницу сообщили о смерти мальчика, первоклассника Саши Ворожейкина. Надя помнила его еще по осеннему осмотру. Он был третий ребенок у родителей. Первые были девочки, и долгожданный мальчик стал любимцем отца, колхозного конюха. Родился он хилым и, несмотря на то, что родители отдавали ему все, оставался слабеньким, надо бы лечить его от малокровия, в стационаре бы подержать, но кто из родителей захочет, чтобы ребенок после своих сверстников пошел в школу, да и мальчику вроде ничего такого не грозило — мог с годами выправиться. Надя помнила, какая у него была крупная красивая голова с большим лбом и какие по-взрослому задумчивые глаза больного ребенка.

Колхоз «Лесная новь» — бедное хозяйство, удаленное от железной дороги. Вокруг села Раменье разбросаны мелкие лесные деревни и починки. Больше, чем в других колхозах, там было детей, нуждающихся в лечении, отстававших в развитии из-за недоедания.

Маша разделяла заботы и тревоги главного врача. Кто-кто, а она-то, пережившая ленинградскую блокаду, знала, чем оборачивалось для детей недоедание.

«Но почему же тут недоедание? — удивлялась Маша. — Недоедали те, кто сам растил хлеб? Неужто нельзя было иначе?..» «Увидишь, — пообещала Надя, — «Лесная новь» — это как раз тот случай. Там недавно сняли председателя за то, что отчислил семь центнеров хлеба в детский фонд».

Дмитрий проводил сани до мельницы. Поправил воротник тулупа, в который была закутана жена.

— Ни пуха ни пера! — сказал он. Обошел Тишу, проверил упряжь. — Валяйте!

Он проводил глазами сани, спустился с крутого берега к подмельничному омуту. Лишь у водослива узкая полоска чистинки исходила морозным паром. Уток нигде не было. Он кругом обошел омут и на береговом припае водотока, вспененного наливными колесами, увидел утку. Она лежала на правом крыле, веером размахнув левое. Он, будто манком, призывно крякнул, но птица не шевельнулась. Подошел. В глазу ее, обращенном к нему, по-живому темном, метнулась тревога. Крыло и лапа примерзли. Утка была ранена или больна, иначе она бы улетела. Но она жива. Жива! Он вынул из-за голенища нож, сколол лед, освободил птицу и, прихватив ее полой шинели, понес. Он еще раздумывал, оставить ли ее дома или отнести в школьный живой уголок, когда навстречу ему попался врач Семиградов в коричневом пальто с бобровым воротником.

— Жаркое, вижу, само к вам на дом ходит? — сказал он с завистью жадного охотника. — А мы-то ее потеряли…

— Кто это мы? — насторожился Кедров. Он вспомнил встречу в Лесной Крапивке, сеть и бутылки с негашеной известью.

— Да охотнички здешние. Глядели-поглядели, страдают птички…

— А в прошлые зимы они тоже оставались?

— Они — не они, а оставались.

— Черт вас подери, да ведь это же какая-то своя, здешняя популяция крякв. Это же интересно: почему не улетают, чем питаются, могут ли зимовать каждый год? Весной я собирался их пометить, чтобы знать, они остаются или другие.

Семиградов рассмеялся:

— Какая тут наука, товарищ педагог! Ведь не заповедник. Не мы, так другие…

— Плохой вы человек, доктор. Расстрелять на льду птиц! Это же убийство…

— А вы всей семьей подрядились меня шельмовать?

Обиженный, Кедров пришел в школу с подранком в поле шинели. Он отнес ее в пристроенный к дровенникам маленький хлев, где жила курица Анютка, двое крольчат — Пушок и Пушинка, а вот теперь и утка Хромоножка. Здесь сегодня дежурили Нина Морозова и Сергей Мячин.

— Здравствуйте, ребята! Нашего полку прибыло, — сказал учитель, передавая Нине утку. — Покормите. Потом осмотрим. Скоро урок.

— Мы покормим и не опоздаем. Но у нас только картофельные очистки, немного гороха и сено.

— Дайте гороха. Потом что-нибудь придумаем. Почитайте, какой корм ей нужен. Я дам вам книжку.

До начала занятий он старался успокоиться. Класс, как всегда, встретил его непринужденно и естественно, но не успел он начать урок, как услышал у себя за спиной знакомое фырчание крыльев маленькой птицы. Еще не повернувшись и не увидев ее, он узнал: воробей. А тут открылась дверь и в класс вошел Матвей Павлович, бледный и взволнованный, и с ним крепкого сложения женщина в синем бостоновом костюме, смуглая, черноглазая, с седыми прядями в черных, гладко причесанных волосах. Это была Дрожжина.

Класс встал. Захлопали крышки парт. Воробей мягким шлепком врезался в окопное стекло.

— Садитесь, — громко и отрывисто скомандовал Матвей Павлович и вслед за Дрожжиной прошел на заднюю, свободную парту.

Воробей бился о стекло. Кто-то бросился его ловить.

— Спокойно, ребята! — сказал учитель. — Всем сидеть. — Он подошел к окну, рывком распахнул заклеенную бумагой форточку, и в классе вдруг раздалось воробьиное чириканье, ясное и громкое. Никто не мог подумать, что это учитель подражал птице, и никто не успел заметить, как воробей метнулся под потолок и бесшумно выскользнул через форточку на волю. Учитель подошел к столу, сел, раскрыл журнал. Но, чуть помолчав, захлопнул его.

— Я бы хотел узнать, — сказал он каким-то странным голосом, слишком спокойным от неожиданно большого волнения, — кто и зачем принес в класс птицу? Пусть встанет.

Класс замер. Все смотрели на учителя. Только Нина Морозова то и дело оглядывалась на форточку — учитель забыл ее закрыть, и на нее дуло.

— Не буду наказывать, даже журить, это слово солдата…

Класс молчал. Кедров подождал немного и голосом, полным сожаления, заключил:

— Не хотел бы я быть на его месте…

— Почему? — вдруг спросила Нина Морозова, кутавшаяся в серый вязаный платок.

— Он трус…

— Я не трус, — с задней парты у окна встал Ваня Неухожев.

— Вижу! Беру свои слова обратно. Я никогда не думал, что ты трус. А зачем принес в класс птицу?

— Дмитрий Степанович, так воробей валялся на дороге, твердый, как кочерыжка. Ну, я его за пазуху — и позабыл. Вдруг он заворочался. Щекотно! Вытащил, а он… совсем ожил…

Ребята засмеялись, засмеялся и учитель. Только Матвей Павлович и Дрожжина сидели, опустив головы. Напряжение прошло, и Кедров подумал, что урок не получится. Случившееся утром, у мельницы, и сейчас, в классе, так потрясло его, что он не сумел справиться и отвлечься от будораживших его мыслей, и начал о том, что его волновало:

— Завидный у тебя день, Ваня. Спас частицу, пусть и малую, живой природы. Птицы — животные высшей группы, позвоночные. Заметьте, они имеют постоянную температуру крови, сердце у них четырехкамерное. Артериальная и венозная кровь имеют самостоятельные токи. Старая истина «Птицы — друзья человека» грешит простоватостью. Птицы — наши меньшие братья. Так, именно так мы и должны к ним относиться. Природа не любят пустоты. Мировой океан, сушу, небо — все заселила.

Жаль, что человек еще так мало знает о птицах. Конечно, без птиц земля страдала бы от нашествия вредителей, грызунов, червей. Конечно, гибли бы леса, посевы, сады. Но очевидно, это не все. Природа беспредельна в своих возможностях. Глядя на парящую птицу, первобытный человек, может быть, впервые подумал: почему нет у него крыльев? Может быть, мысль о свободе у человека зародилась тогда, когда он понял, как свободна и вольна птица…

Да, я несколько отвлекся, друзья мои, оторвался, как говорят, от земли. Вернемся же на землю, к воробью.

Это птица из семейства ткачиковых. Она близка к человеку. Да и называется этот воробей домашним. Почему человек приблизил его к себе? Или наоборот: почему птица приблизилась к человеку? Еще в позапрошлом веке в Сибири, например, воробья не было. Русские люди пошли осваивать пустующие земли, стали распахивать, заселять их, строить поселения. Воробей тут как тут — перелетел Уральские горы и скоро добрался до Байкала. Человек привык: чирикает воробей — значит, есть жизнь. Конечно, он питается зернами. Воробья можно назвать метлой тока — он подбирает крохи. Но он еще пожирает массу насекомых, гусениц с плодовых деревьев, кормит этим и птенцов. Некоторые качества этой птицы заставляют человека с уважением относиться к ее характеру. Скажем, воробей легко приспосабливается к самым трудным условиям. Зимой он на улетает в теплые страны, а живет с нами, геройски живет. Помню, стояли мы зимой во фронтовом лесу, жили в землянках. Воробьи ютились возле труб. Залетали в сарай, где стояли лошади, залезали в кормушки с овсом. При артобстреле они забивались в любые щели, даже проникали в землянки, к людям. Но когда кончали рваться снаряды, они тотчас вылетали, затевали драки, кричали на весь лес.

Вблизи человека живет и скворец, что для вас не новость. Это, можно сказать, наша родная русская птица. В редкой деревне на Руси не увидишь скворечни. Без нее дом — вроде сирота. А ведь менее века назад скворечен еще не строили. Скворцы жили в земляных норах, в дуплах, в лесу. За войну мне пришлось побывать в Прибалтике, Польше, Германии. Там почитается аист. А у нас — скворец. Бывало, на фронте сразу не узнаешь, где стояла деревня — люди ушли в землю. И только скворечни ясно отмечали: тут селение. И весной над землянками пели скворцы. Это милые, веселые, общительные птицы. Тысячи километров летят они к нам со своих зимних становищ. А зимуют они на юге Европы, в Малой Азии, в Африке. Туда они летят тучами. Жаль, что возвращаются к нам далеко не все. В пути, хотя это сильная, с хорошими крыльями птица, их застают штормы, бури, и они гибнут. В местах зимовок их отлавливают и едят.

— Ох! — вздохнул с негодованием класс — Едят!

— Летают скворцы с большой скоростью. Бывает, над морем их застает ураган. Иные не выдерживают, сбиваются с курса, гибнут, но сильные уверенно летят вперед, увлекая других. И если попадается на пути судно, они всей стаей спускаются на него. Представляете, корабль, черный от скворцов! Они отдыхают. У матросов мудрое правило: не трогать птиц, лечить больных: гибель птицы на судне приносит беду — таково поверье. Вот если бы все люди держались этого обычая…

Скворец — птица памятливая и признательная. Она помнит доброту. За хороший домик награждает строителя чудесной песней. Признаюсь, друзья, я люблю эту птицу. Как она храбро защищает свое гнездо, потомство! Воюет даже с сильной вороной! И если кому-то из колонии скворцов грозит опасность, другие спешат на помощь. Трудолюбию скворца можно позавидовать. В гнездовую пору скворец в течение часа прилетает к птенцам с кормом двадцать, а то и более раз, а за восемнадцать часов своего «рабочего дня» не менее двухсот.

Одна семья скворцов за гнездовый период уничтожает около восьми тысяч майских жуков. Одна сова-неясыть за лето вылавливает более тысячи полевок и мышей и помогает этим сохранить около тонны зерна. У птиц есть свои рекордсмены по работоспособности. Мухоловка-пеструшка прилетает к гнезду с пищей каждые две минуты. Мухоловка серая отдыхает менее четырех часов в сутки, а двадцать с лишним часов работает. Стриж за день может налетать более тысячи километров. Сколько для этого нужно энергии? Для науки до сих пор остается загадкой неутомимость птиц. Но мы обратим внимание, ребята, на другую сторону явления. Как иной раз человек безжалостен к своим меньшим братьям. Иному ничего не стоит разорить гнездо. Превратить птицу в живую мишень для праздного выстрела или нарушить сроки охоты. Сегодня утром мне пришлось пережить большое потрясение. С осени я заметил на старице и на подмельничном омуте не откочевавших на юг уток. Говорят, каждый год они тут задерживаются до поздней зимы. Изучить эту популяцию птиц, то есть особей одного вида, живущих в нашем обособленном месте, для науки важно. Почему не улетают? Чем питаются? Как приспособлены к холодам? Думал, помечу весной, потом прослежу их жизнь.

— А как их метят? — не удержался Сережа Мячин.

— Очень просто. Отлавливают. Метят краской перья. — Кедров помолчал. Продолжал горестно: — Что меня потрясло, ребята… сегодня? Утром я нашел раненую, примерзшую ко льду утку. Всего одну. Остальных расстреляли браконьеры и унесли. Одна-единственная особь. Но она теперь в нашем живом уголке. Думаю, мы ее вылечим…

Класс зашумел. Матвей Павлович что-то быстро писал в тетради. Карандаш рвал листки. Дрожжина с интересом смотрела на учителя.

— Спокойно, друзья мои! — остановил Кедров шум. — Давайте выясним: кто повесил возле своего дома одну кормушку? Поднимите руку!

Половина учеников подняла руки.

— Кто повесил две кормушки? Так… Пятеро.

— А больше? Один Ваня Неухожев. Кто не повесил ни одной?

Две девочки нерешительно подняли руки.

— Ребята, помогите девочкам. И давайте не будем больше возвращаться к этому. Птицы нуждаются в нашей помощи. На дворе сильные морозы. Нет пищи… Все поняли?

После урока директор пригласил Кедрова к себе в кабинет.

— Что у вас было по плану? Какая тема? — спросил Матвей Павлович, не поднимая глаз на Кедрова. — Покажите конспект.

Кедров подал ему тетрадь.

— Так… «Класс пресмыкающихся». — Он передал тетрадку Дрожжиной. — Полюбуйтесь! И что мне делать с вами, право, не знаю, Дмитрий Степанович… Вы человек военный, дисциплину умеете уважать.

Дрожжина полистала тетрадь, закрыла, остановила на учителе долгий, испытующий взгляд.

— Можно мне задать вам вопрос? — обратилась она к Кедрову.

— Пожалуйста… — Дмитрий, сидевший спиной к окну, незаметно приглядывался к Дрожжиной. Ему хотелось понять человека, о котором так много противоречивого рассказывала ему Надя.

— Этот воробей действительно случайно оказался в классе? — Дрожжина хотела разглядеть лицо учителя, но оно было в тени, и выражения его она так и не могла уловить.

— Уж не думаете ли вы, что я разыгрывал интермедию?

— Нет, вы ответьте!

— Конечно, нет. Это было бы глупо. Так же глупо не использовать момент. На другую тему, скажем, «Ящерица прыткая», воздействие урока было бы слабее. Я уверен. Когда же мне говорить о помощи птицам? Сейчас, когда она нужна, или весной, когда птицы без нее вполне обойдутся?

— Тоже верно!

— Да и не мог я, Домна Кондратьевна, сегодня говорить о другом. Не смог бы. Конечно, надо было лучше подготовиться, но ведь это вынужденный урок.

— Понятно, — проговорила Дрожжина с расстановкой. — А что, Матвей Павлович? Урок этот ребятам запомнится на всю жизнь. Как вы думаете?

— Может быть, может быть… — все еще не поднимая глаз, пробормотал директор.

2

Подъезжая к Бобришину Угору, женщины остановили Тишу, сбросили тулупы: захотелось пройтись по морозу, размять затекшие ноги — они мерзли даже в валенках. Загустевший от безветрия холодный воздух неслышно тянул с увала, тотчас насквозь пронизывал пальто, шаль, рукавицы. У Маши щеки белыми пятнами пошли, губы затвердели, слова не может выговорить. Растирая лицо колючей рукавицей, она храбро бежала в гору. При каждом вдохе воздух ножами резал ноздри. Маша зажимала нос рукой, пыталась дышать сквозь рукавицу. Влажную шерсть тотчас схватывало морозом, как только она отнимала ее от лица. Надя с состраданием смотрит на Машу, и чувство раскаяния охватывает ее: «Зачем потащила в стужу? Простудить? На себя равняешь?..»

— Ну-ка, садись. Ох ты горюшко мое! Надевай тулуп, а своим я твои ноги укутаю. — Надя больше всего боялась, как бы чего не случилось с Машей, готова была нежить ее, только бы все было хорошо. Может, пережитое Машей в войну заставляет к ней относиться по-особому? А может, и то, что у Нади связаны с ней большие надежды? Скорее, то и другое. Надя остановила Тишу, помогла Маше надеть тулуп, усадила ее, укрыв ноги. — Вот теперь можешь уснуть. Раньше я любила в дороге спать, — говорила Надя, идя за санями. — Мины рвутся, а я подремываю рядом с шофером. Ничего не боялась. Сейчас все какие-то думы, думы… Хуже мин…

Маша откинула воротник тулупа.

— Что это там, Надежда Игнатьевна? Какой-то странный обоз. Без лошадей, а движется, — сказала она озадаченно.

Надя остановила Тишу, вгляделась в морозную мглу.

— Никак, люди тянут? Странно… — Она пошла навстречу обозу и скоро разглядела трех женщин, впряженных в дощатый короб, поставленный на полозья из широких лыж. У женщин через плечо веревки, прикрепленные одним концом к передку короба. Одна за другой стали грудиться вокруг него, точно лодки вокруг баржи, груженые салазки, а то и просто деревянные корыта. Их тоже тащили женщины. Надя подошла к ним и вдруг среди везущих короб увидела Дарью Долгушину. Края шали, брови, даже ресницы ее белели куржаком.

— Дарья? Здравствуй, подружка! Что и куда ты везешь? — Надя никак не могла понять, что это за обоз, кто и почему заставил людей тянуть груз. Но вместо ответа Надя услышала со знакомыми интонациями причитания:

— Матушка доктор, да куда же вы в такую стужу? Кто же вас из тепла-то гонит? Ведь недолго и обморозиться.

— Я тебя спрашиваю! Кто разрешил тебе после такой болезни и операции?

— Да кто же меня понуждает? Рада — могу, как все, — ответила Дарья, и лицо ее осветилось радостью. Вперед вышел, резко скрипя костылем на звонком снегу, Алексей Долгушин. Правая нога у него обута в серый подшитый валенок, культя левой основательно замотана тряпьем.

— Мое звено, Надежда Игнатьевна, боевые бабы, одна к одной, как артиллерийская батарея, — усмехнулся он, стряхнув с шапки куржак. — Земли нам намерили, семян ленка-долгунца отвесили, а удобрения мы сами нашуровали: где золы ведро, где плетенку птичьего помета, а где и короб навозу. Теперь не вывезем, так когда же еще? Весной не проедешь, а в пустую землю семена класть какой резон?

— А тракторы? А лошади?

— Тракторы на ремонте. Лошади на лесозаготовках.

Люди узнали доктора, потянулись к ней ото всех салазок. Бойкая молодайка с красными, как свекла, щеками задиристо спросила, куда доктора подевали их Макарыча.

— С рукой вернется иль совсем без руки?

— С рукой, с рукой, да почти полноценной.

— Не мало их, полноценных-то, а иные на плечах не почуешь…

Вторая, смешливо сощурив бойкие озорные глаза, спросила:

— А кого в прошлый раз вы осматривали, доктор, так тем мужиков выдавать станете или как? Наша главная хвороба — мужиков мало.

Алексей со скрипом переставил костыль, будто замахнулся на молодайку, видать, вдову.

— Брысь, супостатки! Вот уж я вам! Хоть камни на вас вози, все одно зубы не перестанете скалить. Дайте доктору дорогу. Поехали!

Обоз свернул на поле, под уклон уходящее к реке. Бабы, разбежавшись, толкали свой транспорт, на ходу падали на поклажу, брыкая в воздухе ногами. По-тюленьи загребая руками, будто ластами, снег, летели вниз и скоро исчезли в снежной пыли. Алексей остался на дороге.

— Хорошо народ берется, — заговорил он, как бы оправдываясь перед доктором.

— Что ж, это приятно. Но Бобришина, вот только вернется, пристыжу. Передовой колхоз называется… А ты Дарью береги.

— Ее разве удержишь? — пожаловался Алексей.

— Держи, если не хочешь потерять. А сам готовься, скоро вызовут в госпиталь.

Алексей махнул рукой:

— Время ли?

В дороге Маша говорила:

— Когда нас вывезли на Большую землю… — Голос ее осекся. — В общем, я думала, что на станциях, как и до войны, торгуют пирожками с мясом. Я их очень любила. Они горячие, в масле, так пахли, так пахли… Слюной до сих пор давлюсь, как вспомню. И вдруг: нет пирожков. На одной станции, на другой, на десятой… А тут смотрю: продают какие-то кулечки. Черника!

Долго молчала. Заговорила сокрушенно:

— Не верила я в ту частушку, знаете: «…я и баба, и мужик». А как посмотрю…

— Да, Маша, это не скоро уйдет, а еще дольше не забудется.

Сашу Ворожейкина похоронили после того, как труп его осмотрели врачи и по рассказам установили диагноз: воспаление легких. Ослабленный все же организм был у мальчика. И не сообщили вовремя врачам, не доставили в больницу. Надя вспомнила, Витя Усов был привезен в Теплые Дворики в тяжелейшем состоянии. Почти все было против него, а увезли его родители домой здоровым, окрепшим.

Весь день Надежда Игнатьевна и Маша осматривали школьников и в разговорах то и дело возвращались к Ворожейкину. Просто нельзя было не вспомнить, когда перед тобой стоит такой вот лобастик, готовый в любую минуту взбрыкнуть и бежать. И, поежившись от холодка стетоскопа, заглядевшись на резиновый молоток, он и на самом деле, выйдя от врача, взбрыкнет и поднимет шум в коридоре. Ворожейкин был бы сегодня таким же.

Малокровие… Остаточные явления рахита… Близорукость… Неврозы… Особенно волновали врачей ранние заболевания сердца у детей.

Вместе с учителями размышляли о режиме школьников, о гигиене, питании.

— Если открыть детские больницы, а в них классы? Больные дети, не прекращая учебы, лечатся. А? Мальчишку смотрели сегодня, Горелова Леню. Какая у него большая, нескладная голова, вывернутые суставы, какие глаза у него грустные, и как он излишне внимательно старается слушать, что ему говорят. У него слабый ум. Сколько он классов вытянет, а если и вытянет, то ценой каких усилий? На пределе все время, представляешь, что это такое для его организма. А тут врачи следили бы за ним, и, можно быть уверенным, выправился бы мальчик. Мечты, мечты! А пока что нет горячих завтраков. Нет хлеба для детского фонда. Неужели не открыть хотя бы небольшое детское профилактическое отделение? Только из колхоза «Лесная новь» надо бы взять на обследование и лечение десятка полтора малышей.

Работу в колхозе пришлось свернуть раньше срока. Надю срочно вызывала Дрожжина. Их приглашал к себе секретарь обкома партии.

3

Дрожжина и Надя встретились, как было условлено по телефону, в вагоне поезда. Дрожжина сидела у окна. Она была одета в стального цвета костюм. Белая блузка с глухим воротником подчеркивала смуглость ее шеи и лица, Надя тоже была в костюме, только в черном и строгом. Отложной воротник кремовой блузки открывал тонкую белую шею.

— Не пойму, — Дрожжина пожала плечами. — Ну, у меня скверно идет подготовка к севу… Меня есть за что журить. А тебя-то зачем? И такая экстренность! — Она поставила локти на столик, и полные руки ее оголились.

— Ума не приложу! — схитрила Надя, хотя и догадывалась, что вызвать ее могли только из-за письма. Она послала его в ЦК партии, Сталину. Сейчас, пожалуй, раскаивалась. Но было уже поздно.

Они немного подождали в приемной, обе волнуясь и стараясь скрыть волнение. Когда помощник секретаря, высокий мужчина средних лет, вышел из кабинета Коровина, первого секретаря обкома, и сказал, что они могут войти, обе встали. Рука Дрожжиной сама собой потянулась к волосам — в порядке ли прическа, а рука Нади скользнула по животу, там, где у военного полагалось быть ремню. Обе поймали себя на этих невольных движениях, улыбнулись и с этими улыбками вошли в просторный кабинет. Кроме Коровина там был еще Топоров, уже знакомый Наде. Оба пошли навстречу женщинам. Первый — со строгостью на худощавом, желтовато-сером лице, с отечными мешками у глаз, второй — с веселым, даже чуть беззаботным выражением. Как только Надя увидела Топорова, окончательно убедилась, что догадка ее верна, и, еще не прогнав с лица улыбку, почувствовала холодок в сердце. Как это неприятно, когда неожиданно сужаются сосуды…

Поздоровались.

— А вы веселые… Что ж, и к лучшему, — заметил Коровин, садясь за стол. Женщины сели справа, напротив них — Топоров. Как-то вдруг все построжали, подтянулись. Ни Дрожжина, ни Надя так а не уловили смысла в замечании Коровина, но обе почувствовали себя в чем-то виноватыми. Был принесен чай, и Коровин непринужденно стад расспрашивать Дрожжину о делах в районе, не вспоминая о больнице в Теплых Двориках. Но Надя знала, что главный разговор еще впереди, и непременно о ней, и ждала его.

— Что же у нас происходит с детьми, Домна Кондратьевна? — вдруг спросил Коровин, косясь на Сурнину. Та увидела, как Дрожжина растерялась.

— С детьми? Что с детьми? — спросила она в свою очередь.

— Вот именно, что? — Коровин пододвинул к себе папку, лежавшую слева. Припухшие синие глаза его смотрели жестко. — Писульки шлют товарищу Сталину: мол, так и так, надо спасать детей.

«Вот оно, началось! — подумала Надя. — Но почему, почему, «писулька»?» И сказала резче, чем хотела бы:

— Да, я писала, товарищ Коровин. И не писульку, а письмо. А с детьми у нас происходит… Это… — Надя заволновалась, сбивчиво договорила: — Очевидно, везде так… Я изучала свой район…

— Зачем же вы бьете в большой колокол, зачем обобщаете, товарищ Сурнина? Можно быть и посерьезнее.

— Вы прервали меня, не дослушав… То, что происходит с детьми у нас, происходит везде. В одних местах в легкой форме, в других — в более тяжелой. Война подорвала здоровье детворы не меньше, а больше, чем взрослых…

Она говорила торопливо, то сбиваясь, то снова обретая уверенность и четкость мысли, и всячески старалась убедить секретаря обкома, что врачи, медицинская наука должны, обязаны помочь целым поколениям людей стать здоровыми… Детские профилактические и лечебные отделения, больницы, слияние школы с медициной…

Она стала называть, сколько на участке ее больницы детей и сколько из них и чем больны. Конечно, их становится меньше: война-то кончилась…

— Ну как же можно говорить, что это писулька? — закончила она и отодвинула недопитый стакан чая.

— Н-да… — Коровин задумался, взглянул на Топорова, который за все время беседы не проронил ни слова. Видимо, накануне встречи был у них серьезный разговор по поводу ее письма. — Попросите Цепкова обследовать два-три района. А вы, Домна Кондратьевна, решите у себя на месте. И доложите — срок неделя. — Заметив, что Дрожжина хотела возразить, остановил ее: — Знаю, знаю… Тяжело, нет денег, материалов, оборудования — но неделя сроку. На письмо надо отвечать. — И к Наде: — А вам, как молодому коммунисту, я рекомендую чаще советоваться, по возможности решать вместе с нами.

Он встал: разговор окончен.

— До свидания, Надежда Игнатьевна! — Он подал ей руку. Пообещал: — Приеду лечиться. Примете? — И к Дрожжиной: — А вы доведите дело до конца. И ответ, ответ за вами. — Затем к Топорову: — Итоги обследования обсудим на бюро. Посмотрим, как это выходит. А вам, товарищ Сурнина, спасибо!

Женщины вышли в коридор. Надя молчала.

— Что надулась? — Дрожжина тряхнула ее за плечи.

— Не найдем денег, так я корпус в аренду сдам. Пусть колхозы ремонтируют и содержат. — Надя решительно взглянула на секретаря райкома. Та поморщилась.

— Деньги… Пойдем поклонимся Цепкову. Теперь, после твоего письма, все будут бояться. Деньги выколотим. К счастью, Цепков поправился. С ним можно решать дела… Как же это ты о письме ни слова? Нехорошо! Подруга называется!

— Послала и вроде забыла. — Надя говорила правду. И в самом деле, ей порой казалось, что никакого письма она не писала и не посылала.

— Хитришь! Ну и притвора. Не знала я…

— Видишь ли, Домна, — проговорила Надя, как-то вдруг строжая и замыкаясь, — не знаю почему, но я не боюсь потерять свою должность. Среди людей всегда найду место. Так что…

— Не прощаешь мне той слабости? Истории с председателями?..

— Не прощаю.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

1

Улеглись метели, и однажды мартовским утром вдруг по-весеннему загорячилось солнце. К полудню первая прошва капели наискосок разрезала сугроб под окнами хирургического корпуса, а вечером в бахроме сосулек по краю крыши раздробился свет уличного электрического фонаря. Что ни день, сильнее подтаивала дорога, отпотевал снег в полях, а хлесткие ночные заморозки сковывали его в твердую корку наста. В сумерках синели снега по берегам Великой, в ночами над лесным краем было светло от звезд.

До весны шли работы в новом детском отделении. Вначале подлатали домик-изолятор, переселили туда немногочисленных зимой инфекционных больных. Освободившийся корпус перепланировали под детское отделение. Маша Каменщикова, увлекшись Надиной идеей, ездила по деревням, отбирала детей для первой очереди. Надя днями пропадала на перестройке корпуса, а то ехала в колхозы, когда они вдруг отзывали со строительства своих людей. Теперь деньги были, но, чем ближе весна, тем труднее было с рабочей силой. Все же дело шло к концу. Надя радовалась: на хорошем месте стоял детский корпус, будто нарочно для него выбирали место. Удивительный вид открывался на Великую и заречье. Врачующие, радующие взгляд картины. К корпусу пристроили летние веранды, просторные и светлые. Из окон виднелась вся больница, почти что замкнутый круг зданий с кедровским домом на правом фланге, белеющим кружевными наличниками. Зеленые сосны и ели и три безлистных, будто обгорелых, дуба.

Уже в середине апреля Великая изломала лед, и бурая вода захлестнула правый, луговой берег. На мельнице подняли деревянные затворы. На обомшелую стлань, выгибая сверкающую на солнце спину, хлынул могучий вал, оглашая окрестности неумолчным гулом. Дрожал мост. Дрожали срубленные из крепких бревен каркасы. Скрипели, пошатываясь, сваи ледореза. Не проходило и часу, чтобы на мельницу не спускался кто-либо из больничных. Надя то и дело спрашивала: «Как там?» Все знали, что она имеет в виду.

Ростепель отрезала больницу от деревень. Больных на приемах — раз-два и обчелся. А те, кого весна прихватила в палате, неожиданно быстро «выздоравливали» и, не давая врачам проходу, уговаривали выписать из больницы. «Да чего тут казенный хлеб есть, коли дома свой есть…»

В больнице кроме своих огородов решили посадить еще и общественный, создали бригаду. Перебирали семенной картофель, заготовляли верхушки, раскладывали на подоконниках для проращивания.

Дни стояли солнечные и ясные, голубело над землей высокое небо. Откуда-то из неведомой солнечной дали доносились нежные крики пролетных птиц. Скучал, терзался сердцем Дмитрий, слушая эти крики. Уйти в лес, на старицу — об этом он теперь лишь мечтал. Недавно заболел и уехал на хутор Лесная Крапивка Матвей Павлович, исполнять его обязанности неожиданно назначили Кедрова. На токовище бы, по утренней зорьке, да куда там: с утра до ночи в школе. Иной раз, не дождавшись его, Надя седлала Тишу и по раскисшему весеннему полю ехала в село. Возвращались домой вместе — она в седле, а он, ведя Тишу под уздцы, шлепал по грязи кирзовыми сапогами.

И все же однажды в субботу он выпросил у жены Тишу и ночью по прихваченной заморозком дороге уехал в Лесную Крапивку навестить директора, а заодно сходить с его отцом Павлом Артемьевичем на тетеревиный ток. Что же он, охотник, не добудет для Нади ни одного черныша?

И вот, оставив Тишу на хуторе, они идут лесом. Белеет снег, хрустит под ногами, рассыпается. Звонко перестукиваются дятлы. Голубые тени на снегу напоминают что-то зыбкое, неустойчивое. Поляны уже вытаяли. Залитые талой водой, они напоминают маленькие озерца. В них на дне ярко зеленеют глянцевитые листочки прошлогодней черники — пережила-таки зиму!

— А должны быть птички-то, а? — полюбопытствовал Кедров, оглядываясь на Павла Артемьевича, который неслышно шел за ним, то и дело поправляя сползающий с плеча ремень «тулки». На старике была заячья шапка, ватник, на ногах — валенки в высоких галошах, склеенных из автомобильной камеры. Стараясь забежать вперед, Артемьич докладывал:

— Тут у них вроде летнего пастбища: молодняк гуляет. Ох и густо бывает слетышей! Бяда, густо! А по весне они больше по опушкам. Ополовинят почки на березах, листу не будет.

— Будет лист, — уверенно успокоил его Кедров. — Береза живуча. Значит, там и токовище, в березняках?

— Чуть подальше, к болоту. Там пойдет ель. Лесорубы туда не дошли, топи побоялись. Так вот я тебе, так уж и быть, подарю одну полянку. Как рыбу, неводом можно брать. Бяда!

— Постой-ка! — Кедров остановился, напрягаясь и прислушиваясь. Павел Артемьевич тоже замер.

— Бормочет! — выдохнул Кедров.

— Залопотал! — с придыханием обронил старик.

А в воздухе разносилось: «Чув-вых-х, бу-бу-бу… Чуф-фыы…»

Кедров привычно вынул из футляра черный большой бинокль, приставил к глазам, повел по вершинам берез и елей.

— Вот он! Ну, надувается. А хвост — на санях не увезешь. Погляди-ка, Артемьич!

Старик долго водил биноклем по верхушкам деревьев, пока не нашел красавца на высокой елке, колокольней стоящей среди молодого березняка. Нехотя опустил бинокль, с сожалением вздохнул, поправил ремень ружья.

Вскоре они вышли на поляну, окруженную громадными елками с густым подлеском. «Да, место что надо!» У Дмитрия заныло под ложечкой, как бывает, когда ждешь и волнуешься. Ему и на самом деле подумалось, что вот сейчас взорвется воздух от ударов могучих крыльев, на поляну опустится краснобровый черныш, начнет пробовать голос, извещая, что он тут и пусть выходит помериться силой тот, кто храбр. Но поляна была пуста…

Шалаш они построили часа за два: круглый шатер с тремя окнами-амбразурами для наблюдения. Лаз был с противоположной от поляны стороны. Толстый слой еловых веток, брошенных на землю, хорошо охранял от сырости. Пока сооружали шалаш, Кедров не мог оправиться от волнения: привыкнут к нему косачи или будут бояться и не подойдут близко?

— Таинство тут свершается, — сказал Кедров, оглядывая поляну. — Старики косачи выходят первыми, уводят с собой молодых тетерок. А петушки-одногодки по кустам ошиваются, им остаются старушки. Будто бы, по наблюдениям, так происходит. А почему?

— Выходит, люди живут, все у них на виду. Аж за стенами видно. А птицы, они скрытные. Таятся от глазу. А бог-то, когда сотворил живность, человеку сколько житья отпустил? Сорок годков. Бяда! А обезьяне? Тридцать. И собаке столько же. Человек уже в ту пору жадность свою выказал, да. Мало, говорит, мне сорок, прибавь, боже. А у бога все запасы уже кончились, мог только переделить. Тут, на радость человеку, обезьяна отказалась от половины годков, да собака тоже. А человек — к себе, к себе. И чем же все это обернулось? Свои сорок лет человек живет в чести, пятнадцать обезьяньих — в нелюбви, а пятнадцать собачьих, известное дело, по-собачьи.

— К чему ты это, Артемьич? — не понял Кедров.

— К чему? Бяда! У птиц-то как с годами? Занимают у кого или свое живут?

Кедров засмеялся:

— Птицы живут свое. Чужое не берут. Всю жизнь в чести.

И вот на зорьке они сидят в шалаше. Тих лес. Дымчатый неясный свет лежит на поляне. Вдруг Кедров услышал хлопанье сильных крыльев, и рухнула мертвая тишина. Как он любил слушать тишину… И вот уже полузабытый хрипящий голос, будто покрик, извещающий: «Я здесь!»

«Все в порядке, шалаш не заметил, — обрадовался Кедров, — спасибо туману…»

— Чуф-фыы! — раздалось в это время, и в окрестных елях зашумели, захлопали крылья.

— Чуф-фууу!

Протяжно и призывно разнесся голос токовика. Неясная тоска в нем, что ли, или торжество пробужденного весной инстинкта? Напряженная, захватывающая песня и раньше поражала Кедрова своей глубиной, природной мощью, а сейчас, когда он слышал ее, казалось, в первый раз в жизни, песня эта была для него несказанно прекрасной. Он готов был слушать без конца, но как же быть с тем, за чем он сюда пришел? Ни в бинокль разглядеть токующих косачей, ни сфотографировать он не мог — туман не рассеивался, хотя шло утро — на поляне делалось все светлей и светлей.

На обратном пути, приторочив к седлу мешок с косачом, Кедров заехал на старицу. Кое-где на гребнях увалов уже струилось обманчивое марево, после зимнего однообразия земля одевалась в выстиранную весенними водами рабочую одежду.

Старицу он не узнал. Это было настоящее море. Увидев его с кручи берега, Тиша зафыркал и стал пятиться, приседая на задние ноги. Кедров похлопал его по шее. Вынул бинокль, стал оглядывать водную ширь. Столько воды! Сойдет рано, иссушится земля. Под берегом разглядел на воде темные точки. Птицы или сплавины? А вот и домик охотника. Его поставил Бобришинский колхоз. Пригодилась банька, которую купил Андрей Сурнин в Поворотной вместе с пятистенком. Кедров посчитал, что там, на берегу, она нужнее. Кто-то вышел из домика. Ваня Неухожев? Приложил руку к глазам, смотрит на озеро. А это еще кто? Нина Морозова… А это? Сережа Мячин… Подъезжая, крикнул:

— Привет, друзья! Ну что, население прибавляется?

— Чибис прилетел, на хвосте сколько воды принес.

— Во, носятся и плачут, — сказала Нина, поправляя выбившиеся из-под шапочки белокурые волосы.

— А утки?

— Кулик прилетел из-за моря, весну вывел из затворья… Крякв мы с Ваней приметили. Вчера вечером большой косяк кружил. — Кедров покосился на Ваню: значит, ночевали тут? Ваня опустил голову. А Сережа Мячин, отвлекая учителя, стал перечислять, кого они тут еще заметили: и чирков, и шилохвостей, и еще каких-то уток — черных, хохлатых.

— Ведете дневник?

— А как же! Показать? — Ваня хотел было броситься в избушку, но Кедров остановил его:

— Потом. Клестов навестили?

— Ага… — ответил Ваня. — Гнездо пустое. Улетели…

— Смотрите, друзья, завтра лабораторная работа. Предупредите ребят о полной боевой готовности.

— Мы всех проверили, Дмитрий Степанович, — заверил Мячин. — У всех порядок, только рохля Вика Иванцова запоздала. Мы помогли.

— Молодцы! — похвалил учитель. — А скажите, друзья, кто бывал на Луговой Крапивке? Что это за речка и далеко ли отсюда? На карте области и района такой речки нет. (Но недавно от рыбаков Кедров узнал, что такая речка где-то есть.)

Ребята задумались. Ваня поскреб вихрастый затылок.

— Так она, Дмитрий Степанович, далеко, в соседнем районе, — сказал не очень уверенно Ваня. — Нерестовая, говорят, речка… Туда не доскачете. Водой надо.

— Спасибо, Ваня. Мы как-нибудь махнем и на Луговую Крапивку.

2

— Что, матушка Надежда, больно кручинна?

Антон Васильевич присел рядом с главным врачом на скамейку, вкопанную под окнами уже готового, но еще тихого детского корпуса. Внизу, под крутояром, в лучах утреннего солнца зазеленевшая берегами блестела Великая. Надю неприятно кольнуло слово «матушка». Так зовут ее многие больные, и хотя это ее всегда коробило, вызывало раздражение, но поделать она ничего не могла: одного остановишь, другой придет, повторит то же самое. Не объявишь в газете или по радио: мол, так и так, не нравится доктору такое обращение. И Надя решила не замечать этого слова. Будто не заметила она и сейчас, хотя слышать его из уст Семиградова было куда неприятней. Оно произносилось явно издевательски.

— Кажется, я отгадал причину вашего плохого настроения. Нет, не муж. Он парень верный, знаю. Пусть и ночь не ночует, не волнуйтесь — где-нибудь на токовище. Природолюбы — их ничем не соблазнишь. Мария Осиповна не оправдала надежд — вот отчего на лице вашем печаль.

Надя живо, с интересом повернулась к нему.

— Это почему? — Она оглянулась на окна корпуса. — Вот все это — ее, Марии Осиповны, старания, ее увлеченность, ответственность. В ее годы — заведующая детским отделением. С ней интересно работать. Честное слово. Так умеет выслушать, сделать. Я ее полюбила.

— А она вас не любит.

— Не любит? За что? Впрочем, не обязательно любить. Нам хорошо рядом друг с другом, что еще? Мы объехали весь участок, осмотрели всех детей, отобрали на первую очередь. Сейчас в Ковшах заканчивает работу.

— Загуляла наша Маша…

Надя встала, бросила строго:

— Перестаньте наговаривать! Это не по-мужски, скажу вам.

Маша вернулась на четвертый день утром.

К административному корпусу лихо подкатил тарантас. Плетеный кузовок, дрожки под ним, низкие колеса — все блестело черным лаком, должно быть, в реке возница оставил всю пыль и грязь. Экипаж сверкал, как будто его только что покрасили. Шустрая рыжая кобылка местной вятской породы вся сверкала бронзовыми нашлепками на седелке, шлее, уздечке. Все это чем-то напоминало цирковой выезд. В тарантасе рядом с Машей — на ней голубел пыльник, цветасто пестрел платок на голове — сидел, держа вожжи в руках, молодой лейтенант. Правая нога его стояла на подножке. Голенище хромового сапога сверкало так же, как и тарантас. Лейтенант легко выпрыгнул из плетенки, кинул на облучок вожжи, зацепив их петлей, обежал тарантас и подал руку Маше. Та, опершись на нее, так же, как и он, легко спрыгнула на землю. Конечно, все это происходило под перекрестным огнем десятков пар глаз — из корпусов, кабинетов, жилых домов смотрели люди, и никому не составляло труда догадаться, что случилось с любимицей Нади за четыре минувших дня. Когда Маша вбежала в ее кабинет и тотчас попыталась все объяснить, главный врач остановила ее:

— Жива, здорова — прекрасно! А мы так волновались. Завтра первый заезд детей.

— Надежда Игнатьевна…

— Ладно, ладно! Вот проведем десятиминутку — доложишь о поездке. А теперь о готовности детского отделения…

— Я не успела…

Надя нахмурилась:

— Хорошо, я доложу. Как зачистили недоделки. Сама посмотришь.

Пока шла десятиминутка, Мария Осиповна сидела ни жива ни мертва. Все, о чем тут говорилось, еще недавно было для нее главным в жизни. А теперь касалось и вроде не касалось. Ее то и дело тянуло взглянуть в окошко, где, сидя в тарантасе, свесив до земли ноги, терпеливо ждал муж, лейтенант Алексей Емельянов. Было странно и удивительно, что этот еще недавно чужой человек — она даже не знала, что он живет где-то на свете, — стал для нее дороже всех, дороже всего, она не может прожить и пяти минут, чтобы не вспомнить о нем. Как этого не поймет Надежда Игнатьевна? Она всегда понимала ее, как мать или старшая сестра. У Маши были мама и старшая сестра… Они остались в Ленинграде и умерли. Отец погиб еще в финскую войну. А Надежда Игнатьевна для нее теперь самая, самая близкая… Что же она так смотрит? Почему взгляд ее холоден? «Да, я пробыла в Ковшах четыре дня, но я не сидела сложа руки, а подновила диспансеризацию…»

— Завтра, в день начала лета, — сказала Надя, — наши врачи, сестры, няни вместе со своими маленькими пациентами зажгут костер на берегу Великой. Так мы с Марией Осиповной придумали начинать каждое наше лечебное лето. Да, да, именное лечебное, больница — это не пионерский лагерь и даже не детский санаторий. А раз больница, то тут будут лечить, используя и то, что дает природа: воздух, солнце, лес, реку.

Услышав эти слова, Маша вдруг похолодела: сегодня она оставит то, чему отдала три последних месяца. В том доме на высоком берегу Великой нет ни большого, ни малого дела, которое было бы сделано без ее участия. Никто не узнает, как она плакала, когда видела, как мастера делали не так, а она не умела им объяснить, что же ей хочется. А сколько детей она осмотрела, чтобы выбрать для первого заезда самых нуждающихся. Они соберутся уже без нее. Будут жить без нее. Маша даже не могла представить, как это все будет.

Она не заметила, как разошлись с десятиминутки врачи и сестры, и увидела, что кабинет пустой, только тогда, когда услышала голос Надежды Игнатьевны:

— Докладывай, что там у тебя случилось? Антон Васильевич такое наговорил на тебя. Неужто правда, Маша?

Маша сидела потупившись, виновато опустив голову. Но вот она распрямилась, глаза ее смотрели смело, с вызовом:

— Я вышла замуж, Надежда Игнатьевна. Он гостил у родителей. Меня позвали к его сестре, та лежала, прикованная к постели. Думали, смертушка, а у нее всего-навсего межреберная невралгия. Фельдшер Постников лечил ее от воспаления легких… Я прописала горчичники, и она на второй день встала… А Алексей каждый раз меня встречал и провожал. Кино и танцы… Надежда Игнатьевна, не бывало у меня такого. Родной он мне стал, будто все годы с ним рядышком прожила… Да что вы на меня так смотрите?

— Лучше бы я тебя не посылала…

— Надежда Игнатьевна, да ведь это раз бывает…

— Р-раз! Ну и как теперь? Зачем он приехал?

— Завтра мы уезжаем…

— Да? Вот так сразу?

— Надежда Игнатьевна!

— Вот так и бросишь все? Детей, свое отделение, больницу? С легким сердцем?

Маша низко опустила голову, потом прижала к лицу ладони, острые плечи ее вздрагивали.

— Если бы с легким… У-у, навязался на мою голову! Ой, что я говорю?

— Маша, Маша! Сколько у меня было надежд! Как я мечтала вырастить и оставить на тебя больницу, когда состарюсь. Так дорого в тебе качество подвижничества, так дорого. Кабинетные врачи могут выродиться в деляг. А ты умеешь работать на периферии так, как, может быть, не умела я в твою пору. Народ, народ — вот где поле деятельности врача. Люди к тебе — я не говорю только больные, а люди вообще, — и ты к ним! Это прекрасная система взаимоотношений, и ты ее быстро усвоила.

Мария Осиповна заплакала в голос.

— Перестань! Ты рассказала ему, что и как тут у нас?

— Сразу же…

— Ну и что?

— Не хочет он меня оставлять. И не оставит. И я хочу с ним. Это — как болезнь, Надежда Игнатьевна.

— Куда он едет?

— В Калининградскую область.

Надя торопилась на обход, но, как бы она ни любила Машу, как бы ни хотела ей счастья, не могла сейчас отпустить ее. И хотя главного врача ждали в палатах, Лизка уже дважды выбегала на крыльцо, глядела в сторону ее кабинета, она молча, глубоко задумавшись, сидела за своим столом, женщина, волею жизни поставленная решать судьбы людей, связанных с нею общим делом.

— Как звать-то его?

— Алешей.

— Ты поговори с ним, сыграйте свадьбу сейчас. Да, да, ишь глаза как потемнели! Злая ты! Пусть погостит дней десять. Начальство разрешит на свадьбу. А если не разрешит, я сочиню телеграмму. Поняла? Ну и останешься, поможешь мне с детским отделением. Ох, убила бы я твоего Алешу…

Она встала, взяла саквояж.

— Я на обход, а вы поговорите, потом, когда освобожусь, зайдете вместе.

— Деспот вы, Надежда Игнатьевна, деспот! — Глаза Марии Осиповны высохли, лицо побледнело. — Может быть, это первое и последнее в жизни, а вы — поперек дороги.

Надя направилась к двери. На ходу проговорила:

— Если можешь, поезжай. Только я этого от тебя не ждала.

Вышла.

«Да, значит, деспот? Вот как это оборачивается! — Она направилась в хирургическое отделение. — Уедет? Нет, не может она уехать, не бросит! Я — деспот? А такая лютость в глазах! Уедет. Лейтенант не посчитается ни с чем. Конечно, понять его можно. Но меня кто поймет?»

На обходе, случайно взглянув в окошко, Надя увидела отъезжающий от административного корпуса тарантас. Рыжая кобылка шла шагом. В плетенке сидели двое.

Стетоскоп, который Надя держала в руках, со стуком упал на пол.

3

Короткая первая летняя ночь…

До полуночи, как бы стряхивая то, что еще осталось от мая, заносчиво крыли небо хмарные тучи, лил неторопливый, но обильный дождь. Крепкие струи шлепали в упругую воду Великой, рыли ее, взлохмачивая и пеня. Трава в лугах легла на землю от водяной тяжести, цветы уже не походили сами на себя, мокрые и жалкие, липли друг к дружке, и, казалось, навсегда погибла их красота и никогда уж больше не радовать им человеческого глаза.

К полуночи просветлело небо, бросив на голубое поле белые серебряные тона. Будто сквозь легкий туман, проклюнулись редкие звезды.

Это были уже июньские звезды. Только и поглядеть на них сегодня, а то нахлынут вскорости белые ночи севера и на время закроют звездам дорогу к земле.

— Глядите, люди, на июньские звезды!

Надя и Дмитрий стояли под тремя дубами и смотрели, как за лесами, по ту сторону Великой, дотлевал закат. Перед ними на траве, положив голову на передние лапы, лежал Серый. Он выбрал такое положение, чтобы можно было хорошо видеть лица обоих, следить за их выражением.

— Опять редко мы будем видеться, — сказала она, и в голосе ее прозвучала грусть.

— Во всем виноват я, — сказал он. — Май — месяц маеты, месяц пробуждения. Все после зимы оправляется от стесненности и потерь — земля, деревья, звери. Как на грех, здоровье Матвея Павловича не лучше. Вот закончим учебный год, переселюсь на старицу.

— Опять на старицу! — взъелась Надя. — Может, тебе лучше заняться школой? Дрожжина мне говорила… Она считает тебя хорошим педагогом.

Дмитрий с сожалением посмотрел на жену. Вот и она… Говорить об этом не хотелось. Всякий такой разговор больно отдавался в сердце. Надя, не почувствовав настроения мужа, продолжала говорить, что Дрожжина приезжала с намерением познакомиться с ним, примерить его на какую-нибудь районную должность, вроде главного зоотехника.

— Она опоздала, — сказал, смеясь, Дмитрий. — Должность я уже выбрал, как и ты, на всю жизнь.

— Слишком много приходится тебе работать. А нога?

— Нога? Я порой забываю, что она у меня ранена. А ты почему такая нервная? Что тебя волнует?

— Нервная? Почему ты так думаешь?

— Да ты оборвала листья уже с двух веток. Принялась за третью.

— А верно! Я волнуюсь, ты прав. Привезут ли детей? А может, это только мне надо? И у меня еще уехала Маша… Я без нее как без рук.

— Пойдем домой, ты немножко поспишь.

Надя согласилась, и они ушли.

Ночью их разбудили. Надя быстро оделась, схватилась за саквояж. Но вызвали Кедрова. Что-то случилось на старице.

Утром, в девять, прибыла первая подвода. Трое мальчишек лет по девять, все как один белоголовые, сидели в телеге, с любопытством оглядываясь по сторонам. За телегой шагали еще двое повзрослев. Один из них был Петя Плюснин, тот, у которого «иголка в сердце». Лиза показала вознице, куда ехать, но он и без того догадался: у детского отделения толпились врачи, сестры, санитарки.

— Здоро́во живем! — бросил возница, подъезжая к встречающим. Он снял картуз, пригладил волосы, рогулей руки чесанул бороду. — Принимайте рекрутов!

Мальчики встревожились, один из них, вихрастый, сидевший позади, стал крутить головой, оглядываться с явным намерением удрать. Но не успел он опомниться, как оказался в руках сестер, а потом и санитарок.

Когда тетя Капа мыла под душем бойкого вихрастого мальчишку — Витю Топорова из Мурашей, тот орал во все горло, что он чистый, вчера мылся в бане: ой-ой, больно, не дерите волосы! И вообще, он здоров, никакие больницы ему не нужны…

— Убегу, — грозился он. — Все равно убегу.

Надя, услышав крик, улыбнулась: да, этот может удрать. Заглянула в список: воспаление среднего уха.

— Ну пошли, я тебя послушаю, — сказала она, доставая фонендоскоп. — Тебя надо лечить, а то останешься глухим. Слышишь?

Какое-то непонятное чувство владело Надей, пока она принимала и осматривала детей, заполняла истории болезни… Видела, как оживлены врачи, даже Антон Васильевич увлекся и суетился вместе со всеми, хотя могли обойтись и без него. Манефа, хватая из телег и тарантасов мальчишек и девчонок, смеялась и вся светилась радостью. Эта радость захватила и Надю. Но лишь на короткое время. Ей показалось, что делает она не свое дело. И что странно, делает без охоты, не увлекаясь.

«Маша… Нет Маши! — вдруг подумала она, находя причину своего состояния. — Маша заполняла бы сейчас эти первые в жизни детей истории болезни. Бегала бы, радовалась, и все горело бы у нее под руками… Нет, нельзя ей простить. Не могу простить…»

И тут она услышала шум на улице, оживленные голоса, крик. «Уж не сбежал ли тот вихрастик?» — заволновалась она и заспешила к выходу. Услышала голоса:

— Из Ковшей… Из Ковшей…

Надя с крыльца взглянула на подводу… С нее спрыгнула женщина. Что-то знакомое было в ее фигуре и в том, как она шла к крыльцу, широко размахивая правой рукой.

— Маша?

— Как видите, доктор, — проговорила Маша. — Что не радуетесь?

— Маша!

— Как вы хотели, доктор! Что мне делать? Приказывайте!

Надя трудно сглотнула. Возвращение Маши, в которое она не переставала верить и которого ждала, стало не радостью, а горечью. Вот этого она никак не думала испытать. «Нет, нет, все правильно, — успокоила себя Надя. — Маша — ленинградка. Все так и должно быть». И сказала:

— Садись, вот твое место заведующей отделением. Распоряжайся, осматривай, размещай ребят. Как у тебя было намечено.

Маша вытащила из саквояжа халат, надела. Вымыла руки. Разложила на столе инструменты. Взяла заполненные истории болезни, прочитала, что-то отметила. В дверь уже высовывались ребячьи головы — почему задерживается прием? Маша мгновение посидела не двигаясь, синие глаза ее тоскующе смотрели в окно, на зеленый разлив заречья. Вдруг она как бы встрепенулась, повернулась к двери, позвала:

— Антонов!

Вошел мальчик с огромными серыми глазами на большелобом, узком книзу лице.

— Подойди, Миша. Не забыл меня? Ну что? Как чувствуем? Хорошо? — Мальчик моргал глазами, что, видимо, означало «да».

— Покажи язык. Скажи: «Да-аа!» Молодец! Иди. Будешь в первой группе. Тетя Капа тебя помоет.

Антонов ушел. Маша сделала запись в истории болезни, положив руки на стол, задумалась.

— Я его недавно осматривала. Таких видала в Ленинграде. Дети, потерявшие интерес к жизни. У него порок сердца, а ему всего десять лет.

— Его можно вылечить. Терапевты не сумеют, мы сделаем, хирурги. — Надя говорила, как всегда, уверенно, убежденно.

— Из вашего бы оптимизма, доктор, счастье шить…

— Оптимизм — это вера. Без нее нельзя, Маша!

Мария Осиповна не ответила. Позвала очередного:

— Леня Горелов!

Вошел мальчик с большой головой, вывернутыми ногами. Надя увидела его грустные глаза. Внимательно, кажется через силу, вслушивается он в голос доктора, старается его понять. Наряду с рахитом у него, конечно, явные признаки запоздалого развития. Маша быстро осмотрела его. Надя заполнила историю болезни. Диагнозы их совпадали. Когда мальчик ушел, Маша сказала скорее зло, чем сочувственно:

— Бедный мальчик! Как это можно было допустить здесь, в тылу?

— Тыла не было! — бросила Надя и занялась следующим ребенком. — Было одно: фронт.

«Второй раз поступил на лечение Петя Плюснин, тот, у которого «иголка в сердце»… В прошлом году он месяц пробыл в Новоградской детской больнице. Психика его стала заметно устойчивей. Вот ныне еще окрепнет физически. Худенький все же…» — раздумывала Надя.

Из письма Маши Каменщиковой

«Милый Алешка!

Когда ты вернешься, это письмо прилетит вслед за тобой. Только что выключила в палатах свет. В первый день ребята боязливо косятся на мой белый халат, трудно привыкают друг к другу. На берегу Великой еще догорает праздничный костер, костер в честь открытия нашего детского отделения. Мне отсюда видно красное пламя и мелькающие тени. Наверно, танцует Манефа. Мои маленькие пациенты спят. Сижу и думаю: случайно или не случайно я выбрала себе профессию? Не случайно. Нет, и еще раз нет! Мы жили под Ленинградом, в Колтушах, и всегда гордились, что у нас работал академик Павлов, что у нас центр науки, которая хочет помочь человеку стать сильным, здоровым. Помню, как еще в детстве я любила играть в папу и маму, у которых много ребятишек. И что мы только ни делали со «своими ребятишками»! Они буквально плакали от нас, маленькие сорванцы, которым бы только бегать и играть. А мы, превратив их в живые игрушки, укладывали спать, сажали за стол есть пирожки из подорожника и земляники, пить воду, называя ее молоком. Всю жизнь я мечтала о том дне, когда займусь настоящими, а не «игрушечными» детьми.

И вот они спят, живые, настоящие дети. Это ради них я здесь. Горжусь тобой, что ты понял меня и не рассердился на то, что я осталась. Погас костер на берегу. Тишина над больницей, а я, как часовой, охраняю покой ребятишек. В детство мне, как мальчишке, нравилось быть пограничником, ловить шпионов, сражаться с диверсантами. Когда вывезли меня из Ленинграда, я плохо соображала, была в бреду от слабости и голода, но мне снились странные сны: будто я пограничник, в руках у меня винтовка, на груди — бинокль.

Дети у меня слабые. Отобрали самых нуждающихся в лечении. Да, им действительно необходима моя помощь. Только бы справиться. Только бы!

Слышу шаги. Это идет Надежда Игнатьевна, Матушка — зовут ее здесь. И она не спит. Она, кажется, не спит вообще…»

— Ну что, все в порядке? — спросила Надя, входя в дежурку и присаживаясь на топчан. — Устала? Подстраховать не надо?

— Не надо. Я сама, — кратко и сухо ответила Маша. Сказала она так, может, потому, что еще не прошло в душе напряжение, которое владело ею весь этот день, день расставания с Алешей, а может, потому, что ей и на самом деле хотелось сегодня быть самой со своими детьми. Она и не думала обижать Надежду в день ее такой большой и трудной победы. Но что она могла поделать?

А Кедров еще не вернулся со старицы. Надя не ведала, что там случилось, и не знала, как перекоротать ночь.

Он пришел под утро. В кошелке принес десятка два утиных яиц.

— Не спишь? — удивился он. — Из-за меня?

— Да, — сказала она, принимая яйца и не зная, что с ними делать.

— Закрой потеплее, — попросил он. — Они насижены. Не найдешь ли ты где большую лампу?

— Я боялась, не случилось ли что с твоими ребятами. Они живут на озере?

— Да, поочередно. Все здоровы. Но вчера браконьеры постреляли уток. Поднимали с гнезд и били. На глазах у ребят. Это такой урон… А для Вани Неухожева и Сережи Мячина… знаешь, что это такое? Бедные ребята… Говорят: «Лучше бы нас…» Они так чисто, серьезно все воспринимали. Каждую утку в лицо, можно сказать, знали, считали своей подопечной. Писали в дневник, как утки ведут себя, чем питаются, как хоронятся от врагов.

Надя, вначале как бы обманутая в своей тревоге, вдруг представила ребячью беду, а за ней и беду мужа и впервые поверила, что это может быть для них трагедией.

— Кто это сделал? — спросила она, соображая, где можно взять лампу для инкубации. — Что ж, на какое-то время дам вам переносной соллюкс.

— Кто сделал? Ребята описали приметы. Заявлю в милицию. Будем искать. У тебя все в порядке? Рад! А за соллюкс спасибо. Установим его в нашем живом уголке. Благо, что для будущих утят уже есть опекунья — наша Хромушка. Ребята так прозвали утку, которую я спас зимой. Помнишь?

— Да, — сказала Надя. — А соллюкс… Пойдем, я тебе его дам.

Они вышли из дома. Было уже утро. Широко разметалась на востоке малиново-красная заря.

— Я знаю, — сказал он с грустью, — и сожалею, что ты с иронией относишься к этим моим занятиям. Тебе не представить, как ребята, найдя осиротевшие гнезда, стояли над ними, будто над могилой.

— Это я уже представила. Закрой кошелку. — Надя подала мужу пуховый платок.

И вот в самодельном инкубаторе вначале с треском раскололись три яйца. Почти тотчас же еще три. Серые, с мокрыми взъерошенными перышками комочки скатились на землю, запищали, вызывая мать. Хромоножка, жившая в соседнем закутке, отозвалась тревожным протяжным криком, и комочки бросились к ней, как к магниту. Находившиеся в тот день в живом уголке Морозова и Иванцова удивились и испугались одновременно. Они не знали, что делать с этими так неожиданно появившимися на свет существами, чем их кормить. Пока Нина бегала к Кедрову домой, лопнули и развалились еще четыре яйца. Учителя, к счастью, она застала дома, и, когда Кедров пришел в школу, в живом уголке было уже десяток диких утят. Он взвесил каждого, записал в тетрадь. Показал девочкам, как окольцовывают птиц, и они окольцевали их и Хромоножку. Под вечер Кедров открыл дверь сараюшки, и утка по густой траве, огородами увела их на Теплодворку. Он еще раньше приучил ее возвращаться домой и теперь, увидев, как по-другому, скрытно она ведет себя, как тревожно крякает, заволновался: научит ли она их находить дом или, подчиняясь дикому инстинкту, они навсегда уйдут от него?

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

1

Утром позвонила Дрожжина и сообщила Наде, что к ней едет корреспондент областной газеты Мирон Шерстенников, просила встретить его, как своего.

— Не поняла, — нетерпеливо ответила Надя. — Что-то не помню я такой родни.

— Он твоего брата прославляет…

— Не знаю, кто кого. — И вдруг вспомнила, что это тот самый Мирон, которого так хочет и боится встретить Зоя. — Где он и когда будет? — В голосе Нади послышалась заинтересованность.

— Он сейчас у меня. Скоро выедет к вам на машине.

Дрожжина положила трубку. Мирон сидел в кресле, приметно приглядывался к Дрожжиной. Нелегко дается бабе секретарство. Волосы покрасила — седину скрывает, уложила, как молодая, а вот глаза не спрячешь. Большие и черные, они полны усталости и грусти, и морщины — их не загладишь. Посадка головы гордая, чуть с наклоном вперед. А вот отбери у нее все — и район, и проработки на пленумах, и заботы, вызванные то засухой, то бескормицей на фермах, — глядишь, и сдаст, как аккумулятор у машины.

— Что загляделся? — спросила она, переходя на «ты». Ей все казалось, что она знает Мирона, хорошо знает — по газетным выступлениям и первым книжкам писателя и журналиста.

— Приглядываюсь все же, — признался он. — Нынче мода на идеального героя.

— А сам-то как думаешь?

— Идеальный — значит, законченный, или, вернее, конченый. Не самокритичный, значит. Остановившийся. Всего достигший. О таком писать скучно, потому что он сам скучен. Не люблю. О подлецах законченных тоже не люблю писать. Если все ясно — что еще добавишь?

— А в «Спутниках» есть идеальный герой? Недавно прочитала и все думаю.

— Нет. Там есть хорошие люди. Есть счастливые, есть и несчастные. Так устроена жизнь. Люблю счастливых. Не умиленных своим счастьем, а тех, которые находят его в борьбе.

— В борьбе? И с самим собой?

— В первую очередь!

— Вот почему мне нравятся твои некоторые очерки. Ну, хотя бы об Андрее Сурнине, машинисте, и об этом, как его, Коноплине. Уж очень крепко они схлестываются. Неужели в жизни так?

— Все так.

Мирон встал и, забывшись, мерил кабинет из угла в угол, курил; Домну, должно быть, тешил разговор не про уборку или надои молока, в кои веки это удается… Постоянное напряжение в ее фигуре прошло, глаза вдруг помолодели, усталость и грусть ушли в глубину, но не исчезли, а лишь притаились.

— А ведь у нас работает родная сестра Андрея Сурнина…

— Надя? Так я с ней знаком.

— Успел! И ее заинтересовался? Человек…

— Идеальный?

— Не смейся. Она — счастливый человек, если, как ты считаешь, счастье в борьбе.

— Это уже интересно! Так не к ней ли я должен поехать? Что же, стану биографом всей семьи Сурниных.

— Я была бы рада, если бы ты заинтересовался Надеждой как человеком и врачом. Характером она какая-то неуютная, колючая. С ней трудно дружбу водить. Поезжай в Теплодворье, к Надежде. Газик тебе дам. Я приеду завтра. А сегодня — бюро. У соседей, в Коми, горят леса. Зверье к нам валом. Медведи, лоси. Урожая и без того кот наплакал, поедешь — увидишь: целые гектары подмяты. А вдруг пал к нам перекинется? Мы тут с тобой об идеальном герое толкуем, а может, где-то беззаботная душа костер поленилась затоптать. Во сне снятся пожары. Ужасно, Мирон.

— Теперь я вижу, что вы, Домна Кондратьевна, можете переплавиться в идеальную героиню.

— Могу, Мирон, могу. Потому я всю жизнь счастливая, что борюсь. Сама с собой и с другими. Но кто об этом знает? Даже тебе я не расскажу, хотя, если судить по твоим книгам, ты бы меня все же понял.

По старому таежному порядку все здесь было привязано к реке. Дорога то прибегала к Великой, и Мирон любовался лесной красавицей, то отходила в поля, стиснутые лесами. И хорошо, что не поехала Домна, иначе он не удержался бы, да и как удержишься от очерка «В дороге». И конечно, не ушел бы от описания реки, отблесков воды под дневным, а потом и вечерним солнцем. Вот они спускаются с крутояра, и река кажется белой, блеск ее слепит глаза — это было днем, когда солнце стояло в зените. А когда спустились к броду, то перед ними была чистая как слева текучая вода, и на глубине автомобильных полуосей лежало дно будто на ладони — каждую гальку можно разглядеть, как через увеличительное стекло. Казалось, что это не вода течет, нет, вода стоит, как в ковше, а движется, течет по дну галька — белая, красноватая, голубая, серая, а то совсем черная. Природа сама придумала себе краски и сама делала мозаику.

И вот они едут лесным берегом, и Мирон, высовываясь в окошко, смотрит на реку, на черную воду без глубины, вернее, бездонной глубины, потому-то в лесной воде и водятся разные черти. Раз нет дна, где же, как не здесь, нечистой силе найти себе надежное пристанище? А вот газик пошел описывать речную излуку, солнце оказалось за спиной, и вода в Великой заголубела небесной голубизной, только голубизна эта в сравнении с бледноватостью высушенного солнцем неба была сочнее, и текла уже вроде бы не река, а струя неба, просочившаяся с горизонта, и она будет течь и течь, пока совсем не иссякнет. Когда завечереет, небо и река заполнятся синевой. Это уж он предвидел.

Вечером Великая скучна. Закат, дотлевая за лесом, не красит малиновыми отблесками потревоженную рыбьими всплесками водную гладь. И все же в вечерней реке есть своя прелесть — если остановиться и прислушаться, она говорит. Она говорит с перекатом, шепчется с осокой, спорит с берегом там, где не доспорила весной и не снесла то, что ей мешает многие годы, а может и сотни лет.

Что же есть в Домне? Почему она борется с собой? С чем она в себе не согласна?.. Неужто не раскроет, что ее мучает? Мужа потеряла? Но сколько солдаток их потеряло! Да и выйти вдругорядь кто разве мешал ей? Какого еще прихватила бы мужика! Однолюбка?..

Газик бежал по излучине, и синева неба текла с горизонта в русло реки.

«И как это ни разу не потянуло меня сюда, в этот зеленый край? — думал Мирон, оглядывая Великоречье. — Как зелены леса, и как мягко блестит отава на скошенных заливных лугах, а как коричневеет гречиха на солнечных увалах, и овсы еще только мешаются, и рожь еще едва набрала восковую спелость. Все тут начинается чуть позже, словно у запоздавшей в развитии девушки, зато потом ка́к она блеснет своей зрелостью среди сверстниц»…

2

Зоя Петровна сразу узнала человека, вышедшего из газика: Мирон Шерстенников, ее давняя, не истлевшая любовь. Заволновалась: «Зачем прикатил? Неужели узнал, что я здесь?» Зоя еще немного постояла у окна, ожидая, не выйдет ли из машины Дрожжина, но нет, не вышла, и вдруг поняла, что встретиться с ним придется один на один. Главный врач уехала по участку. Картина встречи с Мироном испугала Зою, заставила запереться в своем кабинете. «Нет, нет, только не встреча, только не встреча, — думала она, лихорадочно соображая, куда бы улизнуть, чтобы ее не нашли. — Можно в лес, можно к мельнице», — прикидывала она. Как назло, врачи сделали много назначений, особенно Мария Осиповна. Разве их бросишь?

Но вдруг поняла, что от встречи с Мироном не уйти, не уйти от вины перед ним, как не уйти от самой себя.

Работали они до войны в одном районном селе. Он — в газете, она — в больнице, старшей сестрой, девчонка, только что кончившая техникум. Сиживали рядом в кино в доме культуры, под ручку гуляли по селу, танцевали в саду над речкой фокстроты и вальсы, краковяк и падеспань. Сами не заметили, когда это случилось: ни одного дня друг без дружки не могли прожить. Даже когда он уезжал куда-нибудь в сельсовет, она брала ночные дежурства, чтобы говорить с ним по телефону. Иногда всю ночь. Последний звонок его был из военных лагерей в августе сорок первого. Сказал только: «Настал мой черед, Зоя. Жди…» Через месяц и ее призвали на фронт. Полжизни бы отдала за то, чтобы сказать ему: «И мой черед пришел…» Но позвонить было некуда.

И как она тогда забыла про него, когда там, в лесу, на Калининском фронте, пожалела того лейтенанта, легко раненного, — он вскоре ушел в бой и был убит автоматной очередью. От него остался сын. А от Мирона ничего у нее не осталось, кроме вины и стыда перед ним.

Зоя, почти не выполнив назначений — успела, пожалуй, все сделать только по детскому отделению, — через запасный выход выскользнула из корпуса и берегом Великой побежала к мельнице. На обратном пути газик мельницу не минует, и она будет знать, когда уедет Мирон. Что он будет делать тут без главного врача?

Вот через мельничный мост проскочил газик. Зоя вышла из густых зарослей ив, скрывавших ее, и стала подниматься в гору, к больнице. Она чуть-чуть не дошла до дома Кедрова, когда увидела идущего навстречу Мирона. Как-то странно все повернулось в душе Зои. Она не подумала, что надо скрыться, убежать, унести с собой свою вину и стыд. И не остановилась как вкопанная от неожиданной встречи, а торопливо, то и дело спотыкаясь на неровностях дороги, зашагала вперед. Он же, напротив, как встал, увидев ее, так и стоял, не двигаясь и не шевелясь даже: видел, что это Зоя, другой такой женщины нет на свете. Но поверить, что жизнь свела их тут, на окраине глухой больнички, у трех дубов, не мог… Да и не бывает так…

— Мирон, — сказала она, переведя дыхание, — не сердись, Мирон, я пыталась скрыться от тебя. Хотела, но боялась тебя встретить. Так вышло, Мирон… Даже не знаю, как это получилось сегодня…

— А я тебя искал. По всем фронтам. А после — по всей стране. Не верил, что тебя нет на земле. Зоя! — Только сейчас он сделал первый шаг к ней и протянул руки. Она судорожно схватилась за правую, повернулась:

— Пошли, Мирон… Побежим… Помнишь, как мы бегали с тобой по саду, над рекой? Помнишь?

— Все помню! — вздохнул он, и они побежали, держась за руки, как бегали когда-то в юности.

Так они добежали до реки и остановились на зеленой некоей берега. Над поймой сияло послеполуденное солнце, тени от высоких елок лежали на траве, луга были темными и, как озеро, глубокими.

— Ой, я никогда здесь не бывала. Как красиво! — сказала Зоя и засмеялась.

— У тебя коса… как тогда, — сказал он, выпуская ее руку и притрагиваясь к косе.

— После фронта выросла.

— Ты воевала долго?

— Нет.

— Ранило?

Она помолчала.

— Отпустили рожать…

Теперь он помолчал.

— С ним живешь?

— Нет, его убили. Ребенок у бабушки… Вышла замуж, чтобы наказать себя и век маяться.

— А я?

— Ты слишком хорош для меня, для подлой. — Она потупилась, отняла у него тяжелую черную косу, перекинула на грудь. Руки ее то развивали ее, то снова свивали в толстый жгут.

— Я тебя люблю, все время любил, — глухо проговорил он, не глядя на метание ее пальцев. — Я никого не нашел лучше тебя. Как же мне теперь быть?

— Мирон, только не я. Никогда мне не оправдать перед тобой свой вины, нет.

— Выбрось из головы. Из головы можно выбросить. Вот если из сердца меня выбросила…

— Мирон…

Он обнял ее и стал целовать — вначале черные, полные слез глаза, потом лицо, губы…

Неделю прожил Мирон в Теплых Двориках как один день. Стал своим человеком среди медиков и больных. Подружился с Кедровым, побывал у него на старице, понаблюдал за птицами. Прошли вместе Лесную Крапивку от хутора до истока. В каменистом овраге брала она свое начало. Не было у обиженной природой малой речки ни озер, ни болота, которые подпитали бы ее в это жаркое лето. Голый белый камень выстилал ее берега. Мирон уговаривал Кедрова написать статью о малых реках, но тот твердил одно: «Рано еще, рано…»

О Наде он узнал больше не от нее самой, а от Зои, от Маши, Манефы, от Анастасии Федоровны, Лизки, Васи-Казака, от Бобришина, даже от доктора Семиградова. Странно, что Мирон не понимал Надю, пока не поговорил и не поспорил с Антоном Васильевичем. Только в столкновении двух точек зрения он увидел новизну мысли Надежды Игнатьевны. Помочь быстрее восстановить здоровье народа, сильно пострадавшее от войны. Все люди, городские и сельские, имеют право и должны получать медицинскую помощь. Не ждать больного, а искать его. Поскольку каждый здоровый может завтра стать больным. Предупредить болезнь легче, чем ее лечить. Особая статья: дети, инвалиды.

Встретился Мирон с Бобришиным, с которым был давно знаком. «Посмотри, какая у меня теперь рука!» — похвастался Кирилл Макарович. Мирон взял раненую руку Бобришина, крепко пожал ее. «А ну, давни мою, покажи силу! — И разочаровался: — Я думал, она сильнее». «Да наврали все…» — посетовал Бобришин, стараясь скрыть боль в руке. «Кто наврал?..» — «Да в пословице. Помнишь: «Были бы кости, мясо нарастет»? Так вот, кость у меня теперь крепкая, а мясо, что вырвало осколком, не нарастает».

Дал ему Бобришин статистику: на сколько меньше за последний год потерял колхоз рабочих дней от сокращения продолжительности болезни колхозников, от поездок больных в район, а то и в область на обследование. Конечно, жалко медиков, много мотаются по участку, но пользы они приносят много.

У Мирона было радостно на душе. Рядом с ним в эти дни была Зоя, которую он любил давно и сильно и которая, он надеялся, теперь будет с ним всю жизнь… Он ждал последнего дня и ее решения и, будто пьяный, бродил по лесному больничному городку и его окрестностям.

В тот день в гости к сестре приехал Андрей Сурнин.

Он узнал дом, что купил в деревне, подивился: «Хорош, на видное место определили. А наличники!» Спросил мальчонку: «Тут главный доктор живет?» Получив утвердительный ответ, вошел в незапертые двери. Никого. Приглядел на степе белый докторский халат, натянул на плечи, посмотрел в зеркало: «Сила! Профессор, не меньше!» Оглядел жилье: мебелишка пока так себе, но ничего, еще обарахлятся…

Пока Надя проводила десятиминутку, он обошел почти все корпуса. Застрял в детском: уж очень не больничное место — спортивная площадка, игры, в комнате отдыха — игрушки. То ли школа, то ли детский сад, а может, пионерский лагерь. Порасспросил дежурную сестру. Да, это то, из-за чего так долго мучилась Надя!

Тут его и застала Мария Осиповна, которой сообщила, что с ее отделением знакомится видный человек из области. «Такой придира, упаси господи!»

— Ну вот, конца этому не будет! — проворчала Мария Осиповна, поправляя прическу и выходя на веранду, где вокруг «видного человека», сидящего на детском стульчике, грудились ребята, а гость, выбрав из всех игрушек паровоз, что-то увлекательно рассказывал.

— Сила в нем такая, в том паровозе, — говорил «видный человек», — если разобрать по бревнышку всю вашу больницу и сложить в вагоны, он один увезет.

— А нашу деревню? — пискнула девочка в голубом линялом халатике, пошитом, видать, из материной поношенной кофты, пискнула и упряталась за спины ребят. Эта девочка, вспомнила Маша, остерегалась умываться из «подшибалки». Дома у них чугунный рукомойник с рожком, и она боялась, что гвоздик у «подшибалки» выскочит и вода выльется. Умываясь, она держалась за него ручкой и тихонько нажимала.

— А сколько домов в вашей деревне? — спросил «видный человек» и оглянулся, потому что ребята как-то странно поглядели в сторону дверей. Там стояла девушка, строжаясь загорелым узким лицом.

Мария Осиповна подошла.

— Извините, что заставила ждать, — сказала она, — если ко мне есть вопросы, прошу в кабинет… — И тут узнала Сурнина, по-детски удивилась, расширив глаза: — Андрей Игнатьевич, напугали меня! У нас тут чуть ли не каждый день то комиссии, то корреспонденты. Так что думала…

— Вот-вот, считайте, Маша, что я главная комиссия.

Андрей обрадованно поздоровался с Машей, даже погладил ее по спине, что допускал разве только при встрече с сестрой. Он стал расспрашивать девушку о том, как ей работается, интересно ли, как она ладит со своими беспокойными пациентами, да и с начальством тоже. А та отвечала невпопад. Андрей вдруг вспомнил о вопросе беловолосой девчушки, оглянулся — ребят уже не было на веранде. Пожалел:

— Не ответил, ах ты беда какая. Будет теперь в недоумении ходить.

Маша проводила гостя к его сестре. Надя не понравилась Андрею: выглядела усталой, озабоченной. Поздоровалась сдержанно. Это не ускользнуло от брата, и он рассердился:

— Да что вы тут все такие, аж тоска берет! И как вы живете в такой скуке? Тишина, никакого движения. Больные кругом. Жизнь где-то мимо вас бежит. А Дмитрий? Куда упрятала?

— Дмитрий на озере, со своими утками.

— Ну тогда я махну к нему. Расскажешь, как пройти?

— Расскажу. А к вечеру прибуду. Я сейчас еду в деревню. Умирает старая женщина. Может, еще помогу.

— Да, жизнь у тебя…

Был вечер. Солнце вот-вот сядет за лес, на той стороне старицы берег уже крыла тень. В воздухе то и дело свистели утиные крылья. В осоке шныряли выводки. Андрей и Дмитрий сидели на берегу с удочками. Рядом стояло ведро. Сурнин заглянул в него: рыба лежала плотно, серебряно блестела.

— На уху будет? — спросил он.

— Будет! — заверил Кедров.

— Гостей к тебе сегодня соберется уйма.

— Да ну! Кто же?

— Надя обещала. Да еще кое-кто… — Андрей не сказал про Манефу, которой страсть как хотелось побывать во владениях Кедрова.

— Тогда уху пора закладывать… Давай чистить рыбу.

Скоро приехала Надя. Расседлала Тишу, пустила пастись. Долго бродила по берегу. Подошла к костру, села.

— Ну что, померла старуха? — спросил Андрей, видя плохое настроение Нади.

— Померла.

— А ты что винишься?

— Да не винюсь я, просто жалко человека.

— Жалей, если что-то не сделал ему. Переживай, казнись. А ежели пришла пора, чего тебе-то?

— Не думала я про тебя так…

Послышался треск кустов. Из ольховых зарослей показались Шерстенников и Манефа. Появлению их все удивились, а больше всего Андрей, увидевший Мирона и Манефу вместе. Это как-то нехорошо кольнуло его. И он, не сумев сдержаться, сказал грубовато:

— А ты, Мирон, меня и в могиле достанешь…

— Ежели раньше отбудешь, куда же мне тогда податься? — не оставаясь в долгу, ответил корреспондент.

— Видно, и ты пожил в больнице. По настроению чую… У всех тоска в глазах.

— Больница — не художественная самодеятельность, — остерегла Надя брата.

— Больница! В больнице один твой вид должен лечить, понимаешь? Вид!

— У каждого своя жизнь, — старалась убедить брата Надя, — свои боли, к ним прибавляются еще боли твоих подопечных. Устают люди.

— Уставать — уставай, но чтобы об этом никто не догадывался. А если не можешь, чтобы не догадывались, отвлекись. Съезди в гости, в театр.

— А я теперь каждую неделю езжу. В оперетту.

— Во! Молодец, Манефа, — Похвалил Андрей. — Легко надо работать, весело, чтобы люди верили, что ты человек удачливый, тебе везет и ты добиваешься своего. Они на тебя будут смотреть с радостью. Не разводить же вселенские слезы, если трудно работать. Радоваться хотя бы маленькому успеху лучше, чем хныкать, что он маленький…

Надя обозлилась:

— Вот и развесели нас! Видишь, даже корреспондент, гость наш, загрустил что-то. Покажи, как надо жить.

— Поднесешь — покажу.

Надя перехватила восхищенный взгляд Манефы, надолго остановившийся на Андрее, и подумала: «Не отвяжется девка. Не ради корреспондента она пожаловала. Андрей-то что уши развесил! Не видит, не понимает?»

Выпить у хозяйки нашлось, и компания оживилась. Сносно спели «Прощай, любимый город» и еще «Давай закурим». Но на том веселье и застопорилось. Кедров горевал: пришло решение о назначении его директором школы, направляли на курсы в Новоград. Оборудование кабинетов, закупка мебели, дела на школьном участке, заполнение вакансий… Снова пропадала для него, орнитолога, богатая пора лета… Мирон не мог прийти в себя после того, как Зоя, плача и едва выговаривая слова, сказала ему: «Милый мой, не могу я предать мужа, мой вечный крест». У Нади тоже были свои печали, она расскажет о них мужу, когда гости уйдут. И только Андрей и Манефа, теперь уже не замечая общего невеселого настроения, резвились как дети: то запевали песню, то прыгали через костер, то кружились по поляне, ловя друг друга.

Стихли, удалившись, шаги Тиши — его увела домой под уздцы Манефа, и голоса Андрея и Мирона, о чем-то спорящих, удалились. Затихли птицы на озере и в лесу. Надя и Дмитрий сидели на лавке у лесной хижины.

— К больной старухе ездил Антон Васильевич, — начала Надя.

— А знаешь, — прервал ее муж, — ребята выяснили, что уток стрелял он.

— Как же?

— Нашли пыж: испорченные рецепты. Говорят, его рука.

— А ну его, оставим подлеца, — остановила Надя мужа. — Не о нем речь, Митя. Я поехала в Поворотную не к старухе. Ее сын, как мне передал Семиградов, высказал недовольство: «А почему не приехала Жогина Надежда Игнатьевна? Ее хотелось бы повидать». Меня это удивило. И я поехала. Оказалось, это бывший сапер, Иванцов. Он подрывал тот мост в сорок первом и попал вместе с Жогиным в плен. Удивительная память! Рассказывал, будто это было вчера.

…Их погнали впятером. Доктор — он и теперь называет Жогина только так — был ранен в плечо и сильно избит. Немец ударил по голове, и все лицо доктора было залито кровью. Фельдшер Рогов, юный белокурый парень, избит был страшно и шел трудно, волоча левую ногу. Еще был санитар, раненный в шею, башкир Юсупов с тонким смуглым лицом и узкими темно-коричневыми глазами. И еще коренастый и тихий сержант из команды легкораненых, по фамилии Гиря. Пуля задела ему руку лишь чуть пониже прежней раны. И только Иванцова, одного из двух саперов, миновала пуля.

Их пригнали на большой луг, неподалеку от шоссе. Мост через реку тут был цел, по нему шли немецкие грузовики, бронемашины. Луг, насколько хватало глаз, копошился, двигался, стонал — столько здесь было людей. Когда они, избитые и усталые до беспамятства, упали на мокрую холодную траву, Рогов вытащил из кармана убереженные бинты и йод, перевязал доктору раненое плечо.

Пленных пригнали в район, где был вырублен огромный лесной массив. На дубовых толстых столбах навешана колючая проволока. И землянки, землянки, землянки… Доктор говорил, что ему знакомо это расположение подземных сооружений. И только через два дня, когда комендант лагеря, толстый немец с визгливым голосом, потребовал, чтобы медицинские работники вышли из строя, и отправил вышедших в отгороженные от общего лагеря землянки лазарета, доктор сказал, что тут был, оказывается, его госпиталь.

— Иванцов что-то рассказывал о побеге, — продолжала Надя, представляя, как горестно было Жогину ходить по тем местам, где они были вместе, видеть вырубленным лес, в котором они так любили гулять. — Побег они задумали сразу же. Доктор снабдил их одеждой. На воле с помощью Рогова и санитара Юсупова было припасено оружие. Но, понимаешь, Дмитрий, какая случилась ерунда: в ночь побега Жогина в лагере не оказалось. Иванцов рассказывает, что ребята его ждали, а он — как в воду канул.

— Побег удался? — спросил Кедров, переживая за Надю.

— Да, группа, в которой должен был идти он, выбралась из лагеря.

— Значит, он не предатель. — И спросил: — Сапер назвал тебя Жогиной, да? Разве ты носила его фамилию?

— Нет, не носила. Они заранее договорились написать родным друг друга в случае… Имена и адреса на память заучивали. Иванцов ее знал моей фамилии. Об этом я его спросила.

— А откуда он узнал, что ты здесь?

— Ему рассказал Бобришин.

— Да…

В ночи, свистя крыльями, пролетели утки, недалеко от берега послышался шелест осоки.

— Что мне делать? — спросила она. — Пойти расспросить?

Кедров ответил не сразу. «А надо ли, — думал он, — привлекать к себе внимание?» Наконец сказал:

— Нет, не надо. Если потребуешься, вызовут.

— Я все же пойду.

— Как хочешь. Тебе могут ничего не сказать. Или еще хуже… Я боюсь за тебя.

— Все равно. Хуже не будет.

Андрей и Мирон возвращались в Новоград вместе. Курили в тамбуре. Молчали. За пыльным стеклом вагонных дверей в полусвете северной ночи пролетали перелески и поля, Мирон устало горбился, жуя папиросу. Лицо Андрея трогала по-детски растерянная улыбка. Подрагивали крылья хрящеватого носа, морщилась верхняя губа, тронутая белесой щетиной отрастающих усов.

Андрей на удержался, заговорил:

— Мирон, черт возьми… Спросил бы ты меня раньше: можно жить по-другому, не так, как живу? Я бы тебе, не задумываясь, сказал: катись-ка ты, товарищ корреспондент, со своими смущающими вопросами. Уходил в рейс, радовался, возвращался домой — вроде бы пересаживался на чужой паровоз. Чужой он мне, мой родной дом.

Мирон сжевал очередную папиросу, вздохнул, проговорил с сожалением:

— Ах, Андрей, Андрей, сколько греха я на душу брал, когда на летучках громил своих коллег. А за что? За то, что они о таких вот остолопах, как ты, писали: «Для них цех — дом родной. Только здесь они бывают счастливы». Оказывается…

Андрей прервал его:

— Шустрики вы, корреспонденты, право, шустрики. Скоры на суд да на расправу. То, что я скажу, это серьезно и осмеянию не подлежит. Влюбился я, Мирон, как самый последний хлюпик.

— Ты смог влюбиться? Как же теперь твой паровоз?

— Я тебе сказал: осмеянию не подлежит, а ты?

— Ну извини! Дай лапу!

— Иди ты, насмешник! Не знал, что это может быть. В рейс идешь — о ней думаешь, возвращаешься — опять о ней думаешь, на путя глядишь во все глаза: платьишко ее не мелькнет ли где? И боишься: не зазевалась бы. Паровозы, они ведь по рельсам ходят, сворачивать, где не положено, не умеют…

— Андрей, у тебя жена…

— В том-то и дело, Мирон. В жизни мы ни разу не поругались. Не изменял я ей, да и некогда было изменять: вся жизнь на колесах. И не виновата она ни в чем…

— Не виновата? А в другую отчего втюрился? Нет, брат Андрей, если ты личность по природе не гулящая, а к другой тебя потянуло — значит, причина глубокая.

— Потянуло? Скажешь тоже! Да разве в этом смысл моего состояния? У тебя, Мирон, жизнь, видно, простая, легкая. А может, не своя, а чужая, своих героев.

Мирона больно ударили эти слова. Видно, на самом деле люди глупеют от любви и счастья одинаково. Подавляя вдруг вспыхнувшую неприязнь к другу, Мирон крикнул:

— Не слышу!

Поезд как раз влетел на мост через реку, и тамбур наполнился тяжелым железным гулом. Мирон стоял, упираясь лбом в тусклое от пыли стекло, чувствуя, как вздрагивает на стыках рельсов вагон. Ему хотелось крикнуть: «Да пожалей же меня, Андрей! Я второй раз встретил и потерял свою любовь! У меня ее больше не будет!» Но когда поезд миновал мост и грохот колес стал тише, Мирон так ничего и не крикнул, а достал еще одну папиросу, стал жадно курить, жуя мундштук. Андрей же и не заметил, что сказал слова, обидевшие Мирона, продолжал свое:

— Вот какая ерунда, Мирон… Жили мы с Фросей, как два сырых полена: друг от друга они не загораются. У нее — вечные заседания, у меня — сам знаешь. И детей по этой причине у нас нет: помехой, мол, станут. Ну и привык я, смирился жить без ласки. Отчего же не прожить?.. Без горячего обеда? Пожалуйста! Без уюта? Без чистой рубашки? За милую душу!

— А говоришь, Фрося не виновата… — сказал Мирон, выбрасывая папиросу. — Впрочем, оба виноваты. Семья — это взаимное воспитание. — И подумал: «Человеку привалило счастье — любовь, а он мучается. Знал бы — каково мне… И винить некого. Ясно, Зоя меня не любит. Но если любит, а так поступает из-за совестливости, то глупее ее не сыскать». Он вспомнил рассказ ее, как она выбирала между ним и мужем. Слова ее «он не проживет без меня, а ты проживешь» звучали так же расчетливо, как если бы речь шла о выборе предметов домашней утвари.

— Теперь нечего искать виноватых, а надо соображать, как жить дальше, — вдруг услышал он решительный голос Андрея, точно ответ на свой вопрос. И подумал, что насчет утвари он переборщил, что, пожалуй, в поступке Зои не было расчета…

Они вошли в вагон и устроились на свободной боковой полке. Узенький столик разделял их. На лице Андрея уже не было детски радостного выражения, оно сделалось озабоченно-строгим.

— Нет, — сказал он, не глядя на Мирона, а как бы только себе, — ничего у нас не выйдет. Пройдет у нее. И зачем я ей? Что дам? Что возьму? Разлюбит меня, как только почувствует, что я не достоин ее любви.

— Почему же не достоин? — удивился Мирон.

— Столько лет, Мирон, жить в нелюбви… Разве такой человек достоин?

— Не мудри, Андрей. Манефа — девушка редкая. Она, пока мы добирались до старицы, все говорила о тебе. Вначале я удивлялся вашим встречам, потом перестал. Правда, ты чем-то отпугиваешь ее.

— Чем? Ну чем? Она не говорила? Чего она боится?

— Не знаю, Андрей, не знаю.

Мирон ждал, что друг спросит, каково же ему, но Андрей был занят собой, только собой. Кажется, теперь весь мир состоял из его счастья или беды.

3

Что-то случалось с Григорием Сунцовым, как вышел он из больницы: никто не видел его пьяным. И не потому, что, выпив, не появлялся он на глаза, а просто-напросто бросил пить — как отрезал. И ватник свой замасленный сжег. Именно это прежде всего и бросилось в глаза людям. Вскоре, однако, заметили и другое: на работе — зверь зверем, минуты не потеряет, сотку земли не упустит. Для многих было неожиданным назначение его бригадиром тракторной бригады.

После первого же совещания бригадиров у директора МТС Сунцов зашел в сельповский магазин «Культканцтовары», чтобы обзавестись блокнотом и карандашом — на совещании он выглядел по этой части неважно. Замусоленные листки учета то и дело сползали из рук на пол.

Магазин — бревенчатый сруб на четыре метра в квадрате с тесовой пристройкой — стоял на краю села Теплые Дворики. Два окошка, как и полагается быть, с решетками, рыжими от ржавчины, широкая дверь без тамбура, зато со всеми причиндалами для тяжелых висячих замков. Покупатели не баловали магазин своим вниманием, и у продавщицы Зины Томилиной вдоволь было времени для чтения книг, стоящих на полках.

Зина не заметила, как вошел Сунцов. Сидела за прилавком, склонясь над книгой. Торчала лишь ее голова наподобие взъерошенного ветром овсяного снопа. Он подошел, привычно склонился к прилавку, но девушка ее подняла головы. Он прошагал вдоль прилавка, потом обратно и вновь остановился против нее.

— «Обломов»? — спросил он, облокачиваясь на прилавок.

Только сейчас девушка заметила его и, сделав ногтем отметку в книге, медленно подняла голову. На Григория взглянули чистые ожидающе-покорные глаза.

— Это «Обрыв». «Обломова» я уже прочитала. Остается достать «Обыкновенную историю», но ее пока что нет. И в библиотеке тоже. Вам что — «Обломова»? Или «Обрыв»?

— Нет, мне карандаш, блокнот и «Записки Пиквикского клуба». А вечером ты свободна?

Девушка подала ему карандаш, выбрала блокнот, рядом положила порядком выцветшую книгу Диккенса, сколько лет уже мозолившую глаза покупателям. Делая все это, она ни разу не подняла на Сунцова глаза. Он уплатил, хотел было уйти, но вспомнил о своем вопросе, на который не получил ответа, задержался и, глядя на нее, на ее заметную под ситцевыми васильками грудь, на ее губы, мягко очерченный рот и почему-то жалея ее, сказал твердо, как о деле давно решенном:

— Встретимся в клубе. Сегодня «Александр Невский». Билеты я куплю.

— Какое мне надеть платье? — неожиданно для него спросила она. — В этом будет холодно.

— Жакет есть? Надень его, — сказал он и вышел.

Так каждое воскресенье ходили они в клуб. Где бы ни работала бригада, мотоцикл Григория за полчаса до сеанса врывался в село и, сбавляя газ, с ходу тормозил у клуба, где уже ждала Зинка.

Григорий приезжал чисто выбритый, в свежей после собственной стирки ковбойке в крупную зелено-красную клетку. От него пахло одеколоном, но и одеколон не мог заглушить непонятно откуда идущий запах солярки. Как он его не истреблял, запах этот все равно жил. И утихал он лишь после бани, когда тело до красноты было исхлестано веником. Но баня летом не всегда удавалась, и он, сидя в кино рядом с ней и держа ее руку, мучился, чуя, как откуда-то, будто со стороны, наносит соляркой.

Еще никогда и ни с кем Сунцов так не чувствовал себя, как чувствовал с Зинкой. Она была на пять лет моложе его, и это не давало ему права принимать ее как женщину под стать себе, в его отношении к ней было что-то от нежности старшего к младшему, нежности, без которой не может прожить любой человек, особенно если он суров характером. Сунцову было приятно ждать воскресенья, у него вдруг появились заботы, далекие от забот о бригаде, о выработке, о солярке и керосине, о воде, которую не успели подвезти, о расплавленных подшипниках и о пашне, загубленной новичком-несмышленышем. Старательно скоблил подбородок. Если приходилась баня, шел с готовностью, как на праздник, а то, если бани не было, бултыхался где-нибудь в лесном озере, песком оттирая с рук машинную черноту, и, как только обозначалась кожа, растирал в ладонях еловую хвою — тогда от рук крепко пахло лесом.

Однажды в августе, когда бригада сеяла озимые и убирала комбайнами рожь, прошел слух, что в колхоз держит путь сельповская развозка. Ну и молодцы эти торгаши, лучше и не придумали, как явиться с товарами прямо в поле. Трактористы вывернули карманы, прикидывая, чем можно отовариться: кто наскреб на рубашку, кто на ремень. Вот бритву бы привезли, старая совсем не держит острие. Может, табачишку прихватят посвежее — бригадные запасы попали под дождь, теперь все равно что солома. И конечно, по флакончику на брата под названием «Московская».

И вот появилась развозка. Бригадир первым понял, как ошиблись механизаторы в своих ожиданиях, — он увидел на телеге знакомое платье в васильках.

Ну и Зинка, ну и расторопная же девчонка, совсем не та, что у себя в клетушке. Мигом выпрягла клячу, пустила пастись на обочину дороги, сообразила прилавок из брезента, разложила книжки, тетради, буквари, ручки, карандаши и даже коробочку с перышками «восемьдесят шесть» открыла.

— Налетай, братва! — скомандовал бригадир. — Чтобы другим ничего не досталось, скупай все оптом. Зинух, а ты случаем не продашь и клячу с телегой? Мы бы клячу откормили. Даю слово танкиста!

Замасленные деньги летели на брезент. Уходили с прилавка и толстые романы, и книжки-малышки, даже буквари. Себе не понадобится, так ребятишкам потом не бегать за всякой там принадлежностью.

Зинка заночевала в деревне у своих дальних родственников. Когда пришел Григорий, она уже улеглась спать на сеновале. Кляча похрумкивала внизу сено, а наверху, в сарае, было тихо-тихо и душно. Одуряюще пахло свежим сеном. Запах этот щекотал ноздри. Сквозь щели в крыше видны были звезды на бледном небе.

— Я лягу с тобой рядом? Чуть-чуть полежу… — сказал он, поднявшись по лесенке так, что ей были видны лишь его лицо и плечи.

— Поднимайся, только тихо. О притолоку не стукнись. Я уже разбила голову, — проговорила она еле слышно.

Он поднялся. Сено громко шуршало.

— Не буду близко. Не отмылся…

— А мне нравится, как от тебя пахнет.

— Мазутом?

— И мазутом.

— Чудачка!

— А я вообще чудачка. Так меня с детства зовут.

— За что?

— Не знаю. Может быть, за то, что я всегда делала не то, чего от меня ждали.

Он придвинулся совсем близко, перестал дышать. Сквозь сенной дурман доходил до него запах ее тела, чистого и молодого.

— Зинка…

— Что, Гриша?

— Придвинься ко мне.

Она послушно придвинулась. Сено шуршало и трещало, как будто кто ступал по валежнику.

Гриша обнял девушку, стал целовать, и рука его сама собой юркнула под кофточку на ее груди. И тут он услышал спокойный голос, без малейших ноток тревоги или волнения:

— Гриша, это потом. Когда поженимся…

Рука его опять сама собой выскользнула из-под кофточки.

— А когда свадьба-то?

— Когда скажешь.

— Завтра?

— Нет.

— Осенью, когда вернусь в село?

— Согласна. А теперь иди, а то бог знает, что о нас подумают…

И вот его мотоцикл прогрохотал по твердой, как бетон, схваченной первым морозом-голышом улице. Голыш — это когда еще без снега. Мотоцикл с ходу затормозил у магазина «Культканцтовары», и Григорий, пошатываясь, как моряк после сильной качки, поднялся по деревянным ступеням.

— С дожинками тебя, Гриша!

— Уговор помнишь?

— Да, Гриша… Мама согласна. Вот только папа еще не вернулся из командировки.

— Кино сегодня «Иван Грозный». Уж смотрела?

— Тебя ждала.

— Пойдем?

— Буду ждать.

Когда они вошли, в зале уже было полно народу. Как всегда, мальчишки бросались шапками, девчонки визжали, взрослые шикали на них. Так и возникал этот радостно-возбужденный шум, который предшествовал началу сеанса.

Они сели на свои места, оба довольные тем, что вот опять вместе, на этот раз даже раньше срока — сегодня был еще только четверг. В это время, когда двери вот-вот должны были закрыться, в зал ввалилась веселая и нарядная гурьба. Кое-кто был вроде знаком Григорию. Да ведь это больничные! Вон Антон Васильевич, еще не сменивший свое деми на шубу с бобром, и его жена, румянолицая пышечка, и тетя Капа, та, что мыла Григория, когда он попал в больницу. И только он подумал о Манефе, как она появилась в дверях, а за нею представительный мужчина в зеленой шляпе и пестром шарфе — врач из Пыжанской больницы, «князь Пыжанский», как его в шутку звали.

Погас свет, и Григорий не заметил, куда они сели. Да, наверно, на двух рядах, которые оставались свободными. И почему он не мог догадаться, что эти ряды заранее проданы, что могли прийти именно больничные, к ним, говорят, частые экскурсии. Из будки лег через зал светлый клинок луча, и Григорий увидел: Манефа и «князь Пыжанский» сидят прямо перед ними. Он искал их где угодно, только не тут. Будто нарочно уселись. Да и впрямь нарочно. Не могло же быть так, случайно.

На экране что-то говорил неприятный сутулый старик, бегали услужливые бояре, бряцало старинное оружие, но Григорий видел все и не видел. Неужели это еще не прошло у него к Манефе? Неужели где-то сидело все это время, притаившись? А если бы она была одна, он так же чувствовал бы себя? Или это страсть — только бы владеть Манефой — и больше ничего.

Манефа, Манефа… Сколько раз они сидели в этом вот самом зале. Он приходил всегда навеселе, и она почему-то не упрекала его. А попробуй вот к этой приди после хотя бы одной кружки пива. Он покосился на Зиночку и осторожно высвободил свою руку. Если бы Зина была Манефой!

Он проводил Зиночку, как всегда, до дома и торопливо зашагал за село. Он рассчитывал: Манефа и ее «князь» пойдут последними, будут брести долго, болтая и целуясь. Потом… Утихнет больничный городок…

Он догнал их у железной дороги. Проклятое место! С тем грузином тут же были объяснения. Тот теперь в «глубокой теснине Дарьяла»… Еще один навязался. А что ему, «князю»? Поиграет, поиграет да и бросит. А у нее, говорят, есть настоящая любовь. Серьезный человек, любит надежно, не для трепа.

Если бы была у него минута на размышления, он наверняка не сделал бы этого, но минуты у него не было. Они остановились, чтобы пропустить его.

— Здравствуй, Манефа! — сказал он, подходя. — Это еще кто с тобой? Ах, это вы, доктор! Разумный совет вам… Не вяжитесь вы больше к девчонке…

— Григорий! — услышал он голос Манефы. — Опять ты на моей дороге!

— Это что за тип? — вспылил доктор.

Григорий помолчал, как бы одумавшись, но отступать было уже некуда, и он, взяв Манефу за руку, повел ее вперед по тропе.

— Ты с ума сошел! — Манефа дернула свою руку, но он не отпустил, подтвердил свое действие словами:

— Не отпущу! Этот пижон… да у него жена в городе.

— Тебе какое дело? Чего ты опять ко мне? Я тебе русским языком сказала: не будет у нас с тобой жизни.

— Не будет, — подтвердил Григорий, — знаю.

— Ну и живи со своей Зинкой. Чего вяжешься? Пьяный, что ли?

— Трезвей трезвого. Сознание помутилось, как увидел тебя с этим… Опять за прежнее? Пропадешь!

— Тебе-то что за горе?

— Манефа, я знаю, ты любишь другого, люби его и будь верна. Хватит трепаться!

— Ну ты, вахлак, — замахнулся на Григория «князь Пыжанский». Сунцов поймал его руку, дернул на себя и отступил. Доктор плюхнулся куда-то в кусты, в темноту. Послышалась возня, ругань.

Григорий взял ее руку, холодную и жесткую. Какая родная и далекая рука! Манефа стояла, не отнимая ее.

— Ну что он к тебе пристал, этот «Пыжанский»? — спросил Сунцов сурово.

— Да не пристал он, очень нужен. Уговаривает переезжать к нему работать, Квартира хорошая. Зарплата выше. Старшей сестрой берет. На поезд сейчас, спешит. По пути, как видишь, нам. А ты только о том и думаешь.

— Ладно, не сердись. Поедешь в Пыжи?

— Нет. От Нади — никуда. Разве что к Андрею, если позовет.

Рука Манефы ослабла, и он выпустил ее. Стояли друг против друга, чужие и все же чем-то связанные.

Манефа заговорила подавленно:

— Не стою я его, моего Андрюшки. Да и не знает он, какая я. Узнает вот…

— Что ты! Да нет тебя лучше на свете. Нет!.. Не унижайся ни перед кем…

— Спасибо, Гриша. Боюсь я… Люблю и боюсь. Никого не боялась, а его боюсь. И жалею: вдруг ему плохо будет со мной? — И добавила с грустью: — У тебя вот налаживается, а у меня ничего не ясно.

— Да, у меня скоро свадьба…

— Слышала… — И уже зло добавила: — Тебя Зинка научит книжки читать. «Приваловские миллионы»… Она тебя вышколит, шелковым будешь. Знаю я ее.

Подул ветер с поля. Остывшим воздухом пахнул в лицо.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

1

Мирон опубликовал очерк в столичной газете. Он назвал его просто, вроде бы без претензий, но с глубоким смыслом: «Жизнь в Теплых Двориках». Письмоносица, скидывая с плеча широкий ремень, чуть ли не каждое утро высыпала на Надин стол ворох писем. Однажды ей позвонил Цепков. Сказал, чтобы готовилась к поездке в Москву. Ее будут слушать на коллегии Министерства здравоохранения республики. Придется выступить с докладом в институте усовершенствования врачей. И еще, она может остаться для повышения квалификации.

Накануне отъезда утром из Коршунихи доставили роженицу Анисью Фролову, колхозницу тридцати лет. Шефствовал над деревней Антон Васильевич, но он почему-то ничего не знал о беременности Анисьи. Дома Анисья не разродилась, муж запряг лошадь в тарантас и повез в больницу. Всю дорогу женщина кричала и стонала. Антон Васильевич, заведующий родильным отделением, принял ее сам, попросил акушерку Марию Мокеевну быть при нем на всякий случай. Он сразу заметил тусклый взгляд серых глаз Анисьи и синюшность на лице, нащупал пульс. Вызвали Надежду Игнатьевну.

После оказанной помощи Анисья родила девочку со слабыми признаками жизни, а сама вскоре умерла — изошла кровью…

Утром больничная поляна, заречные луга серебристо сверкали под солнцем. Бледно-голубое небо стало выше, в нем впервые уловил Кедров холодноватую прозрачность. И уже дня через два зажелтели березы, будто их кто обрызгал каплями солнечного света. Стыдливо закрасовались трепетные осины, кораллово загорелись рябины обильными кистями. И только три дуба ничем не проявили своего беспокойства, их резная листва как будто еще больше окрепла темной устоявшейся зеленью.

Как раз в такую погоду Кедров готовился поймать черного дрозда. Пусть в Москве Надя знает, что ее ждет в Теплых Двориках приятная песня. Подходящий овражек подглядел еще ранним летом: глухое место, тенистое, темноватое — так и веет отовсюду земной древностью и колдовством. С сухих сучьев бородами свисает седой мох. Стволы старых елей белы от лишайников и странно светятся в полумраке. В вечерней тишине можно услышать тонкий переливчатый звон — это под крутым берегом в обнаженных причудливых корневищах журчит ручей. Он вытекает из-под берега совсем недалеко, из ямки под крутояром, и стекает по каскаду промытых им ступеней все ниже и ниже, к Великой. Однажды Кедров долго слушал тут валторновую грустную песню черного дрозда. Она переворачивала душу, волновала… Выбрав подходящее место для прикормки, поставил шалаш. Надеялся, что подстережет птицу, которая не давалась ему в руки. Какой подарок он сделал бы Наде! Красивая и звучная песня какое не тронет сердце… Уже дважды он оставлял прикорм — ягоды черники и муравьиные яйца. Все было склевано. Охотников до корма тут было, конечно, хоть отбавляй, но Кедров знал, что молодняк черных дроздов пасся на ближайших черничниках: ягоды ныне было вдоволь, значит, возможно, и они побывали.

Рано-рано утром он отправился в лес. На траве лежал голубоватый иней. При каждом шаге под ногами хрустело свежо и крепко.

Скоро он услышал дрозда, с чоканьем пролетавшего где-то рядом. И вот увидел его на вершине высоченной елки. Дрозд не слетал. В бинокль было видно, как он поглядывал вниз. И вдруг улетел, громко чакая, непонятно почему. Неужели солнечный лучик отразился от цейсовских стекол и испугал птицу? Вот ведь неудача… А тут тучка закрыла солнце, сумрачно стало в лесу. Кедров сидел и каялся, что уехал из дому, заставил Надю волноваться. Но вдруг… Он не поверил своим глазам: к прикорму подлетела угольно-черная птица, стала быстро бегать по краю, что-то выискивая в траве и раз от разу все ближе и ближе подходя к прикорму. Дмитрий уже видел желтый клюв — значит, не слетыш, а минимум годовалый — и желтые кольца вокруг глаз. Какой красивый, крепкий, ладный…

Когда упала сеть и птица затрепыхалась в ней, в сердце у Кедрова вначале шевельнулась жалость к лесному певцу. И только тогда, когда почувствовал птицу в руке, он, забыв про сеть, побежал по тропе, наплясывая и напевая:

— Вот он, вот он, черный дрозд… Вот он, вот!

Споткнувшись, чуть не выпустил птицу и только тут догадался сунуть ее в холщовый мешок из ряднины.

Взглянули бы сейчас на своего директора школьники… Вот была бы потеха!

А может, радовались бы вместе с ним?

Он приехал домой в хорошем настроении. Что ни говори, а поймал черного дрозда, о котором так давно мечтал. Оказывается, уж не так трудно поймать лесного певца. Надо лишь привадить его и заручиться доверием. Конечно, он злоупотребил этим доверием во зло ему, но что поделаешь?

Теперь можно сказать Наде о подарке.

Клетка давно ждала лесного гостя. Кедров сам смастерил ее. Это было целое сооружение с кормушкой и купальней. И пока он возился, устраивая дрозда, за дверью заскулил Серый. Значит, пришла Надя! Он ждал, что вот-вот скрипнет дверь, она войдет и, радуясь его удаче, с любопытством будет разглядывать пленника. Но в соседней, большой комнате было тихо.

— У нас умерла женщина, — сказала Надя, когда он вошел к ней.

Не встала с кресла навстречу, даже не шевельнула рукой. Предельная усталость и потрясение лишили ее последних сил.

Кедров ничего не сказал жене о черном дрозде. Он приподнял ее, довел до кровати, помог раздеться.

— Ну нельзя так, — сказал он, укладывая ее. — Поспи…

Но Надя не уснула. Она лежала с широко открытыми глазами.

В соседней комнате отчаянно билась о прутья клетки угольно-черная птица-невольница.

На следующий день Надя уехала.

2

В Москве, на площади Восстания, стоит белый дом с римскими колоннами — типичная архитектура русского классицизма. В этом доме уже много лет разменяется Всесоюзный институт усовершенствования врачей. На лекциях Надя обычно усаживалась у окна. Отсюда ей была видна Красная Пресня, залитая светом, совсем иной мир, чем мир Теплых Двориков, вроде бы разные планеты.

Лекции читали профессора, доценты, руководители министерства. Недавно и Надя выступала тут с докладом о работе своей больницы. Много было задано ей вопросов, в которых нет-нет и проскальзывало: «Возможно ли такое? И зачем?» Потом с каждым днем Надя все чаще стала пропадать в хирургических клиниках, так ей советовал Цепков. Сделала несколько сложных операций.

Сегодня в Институте нейрохирургии с утра была назначена лекция врача без званий и титулов, и слушателей в аудитории оказалось негусто. Надя даже не раскрыла тетрадь, нейрохирургия — не ее привязанность, послушает и уйдет. Смотрела на здания напротив, туманно расплывающиеся в утренней дымке, на вспышки искр на трамвайных проводах.

Вдруг она услышала мужской голос, его нельзя было спутать ни с каким другим. Еще минуту назад она бы не подумала, что это мог быть голос Жогина. Совсем недавно Надя пыталась о нем узнать хотя бы что-то, но так ничего и не узнала.

Но это был он! Стоял на кафедре облокотись, как тогда, на дрезине. Она видела, что это Жогин, слышала его голос. Это его лицо, его манера держаться, но не верила и не могла поверить, что это он. В ее сознании он обособился и от нее, и от всего, что жило в этом мире… Память никак не могла его вернуть и поставить рядом с ней, отвести место среди живых — места этого у него уже не было. Но он-то жил, жил! Вот он…

И когда она поверила, что это именно он, перед глазами завертелись и кафедра, и Жогин, а потолок косо и стремительно стал падать. Она почувствовала, как ей стало дурно, горло схватили спазмы, голову заполнил чугунный гул, медленно, как под наркозом, давя сознание. Опять это странное состояние беспомощности. «Нет, нет, только не это, только не это», — подумала она и, превозмогая немыслимую усталость, поднялась, вышла. Врач, женщина с ярким ртом и необыкновенно крупными глазами за толстыми стеклами очков, заметив ее состояние, довела ее до ординаторской.

— Доктору не по себе… Дайте воды и накапайте валерьянки. — Усадив Надю на топчан и сев рядом, спросила: — Скажите, что с вами и не могу ли чем помочь?

Надя не услышала ее голоса, но, зная, о чем ее могут спросить в этом случае, поблагодарила и сказала, что это пройдет, ей просто нужно немного отдохнуть. И спросила, не зная зачем:

— Это ведь Жогин, Иван Мартемьянович?

Женщина кивнула и ушла, а Надя, отпив несколько глотков воды, с тревогой подумала, что давнее потрясение во время бомбежки не прошло для нее даром.

— Я напугал тебя… Это ужасно! — сказал он, торопливо входя в ординаторскую. — Здравствуй, Надя, здравствуй! Ты так бледна! Тебе что-нибудь дали?

— Это пройдет…

— Ты испугалась, как тогда, помнишь, на Украине.

— Нет, ты все понял не так. — Надя, превозмогая странную слабость и безразличие ко всему, сказала, как давно решенное: — Иван Мартемьянович, я не в состоянии даже обрадоваться тому, что ты жив, здоров… Уеду и отдохну. Телефоны института ты знаешь.

— Я тебя провожу.

— Нет, нет, — запротестовал она. — Я не могу… ни говорить с тобой, ни видеть тебя. Дай мне опомниться.

— Да, да, конечно, — согласился он поспешно. — У нас еще будет время. Я возвратился, чтобы найти тебя, и нашел уже, собирался к тебе ехать — да вот случай. Не придумаешь! Так много надо тебе сказать. И я тоже растерялся.

Она движением руки остановила его.

— Извини. Ты ждал и, верю, заслужил другой встречи. Но что делать, у меня нет сил. Я сама себя ненавижу за это.

Это был он и не он. Высокий и худой, в сером пальто и серой широкополой шляпе, в клетчатом, явно ненашенском шарфе. Узкое лицо его в мелких морщинах было темным, потому очень белыми казались волосы, выбившиеся из-под шляпы. Черные крупные брови резко очерчены. Карие глаза, прищуренные и сосредоточенные, то и дело меняли выражение.

Они шли по Большой Пироговской, улице медиков и студентов. Молчали. Натянутость в их отношениях не проходила.

— Я не знаю, что сделать… Подскажи. — Он помолчал. — Если я расскажу, где был и что делал все эти длинные и мучительные годы, — голос его был глухой, незнакомый, — это поможет?

— Не знаю. Ничего не знаю. И ты не поверишь, ничего не хочется знать. — Она взглянула и поразилась его внешнему спокойствию. — Кроме одного. Да, одно меня смертельно мучает.

— Что? Скажи!

— Помнишь Иванцова?

— Иванцова? Постой, кто это? Иванцов? — Он остановился. Остановилась и она.

— Это сапер. Вместе с ним и фельдшером Роговым, санитаром Юсуповым и сержантом Гирей ты попал в плен…

— Да, да… Иванцов… Это был Иванцов. Сапер. Молчаливый парень. Помню, взгляд его тяжелый, неверящий, — сказал он, удивляясь, откуда она знает про его спутников. Надя сообщила, что встречалась с Иванцовым.

— Да, тесен мир, — проговорил с грустью Жогин. И вдруг обрадованно воскликнул: — Значит, побег тогда удался? — Он помолчал. — Ты обрадовала меня! Нас в ту ночь погрузили в эшелон и отправили. Да, если бы побег провалился, кем бы считали меня товарищи?

— Иванцов до сих пор думает… Ты не захотел бежать…

— Ерунда! Как я мог не захотеть? Нас загнали в вагоны. Вначале я считал, что меня выдали и что это конец. Я испугался… В безвестности или — еще страшнее — с худой славой предателя. Хотя потом думал, что конец тогда был бы не худшим выходом. Я работал на подземном заводе в Германии. Из подземелья никто не выходил, а я вышел. И только тут обрадовался тому, что жив. Что-то можно было придумать, чтобы вернуться домой.

Надя и Жогин подошли к памятнику Пирогову и остановились. В слабом свете электричества великий хирург, казалось, хотел приподняться в своем кресле и разглядеть их.

— Понимаешь, мне казалось, что родной дом где-то близко, рядом, — заговорил Жогин с заметным волнением. — Я чувствовал это каждую минуту. Но все оказалось куда сложней. Шла весна сорок второго. Фронт был далеко.

— Как ты вышел из подземелья? — спросила Надя таким тоном, будто не хотела, чтобы он выходил.

— Я сделал операцию немцу. Спас ему жизнь. Немец был мастером на заводе. Он сочувствовал нам. Попал в аварию случайно…

— Да, это могло быть только так… Почему ты потом оказался слабым?

— Слабым? — Он искренне удивился. — Ты мыслишь прямолинейно. Есть трудные судьбы — да. Есть — легкие, пустые, гладкие. Но есть сложные. Моя судьба оказалась сложной. — Он взглянул на нее и увидел чужую замкнутую женщину…

Жогин проводил Надю до ее жилья, жила она у подруги, поднялся на второй этаж.

— Я зайду?

— Что ж, пожалуйста.

Комната была длинная и узкая. Вдоль стен — кровать, диван, буфет, стол — все рядком. Он разделся, подошел к столу, зачем-то порылся в книгах, вытащил одну — это был отчет о последнем совещании не патологии сердечно-сосудистой деятельности.

— Твои книги? Ты специализируешься? — как будто выигрывая для чего-то время, спросил он.

— Там надо все знать, — сказала она, имея в виду Теплые Дворики.

— Но для лечебника… это слишком детально.

— Не заставляй меня говорить о снобизме.

— Извини…

Оба не знали, как себя вести, и натянутость не проходила, а делалась все более тягостной. Неприязнь к нему помимо ее воли росла и обострялась, и она уже не хотела, чтобы он был, существовал, дышал, рылся в ее книгах, смотрел на нее.

— Нет, ты не поймешь этого. Да, я оперировал в госпитале. Их оперировал. Сделал много операций и никогда, нигде не работал с такой смелостью. Свершалось почти невероятное: они выживали…

— Немцы выживали! В то время наших жгли в Освенциме…

— Жгли, — согласился он потерянно.

— У нас был Сталинград, миллионы раненых.

— Да, я это знал. Но я ничего иного сделать не мог.

Она зябко передернула плечами.

— Это самоутешение.

— Почему же? Я должен был вернуться домой не с пустыми руками. Описал, исследовал свои операции. Это — для нашей науки. Уверен, останется и после меня. Вот только рассмотрят, опубликуют… И тогда я получу клинику.

Надя молчала. Ее все больше раздражал непривычно тихий голос Жогина, его страшное спокойствие. Но он продолжал, не замечая ее состояния:

— Ты не представляешь — никаких путей на Родину. Но их я искал, искал и нашел. Путь был не ближний, а дальний. Я бежал. Это было во Франции. Все мы, врачи, знаем латынь, а я еще говорю по-немецки и по-французски. Воевал в рядах Резистанса, был бойцом и врачом маки. После войны тоже не сидел без дела. Меня уважали и почитали… Ты потом узнаешь, что я ничего не пожалел, лишь бы вернуться домой.

— Нет, ты все же жалеешь то, на что выменял Родину, иначе не говорил бы об этом. Россия не знает замены. Или ты что-то мне недоговариваешь?

— Да, — признался он. — Недоговариваю. Я оставил там жену. Я хотел домой.

— Я чувствовала твою неискренность.

Он резко повернулся к ней, но то, что он хотел сказать, смялось, когда он встретился с ее взглядом.

— Кто она, твоя жена? Хотя это мне все равно, — добавила Надя. Однако чувствовала, что ей это вовсе не все равно.

— Катрин Лантье. Если ты захочешь, то узнаешь о ней.

Но Надя ничего не хотела знать о Катрин.

3

Андрей получил письмо от сестры. Та сообщала, что много работает в хирургических клиниках. Недавно сделала сложную операцию в институте травматологии и ортопедии. Как и в предыдущем письме, вскользь упоминала о своем бывшем муже. Эти ее скупые строки были самыми невнятными. За ними брат никак не мог уловить ее отношение к Жогину. Да и сам Андрей еще ничего подумать не мог о не известном ему человеке. Но как только пробовал вообразить, что вместо Кедрова будет тот, другой, не ясный и не известный ему, все в нем протестовало против того, другого. Почему-то само появление Жогина, когда у Нади и Дмитрия вроде все наладилось, казалось излишним. Думать так было, по меньшей мере, бестактно, а если разобраться, то и бесчеловечно, но Андрей ничего не мог поделать с собой. Он хотел сестре лучшего, но не знал, где оно. Да и сам он находился в крайне неопределенном состоянии. О его отношениях с Манефой знала бригада. Петр Петрович Коноплин, бывало, нет-нет да и обронит, как бы невзначай: «Наш-то стахановец, значит, загулял». Реже стало мелькать в газетах имя машиниста Сурнина. Только, кажется, Фрося, как и всякая жена, дольше всех находилась в неведении. В последние дни она тайно упивалась своим новым успехом: на очередных выборах в завком ни одна рука не бросила против нее бюллетень. Андрей как-то глубоко не задумывался о влиянии этих маленьких побед жены на свою жизнь. Как и должно быть, вместе с ней радовался. Только в последние годы обнаружил, что всякая такая победа вызывала у Фроси новое рвение в делах, унося последнее тепло из дома.

Письмо к Наде Андрей начинал не один раз. Не то, не те слова… И он комкал, бросал листок, начинал все сначала. Пробовал что-то написать о Жогине, но все было мелко: советовать вернуться к нему или забыть — одинаково нелепо. Где его былая уверенность в бесспорности своих суждений? И все же он нашел, что сказать о бывшем муже, не сказать он не мог. «Жогина обижать не следует, — написал уверенно вроде бы ничего не значащую фразу. — Не спеши судить его и себя. Время покажет. Днями был Дмитрий. Волнуется что-то: Он должен все знать…» Написал и опять отложил. «Советы, советы: должна, должен… А сам-то как? Кто мне посоветует, поможет принять решение? Что я должен сказать Фросе и почему ничего не говорю?»

И когда он стал писать о себе, Фросе и Манефе, письмо пошло быстро, наверно, потому, что он делился с сестрой своей болью и своей радостью, своим счастьем и своей бедой.

«Знаю, ты осудишь меня. Верю, тебе по-прежнему дорога Фрося, может быть, как мать, дорога. И ты что-то имеешь против Манефы. Но ничего я с собой не поделаю, потому что это сильнее меня. Подумай — сильнее меня!»

Он отложил письмо и взглянул на часы. Пять! За окном обуглились сумерки. У кинотеатра «Колизей», как они договаривались, наверно, его уже ждет Манефа. Они войдут в зал после третьего звонка и в темноте сядут на свои места. Черт возьми, им всегда надо скрываться! Когда это кончится?

В эту зиму город был завален сугробами. Снег не успевали убирать, и Андрей бежал по тротуарам, как по траншеям. Вот и старый деревянный «Колизей». В войну тут был временный Дворец пионеров. На фасаде, в фойе да и в зале еще оставалась роспись на детские темы. У кинотеатра, на широкой деревянной парадной лестнице, где толпились люди, Андрей сразу же увидел Манефу. Голубовато-белый заячий воротник и шапка делали ее сказочной снегурочкой. Она стояла под васнецовскими тремя богатырями, переделанными на современный манер: в белых полушубках, в русских шапках, с автоматами в руках, богатыри уверенно сидели на своих конях.

— Давно? — спросил он с волнением, подходя и беря ее за руку. — Замерзла?

— Нет, только что, — ответила она. — Не замерзла…

— С каким же ты приехала?

— С утренним. Мне не сиделось дома, и я поспешила. Прошла по твоей улочке. Позвонила в депо. Ты, сказали, отдыхаешь. Еще раз прошла. Тебя нет! А потом обедала у Симы, и мы немножко гульнули. И за тебя выпили, и за Надю. Муж у Симы забавный, бывший матросик…

Он видел, что Манефа вовсе не об этом хотела ему рассказать, и он хотел спросить ее вовсе не о том, о чем спросил. И это повторялось всякий раз, когда они встречались, было глупо, как-то по-мальчишески, вовсе не так, как подобает встречаться им, взрослым людям.

— Пошли, — потащил он ее за руку, — в зал. Будем сидеть на виду у всех. К черту! Не робей, воробей!

Она уперлась:

— Что ты, Андрюша! Не надо… Погоди же! Я хотела тебя покормить. Пироги с грибами. Сима говорит: бесподобные.

— Ну что ты тут… Пошли… Там и закусим…

Места у них были в середине зала. Приметные в своих одеждах, они выделялись среди людей, и на них оглядывались. Но ни он, ни она не обращали на это внимания. Им, занятым друг другом, казалось, что они одни в этом зале. Куда делась его осторожность: заметят знакомые, что скажут? Куда делась ее боязнь подвести его, стать причиной неприятности? Андрей, не отрываясь, глядел в ее розовое со стужи лицо, добрые большие глаза, видел, как двигались ее пухлые губы, как поправляла она падающую на лоб золотистую прядь. И ему было радостно от не испытанного доселе чувства: все на свете нипочем, если она рядом с тобой.

— Ну, ты съешь, съешь! Только вот это, — говорила она, подавая ему кусок сладко пахнущего грибами пирога. Время было еще не сытое, и никто их не осуждал за то, что они вот тут, в кинотеатре, при всем честном народе придумали поужинать. Ну и печево! На весь зал хватило запахов.

Странное у него было чувство к Манефе. Он был маленький перед взрослой, знающей о нем все. И она относилась к нему действительно как к маленькому, которого почему-то не накормили и он страдает от этого. Когда и почему к ней пришла эта прихоть? А может, и не прихоть, а что-то другое? Не тогда ли на берегу Великой, когда она варила для него и его друзей уху и видела, как он ел, торопясь и обжигаясь, точно голодный, — извечная привычка непосед.

После кино он проводил ее на вокзал и возвращался домой, глубоко сосредоточенный, как бывает сосредоточен выпивший человек, пожелавший казаться трезвым. Открыв дверь квартиры, увидел на столе белеющие листки и одетую не по-домашнему жену и только сейчас вспомнил о незаконченном письме сестре. Понял, что Фрося его прочитала.

— Садись! — Она показала ему на стул возле стола, за которым он еще недавно писал Наде то письмо.

Андрей сел, тщательно собрал листки, положил перед собой. Раскаяния не было. Не было и обиды на жену за ее женское любопытство, которого она, оказывается, не была лишена.

— Что-нибудь скажешь? — спросила она.

— Если прочитала, мне добавить нечего.

— Прочитала. А мог бы мне все объяснить. Надо было писать Наде…

— Думал сказать на этой неделе… Но мы до сих пор не виделись.

— Не виделись? Всю неделю? — удивилась Фрося. Лицо ее вытянулось. Злой огонь на щеках опал. — Да, кажется… Ты прав. Но разве только я в этом виновата?

— Нет, и я. Ни разу не задумался, что по́шло, безнравственно жить чужими под одной крышей. Если жена раз в неделю видит мужа и не стремится видеть чаще, так мне надо было раньше сообразить.

— О нравственности заговорил!

— Брось, Фрося…

Она отошла от стола, задумалась, сложив на плоской груди руки. Сгорбленная ее тень замерла на стене.

— Начать бы все сначала, — будто про себя сказала Фрося. Он видел, как она ждала его слов, и на миг его сердце обожгла ненужная жалость. — Так, значит, все?

— Сама видишь. Быть женой и матерью — тоже талант. А что, не так?

Фрося не ответила. И опять, как бы только себе, сказала:

— И делить-то нам нечего… Детей нет. Квартира у тебя ведомственная, не разделишь. В общежитии поживу… А?

Теперь он смолчал.

— А в общем-то, Андрей, мне жаль тебя. Трудную ты выбрал жизнь. Но не обижайся — сам виноват.

— Не пугай, — обронил он.

— Не пугаю, а предсказываю. Выговор, как минимум, огребешь. И примолкнут твои стахановские колеса… Набаловали тебя славой.

Андрей вскочил, бледнея. Ноздри тонкого хрящеватого носа задрожали.

— Это ты не трожь! — предостерег он. — К этому ничьего касательства не потерплю!

4

Однажды Жогин, вызванный к директору института академику Буданкову, застал у него Надю. Про академика говорили, что он занят своим делом все двадцать четыре часа в сутки, и то, что он нашел время принять Надю, было для Жогина чрезвычайным: значит, предлог важный. Могучий телосложением, с большой лобастой головой, Буданков глыбой высился за столом и внимательно глядел на Надю усталыми глазами. В войну Буданков занимал большой пост в руководстве лечебной работой в армии, но всегда пользовался любой возможностью взяться за скальпель. Рассказ Нади о своей больнице казался ему интересным, он слушал внимательно, и морщины озабоченности все туже стягивались вокруг его глаз.

Жогин извинился и, боясь, что стесняет Надю, намеревался оставить их, но Буданков остановил его:

— Иван, это по твоей части. — И энергичным жестом большой руки показал на рентгеновские снимки. Они были разбросаны по столу. Значит, академик уже посмотрел их. Смотрел он обычно один раз, беглым решительным взглядом. И этого было достаточно, чтобы знать, нужна ли его помощь. — Случай трудный. Проникающее ранение черепа. Разрушительные последствия. Доктор просит вмешаться. — Он без улыбки, но располагающе взглянул на Надю. — Виноват, я не познакомил вас. — Услышав ответ Жогина, что они знакомы, не удивился, кажется, не понял — академик был глуховат. Но, скорее всего, он уже находился во власти предстоящей работы: Жогин неожиданно открыл ему возможность помочь несчастному лейтенанту Ертюхову, тому самому, которого Надя принимала у себя в Теплых Двориках и за которого хлопотала.

— Это — твой? — спросил он Надю, беря снимок. — Ты делала операцию?

Вопрос был нелепый, и она не ответила.

Жогин, как он делал это и прежде, рассматривал снимки не торопясь, брал то один, то другой, искал самый ранний и самый поздний, сравнивал. У него был свой почерк даже в работе с рентгеновскими снимками. Надя знала, что в это время рождался замысел операции. Но сейчас ей не хотелось, чтобы он взялся за нее, зная заранее, что он не может не взяться, если в нем осталось что-то прежнее, жогинское.

— Я так и думал, — еще не дождавшись его решения, сказал Буданков. — Забирайте снимки. Больного вызовите. О сроках договоритесь. Ну, желаю удачи!

Непривычно для Нади Жогин склонил голову, повернулся и вышел, прямой, высокий, худой. Надя встала. Поблагодарила академика, тоже хотела выйти, но Буданков остановил ее движением руки.

— Иван Жогин… Мой студент. Помню, — заговорил он вдруг помолодевшим голосом. — Упорство редчайшее. Чудовищная смелость… — Академик замолчал, голубые глаза его поблекли, загрустили. — Не повезло Ивану. Хотя почему? Жив, работоспособен, написал книгу. Зачли ему войну у французов, и остальное простили власти. Но в чем-то не тот Иван Жогин… Не тот! Или вину свою все же чувствует?

Надя, замерев, ждала, что еще скажет академик, но он молчал. Ей и самой хотелось узнать, в чем Жогин не тот, почему она не может относиться к нему по-прежнему. И вот представился случай услышать со стороны, но она упустила его. А если рассказать об их отношениях?

Время академика было строго расписано: в его кабинет уже входили трое врачей.

Через месяц примерно Жогин позвонил Наде.

— Сможешь ли присутствовать на операции, Малышка? — спросил он.

Ее теперь коробило это слово — Малышка. Ведь прошлого не вернуть! Суровые раздумья не помогли ей найти того, прежнего, Жогина. А этот был не ее Жогин, другой.

— Я буду, — пообещала она. И строго, как всегда, не попросила, а как бы приказала: — Не зови меня больше так. Это не отражает наших отношений.

— Ты права… — ответил он глухим голосом.

Утром она доехала до института. Ей хотелось и не хотелось встретиться с ним. Непонятно, почему она раздумывает? Присутствовать на его операции — уже одно это должно было бы привлечь ее, но что-то все время сопротивлялось в ней.

Институт размещался на тихой улице, она не запомнила ее названия.

— Я к Жогину, — сказала она и назвала свою фамилию.

— Вас ждут. Вот халат. Пройдите на второй этаж. Вам покажут.

Жогин был оживлен. Она объяснила его волнение предстоящей сложной операцией, но он, будто желая рассеять ее заблуждения, сказал, не оставляя другого мнения:

— И вот мы снова вместе. Как начинали, помнишь? Тот поезд? И вагон, который опрокинуло взрывом…

Она ответила не сразу, рассматривая знакомые рентгеновские снимки.

— Нет, Жогин, теперь все по-другому, я уже тебе говорила. Твоя странная настойчивость лишает тебя интеллигентности. — Помолчала. — Ты уверен, что надо идти в мозг?

Он взглянул на нее, как бы не узнавая:

— Ты считаешь бесполезным?

— Бесполезными не бывают даже ошибки. Но тут! Так глубоко осколок. И как ты до него дойдешь?

— Но разве мы однажды не решили не признавать, что такое поздно?

— Да, — сказала она, — я согласна.

Он был уже во власти операции, которая неизбежна, отложить или не сделать ее он не может, хотя и не знает, чем она кончится.

А Надя читала заключение, написанное мелким торопливым почерком Жогина… Да. Осколок у перекрещивания зрительных нервов и внутренних сонных артерий.

— Он ослеп? — спросила она.

— Что? Почти. Чем дальше, тем будет хуже. Давление на сонные артерии и нарушение питания мозга.

— Расскажи о плане операции.

Жогин подошел к рентгеновским снимкам, показал.

Перед операцией Жогин представил ее своим ассистентам. Начинали войну вместе в сорок первом на юге. И все!..

Большая, светлая операционная, все блестит никелем, Некстати вспомнились Наде Дарья Долгушина, первая операция в Теплых Двориках, последний раскипяченный Лизкой шприц. А тут все такое, чего ей в своих Двориках сроду не дождаться.

«Не отвлекайся!» — остановила она себя.

Ертюхов лежал на столе и улыбался невидящими главами. Голая голова его выглядела как рисунок в давних книгах об ирокезах. Странно, что люди редко предчувствуют, что их ждет. Или этому парню уж все равно? Бывает такое психическое состояние, когда все равно…

Сколько лет она не видела, как оперирует Жогин?.. Вечность! Она взглянула на его руки, знакомые руки хирурга Жогина — узкие ладони, длинные крепкие пальцы, — и ужаснулась: они делали операции врагам… Руки Жогина… Какой ужас! Она не могла смотреть, как эти руки вскрывают череп Ертюхова. Но Надя увидела: Жогин легко вскрыл череп. Вот он, мозг человека, простой, если вот так его рассматривать — в отделах и функциях, и бесконечно сложный, если попробовать разобраться в его связях.

И опять же легко Жогин идет в мозг. Мимо артерий и нервов — и стоп! Нож остановился: осколок! Операционное поле обсушивается марлей, и Надя видит край рваного железа. В мозгу! Как еще до сих пор жив этот бывший лейтенант?

Жогин взглянул на Надю, встревожился, увидев ее бледность, но он не мог отвлекаться и сказал, как бы причитая:

— Многослойные спайки… Стволы сонных артерий. Зрительные нервы. Иду дальше!

— Да! — подтвердила она, вдруг увидев всю бессмысленность того, что они делают. Кто сумеет выбраться из сплетения сосудов и нервов? Как отделить металл от живого? В чудо она не верила, а тут должно быть чудо. Но ведь он не может не идти дальше. Не пойдет — смерть, пойдет — то же.

Она видит, как легко и свободно ведет рука Жогина нож между железом и нежной сонной артерией, будто отделяет кору с весеннего талого прутика. Идет, идет нож… Медленно и быстро… Если сравнивать с обычными скоростями движения, это незаметно для глаза; если вспомнить, что движение происходит в тканях мозга и что не миллиметрами, а микронами измеряется здесь расстояние от жизни до смерти, то скорость движения ножа в руке хирурга покажется невероятной.

Осколок откачнулся, он уже не держался спайками. А теперь то же самое предстояло сделать со зрительными нервами.

«Это невероятно. Нет ни у кого таких рук… Но я не могу полюбить их снова, вот в чем суть».

Она уже знала, что Ертюхов родился как бы заново… Оставалось извлечь осколок. Если он отделится, дальше все проще. Осколок отделился…

«Почему у него все так легко? И он не устал даже, а я устала. Тупею и отстаю в каждодневных поездках, недосыпании, мелкой вражде, в борьбе за то, что кажется нужным только мне одной, а другим вовсе и не нужно…»

— Шьем! — услышала она голос Жогина и очнулась. — Расстроена? Что-то не так?

— Все так! — сказала она и отошла.

Ассистенты принялись за работу.

На минуту появился Буданков, поздравил Жогина. Наде он кивнул, и морщины у его глаз дрогнули.

Из института Надя и Жогин вышли вместе.

Жогин как хирург необычайно вырос. Наде хотелось сказать Жогину хорошие слова: она мало видела таких молниеносных — всего три часа! — точных операций и все еще находилась под впечатлением увиденного, но ей мешал быть откровенной пережитый страх.

А он шел тихий и усталый, постаревший и похудевший сильно, такой одинокий и, кажется, не нужный никому. И она подумала: «Несчастный…»

Первым заговорил он:

— Если все будет нормально, я скоро, очень скоро войду в большую хирургию. Пусть даже исход сегодняшней операции омрачит нас, все равно я должен войти и войду, хотя и чуть позже. А это мне так нужно! Ты понимаешь, Надя?

— Да, — сказала она.

Они шли Оружейным переулком к Садовому кольцу. Порошил снег, и Надя вдруг подумала о Дмитрии, представила его в классе, а то вдруг вместе с Серым в лесу.

— Что ты считаешь в моей жизни самым тягостным для тебя? — спросил Жогин. — Я тебе обо всем рассказал. О Катрин, моей жене, ты слушать не хочешь. Она тебя тревожит?

— Но почему меня должна тревожить твоя личная жизнь? — Она вдруг рассердилась на себя, что не может ему рассказать о том, что пережила на операции. Все же сказала с решительностью: — Давай не будем об этом. Мне надоели разговоры о твоем прошлом. Ты жив, опять стал советским гражданином… Ты очень вырос как хирург. Что же тебе надо? — И подумала: «Ему еще нужна любовь, да… — Озлилась на себя за то, что не могла его сейчас возненавидеть. — Странно все это! А почему? Почему?»

Надя избегала встреч с Жогиным. С тех пор раза два они виделись в институте, у постели Ертюхова. Лейтенант уже вставал. Зрение его медленно восстанавливалось. Говорил он куда свободнее. Дыхание у него стало лучше.

Это была их последняя встреча.

Они шли по улице Воровского к Арбату. Редкие прохожие, кутаясь от стужи, торопливо пробегали мимо них, иные с удивлением поглядывали на парочку, которая шла медленно и не замечала ни мороза, ни позднего времени.

Жогин в конце дня непременно разыскивал Надю, и это уже входило в привычку. Если он не звонил, Надя спохватывалась: ей чего-то недоставало. И хотя, опомнясь, раздражалась, снова настраивалась против Жогина, но его напоминание о себе, желание увидеть ее не ради праздности, как он говорил, а ради ее будущего, тушило раздражение. Сегодня было то же. Жогин позвонил поздно — очередной консилиум в институте, но Наде неприятны были его объяснения, и она сказала, что устала, да и поздно. Ей не хотелось говорить ему о письме мужа — он так переживал за нее. Она впервые увидела между строчками письма Дмитрия вовсе не то, о чем он писал, а тревогу… Тревогу за нее? Это было неожиданно и неприятно даже — чего же он тревожится? Есть ли повод? Ведь она ничего не писала ему о Жогине. Зачем? Или тревога была у него и раньше, только она не замечала ее? Было короткое письмо от брата и странное извещение из районной прокуратуры, которым ее вызывали на эксгумацию. Никаких подробностей не сообщалось. Что там случилось и почему не могут обойтись без нее?

Надя позвонила в министерство. Ей посоветовали ехать.

Эксгумация… Это значит, чей-то труп будут поднимать из вскрытой могилы. Так делают, когда хотят установить истинную причину смерти. И будет вскрытие, и судебно-медицинская экспертиза напишет свое заключение. Но чья смерть вызвала сомнения? Настроение было такое, что не похвастаться. А тут еще позвонил Жогин, позвонил поздно, и она сердито отчитала его, а он молча выслушал и сказал только, что это необходимо в первую очередь ей.

«Только и знает, что печется», — подумала она и все же оделась. Они встретились у детской больницы на Кудринке, прошли до площади Восстания и свернули на улицу Воровского.

Жогин, высокий и стройный, обращал внимание коротким пальто с узким бобровым воротником и «боярской» шапкой, непривычной и редкой в трудное послевоенное время. Рядом с ним Надя в своей белой тонкой шали, упрятанной под пальто, армейских сапогах выглядела вроде бы простовато, провинциально. Но ей удивительно шло все это, и даже Жогин, повидавший западные моды, не упрекнул бы ее ни в чем.

Он говорил о ее возможности остаться в Москве, может быть, поначалу придется помучиться с жильем, но зато какой простор для нее как хирурга, какое удивительное будущее откроется ей. И сама хирургия скоро шагнет на такие высоты… Операции при работе искусственного сердца, почек, пересадка органов — это же не Дворики, хотя и Теплые…

— Насчет Двориков — я прошу…

— Ну извини, извини, — поторопился он сгладить бестактность.

Она спросила в упор:

— Что же ты так печешься обо мне? Что от меня хочешь? Вернуть прошлое?

Он молчал, видимо, не ожидал такого прямого вопроса.

— Ну, если все так получилось и ты его любишь, — заговорил он глухо, — то оставь мне хотя бы одну возможность…

— Какую?

— Заботиться о тебе, думать о твоем будущем.

— Я тебя освобождаю от этих забот.

Он будто не слышал ее слов.

— Почему ты такая? В тебе угасает хирург. Я видел здесь три твои операции. Не совру, ты оперируешь уверенно, точно, это твой почерк. Но это еще не мастерство. У тебя в последнее время не было учителя, это я понял сразу. Красота, изящество! В советской школе хирургов этим отличается Джанелидзе.

— Мне пришлось у него немного работать. Он был у нас в Новограде с Военно-медицинской академией.

— Вот как! Тогда ты просто дичаешь в своих Теплых Двориках.

— Еще раз прошу тебя!..

Он не извинился, а сказал настойчиво:

— Ты должна знать правду.

Надя промолчала. «Нет, Москва — это несбыточно, — подумала она и тут же возразила себе: — А почему? И Дмитрий занялся бы своей наукой. Мучает себя, разрываясь между школой и своими птицами. Для него Москва как раз то, что надо. Не беспокоюсь я о нем…» И вдруг представила опустевший дом под тремя дубами и больницу без нее.

Бросив взгляд на своего спутника, Надя поразилась его подавленности. Жогин непривычно сутулился, будто нес на плечах непомерно тяжелый груз. Ввалившиеся глаза его, тусклые, как у покойника, пугали чернотой подглазниц. И вдруг жалость к нему, жалость счастливого — к несчастному и забытому, молодого и сильного — к старому и уставшему, резанула ей сердце. «Я ему нужна!» — впервые подумала она, вдруг вспоминая, и словно ее озарило: два берега реки, между ними взорванный мост, и он на том берегу с автоматом в руках, а на этом — состав, набитый ранеными, и она, и врачи — они спасены им.

Почему на какое-то время она забыла об этом?

— Я обдумаю все «за» и все «против», — сказала она, и в голосе ее он впервые уловил уступчивость.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

1

Кедров всю неделю безвыездно был в школе. Директорство и уроки съедали все время. Как на грех, еще приехал инспектор из роно. Вырваться в лес не удавалось, но сегодня он задумал отложить все дела и пройти по своей заветной тропе. И Серый заленился, стал скучный, даже шерсть у него свалялась, как у самого последнего захиревшего пса.

Вышли они на знакомую тропу после полудня, когда кончились занятия. В лесу лежал нетронутый снег, и на лапах елок он был свежий и пышный.

Легко скользили лыжи. Кедров мог бы, конечно, идти быстрее, но, видя, как вязнет по грудь Серый, придерживал шаг, останавливался, чтобы сделать пометки в записной книжке, на этот раз настоящей, присланной Надей из Москвы, а не сшитой из восьмушки ученической тетрадки.

— Ты стал слишком тяжел для охоты, — посетовал Кедров, оглядываясь на пса, — а нам сегодня же надо вернуться домой. Ты, наверно, уже забыл о доме, все торчишь в школе. И забыл ту, которая завтра приедет? Мы должны ее встретить честь по чести, у самого поезда. Ей это будет приятно, хотя, я должен тебе сказать, хуже повода для приезда и не придумаешь.

Он услышал, как собака взвизгнула. Преодолевая глубокий снег, Серый нагнал его, а потом и опередил. Вначале ему подумалось, что Серый понял его и потому заторопился, а он не хотел, чтобы пес выбивался из сил. Заговорил, стараясь успокоить Серого и самого себя:

— Жаль, что я сделал тебя слишком умным. Собаке это «слишком» ни к чему, если она имеет мало практики. Ну что ты будешь переживать за меня? Какое твое собачье дело до наших переживаний? Но за тебя бы я переживал, случись что с тобой. Особенно если бы ты в чем-то предал меня. Знаешь, пес, мое несчастье, что я еще не знал ничьей измены. Меня не предавал друг. Не предавала жена. В разведке не подводил мой напарник. Получается, что я никогда не был виноват? Если изменяет тебе женщина, говорят, что виноват только ты. Если изменил тебе напарник в разведке, значит, опять же виноват ты — выбирай умеючи. Но все это так, если только на словах… В жизни все куда сложнее, пес! Вот у нее, которую мы пойдем завтра встречать, все получается иначе, чем можно было бы ожидать. Она живет не для себя и не столько для нас с тобой, сколько для тех, кого не знает, но вот почему-то ее никак не поймут. И знаешь, пес, как это прискорбно, когда тебя не понимают?

Серый уже поднял на крыло несколько белых куропаток, они взлетали с треском и грохотом, как облачка снежных взрывов, и белыми снарядами пропадали в чаще. Тетерева подпускали их совсем близко, доверчивые до мечтательности, выжидали да выглядывали что-то. Двух они взяли — чем-то надо встретить ту, которую они ждали.

Ветер дул в лицо, и, чем дальше шли они, тем больше проявлял Серый беспокойства, оглядывался, на хозяина, ожидая команды, нетерпеливо скулил. Значит, наносит запахом крупного зверя, не иначе. Какого? И вдруг Серый исчез, мгновенно скрылся за буреломом, уже проросшим молодым ельником, его злобный лай донесся откуда-то издалека. Кедров свернул в сторону и заспешил на лай: что бы это могло означать? И тут же нашел ответ: след медведя! Откуда в такую пору? Шатун? С ним шутки плохи. Дмитрий остановился. «Сменить заряды. Черт возьми, догадался ли взять жакан? Хотя бы один…»

Жакан нашелся, два патрона лежали в кармане куртки, как когда-то он хранил взрыватели от «Ф-1». Он успел перезарядить один ствол, как из ельника, прямо к его ногам, выскочил Серый и тут же, вслед за ним, с треском ломая ветки, вывалился огромный лохматый медведь. Маленькие глазки его, налитые кровью, были обозленно-обиженными, пасть широко раскрыта. В первый миг Кедрову показалось, что зверь мирный, вот сейчас он, увидев человека, начнет пятиться и, скрывшись в кустах, задаст стрекача. Но все произошло иначе и в какие-то несколько секунд. Медведь зарычал и с невероятным проворством бросился на человека. Вскинуть ружье уже не было времени… Кедров не заметил, как Серый метнулся под ноги зверю, тот заревел от досады и злости, размахнулся лапой, и собака, страшно визжа, отлетела к кустам. Этой маленькой задержки хватило на то, чтобы Кедров успел выстрелить, нагнуться за ножом и выхватить его из-за голенища. Огромная тяжесть навалилась на него, и он, не чувствуя боли в разорванном левом плече, не выпуская ножа из руки и чувствуя, как лезвие все уходит и уходит куда-то, стал падать на землю вместе с волосяной, ужасно пахнущей тяжестью.

Кедров пришел в сознание от начавшейся рвоты — рот был забит медвежьей шерстью. Трудно выбирался из-под туши зверя. При каждом движении плечо и спину обжигало, точно огнем. Они порядочно осели в снег, протаяли, и теперь Кедров здоровой рукой вырыл сбоку нишу и выкатился в нее. Медвежья кровь еще не успела застыть на куртке. От нее слиплись волосы. А может, это вовсе не медвежья кровь, а его? Левая рука висела плетью. Хватаясь правой за согнутую елочку, Кедров трудно встал. Дрожа всем телом, выплевывал омерзительную шерсть, кажется, ей конца не будет…

Уже смеркалось. Огляделся. Вот оно, поле стремительной, как бой разведчиков, схватки. И с кем? Как же это, право… Зверь повержен, лежит тяжелой глыбой, а он жив? Вот если бы только не кружило голову. Он пошатнулся, елочка спружинила, и это помогло удержаться на ногах. У кустов что-то темнело в снегу… Серый? Хватаясь за елочки, Кедров подошел к мертвой собаке, склонил голову. В этой схватке могли остаться в живых или он или собака. Остался он… Собака погибла. Обидно, что он не смог сберечь ее… Такой собаки у него больше не будет…

Он стоял, качаясь вместе с тоненькой елочкой, и трудно соображал: куда же ему лучше идти? Теплые Дворики — нет, до них он не дойдет. На хутор, к Павлу Матвеевичу?.. И до хутора далеко. Пожалуй, ближе всего старица. Там домик… Он отлежится… соберется с силами. Вот только чем бы прикрыть разорванную куртку — холод сковывает спину и плечо.

2

В Новограде у Надежды Игнатьевны осталось время лишь навестить в областной больнице Колеватову. Та уже оправлялась от стенокардии.

— Закончила учебу? Неужто? — озадаченно спросила Анастасия Федоровна, и блеклые голубые глазки ее оживились; — Быстро! Да, времечко летит… летит…

Встретились они в больничном парке: старый доктор прогуливалась перед сном.

Надя рассказала, зачем едет в Теплые Дворики, и спросила, не известно ли ей что. Анастасия Федоровна ничего не знала.

— Берегли от дурных новостей, а добрых, видать, небогато. Да, недавно заходила Манефа, проговорилась. Ну ты знаешь ее. Обо всем свое суждение имеет. Вот и высказалась насчет Антона Васильевича. Копает, говорит, под Надежду Игнатьевну. Смерть Анисьи намеревается отнести за твой счет.

«Вот оно что!» Надя задумалась. Они шли по широко расчищенной аллее парка. Надя то и дело придерживала свой размашистый шаг, чтобы не утомить еще слабую Анастасию Федоровну.

— Замысел его понятен, — останавливаясь и тяжело вздыхая, сказала старая женщина. — Он хочет, чтобы ты не возвращалась. Меня извел разными придирками, едва инфаркт не заработала.

— Беречься вам надо, Анастасия Федоровна. Знаю, без вас трудно в Теплых Двориках. Поправляйтесь. К весне путевку для вас выхлопочу. В Кисловодск, — пообещала Надя.

— Да уж где нам! — отозвалась Колеватова и схватила Надю за рукав: — Послушай, ты можешь все это подробнее узнать у Манефы. Здесь, она, в Новограде.

— Да что вы?

— Для всех нас новость была… Постой, как ты ей теперь приходишься? Золовка!

— К брату не пойду, — сказала Надя. — Не могу представить, как встречу его и Манефу вместе.

— А к Цепкову зайди. И непременно. Знаю, ждет.

— Зачем? Успею еще.

— Ты член комиссии обкома партии и облисполкома (понимаешь!) по охране здоровья детей. Такую недавно учредили.

— Вот это здорово! — оживилась Надя.

— И еще я слышала… — Анастасия Федоровна замялась: выдавать ли тайну? — Вишняков уходит. Иван Павлович о тебе подумывает.

— Интересно! Спасибо за новость! — сказала Надя. — Но мне пока не до этого.

Они распрощались.

…Теплые Дворики. Утренние дымы над домами. Сверкающая под ярким солнцем поляна. Огнисто горят стекла в окнах детского корпуса. Будто обгорелые, чернеют три дуба над домом с белыми резными наличниками. Это дом Кедрова, ее дом.

Нет, никогда еще она не возвращалась сюда, в Теплые Дворики, чтобы ждала ее здесь не радость, а самая обидная обида — недоверие. И как оно свило тут гнездо за короткие месяцы ее отсутствия? И почему свило?

Дома мужа не было. Она поставила чемодан у порога и вышла — надо было спешить на кладбище…

Они стоят перед вскрытой могилой: Надя, Семиградов, судебные эксперты — маленький старичок, которому холодно, и он вытирает капли с посиневшего носа, и сорокалетняя женщина в белом полушубке, напомнившем Наде фронт. Вохминцев в стороне, похожий на секунданта.

— Поднимаем! — командует Вася-Казак. Четверо мужчин берутся за веревки. Гроб не хочет отделяться от земли, его прочно засосала глина.

Подошел Вохминцев — он в полном блеске прокурорской формы, — встал рядом с Надей. «Этот ничего не забывает и не прощает — черта людей трусливых и завистливых», — думает Надя и говорит:

— Мне пришло на память, может быть некстати, грустное стихотворение Некрасова. Поэт писал о друге:

Твой труд живет и долго не умрет,

А ты погиб, несчастлив и незнаем!

И с дерева неведомого плод,

Беспечные, беспечно мы вкушаем.

Нам дела нет, кто возрастил его,

Кто посвящал ему и труд и время…

Вохминцев настораживается:

— Что вас беспокоит, доктор? В чем не уверены? Лучше об этом сказать сейчас.

— Вы что, считаете меня преступницей?

— Подождем, Надежда Игнатьевна, подождем. Так в чем вы не уверены?

— Я уверена в своих жизненных намерениях, но не уверена в том, что все их понимают. Странно как-то получается. Вот, скажем, идет человек к своей цели, и цель эта не эгоистична и не мелка. Живет для людей, не для себя. А что ждет его? Неприязненные взгляды.

— Себя имеете в виду?

— И себя тоже…

— Такие люди надоедают своими претензиями. Эгоистичные люди, неприятные, неудобные. Думает каждый лишь о себе, считая, что он — пуп земли. Другие от них устают.

Надя, не ожидавшая такого поворота, не нашлась, как сразу ответить. Слова прокурора оглушили. Значит, если человек живет не по указке, а что-то ищет сам, добивается, не иждивенец духа, а творец, он — эгоист, не дает другим спокойно жить. Неужели есть люди, которые думают так? Дрожжина, Цепков, Мигунов? Как они думают? Как думает Коровин? «Не высовывайся и будешь всем приятен». Так, что ли? Значит, надо быть удобным? Для кого? И спросила:

— Для кого я должна быть удобной? Или кто-то подобный мне?

— Вы же человек военный. Без подчинения и исполнения трудно надеяться на порядок.

Надя заметила, как гроб стронулся с места, четверо мужчин стали выбирать веревки.

— Порядок, по-моему, держится на обязательности и доверии.

Гроб наконец извлекли. Он стоял теперь на белом снегу, грязный и неопрятный от прилипшей к нему глины, чужой в этом мире.

Откуда-то появились сани. В них поставили гроб и долго шли за ним. Надя шла, споря про себя с Вохминцевым. Какой же жизни хочет этот человек? И если бы таким дать большую власть, во что превратили бы они наше общество?

Сани остановились у строения, занесенного по самую крышу снегом, — это был морг. Сейчас он напоминал лесную землянку. Старичок, замерзший окончательно, поманил к себе Лизку, и та без слов поняла — в мензурке заплескался спирт. Пустой гроб остался стоять в санях. Эксперты, Надя, Семиградов и Лизка спустились по обледенелым нехоженым ступеням. Светила керосиновая лампа, электричество сюда провести забыли. Взбодренный старичок работал сноровисто, а врач в полушубке то и дело заглядывала под его локоть и что-то писала озябшей в кожаной перчатке рукой.

— Прошу! — позвал старичок. К анатомическому столу вначале подошел Семиградов. Он долго стоял и рассматривал все, что было открыто перед ним. Подошла Надя, взглянула, быстро отошла в сторону.

— Спонтанный разрыв. Причина? Атония матки. Перегрузка во время родов. Кровотечение. Что ж, закончим? — Старичок вновь взглянул на Лизку. — Причина смерти была установлена правильно. Кто имеет другое мнение?

— Может… Мог остаться кусочек детского места. Он кровоточил и привел к смерти, — проговорил Семиградов. Побелевшие губы его с трудом двигались.

Старичок подумал мгновение и тихо попросил:

— Скальпель!

Предположение Антона Васильевича не оправдалось.

Надя вышла из морга, зажмурилась от яркого сверкания снега под солнцем. К ней подошел Вохминцев. С виду он был спокоен, но в выпуклых голубых его глазах нельзя было не заметить тревоги. В своем длинном коричневом пальто с блестящими пуговицами в два ряда и узенькими погонами он походил на военного, но военного ненастоящего.

— Вы слишком самонадеянны, доктор, — сказал он, не глядя на нее. — Вам это вредит.

— Самонадеянность, товарищ Вохминцев, это когда человек принимает решение, не имея на то права или базы, а стало быть, берет на себя лишнее или лезет в чужие дела без достаточного основания. Потом его решение отменяют как профессионально несостоятельное. Или он приносит большой вред, если его вовремя не отменят.

— Вот видите!

— Что «вот видите»? — Надю раздражал этот неумный человек, облеченный строгой властью. — И что вы копаетесь? Что вам от меня надо? Мне государство доверило лечить людей, охранять их здоровье. Я это делаю и буду делать до конца своей жизни. И если мне что-то мешает, я буду преодолевать. Преодолею и вас.

— И тут вы тоже самонадеянны…

— Почему? — Надя пошла в направлении административного корпуса. Вохминцев двинулся рядом с ней. — Почему? Вы трусливый и нерешительный человек. Вы боитесь промахнуться и потому выжидаете, когда человек еще и еще раз оступится. Тогда уж можно взять его за горло наверняка. Нависаете, как угроза. Мешаете жить.

— Так… — Он помолчал и, чему-то усмехнувшись, сказал: — Ну что ж. Я не стану на вас обижаться, хотя и не буду отрицать, что вы стали для меня еще менее привлекательной. Но что бы вы делали на моем месте?

— Насчет привлекательности… Я не старая дева, которая хочет выйти замуж. А насчет того, что бы я делала… Не знаю. Трудно мне представить себя в вашей роли. Именно в вашей, лично. Человек с его характером часто искажает свою служебную роль. А вообще… — Она помолчала, остановившись перед входом в административный корпус. — У нас, медиков, кроме лечебной работы есть еще направление — профилактика. Что из них важнее, я сразу и не скажу. Так вот, это я и положила бы в основу работы. Но человеку надо созреть, чтобы найти такой выход.

— Ну, дорогая Надежда Игнатьевна, прокурор не патронажная сестра, а всего-навсего прокурор, — сказал Вохминцев, разводя руками.

— Не зайдете? — спросила она, поднимаясь на крыльцо.

— Пока незачем… Спасибо!

Ее кабинет, как и прежде, был прибран и проветрен, только стол, когда-то заставленный ящиками с картотекой, был сейчас непривычно просторен. Ящики стояли на шкафу, значит, каждодневной нужды в них не было.

Вошла Зоя, молча присела к столу.

— Десятиминутку сегодня провели?

Зоя удивленно подняла на нее глаза.

— Не бывает у нас десятиминуток…

— Через четверть часа жду всех здесь.

— Ясно. — Зоя встала, хотела что-то сказать, но вышла, промолчав. Надя порылась в ящиках, нашла книгу приказов, перечитала то, что было написано без нее. Анастасия Федоровна передала дела Семиградову. Рассчиталась Манефа. На ее место назначена Лиза Скочилова. Выговор тете Капе… Перевернув страницу, Надя написала: «18 декабря 1947 года. Возвратилась к исполнению обязанностей главного врача». Отложила ручку, задумалась. Почему она приняла такое, а не другое решение? Ни сейчас, ни после она не сможет толково это объяснить. Просто надо было сделать так и никак иначе. Она не думала, плохо это или хорошо и поймут ли ее друзья, коллеги по работе, начальство, поймет ли ее Жогин, суливший ей Москву, столичную клинику и свою опеку. Жогин не поймет, нет. Для него выше всего наука. И хотя наука не ради науки, а для людей же, для человека, но она странным образом обособилась. Это неожиданное открытие вдруг по-иному осветило Жогина и его поступки, и ей показалось, что сейчас она больше понимает его, чем день, час, минуту назад. Жогин будет служить науке. Государство вольно простить ему или не простить. Для того чтобы судить о его поведении, у государства есть законы. А какие законы есть у нее, бывшей жены? Сердце? Ему, конечно, приказать можно. Но из этого все равно ничего не получится.

Мысли споткнулись. Она взяла ручку, задумалась над новым приказом: «Об освобождении от работы врача Семиградова Антона Васильевича…» Закончить его она не успела — кабинет разом заполнился. Каждый уселся на свое, давно облюбованное место. Только Антон Васильевич встал у стола, сложив высоко на груди руки. «Ждет, когда я уступлю ему стул…» И сказала:

— Садитесь и вы, доктор, в ногах правды нет.

Антон Васильевич пожал плечами, отошел к окну, привалился плечом к косяку. Надя подождала, когда он сядет, но он не сел, и она начала:

— Грустно как-то… Не сидит вон на том стуле Маша Каменщикова. Уехала… И стул Манефы пуст. Утраты, которые трудно восполнить. К нашей радости, скоро возвращается Анастасия Федоровна. Беречь ее надо, очень и очень беречь. — Она помолчала. — Ну что ж, начнем десятиминутку. Заведующих отделениями прошу доложить.

Но все сидели молча. Наде вдруг стало страшно: им нечего сказать!

— Что ж, отложим на завтра, — уступила она. — Да я вас понимаю: главное событие дня — эксгумация. Не знаю, стоит ли о ней говорить? Тем более что результаты ее вам известны. Причина смерти Анисьи Фроловой подтверждена. Могло быть иначе, кто из нас не ошибается? Медицинская сторона дела вам тоже известна. Роды были патологические. Неправильное положение плода. Путем внешнего воздействия была возможность поправить течение родов, но обстоятельства складывались неблагоприятно: роженица поступила с большим опозданием. Врач-акушер невнимательно обследовал больную и не установил патологического течения родов. А когда было установлено, он не сумел ей помочь по известной всем причине — руки. Об этом было записано тогда в нашем акте. Мы к нему вернемся на очередном учебном семинаре.

— Это личное оскорбление… Я вынужден покинуть…

— Подождите, доктор, я еще не закончила. Почему оскорбление, да еще личное? Меня ведь не примут в команду боксеров, если даже я очень захочу… Но сейчас волнует даже не это. Доктор Семиградов во время диспансеризации не осмотрел Анисью. Он даже не знал, что она беременна. Если бы не забвение врачебной совести, женщина и ее ребенок были бы живы. Вспомните, это не первое нарушение дисциплины доктором Семиградовым. А что такое дисциплина? Прежде всего обязательность перед самим собой, а затем и перед людьми.

— Вы хотите с больной головы…

— У кого больная, а у кого… Это теперь все видят. Эксгумация… Вы ее затеяли.

— Я искал истину.

— Истины потому и остаются истинами, что ищут их честно и с честными намерениями. Неблагородный вы человек. Я не могу вам верить. Тот, кто превращает поле борьбы за здоровье народа в поле интриг и нечестных поступков, тот не может носить звание врача.

— Не вы мне его присваивали! — Семиградов шагнул от окна и остановился посреди кабинета. — Это расправа! — выкрикнул он. Красивый его баритон осекся.

— Не расправа, запоздалое «открытие» доктора Семиградова. Так точнее.

— Вы поплатитесь за это! У прокурора подготовлена для вас подписка о невыезде.

— Зачем выдавать чужие тайны? Да и подписку я уже дала сама себе: вот приказ о том, что приступила к исполнению обязанностей главного врача. Второй приказ, который я не успела написать, — об увольнении врача Семиградова за многократное нарушение приказа о диспансеризации, что привело к тягчайшим последствиям, я ставлю на обсуждение коллектива. Какие будут мнения?

— Я «за»! — сказала Зоя Петровна.

— И я, — чуть слышно проговорила Лиза.

— И я…

— Я тоже…

— Есть другие мнения? Нет. Все свободны.

— Это вам не пройдет, нет! — крикнул Семиградов, выбегая из кабинета.

В кабинете остались Надя и Зоя Петровна. Зоя подошла к столу, тихо присела. Надя подняла голову.

— Ну что, ругать станешь? Накатилось на меня, не могла остановиться.

— Ругать не стану. Но никто не ждал сегодня этого.

— Лечить людей может лишь тот, у кого чистые не только руки, но и мысли. Разве это не так? Семиградов не может быть врачом.

Как всегда, будто она никуда и не уезжала, Надя сделала обход, приняла больных. Опять одна, как было в тот самый первый день, когда сбежал Михаил Клавдиевич.

Все начиналось сызнова…

«Где же Дмитрий? Странно, не приехал. — И впервые заволновалась: — Не поверил? Забыл? Стал равнодушен?» Раньше никогда она не думала об этом. Как шла жизнь, так вроде бы и должна идти. Ей и в голову не приходило, что может что-то случиться, что он может разлюбить ее, остыть, ему может понравиться другая.

«О чем это я думаю? Зачем?» — пыталась она отогнать непрошеные мысли, но они сами приходили и оставались с ней надолго, разрастались, становясь мучительно острыми, огромными и важными, куда огромнее и важнее, чем все то, что произошло у нее в Москве и сегодня в больнице.

«Почему же ты не приехал, Дмитрий? Разве мог ты забыть, что мне было бы легче, когда ты тут? — думала она, с трудом сосредоточивая внимание на том, что ей говорили и что она видела вокруг себя. — Пожалуй, лучше уйти домой, домой! Может, он уже дома…»

Дмитрия не было. Дом был натоплен, прибран, но пуст. Кто же ему топит и прибирает? На всем чувствуется женская рука… Вот и носки заштопаны, нижнее белье выстирано, выглажено, сложено аккуратной стопкой на комоде. Надя ходила из угла в угол большой комнаты, но длинный, полный событиями день утомил ее, она села в кресло и задремала.

Вдруг сквозь сон услышала осторожные шаги и, чуть приоткрыв глаза, увидела женщину. Она, стоя к Наде спиной, ловко складывала в комод белье, сноровисто, на ходу стирала пыль с ящиков. Видно, она делала это не впервой. Лизка Скочилова! Движется, как мышка, неслышно.

— Лиза! — Надя выпрямилась, стала тихо подниматься из кресла.

— Ой, вы не спите! Так мне не хотелось вас будить! — заговорила Лизка, искренне огорченная. — Не приехал Дмитрий-то Степанович. Так переживаю, так переживаю!

— Это ты тут убираешься? — Надя не хотела выдать своего душевного состояния, но помимо воли голос прозвучал не то насмешливо, не то тревожно.

— Я, Надежда Игнатьевна, — сказала Лизка потупившись. — Жалко ведь Дмитрия Степановича, почти как Васю жалко, — вновь обидно для Нади призналась Лизка. — Ну, я печку топила, варила кое-что, да только он мало дома обедал, разве по выходным. А так — то в школе, то в лесу. И боялась еще за Тимку…

— Тимку?

— Да. Он дрозда так прозвал… Петь Тимка начал, второй день сегодня пел. Не поверите, Надежда Игнатьевна, так грустно, ну хоть плачь… А Дмитрий Степанович еще не слышал.

Надя смотрела на Лизку, плюгавенькую, растрепанную женщину. И впервые жестокое чувство ревности сжало сердце, и оно стало проваливаться куда-то. Еще секунда — и она схватила бы Лизку за тоненькую шею. Но в эту секунду Лизка подошла к Наде, поправила сбившуюся кофту.

— Вы не подумайте что такое, Надежда Игнатьевна. Разве ж он мог вас забыть хоть на минуту, да что вы? И мы с Васей вместе ходили. Так что вы не грешите на меня…

— Ну, Лиза, наводишь на нехорошие мысли. Чувство к тебе тяжелое, извини. Ничего с собой не поделаю…

Лизка не отозвалась на ее слова. Аккуратно закрыв ящики комода, повесила тряпку на проволоку у печки и уже от дверей сказала:

— Болит сердце у меня, Надежда Игнатьевна. И Казак мой беспокоен. Дмитрий-то Степанович…

Наде неприятны были ее слова, неприятна сама Лизка, и, не сумев скрыть неприязни, она сказала:

— Ничего, я буду его ждать. Все хорошо, Лиза…

«Поблагодарить бы, — подумала она, когда за Лизой закрылась дверь, — но, право, язык не повернулся». Было стыдно, что она поступила так, надо бы вернуть Лизку, извиниться, но не вернула, не извинилась. «Боже мой, до чего дожила!» — подумала она, но слова осуждения скользнули и растаяли.

Надя ушла на малую половину. Тут было чуть прохладней. Пахло кожей и птицей. Сумерки скрадывали размеры, и комната казалась тесной, а вещи в ней — громоздкими. Включила настольную лампу под темным абажуром. В клетке затрепыхался Тима. Она подошла, долго смотрела на угольно-черную птицу с желтыми ободками вокруг глаз. «Митина радость», — подумала она, и что-то опять укололо ее сердце. Потом села за стол, который он сам смастерил. На столе лежал его дневник. Она никогда не раскрывала его, а тут рука сама потянулась и раскрыла. И первое, на что наткнулся ее взгляд, была вырезка из газеты, очерк Мирона.

«Матушка Надежда»… Так называют ее больные. Это ей крайне не нравится, но сделать она ничего не сделает: называют и все. Странно читать о себе. Как будто смотришься в отпотевшее зеркало: ты или не ты? Хорошо, что Мирон выбрал главное: инвалиды, диспансеризация, детское отделение, Маша Каменщикова. Об этом написано все так, как было: и недовольство Маши задержкой с отъездом к мужу, и злость на главного врача, и увлечение работой. Все верно. Понял и передал: дело это государственное. А вот «матушку Надежду» зря приплел… Она не любит, когда ее так зовут…

Она стала листать дневник. Все старица, старица… Наблюдения, наблюдения… Читала, стараясь уловить смысл его работы, угадать что его волнует. Но в дневнике шли страницы однообразных записей.

«Теплодворка — речка, полная жизни, — читала она, — Озеро у истока и мельничный пруд в устье регулируют ее режим. Пруд надо сохранить во что бы то ни стало, иначе речка зароется в землю, озеро высохнет.

В апреле наблюдал вылет глухарей и глухарок из бора. Оброненные на землю ивовые «барашки» — «цыплята», называли мы их в детстве, — говорят, что птицы питаются ими в период размножения. Связь леса и берегового вала требует специального изучения.

Высокая кормкость озера, омутов и заболоченных стариц привлекает уток. На участке исток реки — село Теплодворье наблюдал сорок два гнезда крякв, шилохвостей, свиязей. Илистое дно — настоящая кормушка. Исследовал содержание ила из Лягушатника (дальше шло перечисление моллюсков, личинок насекомых, корневищ растений и т. д.). Наблюдал Хромушку с ее «школьным выводком», как прозвали в селе инкубаторных птенцов. Они обжили Лягушатник, привыкли к людям. Люди их не трогают, кормят. Ночует выводок в густой траве возле школы. Посещали и сараюшку (исчезала пища). Вывод: помогать природе!

Сравнить данные по Теплодворке и Лесной Крапивке. Важно: обследовать малые реки, изучить их болезни. Нужна программа ухода и ремонта, что ли, малых рек (попробовать с Лесной Крапивки). На Теплодворке и старице объявить хотя бы временный заказник. (Очень важно!)

Все больше убеждаюсь в необходимости внушать истину: природа — это организм со множеством связей. При любом вмешательстве человека нельзя не учитывать последствий этого вмешательства. В природе бесконечно долго устанавливается тот или иной баланс. Одностороннее, не учитывающее его решение даже частного, местного вопроса может нарушить равновесие. Природа едина в своем существе. И потому непоправимы те действия, которые это игнорируют. Изменение внешних условий вызывает обратную реакцию. Как проста эта сложнейшая истина».

Надя задумалась: «Почему раньше и не думала заглянуть? А Дмитрий весь тут, со своим беспокойством. Научная направленность поиска ясна и обоснованна: человек должен знать природу, уметь ею пользоваться, помогать ей. Иначе он обескровит ее… Да, это так. Но время ли об этом думать сейчас? — И остановила себя: — Странно, и я стала думать, как Мигунов: «Не отрывайся от земли». Значит, мысль Дмитрия обогнала мою? Но где ж он сам? Что с ним?»

А вот и последняя запись:

«Закончил статью! Гора с плеч! Знаю, мало материала, но все же пошлю профессору Шерникову. Будь что будет…»

После нескольких беглых записей о делах в школе, жалоб на то, как мучает его директорство, бесконечные обследования, она прочитала по-детски восторженные слова, которые, она знала, он мог сказать лишь самому себе:

«Шерников ответил. Ну и молодец я! Значит, бросил камень в тихую воду. Теперь круги пойдут…»

Надя рассмеялась от этой, так не свойственной мужу, восторженности. Значит, что-то толковое получилось? Где же письмо Шерникова? Спрятал от посторонних глаз? Нет, вот оно. Совсем коротенькое…

«Уважаемый коллега, дорогой Дмитрий Степанович! — читала Надя, радуясь этим таким по-дружески милым словам. — Сегодня получил вашу статью и вечером прочитал.

Верно, она как камень, брошенный в тихую воду, всколыхнешь ее — и круги пойдут. Пойдут непременно! Меньше года времени, а наблюдения уже есть, интересные наблюдения. Для обобщений еще маловато, но для раздумий…

«Антропологический ландшафт и птицы» — локальная вроде тема, а вы нащупали нерв чувствительный, больной: судьба малых рек — судьба целых регионов. Жаль, что вы не согласились пойти в наш институт… Студенческие кружки, научные экспедиции… С вашей целеустремленностью и упорством что можно сделать! Повторяю свое предложение: мы готовы принять вас в свой коллектив. Изберем доцентом. Ручаюсь! Год-два — защититесь. Меня, к несчастью моему, назначили директором. Пока потяну кафедру, а потом…

А статья ваша… Придет время, восстановим выпуск Ученых записок, пригодится. Жду письма! Профессор Шерников».

«И его зовут в Новоград», — подумала Надя, почему-то пугаясь. Никогда она не поверила бы раньше, что так быстро заметят Дмитрия. Какой он сдержанный, даже робким казался ей. А вот уж и большая наука.

Она встала, подошла к клетке: птица спала, цепко держась за необструганную березовую веточку. Какие загадки хранит она в себе? Как учится петь? Чем поможет человеку в его вечном стремлении познать себя?

Надя долго не могла заснуть. Всего двое суток назад ее окружал огромный город с миллионами людей и судеб. Здесь за окном стояла первозданная тишина. Народившаяся луна на небе. Белый снег… И темные тени на нем. Сузился мир для нее или он остался тем же многолюдным, полным забот, созидания и крушений?

«А где же Дмитрий?»

Ее разбудил стук в окно. Мгновенно проснувшись, она услышала затихающий скрип санных полозьев. Оделась, схватила приготовленный с вечера саквояж. Вышла. Простоволосая Лизка стояла у крыльца, понурясь. Подняла мертвенно-бледное при луне лицо.

— Его привезли…

— Что?

— Привезли Дмитрия Степановича…

«Привезли? Почему не сам приехал?» — подумала она и увидела подводу у хирургического отделения, поняла все и побежала, размахивая саквояжем. Рядом, тяжко дыша и плача, бежала Лизка. У Нади не было сил даже взглянуть на нее. Чем ближе она подходила к саням, тем труднее было сделать хотя бы еще один шаг. Когда она подошла, сани были пусты. С крыльца бойко сбежал юркий человечек в тулупе, бросился к Наде.

— Матушка доктор, там он, в дому. Усадили мы его, ждет вас. — Павел Артемьевич Колотов сбросил в сани тулуп и оказался маленьким щуплым старичком.

— Да что с ним? — Надя шагнула к крыльцу. — Ну что вы все темните?

— Да что темнить-то, матушка, дело ясное, — скороговоркой ответил Павел Артемьевич. — Малость помял его мишка, покорябал. Удача привела меня на старицу. Ну там, стало быть, Дмитрий Степанович.

— Ну что же, что? — Надя трудно ступила на крыльцо.

— Счастливый он. От медведя ведь не уходят… Собачка не ушла, а он ушел… Слава тебе… А ранки я порохом присыпал, по-охотничьи. Так что нагноения не будет. Немцем стрелянный да зверем дранный, а живой! Значит, побудет на этом свете. А зверя я вам привезу. Хорошая шкура у него, шерстистая… Бяда!

Надя уже не слышала, что говорил словоохотливый старичок.

Лизка, стоя спиной к дверям, разрезала ножницами рукав куртки. Обернулась, чуть посторонившись, и Надя увидела лицо Дмитрия. Землисто-серое, заросшее густой щетиной, с ввалившимися, лихорадочно горящими главами, оно в первый миг показалось ей чужим, далеким. Но вдруг слабая виновато-радостная улыбка тронула его губы и как бы высветлила Дмитрия, всего сразу.

Упала на пол разрезанная куртка, и Надя увидела его спину в страшных бороздах царапин, отекшее, багровое плечо, видно, выбитое из сустава.

— Митя, как же это? Милый мой Митя…

Горькая улыбка шевельнула его запекшиеся губы:

— Опять подвел тебя. А что поделать? Не сердись. Но я уложил его. Трудно поверить, да и жалко…

— Митя, как ты так можешь? — Надя содрогнулась всем телом, — леденеет сердце от одной мысли, чем могло все это кончиться…

— Ты насовсем? — спросил он, медленно облизав распухшие, в струпьях, губы, и глаза его непривычно насторожились.

— Насовсем. Я приступила к делам.

— Хорошо… А я волновался… Андрей рассказал о Жогине. Ты мне почему-то не написала. Тяжело было пережить?

— Мучительно, Митя.

Он взял ее руку и молча пожал. Это как бы вернуло Наде прежнюю решительность, и, оглянувшись на плачущую Лизу, она строго приказала:

— Чего ждешь? Быстро противостолбнячную сыворотку! Вызови Таню Заикину. Срочно рентгенообзор грудной клетки, позвоночника, левой руки.

Наде странно и больно было видеть, как Лиза, не переставая всхлипывать, подошла к Дмитрию и скомканной марлей вытерла ему потный лоб.

Он лежал на топчане на боку, лицом к жене, сидящей возле него на табурете. Светлая щетина бороды, ввалившиеся, с лихорадочным блеском глаза, потерявшие юношескую припухлость, сильно изменили его. Это был он и не он. Доверчивость и мягкость его черт будто кто подменил суровой решительностью… И что-то дрогнуло в ее душе, заныло. В самые страшные испытания жизни никогда этого не случалось с ней: она испугалась. «Он один на свете, Дмитрий… Другого не будет…»

— Митя, я люблю тебя, люблю, — вырвалось у нее. Это неожиданное для нее самой признание опять подтолкнуло ее к действию, и она строго приказала: — Лиза, пенициллин! Быстрее, ну что ты, право… Позови Манефу. Ах да, Манефы нет. Как же нет?.. — И попросила резко: — Дай шприц! — Она ввела ему пенициллин, отнесла и бросила шприц в кипящую ванночку, вернулась, села на табурет.

— У тебя такая мягкая борода, — заговорила она уже спокойным голосом, гладя его щеку. — Ты такой красивый. Настоящий лесной капитан, Митя!

Она говорила эти слова, а руки ее с необыкновенным вниманием и чуткостью ощупывали его шею, ключицу, позвоночник. Как всегда, уверенно, профессионально-привычно, и только слез, которые текли по ее лицу, тут никто и никогда еще не видел.

Москва — Абрамцево

1971—1975

Content

Наследство

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ