Алексей Гатапов

Тэмуджин. Книга 4

© Текст. А. С. Гатапов, 2020

© Агентство ФТМ, Лтд., 2020

* * *

Часть первая

I

Тэмуджин и Джамуха со своими войсками, нагруженные добычей, шли с похода по кружной дороге, через Кереитское ханство, но слухи об их победе уже неслись во все края монгольской степи.

Еще перед возвращением из меркитской земли были отправлены налегке две сотни воинов (одна от войска Тэмуджина, другая – Джамухи) по прямой дороге, через горы, чтобы известили сородичей, изнывающих в ожидании отцов, мужей и сыновей. Отправился с ними и Мэнлиг, обещав Тэмуджину сразу же по прибытии заглянуть в его стойбище в горах и успокоить мать Оэлун.

От тех-то гонцов и разошлась новость по всем сторонам. От джадаранских кочевий разнеслась она вниз по Керулену, а от есугеевских воинов, поддерживавших старые связи со своими борджигинами, перекинулась на Онон.

Монгольские курени загудели разворошенными ульями. Все последнее время – еще с зимней кровопролитной войны между южными и северными родами – народ жил в опаске, что на разодранное, ослабевшее их племя зарятся старые враги, готовят сокрушительный удар. В разговорах только и слышалось об этом.

– Если прямо сейчас ударят всей силой татары или меркиты, мы и оправиться не сможем, – говорили бывалые люди. – И останется нам одно: бежать куда глаза глядят, как дзерены от волков.

– Еще хорошо будет, если удастся, а застанут на месте, тогда уж конец роду… – горестно вздыхали другие.

И вдруг такая новость: соплеменники наголову разбили сильнейших на севере меркитов. Это многолюдное и воинственное племя издавна грозило монголам из-за своих таежных дебрей, и еще ни разу, даже в лучшие времена, не удавалось захватить их врасплох, расправиться с ними. Они нападали внезапно, чаще всего небольшими отрядами, то в одном, то в другом месте, и так же быстро уходили, угоняя добычу, а потом умело отбивались из-за своих гор и лесов.

Нежданная весть громом поразила всех: и стариков, видавших в жизни всякое, и молодых, которых словно ошпарило великой радостью; эти зашумели воинственно, рассуждая о том, что они по-прежнему сильны и могут побить любого врага.

От слуха о большой победе повеяло на людей какой-то надеждой, что еще не совсем ослаблено их племя, что роды их еще могут собраться в единую стаю и зажить по-прежнему, без смуты и тревоги.

* * *

В тайчиутском курене, все последнее время – начиная с позорного поражения в войне с керуленскими родами – влачившем тоскливую, безрадостную жизнь, новость в одно утро всколыхнула людей, свежим ветерком пронеслась из конца в конец. Из айлов на открытые места повысыпали харачу, воины, пастухи. По всему куреню, тут и там, чернели толпы мужчин, вразнобой гомонили голоса. Люди взволнованно расспрашивали друг друга о подробностях, жаждали разузнать обо всем доподлинно.

– Давненько у нас такого не было слышно.

– Оказывается, еще можем кого-то и закусать…

– Говорят, все меркитские улусы разгромлены, курени их пеплом развеяны. Одних убитых – не меньше двадцати тысяч!

– А пленных и скота гонят – не сосчитать!

– Вот настоящее дело!

– Это вам не захудалых соплеменников грабить!

Были и такие, что сомневались в правдивости слухов.

– Да неужели это правда? – некоторые недоуменно пожимали плечами. – Уж слишком это непростое дело, такое племя разгромить…

Суровый видом мужчина, сдвинув широкие брови к переносице, почесывая темный лоб рукоятью плетки, рассуждал:

– Ладно бы еще, если встретили в степи меркитское войско да разбили, а чтобы все их курени разгромить, это что-то уж слишком…

– Врут люди! – тут же находились согласные с ним. – Не знаете разве, какой-нибудь недоумок спьяну расскажет про свой сон, другие разнесут, как будто на самом деле так было, да еще свое добавят, вот и идут пустые сплетни по степи…

– Таким надо языки отрезать.

– Правильно!

– Нужно найти того, кто пустил эти разговоры.

– А ну, пусть сознается, кто первый наболтал! – Мужчина лет тридцати с осоловелыми глазами, видно, хорошенько опохмелившийся с утра, положил руку на костяную рукоять мадаги. – Сейчас мы ему подкоротим язык.

– Правильно!

– Вранья поменьше будет.

– Надоели пустые разговоры!

– Сознавайся, кто первый рассказал, все равно найдем!

– А будет еще таиться, тогда и глаз выколем!

Злобное, раздраженное выражение появилось на лицах многих. Они оглядывались друг на друга, высматривая тех, кто больше всех говорил о новости.

И тут в устоявшейся, напряженной тишине раздался испуганный голос:

– Если не верите, вот вам правда! У меня сваты в джадаранском курене, вчера ночью от них приезжал человек и сообщил мне.

Это был старик в старой войлочной шапке и поношенной косульей одежде. Взоры толпы обратились к нему. Его стали обступать.

– Кто ходил в поход, чьи войска? – допытывались люди.

– Есугея войско, с сыном его Тэмуджином, и джадаранское, с сыном покойного Хара-Хадана…

– Эти двое? Да они хоть знают, в какой стороне живут меркиты?

– Уж слишком они молоды…

– Не скажите. Если волки, то и молодые будут нападать, а если овцы, только траву топтать…

– Ложь!..

– Сначала выслушайте!.. Вы главного не знаете: с ними ходил кереитский хан со своим войском. Втроем они разгромили меркитов.

– Да правда ли это?

– Я тебе говорю…

– Вон как! Да вы расскажите нам по порядку, как все было… Тихо вы, эй!.. Замолчите все!

– Тогда слушайте… – Старик дребезжащим голосом рассказывал все в подробностях, его слушали, народ стягивался со всех сторон, окружая плотной толпой, напирая друг на друга…

– Вот как все было! – закончил старик и, возмущенно ворча, обратился к другому, такому же согнутому годами, старику: – Вот какая молодежь пошла, ты слышал? Говорит, язык отрежем… Созвать бы стариков, да самому подрезать, чтобы знал, как со старшими разговаривать.

– Нойоном себя почувствовал, – шепотом хрипел тот ему в уши, опасливо оглядываясь. – Как десятником сделали, так и возомнил. Отец-то его, бывало, седло у меня выпрашивал, чтобы съездить…

– Похоже, что правда! – успокоенно гомонили в толпе. – Есугей дружил с Тогорилом, сын его в дружбе с Джамухой, значит, все верно.

– А кереитский хан и весной приходил на Керулен, помогал тому Джамухе получить отцовский улус.

– С ханом они, пожалуй, никому не под силу.

– Не говорите, им вместе на чжурчженей впору идти, не то что на меркитов.

– Вот у каких нойонов хорошо бы пожить, – громко вздыхал один молодой мужчина с завязанными сзади, гладко расчесанными волосами. – У таких знаешь, за что служишь, а наши лишь между собой грызутся, только и смотришь, как бы ненароком к ним же на зубы не попасть…

– Да об этом Борогол с друзьями давненько уж говорят…

– Надо послушать их.

– И вправду, пойдем-ка, узнаем, что им известно про этого Тэмуджина.

В другом месте шел такой же разговор. Неприметного вида человек, пристально вглядываясь в лица, говорил:

– Это только начало, вы еще увидите… он ханом будет. Шаманы говорят, что боги уже остановили на нем свой выбор.

– Да уж, он не похож на простого человека, – соглашались с ним. – Два года назад ходил тут с кангой на шее, а теперь? Целым тумэном владеет! Разве сможет так обычный человек? Когда такое было, подумайте-ка.

– Да пусть он всех приберет к рукам, лишь бы между собой не воевали.

– Мы только рады будем.

– Хоть один настоящий вожак показался.

Нойонов не было видно среди народа. Скрываясь по юртам, они помалкивали, предчувствуя в этих слухах грозные для себя события. Нешуточное усиление сына Есугея, прежде ограбленного и униженного на их глазах, хорошего им не предвещало.

Таргудай сидел у очага с каменным лицом, крепко задумавшись. Вновь становясь раздражительным, он по всякому поводу хватался за нож, грозя домочадцам убить за ничтожную оплошку, за лишний шум. Одна из служанок уже пострадала: стала убегать от него, он бросил вдогонку нож, попал ей в ногу, в сгиб колена; кровь остановили, но жила была перерезана и та навсегда осталась хромой.

А у него дрожали от досады руки, сердце не находило места в груди.

«Что это за человек? – Таргудай в который раз спрашивал себя и не находил ответа. – Да человек это или дух? Западный или восточный? Родителя его без труда удалось отправить к предкам, а этот – который раз его толкаю в пропасть, как будто наверняка – а он не падает, как заговоренный… А не боги ли тут вмешиваются? – опаленный догадкой, он покрывался страхом: – Ведь предупреждал меня шаман. И сон тот, про филина, видно, неспроста мне приснился. Ах, зачем я поторопился, не подождал до времени! И не было бы ничего этого, сидел бы он в горах…»

Он вспомнил тот день, когда ранним летним утром отправлял Унэгэна к меркитам, наказывал ему: «Смотри, передай слово в слово. Пусть разом уничтожат все семя Есугея, чтобы не было их на земле. Сам и проведешь их…»

И успокоился тогда Таргудай: уверен был, что отныне с отпрысками Есугея покончено навсегда.

«А с остальными врагами я уж понемногу разберусь, – рассчитывал он, думая о керуленских нойонах и о Тогорил-хане. – И татар на них натравлю, и чжурчженей приведу. Они еще вспомнят меня».

Но почему-то вышло все не так…

II

К середине месяца улари[1], за два дня до полнолуния, наконец, Тэмуджин и Джамуха подошли к Керулену с западной стороны – к тому самому броду, к которому месяц назад, в начале похода, подошло войско хана Тогорила.

День был по-летнему теплый, ясный. Отчаянно трещали кузнечики; потревоженные лошадиным топотом, они лихорадочным роем скакали в траве. Высоко в воздухе летали стрекозы, поблескивая на солнце прозрачными крыльями. Некоторые спускались на гривы и крупы лошадей, на покачивающиеся древки копий и мирно подремывали, опустив крылья.

Навстречу идущему войску ласково поддувал ветерок, и с ним уже чувствовался тонкий, дымный запах родных куреней.

Тэмуджин вместе с Бортэ, в окружении братьев и нукеров выехал на высокий увал и издали увидел одинокую кривую сосну на том берегу реки, у которого он месяц назад стоял в ожидании хана. Рядом с сосной желтел склон холма, с верхушки которого он в те дни до слез в глазах всматривался сюда, в эти увалы, по которым сейчас шло их победное войско.

Отсюда тот холм казался маленьким бугорком, скромно прилегавшим к дальним высоким сопкам. Тэмуджину вдруг ярко вспомнилось, как он мучился в ожидании хана Тогорила, сидя под его склоном. Словно наяву послышался – вспомнился крик Хасара, первым увидевшего ханское войско; вспомнилось, как самого его от макушки до пяток обожгла пронзительная радость, как он разом освободился от изнуряющей тяжести ожидания…

Вспоминая пережитое, он вдруг с изумлением подумал о неразгаданной тайне времени, о стоящей перед всеми каждый миг неведомой черте, за которой ничто до поры не может быть узнано.

«Странно все это, непонятно… – Охваченный новой для себя мыслью, он задумался. – Тогда я и знать не мог, что пройдет какое-то время, и по этим сопкам я буду возвращаться с победой, что Бортэ будет со мной… Мучился, изнывал от горя и страха, а теперь свершилось все, и все стало ясно, и легко на душе… Каким-то неведомым, своим путем идет время, расставляет все по местам, а у нас, у людей, впереди будто туман, нам не разглядеть ничего. Только шаманы могут увидеть, да и то они часто ошибаются, их обманывают враждебные духи… – Тут он вспомнил давнее, заветное: – А ведь старый шаман мне сказал, что откроется мое третье око, и я тоже смогу видеть будущее, как же это произойдет?..»

Задумавшись, он некоторое время неподвижно сутулился в седле, но потом, отбросив нахлынувшие мысли, обнял ехавшую рядом Бортэ за плечи, сказал:

– Вон у того одинокого дерева я четыре дня прождал хана с его войском. Оттуда мы и двинулись в поход.

– Правда? – Она тепло прижалась к нему мягким плечом, прищурила глаза, глядя вдаль, на пролегшее широкой дугой русло реки, отмеченное кое-где красноватым пушком тальника. – А я в это время ждала тебя там, гадала, скоро ли придешь… Чудно все это, ты был здесь, а я там, и мы ничего не могли узнать друг о друге…

– Вот и я подумал о том же. Нам, смертным, не дано знать того, что впереди.

– А хорошо бы знать, что будет завтра, ведь правда? Можно было бы приготовиться ко всему, уйти от опасности.

Тэмуджин пристально посмотрел на нее сбоку.

– Этого нам не дано.

– Но ведь страшно так жить: снова могут напасть, убить или в плен увести.

Тэмуджин досадливо вздохнул, нахмурился.

– Не думай об этом. Теперь мы сильны и никто на нас не нападет.

– Хорошо бы… Хочу забыть обо всем.

– Все забудется, когда пройдет время, сама увидишь.

– Поскорее бы добраться до дома, отдохнуть в юрте. Ведь уже скоро?

– Немного осталось. Потерпи.

Пережитое тяжело сказалось на девичьей, еще не окрепшей душе Бортэ и она сильно изменилась за время плена. Стала она неузнаваемо печальной, молчаливой, словно постарела лет на десять или давила ее душу какая-то внутренняя болезнь. Часто она уходила в свои затаенные мысли, при этом как-то странно застывала невидящим взглядом, не слышала его оклика, и тогда он чувствовал, что душой она далека от него, будто все еще оставалась где-то там, в прошлом, так и не освободившись от плена. Голос ее, прежде ясный, звонкий, теперь звучал приглушенно, неуверенно. В погрустневших глазах неуловимо чернел страх.

Тэмуджин тяжело переносил это, порой испытывал жгучее отчаяние, видя, что она уходит куда-то далеко от него и мучается там в одиночестве. Болел за нее душой, однако, не умея ничем помочь ей, помалкивал, чувствуя, что слова утешения, ласки или напускной веселости для нее будут бесполезны.

«Что случилось, того, видно, нельзя изменить», – думал он и надеялся лишь на то, что время понемногу залечит ее внутреннюю рану.

Он заметил, что Бортэ стала бояться людского шума: она невольно вздрагивала, когда поблизости внезапно раздавались громкие мужские голоса, крики или ругань, или когда вдруг взрывались хохотом проезжающие мимо воины. Всю дорогу, оберегая ее, Тэмуджин держался вместе с ней подальше от многолюдных толп. Отдалившись от всех, они ехали далеко в стороне от воинской колонны или, вырвавшись вперед, стремглав рысили навстречу свежему, облегчающему душу степному ветру. На ночных стоянках Боорчи и Джэлмэ неизменно обходили ближние костры и предупреждали молодых воинов, чтобы они сбавляли свои голоса.

Тэмуджин оторвался от своих мыслей и оглянулся – сзади послышался знакомый дробный топот копыт по сухой земле. Мимо приободрившейся, прибавившей шагу сотенной колонны стремительной рысью догонял их Джамуха.

Ехал он на молодом, полудиком жеребце ярко-рыжей масти, прежде принадлежавшем меркитскому вождю Дайр-Усуну. Джамуха еще в начале обратного пути заметил его в одном из табунов своей добычи, расспросил у пленных, чей это конь, и, тут же взяв волосяной аркан, поймал и объездил его.

Приучив его к седлу, он всю дорогу гарцевал на нем, не сменяя, без устали скакал из конца в конец своих тысячных колонн. Жеребец, к несказанному удивлению окружающих, не показывал даже признаков устали от долгой скачки. Проскакав весь день, к вечеру даже не запотевал и бежал с такой же неудержимой яростной прытью, что и утром. Подняв оскаленную морду к небу и закусив удила, он несся какой-то остервенелой размашистой рысью, далеко вперед выбрасывая сухие, жилистые ноги с маленькими, с небольшой кулак, копытами, и видно было, что может так проскакать еще очень долго.

За много дней пути жеребец привык к своему седоку, почти перестал уросить и слушался поводьев, однако по-прежнему чурался других людей. Когда кто-то подъезжал слишком близко, он начинал беспокойно перебирать ногами, бил копытами, по-волчьи оскалив зубы, зло ворочая красными глазами. Казалось, вот-вот он бросится, чтобы сбить с ног и затоптать насмерть.

Всем было видно, как Джамуха полюбил своего нового коня: всю дорогу он сам седлал его и расседлывал, старательно прилаживая потник и седло, трепал ему гриву, улыбался, как родному, шептал ему какие-то ласковые слова. Тэмуджин наблюдал за ним со стороны и про себя удивлялся тому, как взрослый человек может так сильно привязаться к животному.

С веселой, белозубой улыбкой, прижившейся на его лице в эти дни, после победы над меркитами, Джамуха стремительно приблизился к ним и с заметным усилием придержал жеребца, сваливаясь всем телом назад. Остановив коня в нескольких шагах от Тэмуджина, струнами натягивая поводья, он радостно заговорил:

– Вот и добрались мы до своих долин. Сколько скота и пленных мы пригнали! Теперь увидишь, как нам все позавидуют.

Тэмуджин, скрывая недовольство (беспокоясь за Бортэ, как бы ее не напугал дикий жеребец анды), сказал лишь:

– Да уж, немало…

За время похода, начиная еще с нечаянного столкновения их войск при встрече в верховье Онона, когда стрелки Джамухи убили двоих его воинов, Тэмуджин то и дело замечал с его стороны неосторожные, необдуманные выходки. Тот часто вел себя как избалованный ребенок, но Тэмуджин при этом помалкивал. Он еще по детским годам знал, что анда обидчив не в меру и если по каждому случаю раздражаться и указывать ему, это приведет к ссоре между ними – за дни похода он еще заметил, что тот не любит признавать за собой вину и тяготится даже упреками хана Тогорила. Вот и теперь Тэмуджин промолчал, когда анда на своем диком жеребце неосторожно приблизился к Бортэ, и та испуганно отстранилась, тронув свою кобылу в сторону.

Прикрываясь рукой от солнца, с довольной улыбкой на тонких и влажных губах Джамуха оглянулся назад, долгим взглядом провел по окрестным холмам. По ним, поднимая на сухих, желтоватых склонах коричневый дым пыли, волнами перекатывались гонимые всадниками тысячные стада и табуны. От них по земле доносился тяжелый, отчетливо слышимый гул. Далеко позади под присмотром отдельных сотен устало брели по траве густые пешие толпы – пленные меркиты.

Оглядев добычу, Джамуха выпрямился в седле, кивнул головой вперед, на то место, которое недавно разглядывал Тэмуджин.

– Ну что, анда, как и договорились, встанем здесь одним куренем?

Во время прощального пира, который задал хан Тогорил на берегу Тулы, перед расставанием с ними, Тэмуджин рассказывал Джамухе о том, как перед походом он здесь, у одинокой сосны, ждал хана, изнывая от тревоги и неизвестности. Тогда анда и предложил в память об этом по возвращении встать на том самом месте общим куренем. Тэмуджин не возражал.

Тэмуджин подумал и, осторожно подбирая слова, чтобы не обидеть норовистого друга, сказал:

– Я помню наш уговор, Джамуха-анда, но ведь это было на пиру, в пылу веселья. А сейчас ты еще раз подумай, будет ли тебе удобно стоять тут вместе со мной. У тебя ведь большой улус…

– А чего мне еще раздумывать! – вскинулся тот. – Дали слово друг другу, так нечего изменять. Да и так если посмотреть: вместе мы какая сила! Кто на нас полезет, когда мы будем неразлучны?.. Отсюда и к хану поближе, если что, безопаснее…

– Ну, тогда и говорить не о чем! – облегченно улыбнулся Тэмуджин. – Встанем одним куренем. А места здесь и вправду хорошие.

– Лучших и искать не надо, – подхватил Джамуха. – Ты посмотри, какие тут пастбища! И в стороне от других… Лежали эти земли без пользы неведомо с каких времен, значит, и хозяев нет, никто нам мешать не будет. А травы почти по пояс. – Помолчав, он пристальным, хозяйским взором огляделся вокруг. – Пастбища мы с тобой уж как-нибудь поделим. Я думаю, до зимы лучше продержаться на северной стороне, а южную оставить на зиму. Ты как считаешь? Здесь и снега будет поменьше, сдувается ветром, будет корм скоту… Смотри, вот как мы можем разделиться: туда, в западную сторону, твои земли, а на восток – мои.

– Можно и так… А как же твои дядья?

– Они останутся на месте. – Он пренебрежительно махнул рукой. – Еще рады будут, что я им те земли освобождаю. А если понадобятся, позову их… Прискачут, никуда не денутся. Теперь-то уж, после такой нашей победы, они не посмеют меня ослушаться, пригнут свои черные головы… А ты-то своих будешь звать?

Тэмуджин по дороге из похода не раз думал о своих сородичах, мечтая в будущем заново объединить киятский род. Рассчитывал, что помирится с Унгуром и Сача Беки, возлагая надежду на посредничество Кокэчу, их общего друга детства. Представлял, как они заживут общим куренем, весело и беспечно, как прежде. Однако, как ни размышлял он над тем, как приступить к этому делу, никак не мог найти нужного решения: препятствием всему были сложившиеся за эти годы непростые отношения с дядьями. Наотрез отказавшись идти к ним два года назад, когда еще живой дядя Хутугта с Даритаем приезжали к нему в стойбище в горах и приглашали его к себе, теперь он не был уверен, что те сейчас захотят объединяться с ним. Ему казалось, что тот его отказ стал немалым оскорблением для дядей, да и сейчас, будучи младше их по возрасту, но имея в своих руках огромную силу, он не считал приличным призывать их к своему улусу. «Подумают, что как получил отцовское войско, усилился, так захотел взять их под свою власть…» – неопределенно размышлял он, но так и не решил, как с этим быть.

– Не знаю, как они теперь относятся ко мне, – честно признался он. – Ты ведь знаешь, как я с ними расстался. Но пока у меня и других забот хватит.

– Да уж, пожалуй, теперь тебе не до них будет. Войска надо расставить, табуны разместить, семью устроить.

– Дел будет много, – согласился Тэмуджин, отрешенно вглядевшись вперед, вдаль, будто там, под ровным рядом кучевых облаков, нависших над восточным горизонтом, он пытался разглядеть будущее.

Поблизости от них с шумным гомоном проходила сотня всадников, поспешая вперед. Тэмуджина отвлекли от мыслей голоса воинов. Он слышал, как в ближнем ряду молодой воин, по виду почти его ровесник, с недоумением допытывался у пожилого, седоусого десятника:

– Скажите, дядя Халта, как это можно понять: вышли мы в поход на север, а обратно возвращаемся с западной стороны.

– Э-э, да ты еще мало ездил по земле, – насмешливо улыбнулся тот и указал плеткой на темнеющие вдали горные хребты. – Видишь эти Хэнтэйские горы? Мы пересекли их поперек, затем обогнули их с запада и потому идем с этой стороны.

– Правда? – изумленно переспрашивал молодой. – А я и не знал, что их можно вокруг обойти, думал, что у них нет никакого края.

– Всему на земле есть свой край, – наставительно говорил старый воин. – Даже самые дальние земли можно обойти вокруг.

Помолчав, парень опять заговорил:

– А на востоке, говорят, есть страна Хара-Хонин и живут там многоголовые чудовища. До них тоже можно добраться?

– Если они живут на земле, а не на небе, значит, можно добраться. Только не во всякое место нужно ездить.

– А почему?

– Потому что есть нечистые земли.

– А какие это, нечистые земли?

– Давным-давно, когда я еще молодой был, слышал от стариков, что попадешь в какую-нибудь страну и заболеешь неизвестной болезнью…

Тот продолжал говорить что-то еще, но сотня по чьей-то команде взяла левее, тронула рысью, и Тэмуджин не дослушал поучений старого десятника.

С полудня, когда к берегу подогнали первые меркитские табуны, началась переправа. По реке, по длинной ровной косе с низкими берегами разнесся оглушительный гул. Мык коров и быков, конское ржание сквозь непрестанный плеск воды, чавканье копыт в прибрежной грязи, многотысячный топот переполняли окрестности. К берегу подходили все новые стада, а левее их устало брели толпы пленных. Сквозь гул слышались веселые окрики молодых воинов, радующихся концу трудного похода, тому, что скоро они окажутся в родных куренях.

Пленные – в большинстве женщины, подростки и малые дети – обессиленные дальней дорогой, с черными от зноя и пыли лицами, с потрескавшимися губами, еле шли, однако, увидев воду, из последних сил убыстряли шаги, с загоревшимися глазами глядя вперед, спешили утолить многодневную жажду. Их переправляли выше того места, где проходил скот.

Первыми, опережая остальных, подошли к воде меркитские подростки. Они на ходу скидывали с себя одежду, забредали в воду и ныряли с головой, надолго исчезая в темной прохладной глубине. Вынырнув, шумно отфыркивались, глубоко дыша, и невольно на лицах их проступали светлые, по-детски счастливые улыбки. Некоторые из женщин, у которых, видимо, были нечистые дни, не смея подходить к реке, поодаль садились на землю и ждали, когда им принесут напиться.

Огромная толпа пленных, на половину перестрела облепив берег, на четвереньках прильнув к воде, жадно пила, как стадо животных. Женщины умывали грязные, потные лица малым детям. Караульные воины, с брезгливой жалостью глядя на них, терпеливо ждали на берегу.

Вслед за добычей с далеких западных холмов тонкими нитями тянулись тысячные походные колонны. Издали казались они огромными змеиными стаями, сползающими по склонам в низину.

Тэмуджин, в окружении братьев и нукеров подъехав к берегу выше по течению, с обрывистого бугра долго смотрел на переправу. Он видел, как молодые воины первой сотни, с криками приблизившись к реке, на рысях заезжали в воду, брызгались, пили, склоняясь с седел, черпая ладонями. Юноша на соловом коне, забредя по самую шею коню, сидя в седле почти по пояс в воде, сквозь гомон и плеск кричал что-то своим, стоявшим на мели, призывно махал им и счастливо смеялся, блестя на солнце ровным рядом белых зубов.

Перейдя реку, стада и табуны расходились по разным сторонам, разбредались по широкой пойме и под охраной молодых воинов, тут же назначаемых в табунщики, оставались пастись. Больше шестидесяти тысяч разномастных лошадей и коров муравьиными полчищами покрыли все пространство за рекой, расползаясь все дальше, подбираясь к дальним холмам, исчезая за увалами.

* * *

Оказалось, что мать Оэлун, когда Мэнлиг приехал к ней и сообщил радостную весть, решила больше не оставаться в горах. Быстро собравшись – благо, что домашнего скарба после меркитского грабежа почти не осталось, – она бросила сложенные из жердей и корья временные жилища на лесной поляне и переселилась в стойбище Мэнлига, стоявшее ниже по Керулену. Мэнлиг освободил для нее лучшую свою юрту, и она, поселившись в ней с младшими детьми, с нетерпением дожидалась возвращения войска из похода.

Мэнлиг на том самом бугре, где перед походом ждали Тогорила, поставил дозор, протянув от него по верхушкам сопок к своему стойбищу цепь сигнальщиков, которые должны были подать знак, зажигая костры. Когда за рекой, на западном горизонте показалась темная пыль, поднятая идущими с той стороны войсками и гонимыми меркитскими табунами, почти сразу же в стойбище Мэнлига узнали о возвращении Тэмуджина.

Встреча произошла на берегу, на том самом месте – у одинокой сосны под высоким бугром. Солнце склонялось на западную сторону. Войска, переправившись через реку, уже расходились по своим куреням. Отряды Джамухи, рассыпавшись сотнями, еще виднелись под яркими лучами солнца, удаляясь вдоль прибрежных тальников, а тысячи Тэмуджина уже скрылись за ближними северо-восточными увалами.

В низине у брода оставались несколько сотен человек. Здесь, на том самом месте, откуда начинался их кровавый поход на меркитов, и решено было справить победный пир. Тысячники и старейшие, заслуженные сотники вместе с именитыми мэргэнами и багатурами готовились отпраздновать свою великую удачу в походе. Расседлав лошадей и отпустив их попастись, они кучками посиживали на теплом берегу. Развалившись на мягкой траве, умиротворенно подставляя темные лица ласковому предвечернему солнышку, они лениво переговаривались, отдыхая с дороги. За вином и снедью уже были посланы люди, а мяса вдоволь паслось вокруг – в пригнанных из похода меркитских табунах.

Отдалившись от берега шагов на сто, толпилось около десятка мужчин помоложе – пятнадцати-семнадцатилетние воины. Сбросив доспехи и шлемы, засучив рукава, они наскоро зарезали трех кобылиц и разделывали туши по костям.

В сторонке суетились рабы из пленных. С испуганными лицами они бегом носили из степи топливо, кучками складывали вокруг костров, бурдюками таскали из реки воду. Воины, охранявшие их, со свистом помахивали кнутами, заставляя их шарахаться от испуга, подгоняли отстающих. Попавшие в неволю меркиты, еще не свыкшись со своим новым положением, затравленно озирались, тряслись, словно впервые выловленные из табуна лошади.

Один из пленных, юноша лет тринадцати, отказался прислуживать. Он сел на землю и не шевелился, уперев злой взгляд в землю, не отвечая на окрики и угрозы охранников. Ему связали руки и кнутами погнали прочь.

– Ничего, походит в канге, присмиреет, – усмехнулся старый десятник, негодующе глядя ему вслед. – Смотрите-ка, гордость перед нами вздумал показывать…

Молодые, красивые женщины-меркитки, отобранные для победного пира, мелькали у костров. Некоторые из них помогали в приготовлении еды, чистили и промывали кишки, наполняли их кровью и жиром, другие наливали воду в котлы, подбрасывали топлива в огонь. Остальные посиживали в сторонке, напряженно потупившись, ожидая приказаний. На них отовсюду с жадными взорами посматривали воины.

Тэмуджин, пользуясь затишьем, собрал в сторонке своих тысячников. Сойдясь толпой, они озирали местность и совещались о том, как расположить свой улус на новом месте. Подсчитывали, какие урочища войдут в их владение, намечали места, где расставить войсковые курени, дозоры и караулы, с какой стороны нужно будет прикрыться, куда и сколько выделить людей.

В это время к Тэмуджину сзади подошел Боорчи. Склонившись к плечу, он негромко сообщил:

– Мать Оэлун едет.

Тэмуджин оглянулся. От северных сопок по ровной низине, покрытой густыми волнами белесого ковыля, стремительной рысью приближалась небольшая кучка всадников.

Оставив тысячников, Тэмуджин прошел к возвышенному месту, всмотрелся. Впереди на своей старой белой кобыле восседала мать, по обеим сторонам ее рысили Мэнлиг и Кокэчу, за ними, в пестрой толпе – Тэмугэ с Хачиуном и остальные шестеро сыновей Мэнлига.

Приблизившись к рассеянной толпе, Оэлун придержала кобылу, переводя ее на шаг, проехала между расступившимися перед ней воинами. Сопровождавшие ее Мэнлиг с сыновьями остановили лошадей и встали, пережидая, когда поздороваются мать с сыном. От них отделились Хачиун и Тэмугэ…

Оэлун с каменным лицом, не глядя на склонившихся в поклоне людей, проехала вперед и сошла с лошади. Отдав поводья кому-то из подскочивших воинов, она оправила на себе старый засаленный халат, в котором осталась после меркитского грабежа, поправила на голове дожелта выгоревшую на солнце войлочную шапку и, удерживая перед многими людьми строгий вид, подошла к Тэмуджину.

– Ну, здравствуй, сын мой, – дрожащим голосом произнесла она, обеими руками взяла его склоненную голову и поцеловала в макушку. – Все ли у тебя благополучно?

– Слава западным богам, все хорошо.

– А где же моя невестка? – укрепившись голосом, она оторвалась от него, нашла взглядом Бортэ, стоявшую поодаль, рядом с Бэлгутэем и Хасаром. – Подойди же ко мне, дочь моя…

Бортэ шагнула к ней и, приблизившись, не выдержала: горестно скривив лицо, ткнулась ей в плечо, разрыдалась.

– А ну, не плачь! – строго одернула Оэлун, отодвигая ее, и негромко добавила: – Что бы ни случилось, плакать не нужно.

Та тут же примолкла, виновато улыбнулась, вытерев слезы, дрожащим голосом спросила:

– Как вы поживаете, мать?

– Боги присматривают за нами. – Она внимательно оглядела ее и перевела взгляд на Хасара с Бэлгутэем: – Ну, а вы как, хорошо вели себя в походе, слушались брата?

– Слушались, мать Оэлун, – улыбнулся Бэлгутэй. – Разве нашего брата можно ослушаться?

Хасар лишь хмуро улыбался, исподлобья глядя на нее.

Тэмуджин по очереди обнял младших и обратился к матери:

– Мы привезли все наши юрты, имущество, что нашлось, все там, на вьюках… Вы устраивайтесь, Хасар с Бэлгутэем покажут все.

Он с внутренним облегчением проводил взглядом отходивших гурьбой своих домочадцев и пошел поздороваться с Мэнлигом и Кокэчу.

Тэмуджин на всем пути из похода, подолгу обдумывая свое новое положение, свои отношения с людьми, немало думал и о Кокэчу. И если до этого испытывал к нему какую-то неприязнь, недоверие: любит поучать, важничать, а как наступит трудная пора, так его и не увидишь (а при воспоминании о том, как они со своим отцом Мэнлигом пытались его подчинить своей воле, ставили ему условия, он ощущал враждебное чувство к нему), – то теперь, когда нужда была позади и он не зависел от них, по-новому стал смотреть на молодого шамана.

«Умный, хитрый, но ведь не подлый, – подумывал он теперь. – Он сам себе хозяин и мне ничего не должен. Когда мне изменили самые близкие родичи, из всех соплеменников только он и его отец помогали мне, поддерживали словом и делом, не давали сломиться…»

Помощь их Тэмуджин ценил высоко и считал, что без них он не смог бы выжить. А то, что Мэнлиг в последнее время (после приезда Тогорил-хана весной) смирился перед ним, полностью изменив свое поведение, и в минувшем походе оказался незаменимым нукером, сильно потеплило отношение Тэмуджина к их семейству.

«Кокэчу никогда не был мне врагом, ничего плохого мне не сделал, – окончательно решил он. – Он сильный человек, я же тогда был слаб, потому он и требовал от меня подчинения. Сильный подчиняет слабого, это всем известный закон, и он не виноват ни в чем. Но теперь я и сам силен, и он должен признать это».

Те стояли шагах в тридцати от него, о чем-то тихо переговаривались. Мэнлиг стоял с беспечным видом, заложив руки за спину, но на лице своем он все же не мог скрыть беспокойного напряжения. Под вислыми, выгоревшими на солнце усами пошевеливались губы. Было видно, что он за что-то выговаривает сыну, чего-то требует от него. Кокэчу молчал, храня обычное свое равнодушие, и косоватым, цепким взглядом посматривал по сторонам.

«Неужели он не обиделся на то, что я не позвал его в поход? – подумал Тэмуджин, присматриваясь к нему, и решил: – Наверно, все же это его задело, но шаман ведь не покажет обиды».

Он мимолетным кивком поздоровался с Мэнлигом и с приветливой улыбкой подошел к шаману.

– Ну, брат Кокэчу, вот и свершилось то, к чему мы стремились все эти годы. Я очень рад, что все закончилось так удачно.

– Э-э, брат Тэмуджин, ничего у нас еще не закончилось, – прищурил тот глаза в ответной улыбке. – Все только начинается. Хотя и вправду кое-что уже сделано, и народ обратил взоры на тебя. Но ты-то должен знать, что это боги помогли тебе совершить невозможное. Помнишь, как мы ездили к старым шаманам?.. С тех пор мы неотрывно присматриваем за тобой…

– Я это знаю, Кокэчу, и благодарен вам за это. А сейчас я рад, что вновь вижу тебя. Ну, у нас еще будет время поговорить обо всем. Вы сейчас поприветствуйте Джамуху, вон он стоит со своими людьми, а я отпущу своих тысячников и подойду к вам.

Тэмуджин пошел к дожидавшимся в сторонке своим вождям. Слова шамана не понравились ему. «Опять он важничает, выпячивает свои заслуги, – с неприязнью подумал он. – Боги-то мне помогали, а ты, может быть, только теперь примазываешься, когда все уже свершилось? Где ты был, когда я метался, не зная, как найти выход?..»

* * *

Незадолго до заката на берегу, рядом с одинокой сосной, начался пир. Еще днем, после переправы, на старом кострище – на том самом, у которого перед походом несколько дней просидел Тэмуджин со своими тысячниками – возожгли огонь. С берега волами приволокли три высоких валуна, установили походный очаг и поставили на нем захваченный у меркитов огромный, в рост человека, чугунный котел. Везли его на толстых жердях, подвешенных на спины двух верблюдов. Ноша была так тяжела, что верблюдов сменяли до десяти раз в день. Теперь этот котел, полный мяса, уже закипал, и в застоявшемся вечернем воздухе далеко вокруг разносился запах жирного варева, дразня животы собравшихся.

Пожилой воин с подоткнутым подолом халата, стоявший у котла на высоком камне, помешивая в нем длинной оструганной палкой, наконец сообщил, что мясо готово.

К костру подошел Кокэчу в своем рогатом шаманском шлеме, с закрытым бахромой лицом. Ему поднесли на широком берестяном подносе дымящуюся горку лучших кусков мяса. Кокэчу стал голыми руками выбирать горячее, только что из кипящего котла, жирное мясо и подбрасывать его в огонь, призывая хозяев огня, а за ними и западных военных богов: Шаргай-нойона, Гэсэр-хагана, Чингиса Шэрээтэ… После, отойдя в сторону, он обратился к небу на своем непонятном древнем языке, складно выговаривая стихами, затем высоко побросал оставшееся мясо и жир по восьми сторонам и закончил:

– Хура-ай!

– Хура-ай!!! – откликнулись стоявшие вокруг, воздевая руки к небу.

Расходясь, толпа стала рассаживаться в круг. На почетном месте, с северной стороны, усаживались нойоны – Тэмуджин и Джамуха, по левую руку от них сели матери, Оэлун-эхэ и Хуриган-хатун, за ними – Бортэ рядом с женой Джамухи, красивой молодой женщиной с родинкой на левой щеке, с заметно выпирающим под коричневым халатом животом. Ниже за ними вперемешку сели братья и нукеры нойонов, с ними же – младшие сыновья Мэнлига.

Справа рядом с Тэмуджином сидел Кокэчу, за ним Мэнлиг и тысячники с обоих улусов. Ниже, поближе к берегу, в несколько рядов расселись старейшие сотники и именитые багатуры.

Среди воинов слышался сдержанный говор. Польщенные тем, что оказались в кругу избранных, на пиру у нойонов, они в ожидании жирной еды и выпивки радостно посмеивались, шутили между собой.

Первым, ревниво подчеркивая свою близость к нойону, поднял чашу Мэнлиг. Видимо, он уже выпил вместе с тысячниками до начала пира, когда привезли из куреней архи, и сейчас не испытывал недостатка в словах.

– Что мы сейчас празднуем? – важно поглядывая налево и направо, спрашивал он. Зычный его голос далеко разносился вокруг. Сидевшие на дальней стороне воины, примолкнув, вслушивались в его слова. – Мы сейчас празднуем первую победу под знаменами наших молодых нойонов. И не какое-нибудь мелкое дело – мы наголову разгромили наших исконных врагов на севере, так их разгромили, что они еще не скоро поднимутся на ноги, мы же будем благоденствовать, радоваться жизни и растить наше потомство… И это только начало – запомните мои слова! Еще при рождении Тэмуджина предсказано было, что он будет великим воином и властителем, и это уже сейчас сбывается… По всем приметам, боги предназначили ему большие дела. Вспомните все и подумайте хорошенько: прошлой зимой наше племя с головой погрязло во внутренней войне, и никто не знал, как выбраться нам из этого гибельного болота. Ни мы, взрослые мужчины, ни родовые нойоны, ни старейшины, никто не мог придумать, как нам покончить с этой непроходимой бедой. И вдруг нашелся один, кто нашел путь, положил всему этому конец. Кто это был?.. Наш Тэмуджин-нойон. Он призвал на помощь анду своего отца, кереитского хана, и тот пришел, приструнил распоясавшихся безумцев… Он один, в эти свои юные годы, сумел остановить гибельную для нас войну, да при этом еще спас улус своего анды. Это ли не подвиг для любого мужчины?.. А теперь и Джамуха-нойон пришел к нему на помощь, когда к Тэмуджину подошла нужда. Вы только подумайте, какое это великое благо, когда два молодых нойона с чистыми помыслами, с белыми душами, не погрязшие в склоках и дрязгах, имеют такую силу и крепкую дружбу! Да ведь при такой дружбе этих двух могучих нойонов больше не может быть никакой смуты в нашем племени. Отныне ни борджигины, ни керуленские вожди не посмеют нарушать покой соплеменников, потому что теперь все будут оглядываться на них, а они не позволят им распоясаться. А мы будем жить и благоденствовать, множить свои стада и потомство… Крепко подумайте все над этим!

– Хура-ай!! – восторженно закричали воины при последних его словах. – Слава нашим нойонам!

– Слава Тэмуджину!

– Слава Джамухе!

Переждав крики, Мэнлиг еще долго говорил, вспоминал покойного Есугея, отмечая лучшие его достоинства, затем вновь возвращался к Тэмуджину, перечислял его подвиги. Он подробно рассказывал внимательно слушавшим воинам о том, как их нойон умело пережил нужду и одиночество, пройдя через все опасности, как мужественно перенес плен у тайчиутов и хитро сбежал от них, как смело отправился за своей невестой и вынудил хонгиратского нойона отдать свою дочь и как, наконец, когда на него напали меркиты, собрал огромное войско и отомстил им…

– Это вам не какой-нибудь простой человек! – кричал он, оглядывая круг. – Ясно видно, что ему помогают духи двадцати трех поколений предков. А были среди тех и великие ханы, и великие шаманы. Вот откуда в нем сила, все удачи и победы. С таким нойоном мы никогда не пропадем!

Под восторженные крики присутствующих он выпил свою чашу и сел. И тут же, выждав, когда выпьют все, с ответным словом встал Тэмуджин.

Скрывая волнение перед взорами сотен людей, он украдкой перевел дух. Толпа, смолкнув, ждала.

– Я благодарю брата Мэнлига за доброе слово обо мне и о моем отце, – начал он. – Но пусть всем будет известно, что на самом деле это он, брат Мэнлиг, не дал нашей семье погибнуть в самую трудную пору. Он и его сын Кокэчу, мой друг, когда мы остались одни и за нами охотился тайчиутский Таргудай, приезжали проведывать нас, пригоняли нам скот и лошадей. Так они спасли нас от голода.

По рядам сотников прошел изумленный гул: многие впервые узнавали об этом. Вытягивая шеи, они внимательно смотрели в сторону шамана и его отца.

– Если бы не эти двое, мы бы погибли, упало бы наше знамя, пропал бы улус, – окрепнув голосом и твердо глядя вокруг, говорил Тэмуджин. – Но они спасли не только нас, они выручили из беды и наше войско – всех вас. Это Мэнлиг прошлой осенью привел вас на Керулен, договорился с джадаранским Хара-Хаданом, отцом моего анды, чтобы он выделил вам место и принял в свой круг. Если бы не этот договор, до сих пор войско было бы в руках у Таргудая и неизвестно, что стало бы со всеми вами, по каким краям вы были бы сейчас рассеяны. Эту великую заслугу почтенного Мэнлига нельзя оценить – благодаря ему мы все смогли соединиться вновь, победили меркитов, прославили свои имена и теперь вместе сидим на победном пиру. Помня это, сейчас я выношу первый свой закон – о том, что из всех войсковых нойонов в моем улусе Мэнлиг будет самым старшим, и прошу его отныне быть моим советником, моей второй головой.

Возглас одобрения разнесся от рядов сотников и багатуров. Мэнлиг во время речи Тэмуджина сидел со строгим, неподвижным лицом, но всем было видно, каким блаженством заполняло его громогласное признание заслуг. А последние слова Тэмуджина, просьба быть ему старшим советником, окатили его такой радостью, что он не сдержался. Он вскочил с места и, обойдя Кокэчу, крепко обнял Тэмуджина, прижав его к груди, как родного.

Одобрительный гул сотников и багатуров усилился, однако Тэмуджин успел заметить, что тысячники, увидев над собой нового распорядителя, вставшего между ним и ими, были сдержанны и сидели молча. Казалось, они обдумывали, хорошо это для них или плохо.

– Другое слово будет моему войску, – продолжил он. – Вы, мое войско – мои тысячники, сотники, десятники и воины, спасли мою семью и будущее мое потомство, восстановили мой порушенный очаг, выступив в поход на моих врагов. Все вы честно исполнили свой долг и поступили так, как поступали ваши предки под знаменами моих предков. Как и предки наши, мы вновь прославили имя своего племени во всей степи. В память об этом пусть каждый из воинов выберет из моей доли добычи что-нибудь по душе: коня, быка, корову или раба, и пусть они напоминают вам об этой нашей победе.

– Хурай! – радостно взревели в кругу воины, поднимая чаши.

Дождавшись, когда стихли голоса, он повернулся лицом к Джамухе:

– Другое мое слово будет анде моему, джадаранскому Джамухе-нойону. Мой анда, когда я осиротел и от меня отвернулись все мои сородичи, ты был единственным, кто утешил меня, поддержал мой дух, предложив стать мне своим названным братом. Это был поступок истинного мужчины: поклясться в братстве с тем, от кого отвернулись все. С той поры прошло много времени – целых три года! – и мы с тобой стали взрослыми. Но дух твой остался прежним, таким же чистым и крепким. Ты и теперь остался верен нашей дружбе. Я никогда не забуду тех слов, которые ты произнес, узнав о моей беде. Вот что ты сказал:

Как я услышал о горе твоем, о несчастье –

Печень моя заболела, душа заскорбела…

К битве и к смерти готов за тебя

Названный брат твой, на крови поклявшийся в дружбе…

– Вдумайтесь все в эти великие слова, запомните и передайте потомкам, кем и когда они были сказаны. Только с истинно волчьей душой человек мог сказать это в то опасное время. Ведь никто не мог знать, чем закончится моя вражда с меркитами, никто не знал, заодно с ними тайчиуты или татары, кто кого одолеет, мы их или они нас, а анда мой в таком положении без раздумий встал рядом со мной. В память об этом я хочу подарить ему боевой пояс с золотой бляхой, захваченный у меркитского Тохто Беки, и отдаю ему лучшую кобылу из лошадей Тохто Беки, имя которой Эсхэль-халиун, – Тэмуджин махнул рукой, и Боорчи подвел к нему молодую красивую лошадь буланой масти под серебряным седлом…

Джамуха тут же вскочил с ответным словом. Опьянев уже от второй чаши, он заметно покраснел лицом. Широко разводя руками, расплескивая вино, он выкрикнул:

– А я, мой анда, всегда буду помнить, как ты пришел ко мне на помощь этой весной, призвав хана Тогорила с его войском! Дядья меня ограбили, это все знают… но я им это еще припомню… Ты сейчас вспомнил мои слова… но ведь ты первый спас меня, как же это я не пришел бы? Что я тогда был бы за человек?! И какие мы анды, если не будем помогать друг другу? Ведь и в бурю, и в снег, и светлым днем, и темной ночью – по первому зову мы должны вскочить на коней. А когда мы вместе, никто нам не страшен, мы никого не боимся! Пусть только кто-нибудь сунется против нас, он на своей шее опробует остроту наших сабель!.. Эх, анда, дай я тебя обниму, раз ты мне сделал такой подарок, то и я не останусь в долгу: дарю тебе пояс Дайр-Усуна и лучшего его жеребца, которого я сам поймал и объездил. Это лучший конь из всех, на каких я садился в своей жизни, и я тебе его дарю!..

Они стояли, крепко обнявшись, и долго стояла тишина, а люди качали головами, восхищаясь великой дружбой юных нойонов, у которых вся жизнь была впереди и начиналась она так прекрасно.

Потом говорил слово от всего войска тысячник Саган.

– Мы, воины, высоко чтили нашего Есугея-нойона. – С сурово сдвинутыми седыми бровями он задумчиво смотрел в середину круга. – Это был воистину могущественный и справедливый нойон, в его улусе наши семьи не знали ни нужды, ни страха. А для воина это самое главное: чтобы его дети и жены, родители и домочадцы были под защитой улуса, в безопасности, чтобы их не могли тронуть ни разбойники, ни чужеплеменники. За это он отдает свою жизнь нойону и бьется против его врагов. Чем сильнее улус нойона, тем безопаснее его семье и потомству, ради этого он и старается. Но был за нами один грех: когда умер Есугей-нойон, мы растерялись и не знали, что нам делать. Тогда ведь никто не мог подумать, что его сын, которому не исполнилось и десяти лет, по уму и духу не уступает взрослому вождю. Это потом, по слухам мы узнавали о нем… Сначала мы изумлялись тому, как он умело скрывается от тайчиутского нойона, как долго тот не может поймать его. Почти год тайчиутские нукеры вынюхивали, искали его повсюду. Потом мы поражались тому, как он достойно держится в неволе, не сдается, не сгибается и не ломается, и как он потом умело бежал из плена. Все тогда увидели, что это истинный воин, умный и храбрый, и надеялись, что когда-нибудь он поднимет отцовское знамя, и войско вернется под него… А когда он привел кереитского хана и положил конец войне в племени, тогда до нас окончательно дошло, что ему давно уже надо быть нойоном, что он лучший из всех вождей. Но мы не знали этого раньше, и в этом была наша беда. Если бы я знал это, то еще тогда, после смерти Есугея-нойона я без раздумий призвал бы воинов оставаться в улусе и ждать, когда наш Тэмуджин поднимет отцовское знамя. И Таргудай побоялся бы протягивать руки к улусу, и братья Есугея-нойона, может быть, одумались бы и не разбежались…

Мэнлиг, пристально смотревший на него во время его речи, насмешливо улыбнулся, но не проронил ни слова. Заметив это, Саган смутился и, будто оправдываясь, продолжал:

– Но время назад не вернешь, и не мы решаем, а боги вершат наши судьбы. А теперь мы исправили свою ошибку, и хотя наследнику Есугея еще не исполнилось тринадцати лет, мы уже дали клятву верности его знамени и от своего слова теперь не отступим: по первому зову, и в летний дождь, и в зимний буран выступим туда, куда он нам укажет… – Он обернулся в нижнюю сторону круга, где сидели его воины, дал кому-то знак. – А сейчас, по старинному обычаю, войско подносит семье своего нойона подарок…

Пожилой воин шел за спинами сидящих и, высоко поднимая на руках, нес маленького, лет пяти, мальчика, разодетого в нарядную шелковую одежду, подбитую голубым беличьим мехом. Тот припухлыми глазами испуганно поглядывал на опьяневших, шумящих в кругу воинов.

Саган принял мальчика, усадил его на правую ладонь и, придерживая другой рукой, высоко приподнял над головой, словно ягненка, показывая всем свой подарок, и с поклоном подал матери Оэлун. Та прослезилась, принимая мальчика, жалостливо взглянула в грустное детское лицо и усадила рядом с собой. Не глядя уже на других, она принялась ухаживать за ребенком, стала кормить его с рук. Расспрашивала, низко склоняясь к нему, перебивая шум голосов:

– Проголодался? Хочешь есть?

Тот кивал, робко косясь ей в лицо. Оэлун нарезала на доске только что принесенную из котла горячую кишку с вареной кровью, придвинула сметану, творог.

– Ешь, бери что хочешь… Как тебя зовут?

– Хучу.

– Живы твои родители?

– Не знаю. Они сели вдвоем на быка и ускакали в лес, а меня не взяли… – Моргая глазами, мальчик беззащитно и доверчиво смотрел на нее.

У Оэлун от острой жалости увлажнились глаза, она крепко обняла его, прижала к теплой груди.

– Теперь я буду твоей матерью, – шепнула она ему в маленькое ушко и поцеловала в голову.

После нескольких чаш за пиршественным кругом стало шумно, тысячники и сотники заводили между собой беседы, вспоминали разные случаи в походе, громко хохотали.

Там, где сидели нойоны, шел свой разговор. Мэнлиг, склонившись и приглушив голос, чтобы не слышали другие, говорил молодым нойонам:

– Вот теперь-то и наступило ваше время. Вы молоды, но силы у вас огромные, а после такой победы над меркитами с вами начнут считаться во всей степи. Будут приходить послы из других племен, предлагать то одно, то другое. Тут вам надо крепко думать: что говорить, как держаться, чтобы не ошибиться, правильно поставить себя перед всеми. Понимаете?

Тэмуджин слушал, перебарывая хмель в голове, стараясь вникнуть в его слова.

Разгоряченно говорил Джамуха:

– Теперь-то мы наконец заживем, как жили наши отцы.

Матери, слушая их доверительную речь, украдкой вытирали слезы, счастливо переглядывались между собой.

* * *

Так в монгольской степи появилась новая внушительная сила – союз двух крупных улусов, Тэмуджина и Джамухи, поддержанный кереитским ханством. Зародившись еще весной, когда хан Тогорил по настоянию Тэмуджина помог Джамухе собрать отцовский улус, теперь, после разгрома меркитского племени, этот союз окончательно сложился. И расклад сил в монгольской степи теперь был такой: на севере, по Онону пока еще держался пошатнувшийся борджигинский союз во главе с Таргудаем, по среднему Керулену кочевали сплоченные еще покойным Хара-Хаданом южные роды, а долину верхнего Керулена занял новый союз юных, но могущественных нойонов.

III

Наутро пировавшие, отоспавшись у костров и хорошенько опохмелившись, с шумом и песнями разъезжались по куреням. Многие, отъехав, с гребней сопок пускали стрелы в обратную сторону – в знак того, что вернутся к этому месту. А на другой день сюда начали прибывать кочевья…

День стоял ясный, безветренный. Перед полуднем с восточной стороны вдоль прибрежных тальников завиднелись первые табуны и стада, гонимые всадниками, следом потянулись людские кочевья – это были владения Джамухи.

Долгими вереницами вытягивались из-за кустов нагруженные бычьи арбы, оглашая округу тяжелым топотом и скрипом, за ними мерно вышагивали навьюченные верблюды, которыми были богаты джадараны, – в прежние годы их во множестве пригонял с юга, торгуя с онгутами, покойный Хара-Хадан.

Чуть позже на северо-восточных холмах появились обозы тысячных отрядов Тэмуджина. Переваливаясь через увал, они плотными кучками сползали со склона.

Ровная, обширная излучина реки заполнилась повозками, людьми. Разом порушилась тишина, может быть, веками томившаяся на этом речном берегу, загремела людская суматоха. Неумолчно зазвучал разноголосый гомон, отовсюду доносились крики, смех, ругань, детский плач. Мужчины, женщины, дети выгружали вещи, распрягали быков, верблюдов, делили места, ставили юрты.

Тут и там задымились огни, старухи, подвешивая на оглоблях котелки, варили еду. Ковыляя на кривых ногах, они несли с телег туески, мешочки с арсой и хурутом, другой походной едой. Посылали детей к реке за водой.

Старики, сойдясь по трое-четверо, посиживали в сторонке на седельных потниках. Поглядывая вокруг, озирая местность, они беседовали о своем, о травах на новом месте, о приметах на погоду, о слухах в племени. Некоторые, оглядываясь на своих старух, требовали поднести по чаше архи.

Ближе к вечеру новый курень стал обретать настоящий вид. Плотной стеной встал внешний круг, изнутри кольцами – одно под другим – выстроились айлы подданных. Крайние юрты стояли шагах в пятидесяти от берега, напротив одинокого дерева. Отсюда они широким кругом уходили на север, занимая всю низину, подбираясь к дальним склонам.

Пустынное прежде место, по которому до этого лишь изредка проезжали всадники между монголами и кереитами, заполнилось многотысячным жильем. Воздух наполнился смешанным запахом дыма, отсыревшего войлока, овечьего и лошадиного пота, коровьего кала… Днями теперь не смолкал людской гомон, доносилось призывное мычание коров, блеяние овец, а вечерами, под закатными лучами синеватый дым от очагов расстилался над землей, растекался между сопками по дальним низинам.

Айлы прежде далеких друг от друга улусов – борджигинского и керуленского, – съехавшись, присматривались друг к другу, знакомились, обживаясь на новом месте. Свершая вместе обряды, приносили жертвы духам – хозяевам местности, сближались между собой, находили общий язык.

Лишь собаки, неведомо отчего, не желали жить мирно, будто чуяли между собой вражду, и доставляли людям хлопот. На границах айлов то и дело раздавался разноголосый озлобленный лай; псы и суки двух улусов, встречаясь, разъяренно бросались друг на друга. То и дело лохматые серые своры, сцепившись где-нибудь между юртами, клубами катались по земле, затем, окровавленные, гонялись друг за другом по всему куреню. Женщины ругались, опасаясь за малых детей, за собаками с палками и кнутами носились подростки, разнимая их.

Ночами (а ночи в эту пору стояли лунные, яркие) то на одной стороне, то на другой раздавался протяжный вой. Поднявшись в одном месте, тут же подхватывался в других местах, и скоро весь курень оглашался еще не забытой собаками древней волчьей песней. Мужчины, озлобясь, выходили спросонья из юрт с длинными кнутами в руках, нещадно секли их. Разносился визг и лай, собаки уносились прочь из куреня и продолжали выть издали, со склонов сопок, наводя на людей непонятную тоску, тревожные чувства.

Старики хмурились, украдкой переговаривались между собой:

– Что-то неспроста они воют.

– Видно, не к добру такое начало.

Но открыто они не высказывали своих опасений, не желая портить молодым радость от обретения долгожданного покоя.

* * *

По размеру новый курень не уступал даже самым крупным поселениям в монгольской степи. Еще наутро после пира на берегу, перед отъездом, Тэмуджин и Джамуха, сев на подаренных друг другу меркитских скакунов, сделали круг по низине, обсуждая, как им расположить свои айлы.

Джамуха, опохмелившийся двумя чашками арзы, разгоряченно говорил, широко разводя руками:

– Пусть курень наш будет такой, чтобы каждый, кто увидит, понял, какова наша сила. Чтобы все отбросили мысли о том, чтобы тягаться с нами. Давай, анда, как можно больше народа соберем в свою ставку.

Тэмуджин согласился, улыбнувшись про себя: «Анда и здесь хочет выделиться. Такой уж человек, во всем хочет показать себя…»

Но втайне он и сам радовался этому: «Пусть до всех дойдет слава о нас… и, главное, до врага моего – Таргудая».

Тэмуджин с великим облегчением на душе осознавал, что теперь он не по зубам тайчиутскому нойону. Старый, устоявшийся страх перед ним, опасение новых нападок с его стороны, все эти годы державшие его в нудном, тревожном ожидании, вдруг разом исчезли, улетучились, словно утренний туман под свежим ветром, и теперь он наслаждался легким и радостным чувством свободы и безопасности. Не нужно стало прятаться от кого бы то ни было – теперь он и сам имел такую силу, что не считаться с ним не мог никто во всей степи.

«Пусть только попробует меня задеть! – запальчиво думал Тэмуджин. – Я ему покажу, кто тут волк, а кто овца. Придет время, потребую от него все, что он забрал из отцовских владений…»

Крепко держа в себе эту заветную мысль – собрать отцовский улус полностью, до последнего айла, он обустраивался вместе с андой в новом курене.

Восточную сторону занял Джамуха с айлами своих людей, а на западной стороне Тэмуджин на первое время, не имея пока других подданных, поселил тысячу Сагана с семьями воинов. В эти же дни несколько сотен молодых воинов женились на пленных меркитках и поставили свои юрты.

Оба нойонских айла заняли середину куреня, каждый в окружении юрт своих приближенных. Звал Тэмуджин и Мэнлига поселиться рядом, но тот отговорился тем, что привык к тишине вдали от людей и до поздней осени думает пожить на старом месте.

«Все же он тяготится мной, – подумал о нем Тэмуджин, – привык жить вольно, без нойона рядом. А может, и неудобство какое-то чувствует передо мной: еще недавно бахвалился своим могуществом, едва не попрекал меня своей помощью, а получилось, что рановато начал хвалиться: отцовское войско я вернул без него, а с помощью кереитского хана».

Остальные девять тысяч он расселил по широкому полукругу – от юго-западной до северо-восточной стороны. По другим сторонам встали тысячи Джамухи: войска свои они распределили так, что основные силы стояли на севере, закрывая курень от борджигинов и возможного прихода меркитов, хотя и были уверены, что ни те, ни эти сейчас не решатся напасть.

С запада и с юга была открытая степь. На западе в половине дневного перехода начинались кереитские курени, на юге в сухой степи было пусто до самых онгутов. Нападения от них или от чжурчженей в эту пору не ждали (те могли прийти лишь весной или ранним летом, когда в гобийской пустыне был какой-то корм и можно было поддерживать силы у лошадей). И все же на той стороне, по дальним местам, где были родники и колодцы, по которым обычно переходили караваны и войска, они расставили сменные дозоры из четырех-пяти воинов. В случае тревоги оттуда войска с северной стороны можно было перебросить на юг, а курень свой переместить на север или на восток, поближе к другим улусам племени.

IV

По-новому устраивалась семья Есугея. Разом, вслед за стремительно пронесшимися грозными событиями, изменилась их жизнь. Мать Оэлун и все младшие братья, до последнего времени плохо представлявшие себе, как их маленькая, обитающая вдали от людей семья сможет встать во главе огромного, многотысячного улуса, теперь своими глазами увидели свершившееся. И глядя на то, как их Тэмуджину повинуются суровые и властные военные вожди, повелители тысяч, видя, как он уверенно отдает им приказы, заставляя перемещаться из края в край тысячи людей, сотни айлов, отряды воинов, указывая им места, они воспрянули духом и наконец сами ощутили неизмеримую высоту своего положения.

В первый же вечер в новом курене мать Оэлун собрала младших сыновей в своей юрте и наставляла их:

– Время баловства для вас прошло, теперь вы нойоны и на вас смотрят люди. Ведите себя как взрослые мужчины. Вспомните, как держался ваш отец, Есугей-нойон. Такими и будьте всегда.

Жизнь в многолюдном курене, в окружении подвластного народа изменила у них и быт, и распорядок. Приставив к старым четырем юртам еще две – одну для нукеров и младших братьев, другую – для восьмерых домашних рабов и рабынь из меркитских пленных, они зажили большим многолюдным айлом.

Жилые их юрты теперь были покрыты отборным белым войлоком. Оэлун в первое время не могла насмотреться на чистое, ровное покрытие своих жилищ, ощущая в себе приятное чувство, любовалась белоснежным ворсом, хотя раньше не особенно обращала внимания на красоту убранства или одежды.

«Сочигэл любила это, она бы радовалась сейчас, – как-то мимолетно подумала она. – Бедная женщина, от дурной обиды натворила такое, что сначала сына погубила, а потом сама пропала, да и всем нам чуть жизнь не сломала…»

В жилых юртах были постелены яркие сартаульские ковры из меркитской добычи. Оэлун и Бортэ нашили из белого шелка с десяток больших и малых подушек, набив их мытой овечьей шерстью, и теперь они кучками лежали вдоль стен на коврах. Ярким желтым занавесом была отделена на северо-восточной стороне широкая деревянная кровать – ложе Тэмуджина и Бортэ. Обновлен был весь домашний скарб и расставлено все с таким щедрым размахом, что сразу можно было сказать, что это жилище большого, богатого нойона.

Оэлун теперь строго следила за чистотой в юрте. В первый же вечер она отчитала Тэмугэ, когда тот заносил седло с невычищенными стременами, с налипшими кусками аргала.

– Вместе с рабынями будешь чистить мне ковры, если еще раз увижу, – предупредила она.

Тот без слов вынес обратно седло и долго, старательно протирал травяной ветошью медные стремена.

Остальные братья, разом усвоив требование матери, отныне тщательно вытирали обувь перед тем, как войти в юрту.

Имея в подручных Бортэ и Хоахчин, Оэлун по-старому начала управлять большим хозяйством, каждое утро распределяя работы среди домочадцев и рабов. У них вновь на ближних пастбищах паслись полсотни дойных коров и табун в сотню кобылиц. Женщины с утра до вечера были заняты перегонкой вина, приготовлением арсы, сбором сметаны, сбойкой масла, запасами на зиму. Шили новую одежду для детей, мяли и дымили шкуры, кормили домочадцев и рабов – по-новому закипела жизнь в айле.

Братья Тэмуджина теперь ходили в белых замшевых одеждах, перепоясанные боевыми ремнями, с которых свисали дорогие, отделанные серебром ножи и огнива. Строгими, властными взорами посматривали они по сторонам, наученные матерью, гордо подбоченившись, расправив плечи.

Хасар и Бэлгутэй набрали себе отряд из детей воинов тысячи Сагана, живших в курене. Уже побывавшие в настоящем большом походе, они пользовались непререкаемой властью среди сверстников. Во время меркитского похода, держась вместе, они как-то незаметно сблизились между собой. Вместе пройдя сквозь страх и опасности войны, они быстро забыли прежние обиды, сдружившись еще сильнее, чем прежде, и теперь сообща распоряжались своим отрядом.

Боролись они друг с другом по-прежнему почти каждый день, но уже без прежней вражды и злобы, привыкнув к этой своей борьбе как к чему-то обязательному, как к еде или сну. Бэлгутэй от этой ежедневной борьбы окреп, сильно раздался в плечах, и у него проснулись какие-то новые, раньше не замеченные способности. Он безошибочно стал угадывать задумки противника и, придумав свои хитрые уловки, теперь умудрялся иногда ловить даже самого Хасара на ошибках и бросать его на землю, чему тот несказанно удивлялся.

Тэмугэ и Хачиун тоже собирали друзей из своих сверстников, устанавливали среди них свои порядки. Наученные за прежние годы старшим братом, они заставляли новых друзей бороться и биться на прутьях. За ними по пятам ходил маленький Хучу из меркитских пленных, подаренный войском и усыновленный матерью Оэлун. Она строго следила за тем, чтобы братья не обделяли его ничем, требовала относиться к нему как к родному и однажды уже отругала Хачиуна за то, что тот отказался сделать для него лук и стрелы.

Вечерами, когда все собирались за домашним очагом, без посторонних, она обильно подносила онгонам вина и масла, благодарила их за наступившее счастье, за то, что нужда в их семье миновала, что у них по-прежнему большой улус, что они сильны и живут в безопасности.

– Благодарите за все своего старшего брата, – не уставала повторять она домочадцам в отсутствие Тэмуджина. – Вечером перед сном и утром после сна пусть каждый из вас хорошенько подумает, где и как сейчас вы жили бы, если не имели такого брата. Вы наперегонки должны исполнять все, что он прикажет… Понятно или нет? – строго переспрашивала она, глядя на хмурое лицо Хасара.

– Понятно, – потупившись, краснея лицом, отвечал тот.

И лишь маленький червь, закравшись в их айл, незаметно точил их большое семейное счастье. То, что Бортэ носит в себе меркитского отпрыска, не прошло незаметным ни для своих, ни для чужих. Мать Оэлун с первого взгляда увидела, что худшие ее ожидания сбылись, что Бортэ все-таки понесла от меркитов. Но присмотревшись к сыну и невестке, она увидела, что они сохранили между собой добрые отношения, пережив свое горе, смирились со случившимся, и на этом было успокоилась. «Может быть, никто и не узнает, останется эта тайна между нами», – думала она.

Однако надежда ее порушилась через несколько дней. Как-то вечером все они сели за общую трапезу, собираясь утолить накопившийся за день голод. Тэмуджин с нукерами только что приехал от ближнего табуна, младшие братья вернулись с гусиной охоты.

Мать Оэлун и Бортэ быстро расставили на столе молочную пищу: творог, сметану, пенки, сыр, хурунгу. В очажном котле слабо дымилась арса…

В круг расселись братья и нукеры, тут же была и старуха Хоахчин. Тэмуджин с Бортэ сидели рядышком. И тут шестилетний Тэмугэ выдал то, что, видимо, угнетало его все эти дни.

– А что, – спросил он у матери, когда та подавала ему чашку с арсой, – теперь в нашем роду будут меркиты?

В юрте сразу стало тихо, братья примолкли. Мать Оэлун от неожиданности застыла, перестав черпать ковшиком из котла. Опомнившись, она строго прикрикнула:

– Какие еще меркиты, ты что тут болтаешь?

– А вот Хучу сидит, да еще невестка Бортэ скоро родит…

Хасар, потянувшись, крепко стукнул его по спине. Тот заплакал, заорал в голос:

– Что я, виноват, когда все говорят об этом?

– Кто говорит? – быстро спросила Оэлун.

– Все мальчишки в курене говорят…

На него накинулись братья, заставили замолчать, но слово было уже сказано. Бортэ сидела вся красная, опустив голову. Тэмуджин промолчал, досадливо взглянув на Тэмугэ и украдкой покосившись на жену. Нукеры сидели с бесстрастными лицами, будто не слышали ничего…

С этого дня, как ни старались они замять постигшую семью напасть, забыть про нее, какое-то неуловимое напряжение сквозило между Бортэ и самыми младшими братьями, по юной горячности не примирявшимися с тем, что среди них будет отпрыск злейших врагов их семейства. Хачиун и Тэмугэ, прежде ласковые и игривые с невесткой, теперь отчужденно отмалчивались при ней, старались побыстрее уйти, будто она была заражена дурной болезнью. Видно, слишком остро запомнился им страх перед меркитами, когда еще совсем недавно, летним утром они стремглав бежали от них, словно беспомощные косули от своры хищников.

Хасар и Бэлгутэй, вернувшиеся из похода заметно повзрослевшими, вели себя по-другому: они ничем не показывали своего отношения к беременности Бортэ, всем видом давая понять, что дело это старшего брата и их не касается. И лишь маленькая Тэмулун, донельзя обрадованная ее возвращением, по-прежнему ластилась к ней, как годовалый телок, лезла со своими детскими разговорами.

Бортэ, лаская ее, украдкой вытирала слезы и утешалась мыслью, что главное для нее – это то, что муж и свекровь стоят за нее. И забывала обиду на младших братьев, думая: «Пройдет время, они вырастут, наберутся ума и все поймут. А сейчас я дома, у своих, и муж, и свекровь стоят за меня, все мои права остались при мне. Вот что главное, а все плохое пройдет и забудется!»

V

На другое же утро после того, как поселились на новом месте, Хасар с Бэлгутэем вышли из своего айла, подозвали троих подростков, игравших в бабки у соседнего айла. Те подошли.

– Вы какой сотни? – спросил Хасар, оглядывая их.

– Первой, – сказал по виду старший, парень лет десяти.

– Вот что, – сразу перешел к делу Хасар, – сейчас вы объедете айлы своей тысячи и передадите всем мой приказ: парням от девяти до одиннадцати лет собраться на северной стороне, на конях, с оружием.

Вернувшись в свою юрту, они взяли оружие, заседлали коней и выехали за курень, на условленное место. Спешившись на верхушке бугра, сидели, поджидая, когда соберутся все. Кони их на длинном поводу пощипывали скудную на сухой земле траву.

У крайних юрт понемногу начинала скапливаться толпа конных подростков. Они негромко переговаривались, выжидающе посматривали в сторону своих новых нойонов. По толпе сновали те же двое, что были посланы с приказом, пересчитывали людей по головам. Наконец они направились к бугру, поднялись по склону, и тот, что был постарше, доложил:

– Сейчас собралось сто четырнадцать парней. Около шестидесяти не оказалось в курене, с утра уехали, одни рыбу ловить, другие – на тарбаганов охотиться. К вечеру все будут.

– Ладно, пусть построятся в ряд вот здесь. – Хасар указал на место под бугром и, взнуздав своего жеребца, вспрыгнул в седло.

Дождавшись, когда густая толпа, растягиваясь, выстроилась неровным, волнистым рядом, братья легкой рысью спустились с бугра. Хасар крепко натянул поводья, останавливая коня и, острым взором оглядывая строй, крикнул:

– Отныне вы будете в моем отряде. Будете жить по приказам моим и моего младшего брата. Сейчас мы посмотрим, что вы за люди, на что годитесь, а потом я вам скажу, что будете делать.

Он начал смотр отряда. Подъехав к правому краю, молча оглядев первого и второго, у третьего он приостановил коня.

– Это что за узда? – насмешливо спросил у невзрачного, низкорослого паренька. – Ты ее, видно, из веревки для подвязывания коровьих ног сделал. Прицепил удила и думаешь, что это узда?

Тот пристыженно заерзал в седле, украдкой косясь по сторонам. Другие подростки с любопытством вытягивали шеи, глядя, к чему придрался новый нойон, перешептывались.

– Чтобы к завтрашнему утру я видел настоящую узду, а не то выгоню из отряда. Будешь овец пасти.

Тронув дальше, через троих или четверых всадников он снова придержал коня.

– А это что за колчан? Это не колчан, а сума нищего бродяги. Я такую видел у одной меркитки, когда гнали пленных. Таскала в ней вяленую рыбу и кормила детей. А может, ты у нее украл суму и прицепил вместо колчана?

Вокруг раздался сдержанный смех. Обиженный подросток огрызнулся:

– Не у всех ведь саадаки обшиты шелком да бархатом.

– Ты еще пререкаться будешь со мной? – Рука Хасара привычно взялась за толстую рукоять плети, засунутой за голенище гутула. – Прижми язык и помалкивай, когда нойон говорит, а не то я тебе быстро спину освежую.

Глаза его зло сузились, однако, поглядев на понуро опущенную голову парня, он так и не вынул плеть.

– К утру чтобы был настоящий колчан, – сказал он и тронул коня дальше.

Бэлгутэй, глядя на брата, так же давал указания парням.

– А у тебя что за оперения на стрелах? С этими ты на врагов выйдешь, если нападут сейчас? – склонившись в седле, допытывался он у смущенно нахмурившегося парня. – Три дня даю, чтобы были наклеены новые, да чтобы древки все были очищенные. Сам проверю.

Они еще долго осматривали свой отряд. Наученные за прежние годы строгостями старшего брата, они придирались к самым малым неисправностям. К концу осмотра у большей половины парней нашлись неполадки.

– Кто в три дня не наладит сбрую и оружие, тех на этом же месте будем судить и бить прутьями, – объявил Хасар. – А теперь посмотрим вашу стрельбу.

Пускали стрелы-годоли[2] по скрученным в клубок кожаным ремням – по три раза со ста шагов. По трое подходили к черте и старательно выцеливали черневшие вдали маленькие, с ягнячью голову, мишени. Хасар и Бэлгутэй, не сходя с седел, смотрели со стороны. Когда отстрелялось большинство, Бэлгутэй сказал Хасару:

– Видно, не зря нас брат Тэмуджин заставлял стрелять да носиться с оружием. Этим еще далековато до нас. А ведь я всегда думал, когда мы вот так стреляли по мишеням: для чего он нас изнуряет каждый день одним и тем же? Думал, что плохого, если я день-другой пропущу, что от этого изменится, а вот оказалось, что не зря.

Хасар в ответ лишь неопределенно хмыкнул, не отрывая взгляда от стрелявших. Дождавшись, когда закончили стрельбу последние, он выехал вперед. Пренебрежительно усмехнулся:

– Ну, хоть луки держать умеете, и то ладно. А теперь будете учиться стрелять по-настоящему. Смотрите, как надо.

Он повернул коня, вынул из колчана стрелу, приложил к тетиве и, подняв лук высоко к небу, пустил с предельной оттяжки. Стрела сделала большую дугу, на излете блеснув желтым древком, и воткнулась в землю намного дальше черневших мишеней – шагах в двухстах пятидесяти, под склоном сопки. Синее оперение виднелось над колышущейся рябью ковыля. Хасар приладил к тетиве вторую стрелу, рывком натянул ее, ненадолго замерев, пустил. Стрела коротко прозвенела, уносясь по прямой, и через мгновение вдали исчезло торчавшее в траве синее оперение. По толпе подростков пронесся восторженный гул.

– Вот это истинная стрельба!

– Редко кто сможет так, – подобострастно глядя на Хасара, переговаривались стоявшие поближе.

– А сейчас будем стрелять на скаку! – гордо нахмурившись, объявил тот. – Всем сесть на коней!

Вышедшие посмотреть на подростков несколько согбенных стариков, стоя у крайней юрты, покачивали головами, обсуждая стрельбу второго сына покойного Есугея.

– И недолго целился, сразу видно, что привычен к стрельбе, – говорил один, остро прищуриваясь в сторону исчезнувшей вдали стрелы.

– И кто его так научил, отца-то давно нет, – изумленно вторили ему другие. – Жили одни, без сородичей, а обучен лучше всех.

– Вот уж верно говорится: от овцы – овца, от волка – волк. Отцовская кровь никуда не денется.

– Видно, что нойоны. Только вчера съехались, а они уже собрали стаю, занялись своим делом.

– Вот и хорошо, пусть займутся делом, а то болтались бы по куреню, шумели без толку…

– Отцы да братья в походах, в караулах, некому и присмотреть за ними…

– Слава богам, появились у нас настоящие нойоны.

– У хороших нойонов и воины будут хорошие.

– С такими внуками нам и помирать спокойнее будет.

– Верно говоришь.

– Ну, доживем до следующей осени или нет, будет видно, а эту нельзя упускать, кто угощает на этот раз?

– Я с утра велел поставить котел, уже остыло, должно быть.

– Ну что ж, пошли к тебе. А старуха не будет ворчать?

– Ты что, меня не знаешь? Когда ты видел, чтобы на моих гостей у меня дома кто-то косился?

– Ну, тогда пойдем.

Старики, мелькая на солнце гладко оструганными посохами, поплелись гурьбой между юртами.

За куренем продолжались игры подростков. Те, с криками разгоняя своих коней во весь опор, пускали стрелы по тем же чернеющим в траве мишеням.

VI

Тэмуджину было не до семейных споров и недомолвок. Владея теперь, вдобавок к отцовскому войску, огромным поголовьем скота и пленных, пригнанных из похода, пастбищами, занятыми его улусом, он всеми помыслами был там, среди своих сотен и тысяч, при стадах и табунах… Нужно было все это вдруг попавшее в его руки владение устроить, разделить между подданными, разместить по урочищам, назначить пастухов, дойщиков, дать им жилье и снаряжение.

С утра до вечера он был занят делами по хозяйству, обсуждал их вместе с тысячниками, устанавливал порядки, объявлял приказы, запоминал, где и что у него имеется, старался не забывать сказанные им и услышанные от других слова, свои и чужие обещания. Часто и подолгу он задумывался о своих отношениях с другими улусами, о собственном положении среди них, рассчитывал свой вес среди нойонов, думал и о нынешнем мирном времени, и о завтрашнем дне: что нужно будет предпринять, если на его улус нападут враги…

И все время где-то рядом, вместе со смутной тревогой на душе, маячили мысли о необходимости решить наконец дело со своим противником Таргудаем, вернуть от него отцовские табуны и подданных. Взволнованно гадал он о том, как тот воспринял весть о разгроме меркитов и восстановлении улуса Есугея.

«Уж конечно, не обрадовался, – думал он, стараясь разгадать потаенную, чуждую ему душу. – Наверно, встревожился и теперь выжидает, как я дальше поступлю, подсчитывает, сравнивает наши силы…»

Тэмуджин внутренне готовил себя к тому, чтобы вновь столкнуться с ним – если и не отомстить ему за гонения прошлых лет, то хотя бы потребовать возврата отцовского имущества. В семье все прошедшие годы не забывали об этом и время от времени обсуждали – особенно часто заводила разговоры об этом Сочигэл, – вспоминая, сколько и чего им должен Таргудай, а теперь, по возвращении отцовского войска, как явственно чувствовал Тэмуджин, все ждали от него решения и по этому делу.

Первым об этом заговорил Хасар. В один из вечеров, когда сидели всей семьей за очагом, он вдруг спросил:

– Брат, а когда мы за Таргудая возьмемся?

Тэмуджин, утомленный многими делами и прибывший домой с единственным желанием отдохнуть, был раздосадован не ко времени заданным вопросом.

Сдерживая раздражение, он сказал:

– А ты что думаешь, это простое дело?

– А чего там трудного? – тот удивленно повертел головой. – Мы целое меркитское племя разгромили, а этих тайчиутов нам как тарбаганов разогнать.

– Меркитов мы с помощью Тогорил-хана и анды разгромили, – напомнил ему Тэмуджин и взялся за еду, показывая, что не желает об этом говорить.

– Ну и теперь почему бы не позвать их, – не отставал Хасар. – Ведь Тогорил тебе обещал помочь вернуть отцовский улус. И Джамухе что стоит снова подняться с нами? На то и анда. От Таргудая только шерсть полетит.

Тэмуджину не хотелось сейчас объяснять ему, что у него сложились другие отношения с ханом и андой, да и задело его то, как легко рассуждает брат о его делах.

– А ты не подумал, что это будет новая война в племени? – спросил он, теряя терпение. – Таргудай, думаешь, захочет отдать нам все просто так? А за ним стоят другие роды. Меркитов мы разгромили, потому что они чужие и всегда были нам врагами. А борджигины хоть плохие, но свои. Что люди скажут, если мы натравим на них кереитов с джадаранами? Эти ведь не просто так пойдут, они будут грабить, хватать что попало, да и неизвестно еще, сколько крови прольется… Ты хоть немного думаешь перед тем, как сказать слово?

Хасар замолчал, обиженно опустив взгляд.

– Если не понимаешь ничего, – Тэмуджин озлобленно смотрел на него, – сиди и молчи, а я сам решу, когда что начинать.

Больше в семье не заговаривали об этом. И сам Тэмуджин заставил себя на время забыть о предстоящем деле с Таргудаем, с головой ушел в устройство улуса.

Все последующие дни он ездил с нукерами по дальним урочищам, редко ночуя в своем курене, осматривал пастбища, заселял их людьми, назначал старших. Осматривал он и вновь основанные войсковые курени. И с каждым днем, вникая в новое для себя большое дело, он все больше ощущал на душе тяжесть огромного владения, павшего на его плечи. Слишком обширны были его земли, слишком много было на них людей, войск, скота и лошадей, чтобы охватить их всех мысленно и уследить за тем, что среди них происходит. Каждый курень, стойбище, каждая войсковая тысяча и сотня жили своей внутренней жизнью, часто соперничая между собой, высматривая свои выгоды в ущерб другим, и нужно было все время присматривать за ними, предупреждать споры, держать свой ум в напряжении, управляя всем улусом.

Табунщики, коровьи и овечьи пастухи подъезжали к нему со своими требованиями, ожесточенно споря между собой из-за границ занимаемых ими урочищ, жалуясь ему на самовольные захваты. Приходилось вновь и вновь пересчитывать пастбища, перегоняя стада и табуны с одного места на другое, уступая одним за счет других – чтобы хватило всем до зимы.

Тысячники слушали его, обсуждали вместе с ним дела по улусу, что-то советовали, но Тэмуджин внутренне чувствовал, что они не так, как он сам, болеют за общее дело – а больше думают о своей выгоде, да о том, что будет лучше для своих куреней, которыми они управляют. Они соглашались с ним, исполняли его приказы, а думать по-настоящему и принимать решения приходилось ему самому.

«Один отвечаю за всех, за подданных, за их семьи, за весь улус, – изредка, оставаясь наедине, между делами, думал он. – Перед отцом, перед предками, перед хаганами и тэнгэри… Но смогу ли? Одна ошибка – и все может рухнуть. Если погублю улус, не сумею удержать, позор мне перед всеми, соплеменники скажут: куда ему править таким улусом – сопли еще не просохли. И что я буду делать? Люди, вставшие под мое знамя, разочаруются и уйдут от меня…»

Одним из самых важных дел после окончания похода было принесение жертвы богам и духам предков за помощь в спасении жены, за возвращение отцовского войска, за победу над врагами – нужно было воздать им за все, как полагается.

Возвращение отцовского войска под старое знамя, о чем он исступленно мечтал с той самой поры, как его бросили сородичи и ограбил Таргудай, он считал самой великой наградой от небожителей из всего, на что он мог рассчитывать. «Большего я и не смею просить, – растроганно думал он. – И ханом, как предсказывали шаманы, если не стану, то и не сильно пожалею».

Так же и дарованную богами победу над меркитами в самом начале своей нойонской жизни он считал величайшим подарком – он не помнил, чтобы кому-нибудь другому в двенадцатилетнем возрасте удавалось совершить такой подвиг. Даже на похищение Бортэ, на мучительное расставание с ней он теперь, остыв от первых душевных мучений, стал посматривать по-другому.

«А не нарочно ли это послали мне боги? – вдруг осенило его в один из вечеров, когда, как обычно, уединившись, он размышлял над своими делами. – Если меркиты не захватили бы ее, я ведь не пошел бы в поход на них. Наверно, сейчас я был бы рад тому, что остался жив, что никто из моих домочадцев не пострадал, да и укочевал бы в другое место, может быть, к Джамухе или к Тогорил-хану, или до сих пор отсиживался в хамниганском чуме, ограбленный, нищий. Ясно, что без потери Бортэ не было бы этой победы, этого возвышения. Не знак ли это свыше?.. Родился я с кровавым сгустком в руке и начинаю властвовать в своем улусе с великой кровью. Наверно, это все неспроста. А может быть, то, что Бортэ понесла от меркитов, – плата за все? Или какой-то урок, который я должен понять, уяснить для себя? У кого спросить? У Кокэчу?.. Нет! Пока не нужно связываться с ним больше меры, слишком он высокомерен».

Не найдя ответа, он успокаивался на одном: «Как бы там ни было, боги дали мне все, о чем я мечтал, и надо их за это отблагодарить».

Через семь дней после основания куреня Тэмуджин с помощью Кокэчу провел в своем улусе тайлаган западным и восточным военным богам. Темной безлунной ночью на северной стороне куреня были выстроены все десять тысяч его войска. Перед строем жарко пылали костры, далеко освещая все вокруг. Из куреня вышли старики, подростки и мальчики от трех лет, твердо стоящие на ногах.

Привели и поставили перед кострами жертвенных людей и животных. Первыми, начиная с восточной стороны, стояли девять меркитских мужчин. Голые, с расчесанными и перевязанными сзади волосами, с бледными, отрешенными лицами, они стояли готовые в путь к богам. За ними – девять добротных жеребцов черной масти, далее – черные бараны. Беспокойных, уже почуявших смерть жеребцов за недоуздки держали молодые воины, баранов за рога придерживали по двое подростков.

В ряду жертвенных мужчин первым стоял Хаатай-Дармала – один из трех меркитских вождей, напавших на их лесное стойбище, после пойманный воинами Джамухи и с которым разговаривал Тэмуджин в меркитском курене.

Сам Тэмуджин со своим знаменем, с братьями и нукерами стоял у первого с восточной стороны костра. На запад от него в один ряд на расстоянии пятнадцати шагов горело еще двенадцать костров. Кокэчу, распоряжавшийся приготовлениями, ходил от костра к костру, торопя хлопотавших возле них своих шаманских слуг. Наконец он подошел к Тэмуджину.

– Ты можешь зарезать барана или жеребца с помощью воинов, а я зарежу меркитского вождя.

– Нет! – Тэмуджин резко двинул головой. – Меркитского нойона зарежу сам. И сам поднесу богам.

– Хорошо, – согласился Кокэчу, – только ты ведь знаешь, что все надо сделать правильно, а то жертва не дойдет до богов. Я могу постоять рядом, подсказать…

– Не надо, – сказал Тэмуджин, – делай свое дело, а свое я исполню сам.

– Ладно, тогда надо начинать, восточным богам надо успеть принести до восхода солнца.

– Начнем.

Тэмуджин знал, как режут жертвенных людей. Когда ему было лет шесть, вскоре после кереитского похода, отец взял его на такой же тайлаган с человеческими жертвами, и он внимательно рассмотрел и запомнил, как резали людей, да и из разговоров среди мужчин он часто слышал, как все нужно свершать и подносить богам.

Кокэчу медленно пошел с чашей и туесом вокруг костра. Когда он кончил кропить и вылил остатки арзы на костер, старые воины, назначенные от своих тысяч, пошли с ножами в руках к своим жертвам: одни к лошадям и баранам, другие – к меркитским мужчинам.

Тэмуджин вынул свой отточенный еще с вечера нож, пошел к своей жертве. За ним двинулись братья и нукеры.

Боорчи и Джэлмэ, опережая Тэмуджина, подошли к меркитскому вождю. За ними устремился Хасар. Джэлмэ схватил меркита сзади и, резко потянув за плечи, повалил его на землю, укладывая головой на восток. Боорчи с Хасаром тут же подхватили его с обеих сторон, растянули меркита за руки и ноги на сухой траве. Бэлгутэй неподвижно стоял со знаменем, глядя со стороны.

Тэмуджин взглянул в лицо жертве. Тот искоса, не мигая, смотрел на него. Напрягаясь всем телом, он трудно дышал.

Чувствуя отвращение от предстоящего, Тэмуджин с ножом в руке опустился перед ним на правое колено. Тот все смотрел на него, не отрывая взгляда; в глазах его отражался свет костра, грудь высоко вздымалась и опускалась. Тэмуджин заставил себя вспомнить, что этот человек хватал его Бортэ, представил, как он, такой же голый, как сейчас, расправлялся с нею, и вновь почувствовал, как жаром опалило его изнутри, перебило дыхание. Он решительно поднял нож…

– А хочешь узнать, кто тогда навел нас на твое стойбище? – вдруг хриплым, прерывающимся голосом спросил меркитский вождь.

Тэмуджин от неожиданности с трудом понимал смысл его слов.

– Кто? – спросил он, невольно опуская нож.

– Таргудай, – ответил тот и в злой улыбке обнажил желтые зубы. – Он даже дал нам человека, чтобы показал то ущелье в горах, где вы жили. Это Таргудай напомнил нам, как твой отец отобрал у нашего брата жену, твою мать…

– Врешь, – недоверчиво сказал Тэмуджин, смутно заподозрив, что меркит напоследок решил посеять вражду в их племени.

– А как бы мы узнали, где в этой тайге прячется ваш маленький айл? – резонно ответил тот. – Таргудай еще сообщил, что старший сын Есугея недавно женился, мол, сейчас как раз самое время нам посчитаться. Вот и посчитались мы с тобой… Ну, а теперь отправляй меня поскорее!

Тэмуджин, опешивший, как во сне поднял нож и сделал короткий надрез ниже груди меркита…

* * *

И вновь с рассвета до позднего вечера носился он по своим владениям. Вместе с нукерами и тысячниками распределял по пастбищам табуны и стада, основывал новые курени и стойбища. Вечерами, после трудов, они подсчитывали, сколько молока, архи и арсы должно выйти из каждого стада, сколько шерсти и овчины ждать с овец летом и осенью. На двух палочках, приставив их рядышком, делали ножом зарубки, обозначая количество молока или шерсти, которое должно было выйти, одну палочку оставляли старшему стойбища, другую забирали себе.

Но сам Тэмуджин уже ни на день не забывал о признании меркитского вождя. «Опять этот Таргудай!.. Кажется, он так и не отстанет от меня, раз додумался до такого, – изумленно размышлял он, вновь убеждаясь в его коварстве. – С таким надо быть настороже, видно, дело между нами такое, что – или он меня уничтожит, или я его…»

С этой поры Тэмуджин как будто разом очнулся от чувства беспечности, с которым он начал было жить в последнее время. Ясно увиделось, что удачи последнего времени: победа над меркитами, возвращение отцовского войска и новая жизнь в большом курене – притупили ему чувство опасности. С досадой на душе укорял он себя: «Так можно и жизни лишиться, и разом все потерять! У меня как будто вылетело из головы то, что коварство и жестокость у людей никуда не делись, желание ударить в спину у них в крови. Они так же опасны, как прежде. И этот Таргудай ведь так просто меня не оставит, будет снова пытаться уничтожить меня. С меркитами не вышло, так он натравит татар, а потом и чжурчженей…»

Отныне он внутренне встряхнулся и заставил себя вернуться к прежнему чувству настороженности, к пристальному взгляду на все окружающее. «Быть готовым ко всему! – внушал он себе, словно вдалбливая эту мысль в свою голову. – Если не будешь помнить об этом каждый миг, скоро станешь чьей-нибудь жертвой…»

И вновь проснулось в нем прежнее чувство противостояния с тайчиутским вождем. Тэмуджин ясно осознавал, что пока они не встретятся лицом к лицу и не решат спор между собой, он не может чувствовать себя в безопасности, и спокойствия у него на душе до той поры не будет.

VII

Вскоре, выдержав какое-то время, в новый их курень стали приезжать керуленские нойоны – показать лицо, поздравить с победой над врагами племени. Первыми нагрянули ближние – джадаранские нойоны, дядья Джамухи.

Прибыв многолюдной толпой, не меньше тридцати человек, многие из них с женами и детьми, подчеркивая свое близкое родство, – они с шумным гомоном заполнили айл анды. Жены их ходили из юрты в юрту, осматривали яркие сартаульские ковры, пышные беличьи, волчьи, рысьи одеяла, шубы, собольи и лисьи шапки, другой домашний скарб из военной добычи, завистливо переглядывались, шептались между собой. Заходили в молочную юрту, просили то молока или айрага промочить горло, то воды умыться. Избалованные их дети носились между юртами, оглашали округу пронзительными криками.

Нойоны, заполнив большую юрту, рассевшись вольно, развалившись на подушках, переговаривались между собой в ожидании угощения.

Джамуха, вынужденный встречать своих родственников по обычаю, со всем должным почтением, велел забить овец и накрывать столы. Тэмуджин сидел тут же и наблюдал за всем, присматриваясь к дядьям анды.

Нойоны в айле Джамухи вели себя по-свойски, непринужденно. С того весеннего дня, когда они в этой же юрте испуганно дрожали под взором хана Тогорила, прошло много времени. Было видно, что дядья за это время полностью изменились и освоились со своим племянником. Говорили все громко, наперебой, оглашали айл раскатистым хохотом. Что-то не оправдывались слова Джамухи о том, что после их победы над меркитами дядья пригнут свои черные головы, будут с ним почтительны.

Когда Джамуха разлил и поднес им по чаше архи, первое слово сказал Хя-нойон.

– Мы рады, – возгласил он, многозначительно оглядываясь на других, – что у нашего брата сын оказался таким удачливым вождем: меркитов разгромил, добычей разжился, это великая победа!

– Прославил наш род! – дружно вторили ему другие. – Теперь о нас, джадаранах, все будут говорить!

– Племянник наш даже отца превзошел.

– С таким мы не пропадем…

– Ха-ха-ха-ха…

Тэмуджин, слушая их втихомолку, поначалу презрительно усмехался про себя: «Что это они говорят? Разве Джамуха один разгромил меркитов? А как же кереитский хан? Да и мой тумэн не был последним. Это мы с ханом позвали Джамуху в поход, а он пошел с нами и всего лишь…»

Удивленный речами джадаранских нойонов и немало оскорбленный ими, он гадал про себя: к чему бы такие высказывания?

Поразмыслив, он разгадал их замысел: «Все-таки они не такие глупцы, чтобы на самом деле так думать! Видно, подольститься хотят, задабривают, как собаке бросают кость… Но поймет ли это анда?»

Он взглянул на Джамуху. Тот, поначалу тяготившийся своими гостями, теперь, после двух чаш крепкого архи, разогретый словами старших сородичей, польщенно улыбался, блаженно щурил глаза.

Позже дядья анды, хитро переглядываясь между собой, перевели разговор на другое.

– Племянник, а как же нам быть с добычей? – Бату-Мунхэ, беря очередное баранье ребро и собираясь откусить, с улыбкой покосился на Джамуху. – По древнему обычаю, каждый нашедший добычу должен поделиться с сородичами. И мы всегда, как пригоняли из набегов табуны, половину отдавали нашему брату, твоему отцу. Из уважения отдавали, как старшему в роду…

«Вон к чему были эти разговоры! Я так и знал! – Тэмуджин, убедившись в правоте своих подозрений, ахнул про себя: – Добычей приехали поживиться. Эти же люди весной ограбили его, обглодали как стервятники и бросили, а теперь не стесняются лезть к нему в долю… Сами-то не пошли в поход, побоялись, наверно, думали, что меркиты не дадутся так легко…»

Бату-Мунхэ дружно поддержали другие. Хя-нойон, за степенным, рассудительным тоном скрывая злую усмешку, выговаривал:

– Ведь ты у нас старший нойон в роду, поставлен самим кереитским ханом, а потому и должен заботиться обо всех.

– А как же иначе! – вторили остальные. – Для чего тогда старший в роду?

– Старший должен поддерживать остальных!

– Делиться – святой обычай…

– Как без этого жить нам?..

Джамуха, от неожиданности опешив и перестав улыбаться, недоуменно смотрел на них. Припертый со всех сторон их взглядами, он растерянно переглянулся с Тэмуджином.

Негромко покашляв в рукав, поправляя голос, он быстро сказал:

– Хорошо, я знаю обычай. Всем дам приличную долю, об этом не беспокойтесь.

Дядья удовлетворенно переглядывались между собой…

– Вот это другое дело!

– Племянник наш хороший человек!

– Уважает своих дядей!

– Такой даст так даст, не будет мелочиться.

– Ясно, что не будет жадничать.

– Он что, баба какая-нибудь?

– Не-ет, наш племянник – мужчина!

– Ха-ха-ха…

До позднего вечера шел пир в айле Джамухи. Опьянев, развеселившись, дядья шумели, наперебой обращаясь к нему с криками похвалы, хохотали, с размаха хлопали его по плечу.

Тэмуджин, искоса поглядывая на анду, замечал, как у того от досады наливалось кровью лицо и набухали скулы. Вынужденный быть в своем доме приветливым со старшими сородичами, анда насильственно улыбался, согласно кивал им.

Улучив время, когда те, отвернувшись, смеялись над чем-то между собой, Джамуха тихонько преклонил голову к Тэмуджину, едва слышно сказал:

– Ненавижу их!..

Тэмуджин просидел с ними до позднего вечера. Глядя на перепивших глупых и жадных людей, чувствуя нестерпимое отвращение к ним, он хотел уйти пораньше, но через силу заставил себя остаться, не желая оставлять с ними анду одного. Лишь когда те один за другим свалились прямо у столов и захрапели, он попрощался с Джамухой и пошел в свой айл.

VIII

На другой день перед полуднем приехали поздравить их нойоны со среднего Керулена – джелаирского, олхонутского, элджигинского и некоторых других родов – всего человек двенадцать. Был с ними и тесть, хонгиратский Дэй-Сэсэн.

На этот раз пригласили гостей в айл Тэмуджина. День стоял ясный, безветренный. Встречали именитых людей у коновязи, принимая у них лошадей и наливая всем по чаше айрага.

Дэй-Сэсэн, сойдя с коня, поздоровавшись с Тэмуджином и Оэлун, едва пригубил из чаши и с дрожащим лицом шагнул к Бортэ, скромно стоявшей за спиной мужа, порывисто обнял ее. Долго стоял, по-медвежьи неуклюже прижав ее к себе, затаив в суженных глазах скупую слезу, гладил по голове. Было видно, что он тяжело перенес весть о том, что дочь захватили меркиты, болел душой за нее.

Наконец он отпустил ее, напоследок поцеловав в голову.

– Слишком поздно я узнал о набеге меркитов, а то бы с вами пошел, – с сожалением сказал он Тэмуджину и, высморкавшись в рукав, признался: – Боялся я, что навсегда потерял свою дочь… Ее-то я любил больше других. Сыновей, бывало, каждый день плетью кормил, а на нее рука не поднималась… Думал, замучают ее меркиты, погубят, а оказалось, что зять мой не такой человек, чтобы просто так отдать жену врагам. Очень я уважаю тебя за это, сынок мой Тэмуджин, ты оказался такой же истинный волк, как и отец твой.

Тэмуджин скромно молчал.

Остальные нойоны стояли толпой и держались весело, беспечно. Они лишь мельком взглянули на расчувствовавшегося Дэй-Сэсэна, понимающе покачали головами и отвернулись, переговариваясь между собой, оглядывая богатый айл Тэмуджина. Один из них, джелаирский Хулан, подошел к огромной, в два алдана шириной, арбе, взятой в добычу у меркитов. Схватившись обеими руками за высокое, в рост человека, колесо, он с силой покачал ее, говоря другим:

– Вот это арба так арба, я давно не видел такой. На такую и юрту можно поставить, ездить, не снимая.

Остальные посмеивались, окружив огромную телегу, сделанную меркитскими умельцами, внимательно разглядывая добротно скованные железные части.

Угощали нойонов у внешнего очага, почти без крепкого, лишь по чаше архи поднесли им, чтобы побрызгать огню и богам. Скоро Тэмуджин пригласил всех в большую юрту. Он нарочно отделил одно от другого – угощение и разговор с нойонами. Разговор же он приготовил непростой.

Все последние годы, особенно после первой встречи с кереитским ханом, он часто и подолгу размышлял о положении в племени, о том, что происходило в последние годы, о причинах смут и войн, о том, как можно улучшить жизнь соплеменников. Мечтая вернуть отцовский улус, думал о том, как он сначала устроит свое владение, а затем обратится к остальным нойонам, чтобы договориться, как установить между родами твердый порядок, нерушимые правила. Особенно много думал он об этом в последнее время, в долгой дороге из меркитского похода.

Тщательно выверяя мысли, выцеживая из них главное, он пришел к тому, что главная беда исходит из того, что нойоны не встречаются для общего разговора, живут сами по себе, пока их не настигнет какая-нибудь беда, не обсуждают нужды племени, не вынашивают порядка между собой.

В пути он как-то завел разговор об этом с Джамухой, но тот, все еще разгоряченный радостью победы, отмахнулся от него:

– Нашел ты о чем сейчас говорить! Да ты о другом подумай: мы целое племя наголову разгромили, вот что главное, ты понимаешь или нет? Теперь нас и без того все будут слушать.

Тэмуджин отложил тогда свой разговор, решив: «Ладно, еще будет нам время об этом поговорить».

Теперь, когда к ним приехали влиятельные керуленские нойоны, Тэмуджин решил больше не откладывать и огласить перед ними свои мысли. К этому его толкнуло и вчерашнее поведение пьяных джадаранских нойонов, открыто вымогавших у анды часть добычи, – это вновь толкнуло его на мысль о неотложности принятия твердых правил между нойонами, чтобы никто из владельцев улусов не мог грабить другого – ни открыто, ни скрытно. Кроме этого, ему не терпелось узнать, как на них с Джамухой смотрят остальные вожди племени – как на настоящих нойонов, способных решать большие межродовые дела, или как на малолетних баловней кереитского хана, которым лишь случайно выпало взрослое счастье.

«С дядьями анды все ясно, с такими и говорить не о чем, – думал он, – а как эти, поймут ли они меня?»

– Меркитское племя полностью разгромлено, и опасности с их стороны теперь нет, – говорил он нойонам, а сам внимательно приглядывался к ним, пытаясь понять их нутро. – Половину их войска мы уничтожили, остальные разбежались по лесам, а вожди их с нукерами убежали в Баргуджин-Токум. Все их стада и табуны, женщин с детьми мы пригнали в добычу…

– Да-а, большое дело вы сделали. – Нойоны многозначительно переглядывались между собой.

– Меркиты всегда были врагами…

– На севере нам проходу не давали, к тамошним хамниганам нельзя было проехать.

– Из-за них и соболья шкура подорожала.

– Ну, теперь можно без опаски отправлять караваны в северную тайгу…

– Это очень хорошо.

– Вы нам дорогу в ту сторону открыли.

Тэмуджин, удовлетворенный их словами, решившись окончательно, приступил к главному:

– А теперь мы с андой хотим сказать вам другое. Меркитскую опасность мы устранили, но осталась другая – внутренний наш беспорядок. Мы считаем, что пора нам, нойонам родов, собраться вместе и договориться, как будем жить дальше. Без крепкого договора нельзя сохранить мир в племени. После того как не стало у нас ханов, роды живут каждый по-своему, не оглядываясь друг на друга. К чему это привело? К тому, что, не имея никаких твердых правил, никакого закона между собой, они распоясались и стали разводить смуты. Борджигины без совета с вами напали на онгутов, те в ответ пришли с войной, ограбили всех, а потом Таргудай обвинил во всем вас, керуленских монголов, начал войну в своем племени. Все это случилось из-за того, что нойоны ни о чем не договариваются между собой, не встречаются, а потому смотрят друг на друга как на чужих…

Нойоны на этот раз посмотрели на него с недоумением.

– Какой еще договор должен быть между нами? – пожал плечами джелаирский Тохурун-мэргэн, пристально глядя на него. – О чем это ты?

Тэмуджин, набираясь терпения, подавляя в себе волнение, ответил:

– Нам надо договориться между собой обо всем, что касается всех нас: как будем делить пастбища, чтобы потом не было споров и драк, как будем поступать, если снова придут онгуты или татары; что нам делать с такими, как Таргудай, если они снова начнут поднимать смуту. Общий порядок должен быть. Надо и о том договориться, кто будет главным, если придется выступить в поход, под чьим знаменем всем собираться…

– А кто будет главным? – спросил олхонутский нойон. – Вы с Джамухой, или кто-то один из вас?

– Да ведь мы не рвемся к власти! – теряя терпение, запальчиво сказал Тэмуджин. – Мы оба подчинимся тому, кого изберут все нойоны.

Те настороженно молчали, задумавшись, почесывая бороды. Видно было, что они обеспокоены одним: чем это для них грозит? Один из элджигинских нойонов, одноглазый, хмурый старик с седеющей бородой, насмешливо усмехнулся и спросил:

– Но заправлять всем из-за ваших спин будет кереитский хан, ведь так? А не его ли это затея?

Тэмуджин вдруг почувствовал нестерпимую злобу, его охватило жгучее желание плеснуть старику в лицо из чаши, которую он держал в руке. Но он сдержал себя, расслабив дрожащую руку, поставил чашу на стол и медленно перевел дух.

– Это не его затея. – Он твердо посмотрел на старика. – Я сейчас говорю то, что думаю сам. Если мы не утвердим порядка между нами, скоро снова наступит смута. Разве прошлая зима нас ничему не научила? Сколько людей погибло из-за того, что нойоны не имели никакого договора между собой?

– Э-э, что теперь об этом вспоминать! – махнул рукой олхонутский нойон, насмешливо глядя на него. – Ту смуту поднял ваш Таргудай вместе со своими борджигинами. Они во всем виноваты. А сейчас они поняли, что у них ничего не выйдет, да на том и успокоились. А нам теперь можно и мирно пожить, лишние хлопоты никому не нужны. К чему все эти разговоры, кому это надо? – Он недоуменно развел руками. – А если ваши слова и вправду не кереитского хана задумка, то и вы не мутите воду, живите спокойно, как другие живут.

– Да, ни к чему все это, – поддержал его джелаирский Тохурун-мэргэн и добродушно улыбнулся. – Вы оба молодые, горячие, все куда-то спешите, все вам надо переиначить. А мы, старики, знаем жизнь и говорим вам: не нужно тревожить народ всякими выдумками, надо жить мирно, спокойно, и тогда все будет хорошо.

Тэмуджин молчал, не зная, что ответить. Чувствовал лишь, как тяжелая досада, как вязкий ил в замутненной воде, оседает у него на душе. Он посмотрел на своего тестя, Дэй-Сэсэна. Тот за все время разговора не проронил ни слова и, казалось, тоже был не согласен с ним и молчал лишь из нежелания портить с ним отношения. Он досадливо хмурил брови и косился по сторонам, как будто испытывая неудобство за него перед другими нойонами.

После этого разговор перешел на незначащие вещи. Нойоны поговорили о травах на осенних пастбищах, о приметах на зиму, да на том и завершили.

Скоро гости, еще раз поздравив их с победой, пожелав благополучной зимы, засобирались. Лишь Дэй-Сэсэн остался ночевать и до вечера угощался в соседней юрте с матерью Оэлун и Бортэ.

Проводив нойонов до коновязи и вернувшись в юрту, Тэмуджин тяжело вздохнул:

– Сколько от этой войны все пострадали, а они даже самого простого не хотят понимать.

– Зря ты затеял это, – вдруг раздраженно сказал Джамуха. – Ты получил отцовский улус, вернул жену, и что тебе еще не хватает?

Тэмуджин удивленно посмотрел на него.

«И этот не хочет меня понимать… – подумал и вдруг впервые почувствовал, как сильно он разочаровался в нем. – Неужели я ошибся в нем и он так же недалек умом, как все остальные?.. Ну что ж, и ладно, живите вы все как хотите, а я посмотрю, сколько у вас протянется это благополучие…»

– Давай расходиться, уже поздно, – холодно сказал он.

Джамуха пожал плечами и молча вышел из юрты.

IX

Все последующие дни Тэмуджин проводил в войсках, не встречаясь со своим андой и другими нойонами. От неудачного разговора с керуленскими вождями он чувствовал на душе тяжелое разочарование. Задумывая договориться с нойонами о наведении порядка в племени, в последнее время он главную надежду стал возлагать на керуленских. Думал, что, настрадавшись прошлой зимой от нападок борджигинов, от гибельной войны между родами, те поймут его, ухватятся за его предложение, но этого не случилось – они оказались на удивление глупы и забывчивы.

Тэмуджин раньше всегда думал, что нойоны – особые люди, что они должны быть людьми высокого ума, с чистыми и прямыми душами. Правда, нередко он замечал и обратное – что многие из них умами не выше малых детей. Видел это по дядьям своим – Даритаю, Бури Бухэ, по некоторым тайчиутским нойонам. Но те были свои, знакомые с детства, а потому он не судил по ним. Казалось ему, что есть другие, настоящие нойоны, и они не такие, а намного мудрее, раз правят народами и являются потомками великих, прославленных людей. А теперь, вблизи рассмотрев этих вождей древних, известных родов, он окончательно убедился, что годы и положение сами по себе не дают ума, а границы между детьми и взрослыми, которую он с почтением к старшим чувствовал раньше, в детстве, на самом деле вовсе нет.

Еще одна цель, на которую он намеревался, начиная разговор с вождями, была в том, что, убедив всех монгольских нойонов в благости единого порядка, можно было бы сообща приструнить Таргудая, заставить его покориться общему договору. Он верил, что и борджигинские нойоны, устав от своих смут и драк, поймут, что единственное спасение для всех – в установлении общего согласия. А там можно было бы без лишнего шума потребовать от Таргудая и старый долг – заставить вернуть отцовское наследство. И тому волей или неволей пришлось бы подчиниться, когда все вокруг станут почитать единый закон. Но теперь, когда нойоны отказались от его предложения и снова каждый был за себя, нечего было ждать легкого возвращения долга от Таргудая. Тэмуджин думал об этом, и тревога его в отношении тайчиутского нойона усиливалась; чем больше он думал об этом, тем тяжелее становилось у него на душе. Хотя тот и перестал быть прямой угрозой и нападать на него первым не стал бы, однако чтобы он добровольно отдал тысячные табуны и подданных, которых он увел, – в это трудно было поверить. И вообще теперь, после разговора с керуленскими нойонами, не приходилось рассчитывать на какую-нибудь устойчивость в жизни, в таком положении в любое время могло случиться что-нибудь страшное, непоправимое.

«Ясно, что недолго протянется эта мирная жизнь, – разочарованно думал он. – Опять вспыхнет какая-нибудь свара, кто-то сдуру или спьяну нападет на другого, угонит табун – и снова будет война, убийства, грабеж. Так и будет продолжаться этот беспорядок, никому не будет покоя, никто не будет в безопасности… Живя с такими людьми, надо быть готовым ко всему… – окончательно решил он и после недолгих раздумий твердо установил: – Остается одно: как можно лучше укреплять свой улус и главное – усиливать свое войско».

Прежде, когда Тэмуджин еще не вернул отцовского войска и скитался в одиночестве, он твердо надеялся на хана Тогорила, что тот ему поможет, пригрозит Таргудаю и заставит все вернуть. Ничего несбыточного в том ему не виделось – Тогорил сам обещал это сделать, а после того как он помог собрать отцовский улус Джамухе, уже никаких сомнений в этом не оставалось. Однако теперь, после меркитского похода, когда он вблизи разглядел истинное нутро кереитского хана – его скрытую хитрость и жадность, он сам не хотел слишком задалживаться перед ним: тот ничего без выгоды не станет делать и возьмет за это немало. Угонит борджигинские табуны, целые роды оставит нищими, и придется за это краснеть перед соплеменниками ему, сыну Есугея. Не хотел он вмешивать в это дело и Джамуху с его войском: получилось бы, что он вновь разжигает войну между борджигинами и керуленскими родами. И, отказавшись в мыслях от помощи друзей-властителей, он оставался один на один в этом нерешенном противостоянии с могущественным тайчиутским нойоном.

«Но долг от Таргудая потребовать надо, – крепко держался он за старую мысль, – и сделать это нужно во что бы то ни стало. Иначе меня не будут уважать. Ограбленный и не борющийся за возврат своего имущества не достоин уважения. Многие сейчас, должно быть, смотрят на меня и ждут, как я в таком положении поступлю. Ждет, конечно, и сам Таргудай…»

Так и не решив все окончательно, смутно надеясь на то, что со временем дело как-нибудь прояснится и станет видно, как вернее всего ему поступить, он решил взяться за наведение порядка в своем войске, за то, чтобы оно стало в его руках послушным и могучим оружием.

На второй день после того, как уехали от него керуленские нойоны, он послал за Мэнлигом. Тот прибыл сразу, и они полдня проговорили наедине. Тэмуджин дотошно расспрашивал старого нукера о том, как его отец, Есугей-нойон, правил своим улусом и войском: что в этом деле было главным, какие у него бывали трудности. Мэнлиг, явно одобряя его стремление и проникнувшись важностью дела, долго рассказывал ему обо всем, подробно отвечая на вопросы.

– Главная сила нойона – в его войске, – объяснял он, – не в богатстве и не в родовитости. Только оно дает ему вес среди других. Поэтому умный нойон холит и лелеет свое войско, без устали обучает его, как воин обучает боевого коня. Такого нойона, у которого сильное войско, все боятся, мало кто осмелится его задевать, ведь задевают слабых. Поэтому твой отец неустанно проводил учения в войске, усиливал его. После татарской войны он установил такой порядок: один раз в пять дней проводить учения по сотням, раз в месяц – тысячные учения, и один раз в три месяца – выходить на учения всем тумэном. И строго следил за этим. А я свою охранную сотню обучал все свободные дни, когда не было поездок или каких-нибудь дел по улусу. Но люди ленивы, им бы лишний раз поваляться в юрте и попить архи, чем садиться в седло и скакать с саблей или копьем в руках. Главная трудность была в том, что люди неохотно выходили на учения, противились, искали отговорки, а сотникам приходилось с плетьми ходить по юртам, загонять их в строй.

– А как сделать так, чтобы люди не противились, не ленились?

– Единственный способ для этого – беспощадно бить их, как строптивую скотину, – сурово говорил Мэнлиг, сжимая кулак и твердо глядя на него. – Люди глупы и ленивы, а потому их можно только заставить. Для этого нужно, чтобы сотники и десятники были люди сильные, с волчьим нутром, чтобы все их боялись. Отец твой таких и подбирал, поэтому их до сих пор слушаются воины. Они и держали все войско после его смерти, без них все давно разбежались бы.

Отпустив Мэнлига, он тут же вызвал тысячника Сагана. Тот пришел не так скоро, как мог бы, хотя воин охраны, посланный за ним, вернувшись, доложил, что он сидит у себя в юрте и пьет айраг.

Тэмуджин сидел на хойморе, сдерживая раздражение. «Будь жив отец, наверно, бегом прибежал бы», – думал он, с нетерпением прислушиваясь к звукам снаружи.

Тысячник вошел, коротко поклонился и сел на указанное место, выжидающе глядя на него.

– Нам надо возобновить учения в войсках, – ровным голосом начал Тэмуджин, старательно скрывая свое недовольство. – Чтобы они проводились так, как было при моем отце. Сейчас время такое, что без сильного войска нам нельзя быть спокойными за себя и свои семьи.

У Сагана заметно потускнело лицо, он опустил взгляд. Тэмуджин увидел это и резко спросил:

– А ты что, думал, опять в какой-нибудь набег с кереитским ханом пойдем, снова нам будет жирная добыча?

– Нет, – смутившись, тот ответил, – я понимаю, что учения нужны. Но сейчас, – он помедлил, подбирая слова, – мне думается, не совсем подходящее время, чтобы начинать такое дело.

– Почему?

– Воины отвыкли от того, чтобы в мирное время носиться с оружием, да и зима впереди, ведь никто не хочет зря загонять своих коней… За эти годы люди расслабились, потому и не нужно сразу брать их за хребет. Надо год-второй подождать, пусть понемногу привыкнут к порядку, а там уж…

– А там уж нападут враги и разгромят нас! – оборвал его Тэмуджин и откровенно негодующе посмотрел на него. – Как же вы ничего не понимаете? Только на сильное войско можно положиться, а слабое – что его нет вовсе, потому что оно будет разбито при первой же встрече с врагами… Таргудай может начать новую войну или натравить на нас других, раз уже натравил меркитов. Могут и татары напасть, когда узнают, что мы усилились, что сын их врага Есугея поднял знамя, да мало ли врагов в степи? Всегда нужно быть готовыми к отпору, и я не должен вам напоминать об этом. Потому и надо готовить войско сейчас. Хотите или не хотите, а другого пути у нас нет.

– Все понимаю, – вздохнул Саган. – Но лучше хотя бы до весны подождать. Люди только что вернулись из дальнего похода, устали, а тут снова в строй вставать, снова одевать доспехи… Я вам даже скажу, что когда мы с вашим отцом виделись в последний раз, он требовал от нас того же. Но мы, тысячники, отговорили его, убедили, что лучше ослабить подпруги войску, потому что когда на людей нажимаешь через меру, они становятся ненадежны. Поманит их какой-нибудь другой нойон, они и перейдут… – Саган помолчал, вспоминая. – Ведь тогда, за несколько дней до его смерти, так и было: Таргудай пытался переманить воинов, он приезжал к нам, уговаривал. А приманивал он как раз тем, что не будет заставлять воинов выходить на учения, что все будут жить по своей воле, без притеснений.

– И что же воины? – быстро спросил Тэмуджин.

– Все остались верны, никто не перешел к Таргудаю. А пошли мы к нему только потом, когда умер Есугей-нойон и братья его подчинились тайчиутам – нам после этого уже некуда было деваться.

У Тэмуджина вдруг приятно потеплело в груди, он подумал: «Все-таки хорошее войско собрал отец, от таких людей и потомство будет доброе…»

– Войско у нас хорошее, преданное, – говорил Саган, умиротворяюще глядя на него. – Но люди не боги, им послабления нужны. Только что они встали под старое знамя и радуются, а тут мы их заново будем заставлять носиться по холмам… Затоскуют они по вольной жизни.

Тэмуджин некоторое время раздумывал. Слова тысячника будто бы имели какой-то резон.

«А может, и правду он говорит, может, нужно подождать? – подумал он, поддаваясь мнению взрослого воина, но тут же взял себя в руки, отбросил слабость в мыслях. – Если я сейчас послушаюсь тысячника, это станет известно всем остальным, и тогда они повадятся отговаривать меня да уклоняться от моих решений. Надо сразу же пресечь это».

– Нет, – холодно сказал он. – Опасность может настигнуть нас в любое время. Мы не знаем, что нас ждет этой зимой, мирная жизнь или война. Поэтому готовься поднимать свою тысячу на большие учения. До холодов, пока сухо и кони в теле, будем учить войско.

Саган, скрывая вздох, молча склонил голову, прижал правую руку к груди.

На второй день, зарезав белого барана и принеся жертву западным военным хаганам, Тэмуджин вместе с Боорчи и Джэлмэ выехал к войскам.

День стоял пасмурный, в степи было сыро. Ночью был дождь, а теперь низкие, темно-серые тучи, плотно обложив небо, свисали над холмами, роняли редкие холодные капли. Впереди далекие горы были скрыты за густой пеленой.

На душе у Тэмуджина было смутно, и чувствовал он себя неуверенно. Ехал, суженными глазами оглядывая притихшую степь, храня в себе настороженные мысли.

«А если все войско воспротивится учениям, остальные тысячники и сотники заартачатся и будут непослушны мне, что тогда?» – стучались к нему непрошеные мысли. Однако в глубине души он был уверен в своей правоте, твердо знал одно – другого пути нет: в племени нет единства, в такое время могут напасть и татары, и чжурчжени, значит, только сильное войско может отбиться от них, спасти всех от гибели. Только в этом спасение людей.

Вынеся такое решение, он мысленно отрезал путь назад, приказав себе во что бы то ни было убедить или заставить тысячников возобновить учения, как в прежние годы. «Если будут противиться, пригрожу гневом отца Есугея! – отчаиваясь, думал он. – Позову Кокэчу и вместе с ним призову духов предков, чтобы припугнули их, тогда уж все станут послушны…»

С собой он, кроме Джэлмэ и Боорчи, никого не взял – ни Мэнлига, ни Сагана, – чтобы воины увидели, что он и в больших делах может обходиться без взрослых помощников. Из охраны следовала за ним лишь десятка воинов, отстав на полсотни шагов, всадники рысили в колонне по два. Надеясь лишь на себя, на свое умение убеждать, да на разум своих подданных, Тэмуджин ехал на юго-западную сторону, где стоял курень его второй тысячи.

Нойон этой тысячи, Дохолху-багатур, был старый отцовский нукер. Молчаливый, хмурый и, как казалось Тэмуджину, себе на уме, он был не самый сговорчивый из всех. Но Тэмуджин решил провести свой объезд по порядку, не выбирая покладистых и сговорчивых. «Пусть видят, что я на всех смотрю одинаково, – думал он, – не выделяю их по нутру и повадкам».

К полудню проехали мимо сопки, на которой стоял дозор из нескольких воинов, и вскоре подъехали к плотно поставленным юртам внешнего круга куреня.

Быстрым шагом проехали на середину и спешились в айле тысячника. Дохолху дома не оказалось, и за ним послали.

Когда тот приехал откуда-то с южной стороны, Тэмуджин со своими нукерами сидел в его юрте и угощался айраком. Наливала им жена тысячника – дородная женщина с властными чертами лица, одетая в черный бархатный халат и такого же покроя унты. С трудом растягивая жесткие губы в улыбку, она с едва заметным поклоном подносила чашу Тэмуджину.

Дохолху вошел в юрту, низко нагибаясь, задев широким плечом дверной косяк, так, что хрустнула решетка стены. Присмотревшись острым взглядом, он поздоровался, прикладывая руку к груди, степенно присел к очагу и спросил, не зарезать ли овцу. Тэмуджин отказался.

– Собери сотников и десятников, – сказал он.

В короткое время собрались те, кто был в курене: четверо сотников и около пятнадцати десятников – остальные оказались в отлучке: при табунах, в дозорах, на охоте или еще где-то в степи. Заходя по двое, по трое, они по-походному коротко кланялись Тэмуджину, бесшумно рассаживались у стен, сдержанно поглядывали на него.

Завязался обычный разговор. Покашливая в кулак, воины негромко говорили:

– Хорошее здесь место, и скоту привольно.

– Река рядом, до леса недалеко.

– Давно тут люди не жили, оттого и звери непуганые…

– Место далековатое от других улусов, вот люди и не решались отрываться от своих.

– Как травы в этих местах? – расспрашивал Тэмуджин, стараясь побольше их разговорить. – Сможете до зимы продержаться?

– Травы хорошие, до зимы хватит.

– До поздней осени продержитесь, а перед снегом перегоним табуны на южную сторону, – говорил Тэмуджин, попивая крепкий айраг из тяжелой медной чаши. – Там меньше снегов будет и пастбища нетронуты.

– Да, да, – те согласно качали головами, скромно потупив взгляды, выжидая главного разговора.

– Ну, – Тэмуджин, допив, со стуком поставил чашу вверх дном, – теперь надо нам поговорить вот о чем. Пора возобновить военные учения…

Тысячник, сотники и все десятники, сидевшие кругом вдоль решетчатых стен, как по уговору согласно закивали, глядя на него. Тэмуджин, не ожидавший от них столь быстрой уступки и приготовившийся было к жесткому спору, не поверил своим глазам. Скрывая свое изумление, он еще раз оглядел их. На лицах у всех было твердое решение и согласие с неизбежным.

Пораженный тому, с какой легкостью все они поддались ему, чувствуя, как у него в груди оттаивает холодок, Тэмуджин переспросил:

– Значит, все согласны со мной?

– Да, – почти хором ответили те, а тысячник сказал за всех: – Мы уже переговорили между собой и решили сначала провести учения по сотням, а потом уж, дней через семь-восемь, выйдем всей тысячей… Поедем на запад, к предгорьям, чтобы здесь не вытоптать траву.

Все еще с трудом веря своей необъяснимой удаче, Тэмуджин решил выпытать у них, почему они согласились с ним так быстро. Это было удивительно, когда даже отцу его, Есугею-нойону, по рассказам Мэнлига, бывало, они противились, когда тот приказывал проводить учения.

– А как же вы сами додумались до этого? – с нарочито спокойной улыбкой спросил он, оглядывая лица сотников. – Как вы решили проводить учения, не дожидаясь моего приказа?

Он чувствовал, что здесь что-то не то, что не могли они сами додуматься до этого без какого-то постороннего повода. Все разрешилось просто.

– Вчера вечером был у нас Кокэчу, сын Мэнлига, и с ним трое молодых шаманов, – сказал за всех тысячник. – Собрали они нас с сотниками и десятниками, тут за куренем, вели с нами разговор. И объявили свое предсказание, что в будущем наше племя ожидают большие войны. Мол, все эти столкновения, какие у нас бывали в прежние годы, покажутся мальчишечьими играми по сравнению с теми, что нас ожидают, – это будут очень большие и жестокие войны. И, мол, лишь те роды выживут, чьи войска неустанно будут учиться воинскому искусству. Слабые погибнут, а останутся лишь сильнейшие. А еще Кокэчу нам сказал: многие из нойонов захотят быть старшими в племени, но ханом станет единственный – Тэмуджин-нойон, а воины его будут все багатуры. Подобно восточным духам они будут внушать всем страх и ужас. Потому, мол, неустанно учитесь воинскому искусству и учите своих детей. Тут же они предсказали, что в ближайшие дни вы прикажете выходить на учения, а нам велели подниматься по первому слову. Великое благо, сказали, сотворит ваш Тэмуджин-нойон, идите за ним без раздумий!.. Ну, мы тут же и решили, что не будем дожидаться приказа, сами выйдем, уже и время себе назначили.

Тэмуджин, потрясенный услышанным, некоторое время молчал. «Великую услугу оказал мне Кокэчу! И в самое время, когда мне это нужно», – с благодарностью подумал он и сейчас был готов крепко обнять его, как самого дорогого друга.

– А больше они ничего не говорили? – сдерживая любопытство, с нарочитой улыбкой спросил он. – Может быть, еще что-нибудь предсказывали?

Тысячник пошевелил бровями, будто смутившись, и продолжил:

– Неслыханные вещи они говорили, верить или не верить, мы даже и не знаем…

– Говори.

– Сказали они еще, что у Тэмуджина-нойона будут новые законы, каких еще не знали степные люди. Как будто лучшие из воинов, умнейшие и отважные, пусть даже из харачу или рабов, смогут выйти в большие люди, будут повелевать тысячами и тумэнами. И будет их достоинство выше достоинства породных нойонов, выше, чем у ханской родни. Мол, если хотите лучшей доли своим потомкам, почаще отправляйте детей на учения и заставляйте их стараться изо всех сил… Вот что сказали нам шаманы.

Тэмуджин улыбнулся, глядя в лица собравшихся:

– И это будет, – обещал он. – В моем улусе тому, кто старается изо всех сил, будет оказана высшая честь. Передайте это всем.

Радостный и воодушевленный, Тэмуджин тронулся к третьей тысяче, расположенной неподалеку, к северу…

Во всех войсках его ждало одно и то же – Кокэчу вместе со своими шаманами, опережая его на сутки или меньше, объезжал всех и убеждал в необходимости учений. Тэмуджин не знал, как благодарить теперь Мэнлига и его сына. «Это он после нашего разговора велел сыну, а тот уж постарался, – догадывался он. – Великую помощь они оказали мне… уж это я запомню навсегда».

Вспомнив разговор с Саганом, он невесело усмехнулся: «А если бы я послушался его и отменил учения? Как теперь я смотрел бы в глаза Мэнлигу, Кокэчу и всем воинам? Слава богам, отвели меня от позора».

X

В айле Джамухи продолжался шум пиров. На второй день после того, как из айла Тэмуджина уехали недовольные разговором джелаиры с олхонутами и другими, приехали со среднего Керулена сахаиты и чжоуреиты, а на следующий день с низовьев явились тархудские вожди, да с ними же увязался хурхутский нойон, тот самый, что весной предлагал керуленским нойонам перейти на сторону Таргудая, поднять его на ханство и отдать ему на расправу джадаранский род.

Джамуха по приезду новых гостей послал за Тэмуджином, но оказалось, что тот еще утром выехал к своим войскам. Когда младший брат Тайчар, вернувшись, сообщил об этом, Джамуха облегченно вздохнул, подумав: «Ну и хорошо, что уехал, а то распугал бы опять всех своими несносными речами. Лучше я один приму нойонов и все улажу, как надо».

Джамуха уже научился принимать гостей в своем курене, устраивать пиры и полюбил веселые застолья. Еще с весны, когда он получил отцовский улус и стал крупным владельцем, к нему часто стали наведываться керуленские нойоны. По одному, по двое, а иногда и большой толпой приезжали они, чтобы закрепить с ним добрые отношения, подружиться. Часто приезжали и братья отца – эти поначалу, напуганные грозным предупреждением кереитского хана, были смирны и приветливы с ним, привозили подарки: то коня под седлом приведут с богатой сбруей, то молодую рабыню, разодетую в шелковые одежды, подсунут, заглаживая перед ним вину, опасаясь мести в будущем.

Понемногу спаивая его, в пьяном веселье они вполне освоились с ним, перестали бояться и теперь обращались запросто, как взрослые родичи с молодым племянником, снисходительно похлопывали его по плечу. А самые старшие, властительные – Хя и Бату-Мунхэ – уже становились суровы с ним в разговорах, поучали и указывали, беря его под крыло.

Джамуха же в тех частых пирах полюбил шумные застолья и уже не мог подолгу обходиться без них. Утомившись нудными делами по хозяйству, поездками по табунам, дележом пастбищ, склоками среди айлов (подданные едва не через день приходили к его юрте со взаимными спорами и обидами: то один чью-то овцу зарезал, то другой узду с коновязи украл, третий кого-то побил, изувечил, четвертый обманул, не сдержал слова…), Джамуха, заскучав, приказывал накрывать стол и посылал за каким-нибудь соседним нойоном. Выпив архи, ведя задушевные беседы, он с облегчением чувствовал, как отдаляются от него все тревоги, тяжелые мысли и вместо них приходят приятная беззаботность, веселье.

И сейчас, выпив с гостями, он чувствовал знакомое блаженство в груди.

После победы над меркитским племенем он считал себя крупным воителем, видел себя в одном ряду с такими, как кереитский хан и другие бывалые вожди. Убежденный в том, что он является одним из могущественных людей в степи, он втайне с нетерпением ожидал почета и уважения со стороны других нойонов. И теперь сидел он, гордо подбоченившись, сурово поглядывал вокруг, но время от времени, не сдержавшись, вдруг весело улыбался, радушно привечая своих гостей. Те же, видя, что творится в душе молодого нойона, охотно подыгрывали ему, насыщая его гордость и давая ощутить свое значение, непомерно льстили. Глядя, что нет рядом Тэмуджина, они хвалили одного Джамуху, всю славу победы отдавая ему.

Особенно старался хурхутский нойон.

– Сами небеса послали нам такого собрата, – надсадным голосом кричал он, незаметно подмигивая другим. – Что было бы, если бы сам кереитский хан не приблизил его, не назвал своим младшим братом? Если не это, Таргудай до сих пор бесчинствовал бы, продолжал вытворять свои беззакония! А дядья его – такие гордые, спесивые – весной перепугались так, что тут же вернули ему все отцовское владение. Разом все встало на свои места! Ведь это Джамуха спас наше племя от гибели. Его мы все должны благодарить!.. Да и подумайте хорошенько: разве каждого хан назовет своим младшим братом? Не-ет!.. – Хурхут многозначительно поднимал указательный палец. – Ясно, что хан по достоинству оценил нашего Джамуху, увидел в нем то, что не каждому видно. Здесь кроется больша-ая тайна!..

Нойоны дружно поддакивали ему, шумели, пьяно размахивали руками. Джамуха в это время, скромно опустив взор, строго косился в угол стола, а сам чувствовал, как по сердцу его разливается сладостное блаженство. Особенно радостно было ему упоминание о том, что кереитский хан назвал его своим младшим братом. Это неизмеримо возвышало его перед другими монгольскими нойонами и даже перед андой, которого хан называл лишь сыном.

«Младший брат хана старше по положению, чем сын! – именно в это время пришла к нему тайная мысль, и он взволнованно размышлял про себя: – Хан не зря назвал меня так, он не мог случайно проговориться, он знает, что говорит. Здесь есть какой-то глубокий смысл…»

И украдкой, будто стесняясь самого себя, подумал: «В будущем это можно будет использовать…»

XI

Пропировав с гостями дня два и отпустив их с подарками из меркитской добычи: дав одному рысистого коня, другому молодого быка, третьему пленную девушку… – Джамуха на следующий день, встав на рассвете и опохмелившись, решил ехать к джелаирским нойонам. Эти были, пожалуй, самыми влиятельными среди тех, кого недавно принимали в айле Тэмуджина, когда тот напугал их своими неслыханными речами. К Джамухе пришла мысль исправить ошибку анды, загладить обиду нойонов и закрепить порушенную дружбу с ними.

«Анда потом будет благодарить меня за то, что улаживаю его споры с вождями племени», – думал он, рыся в сопровождении нескольких нукеров, таких же юных, как и он, парней, и жадно вдыхая свежий, прохладный осенний ветер, остужая разгоряченное после обильного пиршества лицо.

Прибыл он на место перед полуднем, въехал в джелаирский курень, подбоченившись, выпрямив спину, суровым взглядом посматривая по сторонам. Джелаирский нойон, сорокалетний Тохурун-мэргэн, встретил его с почетом, усадил в своей юрте, накрыл стол. Он тут же послал гонцов за своими братьями, стоявшими со своими куренями неподалеку, послал еще за олхонутами и элджигинами, бывшими недавно вместе с ними в гостях у Тэмуджина. Однако хонгиратского Дэй-Сэсэна, который стоял не так далеко от него, он не стал приглашать. «Он тесть Тэмуджина, – подумал он, – а разговор может пойти и о нем, лучше обойтись без него…»

Нойоны прибыли, когда солнце спускалось под уклон. Пока ждали их, Джамуха, хорошенько угостившись и выпив еще, безудержно хохотал от смешных рассказов десятилетнего племянника хозяина. Тот знал великое множество случаев с разными монгольскими нойонами – и ныне живущими, и отцами их, и дедами. Рассказывал он так, что всякий слушавший не мог удержаться на месте и валился от смеха на землю. Хитро прищурившись, бегая вороватыми глазами во все стороны, он смешно разводил руками, пожимал плечами, змеей крутился на месте, но сам ни разу не засмеялся. Джамуха же, не успевая вытирать слезы, обессиленно падал на бок и катался по пестрому сартаульскому ковру, исторгая из себя безудержный смех…

Хозяин, Тохурун-мэргэн, сославшись на свои немолодые годы и усталость, отдыхал в соседней юрте.

Поначалу хорошенько опохмелившийся Джамуха окончательно отрезвел от смеха и к вечеру сидел со свежей головой.

С прибытием припоздавших элджигинских нойонов начался главный разговор. В большой юрте хозяина собралось около четырнадцати или пятнадцати человек. Смешливый племянник джелаирского нойона куда-то исчез.

– Вот, ко мне приехал Джамуха-нойон, вождь джадаранов, – начал Тохурун-мэргэн, многозначительно поглядывая на остальных. – Все мы знаем, что хоть и молод он, а имеет большую силу, почет в степи, с ним дружит сам кереитский хан. И я подумал, что такой человек не будет ездить просто так, что он имеет какое-то слово к нам, потому и позвал я вас всех, чтобы вместе выслушать его.

Джамуха, оказавшись под перестрелом пристальных взглядов, едва нашел слова, чтобы выразить то, с чем он приехал.

– В прошлый раз мой анда непочтительно разговаривал с вами, взрослыми нойонами, и я хочу принести за него извинение.

– Вот! – хозяин торжествующе поднял короткий указательный палец, поводя взглядом по сторонам. – Когда молодые разговаривают со старшими, они должны показывать свое почтение! А то что это такое, не успел стать нойоном, а уже начинает поучать других, указывать, что нужно всем делать… Ведь так никуда не годится! – недоуменно развел он руками.

– Да, да, – затрясли седеющими бородами остальные, зашумели. – Все мы были возмущены этим, мы что ему, друзья-сверстники, что ли?

– Никакого уважения к людям!

– Сначала надо научиться прилично себя вести.

– Отец-то, видно, не успел научить.

– Недаром разное про него говорят.

– Выходит, не зря Таргудай держал его в канге, – качал головой олхонутский нойон, оглядывая всех. – Такого-то и надо покрепче привязывать.

– Да, Таргудая в этом, что ни говори, можно понять.

– А ты сам что думаешь про своего анду? – Тохурун-мэргэн склонился к Джамухе, доверительно посмотрел ему в лицо. – Расскажи нам про него, что это за человек?

– Да он неплохой человек, – растерявшись от неожиданного поворота в разговоре, Джамуха не мог найти нужных слов. – Неплохой он человек, только немного гордый, может быть… Иногда возомнит о себе и думает, что один он прав.

Выложив это, Джамуха вдруг почувствовал, что говорит совсем не то, что надо, – выходило, что он очерняет своего анду перед чужими людьми. Покраснев лицом и злясь на себя, он сухо сказал:

– Он хороший человек, храбрый и честный.

– Ну, это мы видим, – Тохурун махнул рукой, – но для людей главное, чтобы он уважение к ним имел, не возносился слишком. Ты ведь сам видишь его ошибку, раз приехал к нам извиняться за него. Так или не так?

На него вновь требовательно смотрели все и Джамуха сдался.

– Так.

– Ну вот, видишь, ты понимаешь, что анда твой имеет недостатки. – Тохурун-мэргэн все так же внушительно смотрел на него. – Значит, ты умный парень. Мы все понимаем, что вы с ним анды и дружите. Все это правильно, людям надо держаться друг за друга. Но мы, керуленские нойоны, видим, что ты умнее своего анды, и если что, мы поддержим тебя, а не его.

Джамуха только сейчас почувствовал, что его затягивает куда-то в сторону от анды, от того пути, по которому они шли рука об руку, но и слова влиятельного джелаирского нойона завлекли его чем-то притягательным. Приятно прозвучали слова взрослого, знающего жизнь нойона: «Ты умнее своего анды». И другое: «Если что, мы поддержим тебя, а не его».

– Ну, что ты задумался? – хлопнул его по плечу элджигинский нойон. – Мы с тобой ведь керуленские монголы. Отец твой был среди нас уважаемый человек. Вот и в эту войну с борджигинами мы возвели его над собой… Анда же твой для нас чужой, как ни крути, а борджигин, а тебя мы считаем своим.

Разговор шел все вокруг да около их отношений, все по очереди убеждали его в том, что отец Джамухи был одного с ними круга, а потому и он близок к ним, а Тэмуджин – он дальний, борджигин, с ним всегда надо быть настороже.

Джамухе скоро надоели эти разговоры, он чувствовал себя стесненно под испытующими взглядами нойонов, и, поняв, что того веселого пира с беззаботными разговорами, шутками и смехом, которого он ожидал, направляясь сюда, не будет, он скоро засобирался домой, сославшись на неотложные дела в своем улусе.

В дороге он был задумчив, не веселился с нукерами, как обычно в дороге, и те отчужденно помалкивали, следуя за ним в десятке шагов.

Разговор с нойонами заставил его задуматься над непростыми отношениями с Тэмуджином, разбудил в нем едва тлевшие тайные чувства. Еще с самых первых дней знакомства с Тэмуджином он почувствовал, что тот превосходит его чем-то неуловимым, какой-то внутренней силой (а он, Джамуха, с детства не любил уступать кому-то в чем бы то ни было). Тэмуджин еще тогда, несмотря на то, что потерял отца и рассорился со всем своим родом, держал себя так, как будто ничего особенного с ним не случилось, и он по-прежнему никому ни в чем не уступает. И в последующее время, следя за андой, думая о нем, Джамуха не раз удивлялся и не мог найти ответа на то, что дает ему такую уверенность и превосходство перед людьми. Изумляло и то, как могла семья большого нойона жить одна в лесу, лишившись скота, без слуг и подданных, без чьей-либо помощи, без людей вокруг… Еще больше он удивился, когда Тэмуджин после плена, живя на положении какого-нибудь беглого разбойника, осмелился прийти к его отцу, могущественному Хара-Хадану, и сумел склонить его выступить за него сватом и с его помощью забрал свою невесту у хонгиратского Дэй-Сэсэна. Задумавшись как-то над этим, Джамуха признался себе, что он не смог бы так поступить, и это его сильно покоробило. А когда он сам после смерти отца остался один, ограбленный дядьями, без отцовского улуса, без будущего, а Тэмуджин привел к нему на помощь хана Тогорила, Джамуха окончательно осознал неизмеримое превосходство анды перед ним. И ему пришлось согласиться с тем, что тот сильнее, выше его во всем. И потому во всех крупных делах последнего времени он невольно подчинялся неуловимому внутреннему превосходству анды. Но глубоко в душе его сидел червь возмущения, несогласия с тем, что он должен быть на втором месте, когда у него и войск имеется вдвое больше, и отец его был владельцем не хуже, чем отец анды. Так же и в меркитском походе он во всем чувствовал превосходство анды, видел, что и Тогорил-хан больше прислушивается к Тэмуджину, чем к нему. И на последнем пиру, по возвращении на Керулен, несмотря на общую радость победы, глубоко в душе он все же чувствовал досаду оттого, что пирующие больше возносили анду, чем его, Джамуху.

В таком двойственном чувстве – с одной стороны, восхищение им и великая благодарность за помощь в спасении отцовского улуса, а с другой – природная неприязнь к тому, кто явно превосходит его по достоинствам, – жил Джамуха все последнее время. И стоило нынче намекнуть джелаирскому Тохуруну, что Джамуха ничем не хуже, а может быть, даже лучше Тэмуджина, умнее, дальновиднее, это второе чувство – ревность к анде, к его превосходству – тут же взыграло и взяло верх над первым чувством – преданности и верности старой дружбе.

XII

Проводив Джамуху, керуленские нойоны не стали разъезжаться по своим куреням, а остались ночевать у джелаирского Тохуруна. Они решили обсудить между собой сложившееся положение, когда рядом с ними вдруг появилась огромная сила – союз двух крупнейших в племени улусов под властью юных нойонов.

Дело это давненько начинало беспокоить их. Еще весной, когда кереитский хан пришел на помощь к Джамухе и стал его покровителем, пригрозив наказать любого, кто посягнет на его улус, – еще тогда они призадумались над этим.

Внешне выражая великую радость перед ханом, да и на самом деле радуясь, что тот избавил их от нападок неотвязных борджигинов, они уже тогда задавались вопросом, к чему может привести такое покровительство чужого хана над их юным соседом. А теперь, когда к ним присоединился еще и сын Есугея с тумэном покойного отца и втроем они наголову разгромили сильнейшее на севере меркитское племя, каждый из них уже не знал покоя, осознавая всю опасность нового положения. Пугала огромная сила, которая вдруг попала в руки этих двух юнцов: вместе с войсками дядей Джамухи у них и без кереитского хана набиралось не меньше тридцати тысяч всадников. А недавнее обращение Тэмуджина к нойонам с предложением об установлении новых порядков в племени, о принятии каких-то обязательств, еще больше взволновало их: было видно, что этот молодой борджигин, показав такие замашки уже сейчас, не оставит их и в будущем, и никто не мог знать, что он еще задумает, чего от него ждать.

Решив провести в эту ночь между собой совет, они потребовали послать и за другими керуленскими вождями – чжоуреитскими, тархудскими и другими, кочевавшими к северу от реки, да позвать еще хурхутского нойона, который минувшей весной на тайном совете после похорон Хара-Хадана поразил их своим изворотливым умом, умением выходить из трудных положений.

– Пусть и они приедут, речь-то и об их головах идет, – говорил одноглазый элджигинский нойон.

– А как же иначе, – вторил ему один их олхонутов. – Надо всем вместе решать, почему мы одни должны отдуваться.

Когда запоздалые гости наконец прибыли к вечеру, хозяева снова подали еду и вино. Подкрепившись, нойоны начали совет.

Несмотря на выпитое и жирную еду, среди собравшихся не было того нарочитого веселья, которое обычно царило в таких случаях, когда вожди собирались вместе. Было им на самом деле весело или нет – не имело значения, принято было громким смехом и острыми шутками показывать друг перед другом приязнь и дружелюбие, отсутствие вражды. Но в этот вечер нойонам было не до этого, они сидели, озабоченно нахмурив лица, косились друг на друга, желая узнать, у кого что на уме, кто и что обо всем этом думает. Беспокоило всех и то, не помышляет ли кто-нибудь из них переметнуться к этим двум юнцам, вступить с ними в союз.

Первым заговорил старший элджигинский нойон, Алзамай-мэргэн, сорокапятилетний старик с искривленной шеей и склоненной на левую сторону головой. Еще в юности в драке с татарскими конокрадами ему досталось чем-то тяжелым по затылку, и с тех пор он не мог держать голову прямо. Вид у него был бы смешным, если бы не волчий, ледяным холодом пронизывающий взгляд, отбивающий любую охоту к веселью. Своих людей он держал в беспрекословном повиновении, братья его, почти такие же пожилые, как и он, привыкнув к его жесткому нраву, относились к нему так же почтительно, как когда-то к своему отцу. За время многолетнего главенства в роду Алзамай уже двоих непослушных сородичей отправил к предкам, и все знали, что слова его, если он пригрозит кому-нибудь за непослушание, не пустые.

Род элджигинов не был ни особенно многочисленным, ни богатым, но издавна из него выходили многие борцы и багатуры, известные в племени, поэтому среди нойонов они пользовались весом, говорили на советах без оглядок на других.

– Видно, что снова наступают трудные времена, – невесело заговорил Алзамай, тяжелым взором оглядывая лица нойонов. – Еле утихомирили одного борджигина, поднимает голову другой, и видно, что этот тоже будет горазд на смуты. И силы у него немалые, и нутро свое борджигинское он нам показал. Все мы слышали его речи, ясно, что хорошего от него нам нечего ждать. А вместе с Джамухой, да с кереитским ханом… – он горестно махнул рукой, – они нам не под силу. Вместе они сходили на меркитов, силы свои опробовали, войска их притерлись, щенки эти отведали крови… Нам они теперь – прямая угроза. И раз уж мы собрались сейчас вместе, давайте договоримся: никто отсюда не уедет, пока мы не решим, что нам делать в таком положении, как защититься от этих волчат.

Нойоны удрученно покивали головами, выражая согласие с ним.

– Этого уже видно, что за волчонок, – проворчал один из джелаиров. – Если уже в таких годах требует от нас каких-то там договоров, обещаний, ясно, каков будет, когда подрастет.

– Тогда он уже другое будет требовать – твоих лошадей и пастбищ, – зло усмехнулся олхонут, тридцатилетний нойон. – Как бы еще не начал оружие поднимать, владения наши захватывать.

– Да уж давно известно, – махали руками другие, – от борджигина не жди спокойной жизни.

– Вот и надо его вовремя подхолостить, – негромко вставил слово хурхутский нойон. – Пока еще не заматерел.

Нойоны оглянулись на него.

– Верно говоришь, – согласился с ним один из элджигинов. – Неплохо бы подрезать ему жилы, пока на ноги не поднялся. Да только как ты это сделаешь? За ним ведь кереитский хан стоит, он тут же прискачет со своими тумэнами. Вон, меркиты попытались его тронуть, еще когда он без войска был, в лесу отсиживался, и что у них вышло? Где теперь те меркиты?

– Да и Джамуха этот тоже с ним, – вставил чжоуреитский нойон. – Этот тоже встрянет, тронь только…

– В том-то и беда вся, – удрученно вздыхали нойоны, – и как эти щенки снюхались, когда успели?

– Однако Джамуха, кажется, посмирнее нравом, не то что его анда, – будто рассуждая про себя, промолвил один из олхонутов. – Со старшими почтительно ведет себя, извиняться приехал… Кажется, что он как будто опасается ссориться с нами. Вы не заметили такого? Может быть, нам пока за него взяться, хорошенько привязать его к нашему кругу?

– Я тоже так думаю, – поддержал его тархудский нойон. – С Джамухой можно заключить дружбу. Да и в будущем нам снова может понадобиться помощь кереитского хана, вдруг опять кто-нибудь на нас нападет, а он Джамуху своим младшим братом назвал, вот и установить бы с ними мир.

Но предложение его не нашло согласия.

– Зря вы на него полагаетесь, – возразил хурхутский нойон. – С чего это он вдруг загорится желанием нам помогать?

Остальные нойоны, по прошлому случаю зная, что слова у хурхута не пустые, вновь посмотрели на него.

– Ну, говори, говори до конца, если начал, – раздраженно сказал кривошеий старик Алзамай, пронзительно глядя на него. – Некогда нам твои загадки разгадывать.

Тот решительно тряхнул головой и заговорил:

– Вы подумайте, у этого Джамухи столько людей и скота, что скоро ему станет тесно, и он тоже начнет нас притеснять. А раз они с Тэмуджином друзья-побратимы, то будут заодно, вместе они и попытаются прибрать наши владения. Общего войска у них больше нашего, и за спиной у них кереитский хан. Они целое меркитское племя в несколько дней разгромили, а с нами-то еще быстрее управятся. Если захотят, могут в одну ночь нас перебить, мы и проснуться не успеем. И мы ведь не знаем, что у того хана на уме, а что, если ему вздумается руками этих двоих нас захватить? Вы понимаете, к чему все это может привести? В таком положении нам никак нельзя ошибиться. Нет уж, пока они не заматерели, надо выхолостить обоих, чтобы нам жить спокойно, без тревоги. А когда мы сами будем хозяевами на Керулене, друзей мы сами как-нибудь найдем.

– Правильно он говорит! – разом откликнулось большинство нойонов. – Так вернее будет.

– И на душе спокойнее.

– Он правильно смотрит на этих двоих, – поддерживал хурхута олхонутский нойон. – Так, скорее всего, и будет: они потом еще больше усилятся и вдвоем начнут вытеснять нас. И останется нам одно из двух: или подчиниться им, жить по их указке, кочевать туда, куда они скажут, словно мы их подданные, или бросить эту степь и бежать вниз по Онону до самого Шэлгэ.

Нойоны встревоженно переглядывались, наперебой гомонили:

– Так оно и будет, увидите…

– Иначе и быть не может.

Хурхут, оглядывая круг, договаривал свое:

– Вы ведь не думаете, что эти двое всегда такими юнцами будут. Сегодня они волчата молочные, а когда подрастут… а вы знаете, какими волки бывают. Вот вы говорите, Джамуха смирный парень. Это он сейчас как будто почтительно разговаривает с нами, а лет через пять или десять вы услышите его истинный голос. Отец его ведь не смирным мерином был, разве мало среди вас таких, кто от него пострадал, на кого он железный недоуздок надевал? А что мы против Джамухи имеем? У него одного два тумэна войска. Говорят, еще и пьет непомерно…

– Да, никто не поручится, что за человек он будет…

Хурхут, уже властно глядя на них, внушал:

– Чтобы этого не случилось, надо, не упуская времени, сократить им силы.

– А как ты это сделаешь? – в один голос спрашивали нойоны. – Говори, если есть что сказать.

– Сначала надо их разъединить. Они молоды, ума еще не набрали, а кровь в жилах кипит. Если проделать все с умом, можно со временем остудить их дружбу, а потом и натравить друг на друга, кость кинуть, чтобы война разгорелась между ними. Это нетрудно сделать, когда они будут смотреть друга на друга, как молодые жеребцы в одном табуне. А потом уж…

– Подожди-ка, – остановил его Тохурун, усмехнувшись. – Говоришь, это нетрудно сделать, а ну-ка, расскажи нам, как это можно сделать? Я что-то не слышал такого, чтобы можно было развязать войну, а самим отсидеться в стороне.

Хурхут скромно улыбнулся, оглядел нойонов.

– Ну, можно, например, ночью подослать нукеров на какой-нибудь табун Джамухи, чтобы подняли шум, застрелили одного или двоих пастухов да на хороших конях ускакали, а след провели к куреню Тэмуджина. Джамуху можно в это время хорошенько подпоить, чтобы злее был. На горячую голову он такого натворит, что и Тэмуджин не останется сидеть сложа руки. Они ввяжутся в драку, а потом никто и не разберет, кто виноват, кто войну начал. А когда они будут воевать, им некогда будет оглядываться на нас, будут заняты друг другом, да и силы их понемногу будут убывать. Вот пусть и воюют они до тех пор, пока не ослабнут вконец. А мы будем смотреть со стороны, подбрасывать дрова в огонь. Сами будем прикидываться, что мы тут ни при чем, что мы им добрые друзья, еще и увещевать их будем.

Нойоны восторженно вскричали:

– Вот что такое человеческий ум! Лучше нельзя и придумать!

Радостно переглядываясь, они толкали друг друга локтями:

– Да-а уж, пусть они лучше между собой воюют, чем с нами.

– Тогда и мы спокойны будем.

– Слава богам, нашелся способ отвести угрозу.

– Очень верно он говорит!

– Выходит, снова войну раздувать в своем племени? – недовольно произнес было один из элджигинов, но на него накинулись остальные.

– Так нам всем будет лучше! – увещевали его нойоны. – А что другое ты можешь придумать? Молчишь?..

– Такая война нам во благо!

– Нечего сравнивать с прошлой войной.

– Это совсем другое дело…

Старший сородич усомнившегося нойона, Алзамай-мэргэн, с угрозой оглянулся на него:

– Разговор о наших головах идет, а если у тебя нет иного, что можешь предложить, молчи и слушай, что другие говорят, – и, обращаясь к остальным, сказал: – Ну, давайте думать, с чего нам начать, как приступить к этому делу.

Все обернулись к хурхуту, признавая за ним мудрейший ум. Тот уверенным взглядом обвел всех, наслаждаясь властью над вождями известных и многочисленных родов, заговорил:

– Ну, дело тут ясное. Для начала самое верное – пустить такие слухи, будто один порочит другого, говорит про него нехорошее. Главное, чтобы слухи были упорные, чтобы всюду об этом говорили. Сначала, может, люди не очень поверят им, но если долго идти дождю, то и камень, говорят, размочится и рассыплется. Для этого и придумывать нужно умело, чтобы все было похоже на правду. Тут нужно иметь большо-ое умение, это не какие-нибудь пустые сплетни… Тэмуджин, говорят, не болтливый человек, а вот Джамуха горазд на язык, к тому же пьет часто, а от пьяного ведь всего можно ожидать. Вот про него и можно что-то придумать. Можно пустить такой слух, например, – хурхут понизил голос, заговорщически прищурил глаза, – что он втихомолку смеется над тем, что жена анды побывала в руках у меркитов. Об этом и так многие поговаривают, но эти мелкие сплетни надо хорошенько распалить, чтобы всюду об этом заговорили. Ведь никому не понравится, когда говорят такое про жену, вот это и заденет Тэмуджина. А вдобавок можно еще что-нибудь придумать, например, что Тэмуджин труслив на войне, что он весь поход за спинами своих воинов прятался. Это тоже стыдно молодому нойону и тоже всякого за живое заденет. И надо придумывать все такое одно за другим, чтобы разговоры шли и не умолкали ни на день. Один слух подбросить, другой, третий, и тогда так все разгорится, что дальше само с ветром пойдет, ведь людям лишь бы посмеяться над кем-то, очернить… Понемногу слухи сделают свое дело, перегорит их дружба, и они по-другому будут смотреть друг на друга. Вот тогда и придет пора натравить их по-настоящему, бросить кость, как бросают между голодными псами…

Нойоны, злорадно прищурив глаза на огонь, слушали его. Многие обнажали зубы в мстительной улыбке: немало было здесь таких, что в прошлые годы были обижены могущественным Хара-Хаданом, отцом Джамухи, а сейчас были готовы отомстить за отца его сыну.

– Ну, – хозяин, воодушевленно оглядывая гостей, стал разливать вино из медного кувшина, – важное дело мы решили, а теперь надо выпить за удачу.

– Надо, надо! – зашумели остальные, засмеялись: – Хорошо поработали наши головы, надо и их наградить…

XIII

К началу месяца уури[3], как обычно, похолодало. Осень понемногу, но уверенно занимала свои прошлогодние владения, помечая свой срок утренними заморозками, инеем на пожухлой траве. Дни заметно укорачивались. По утрам от реки расходился туман и держался в низинах, по оврагам, подолгу выжидая, когда поднимется солнце. После полудня по вершинам гор темнели густые серые тучи, оставляя на складках отрогов белесые следы. По вечерам порывами шнырял сырой, холодный ветер, загонял людей в юрты, поближе к очажному огню. Видно было, что зима крадется где-то поблизости.

И вдруг к середине месяца, за три дня до полнолуния, холод резко отступил. Два дня стояло умиротворенное мягкое тепло, нанесенное дальним южным ветерком, в чистом воздухе летала прозрачная паутина. А в день полнолуния явилось невиданное – наступила жара, почти такая же, как в середине лета. Люди прятались от солнца в тени, на жилых и молочных юртах приподнимали войлок, обнажая по низу решетки стен. Дети зачастили к реке, купались в прогревающейся мелководной заводи. Вновь разлетались во множестве мухи и пауты, застрекотали кузнечики.

Люди и радовались, и удивлялись такому невиданному случаю, гадали, как такое могло случиться: в эти дни пора быть уже снегу, а тут лето вернулось. Старики напрягали память и не могли вспомнить подобного. Собираясь на солнцепеке, на склонах бугров, они грели свои старые кости, высказывали догадки, отчего могло быть такое удивительное явление. Сходились на том, что боги, видно, между собой подсчитали, и у них вышло, что они недодали тепла в прежние годы, и решили восполнить людям и животным положенную им долю.

На озерах тысячными косяками гомонили задержавшиеся перелетные птицы, пользуясь временем, они успевали ставить на крыло свои выводки. Притихшие было жаворонки и другие мелкие птицы вновь разлетались, распелись над холмами. По-прежнему над сопками грозно кружили орлы и коршуны, высматривая оживившихся на холмах хлопотливых сусликов и тарбаганов.

Тэмуджин, радуясь вернувшемуся теплу и пользуясь добрым случаем, все эти дни в сопровождении Мэнлига, Боорчи с Джэлмэ и небольшого охранного отряда непрерывно разъезжал по своим войскам, перемещаясь от одних тысяч к другим, присутствовал на учениях.

В первые дни учения шли по сотням. Воины насаживали на коней камышовые чучела толщиной в человеческое туловище, веревками прикрепляя их к седлам, и гонялись за ними, стреляя тупыми стрелами. Старые воины учили молодых правильно выпускать стрелы на скаку.

– Отпускай тетиву в тот самый миг, когда копыта твоей лошади оторвутся от земли, – наставляли они. – Каждый воин должен знать полет своей стрелы. При стрельбе на дальнем расстоянии нужно уметь рассчитывать: по какой дуге она полетит и в каком месте попадет в цель.

До смерти напуганные лошади с непривычными ношами на спинах, с торчащими на них разноцветными перистыми стрелами, под настигающие, тонко воющие звуки дичали, и, подобно гонимым волками дзеренам, изо всех сил уносились прочь, хрипя на скаку, ворочая безумными глазами. За ними неотступно гнались всадники с луками наизготовку, раз за разом выпускали стремительные, далеко разящие стрелы.

Десятники добивались наилучшей сноровки, неизменно требуя, чтобы ни одна стрела не уходила мимо.

– Чем лучше будешь стрелять, тем скорее покончишь с врагом и останешься жив, – внушали они молодым. – Не попадешь первой же стрелой – смерть обернется на тебя: враг может не промахнуться. Лучший способ избежать смерти в сражении – стрелять без промаха.

И молодые, веря им, без понуканий старались в стрельбе. Даже вечерами, когда учения для всех заканчивались, многие оставались, чтобы получше отточить свою сноровку во владении луком, довести ее до края возможного, состязались между собой в быстроте и точности.

А на другой день до изнурения метали короткие копья, проносясь на скаку мимо стоячих чучел, гонялись друг за другом с арканами, стаскивая с седел…

На тысячных учениях перестраивались в колоннах на скаку, делились на десятки и рассыпались лавой…

Последние три дня шли учения всего войска. Съехавшись подальше от своих пастбищ, в ровной сухой степи у южных отрогов Хэнтэя, разделили тумэн на две части и учились нападать крупными силами, охватывать с флангов, заходить в тыл, перестраиваться для обороны…

Тэмуджин, стоя вместе с тысячниками у подножья горы, внимательно смотрел на все со стороны. Он сразу заметил, что при сложных действиях крупными отрядами многие охваты не удаются, передвижения всадников не выходят быстрыми и слаженными, как должны быть. При охватах с двух сторон часто одно крыло вырывалось вперед, другое запаздывало…

Нетерпеливо похлопывая сложенной плетью по голенищу гутула, он досадливо вздыхал, укоризненно косился на тысячников. Те молча хмурили лица.

Несколько раз пробовали нападение косым ударом, когда один отряд должен был пронестись мимо другого – мнимого противника, стоящего в колонне, осыпая его тупыми стрелами и одновременно огибая с фланга, зайти ему в тыл. В первый раз передовая сотня нападающих пронеслась мимо противника и слишком далеко ушла вперед, отдалилась от его фланга, давая ему возможность перестроиться для обороны и ответного удара. Не получилось и со второго раза…

«Эх, не такое войско нужно, чтобы разить врагов по-настоящему, – горько думал Тэмуджин. – А это всего лишь видимость…»

Вечером у костра он запальчиво выговаривал тысячникам:

– Была бы сейчас настоящая война, как мы бились бы с врагом? На что годится такое войско?

– Давно не было учений, – смущенно отговаривались те, – люди отвыкли.

– У меня много молодых прибавилось за эти годы, они и портят все, – оправдывался Асалху. – Старые воины выбыли. А эти не были на учениях при Есугее-нойоне, знают лишь как рваться вперед, вот и нарушают строй.

– Вы не тревожьтесь, мы их быстро научим всему, – успокаивал его Мэхэлху, предводитель десятой тысячи. – Так прогоняем их, что и во тьме и спросонья будут делать все как надо.

– Будет так, как он говорит? – Тэмуджин требовательно посмотрел на остальных.

– Будет, – заверили те, – раз уж взялись за дело, отточим все до конца.

– Так выучим, что будет все как раньше, при Есугее-нойоне.

Тэмуджин промолчал, но внутренне он долго не мог успокоиться, возмущенно думал о них: «Целый тумэн держат в руках и не позаботятся, чтобы содержать его в порядке. Разве нельзя было раньше подумать обо всем? Взрослые люди, а пока не ткнешь да не укажешь, не пошевелятся. Если эти, лучшие воины, такие, то каковы другие? Неужели вообще люди так глупы и ленивы, что без принуждения их не заставишь трудиться? Как тогда надеяться на них, как с такими спокойно жить?».

В это время из темноты к костру подскакал всадник.

– Где Тэмуджин-нойон? – еще издали донесся знакомый голос.

Тэмуджин, оглянувшись, встал, вышел навстречу. В свете огня показалось лицо Хасара.

Подъехав, тот спрыгнул с черного меркитского жеребца. От другого костра быстро подошли Боорчи и Джэлмэ.

Хасар, склонившись к брату и многозначительно снизив голос, доложил:

– Приехали какие-то парни из тайчиутского куреня. Спрашивали Джэлмэ. Я спросил, что им надо, а они говорят, мол, хотим попроситься в ваш улус.

– Ну, вот и начинается! – радостно улыбнулся Боорчи, глядя на Тэмуджина. – Уже из дальних краев просятся к нам люди.

Тэмуджин посмотрел на Джэлмэ:

– Видно, это твои друзья подоспели, о которых ты говорил.

– А сколько их человек? – загоревшись глазами, спросил тот у Хасара.

Тот пожал плечами:

– Ну, я не стал их считать по головам. Это же не бараны. Еще и обиделись бы да и ушли обратно.

– Можно было спросить, сколько их человек, – укорил его Тэмуджин. – Почему не спросил?

– А чего лишний раз расспрашивать? – чертыхнулся тот. – И так видно было, человек полтораста…

– Полтораста, говоришь? – переспросил Джэлмэ, с недоверчивой улыбкой глядя на него. – А ты хорошо рассмотрел?

– Я пока еще не ослеп, кажется, – обиделся тот. – Если говорю полтораста, значит, не меньше.

– Да ты не сердись, Хасар, – миролюбиво сказал Джэлмэ. – Я не ждал, что так много их будет. Значит, друзья мои еще и других за собой привели.

Обычно невозмутимый, внешне безразличный ко всему, что происходило вокруг, теперь он радостно потирал руки, возбужденно оглядывая всех.

– А ты говорил, всего семь или восемь человек могут прийти, значит, обманывал нас? – повеселев, шутливо обратился к нему Тэмуджин, забывая о своей недавней досаде и неприятном разговоре с тысячниками.

– Это победа над меркитами притянула к нам людей, – высказал догадку Боорчи. – Сейчас по борджигинским куреням, должно быть, все об этом и говорят.

– А о чем им больше говорить, – самодовольно усмехнулся Хасар. – Кажется, до нас еще никто так не разгромил меркитов.

Джэлмэ с нетерпением говорил:

– Посмотреть бы, узнать, что это за парни пришли к нам.

– Вот и посмотрим, – сказал Тэмуджин. – Давайте сейчас же поедем в курень.

Приказав тысячникам продолжать учения, оставив с ними Мэнлига и Хасара, Тэмуджин вместе с нукерами выехал домой.

Прибыли в курень поздней ночью. Тайчиутские парни были размещены по айлам подданных и уже спали. Узнав об этом, Тэмуджин отложил встречу с ними до утра.

* * *

Выспавшись в теплой юрте в обнимку с женой, в предрассветных сумерках он вышел к коновязи. Сменный конь, высокий белый жеребец, стоял уже подседланный. Рядом с ним возился пожилой воин из тысячи Сагана, назначенный к нему в конюхи. Низко склонившись, поднимая коню ноги, он проверял, хорошо ли сидят подковы на копытах.

Став в нескольких шагах, осматривая нового коня, Тэмуджин подождал, когда конюх отвяжет и подведет его.

Джэлмэ еще в темноте поднял прибывших борджигинских парней и выстроил их за куренем, на северной стороне. При полном вооружении, держа лошадей в поводу, они стояли одним длинным рядом. Глухо раздавался гомон голосов, слышался перезвяк удил, да изредка доносился храп какого-нибудь взноровившегося коня.

Джэлмэ стоял с левого края, его окружали нескольких парней – близкие друзья по тайчиутскому куреню. Рядом по правую руку стоял Борогол, тот, что прошлой зимой на совете друзей первым встал на его сторону.

Он возбужденно рассказывал:

– После той встречи наша стая распалась. Те уперлись на своем, как дурные бараны, перестали с нами водиться. Мы еще два раза созывали их и пытались убедить – да только зря слова потратили. Тогда мы стали искать по улусам других парней, таких, что могут думать своей головой, а не только повторять дедовские поговорки. Примечали тех, которые понимают, что от нынешних нойонов – одно лишь зло, что надо рвать с ними, и брали в свой круг. И в нашем, и в других куренях мы вели разговоры, трижды ездили и в дальние курени на востоке, говорили всем, что есть настоящие вожди, что нужно идти к ним, но никаких имен до последнего времени не называли. Ненадежных, шатающихся отсеивали, принимали только твердо согласных с нами. А когда пришла весть о вашем меркитском походе, тогда у людей и открылись глаза, молодежь отовсюду стала приходить к нам, проситься в наш круг. Тогда мы и призвали всех желающих идти к вам. И набрали. – Он показал на остальных. – Тут и оронары, и сулдусы, и сониды, и буданы… Это те, которые без раздумий пошли с нами. Но там еще много осталось таких, которые хотели бы, да не могут оторваться от своих куреней. Кто-то нойонские табуны пасет, отрабатывает старые долги, кто-то последний остался у родителей, помогают по хозяйству. И таких много, и они придут потом…

Тэмуджин уже при светлых сумерках вместе с Боорчи и Бэлгутэем выехал за крайние юрты. В сотне шагов перед ними темнел длинный ряд воинов с лошадьми. Те увидели его, разом зашевелились, толкая друг друга локтями, быстро подобрались в строю, выравнивая ряд.

Полторы сотни молодых парней тринадцати-пятнадцати лет, одетые в теплые дэгэлы, глядя на близкую зиму, туго перепоясанные боевыми ремнями, с которых свисали налучники и колчаны, сабли и ножи, смотрели на Тэмуджина с почтением, всем видом показывая готовность выполнить любой приказ.

Подъезжая к ним, вглядываясь, он был приятно удивлен их видом – все были крепкие, подтянутые, с суровыми, решительными взорами, при хороших конях. Лица некоторых показались ему знакомыми, он видел их во время своего тайчиутского плена.

Внимательно оглядев их, Тэмуджин тут же решил: «Пусть они будут в отдельном отряде, под началом Джэлмэ и Боорчи. Уж такие парни смогут прикрыть в опасности…»

Он подъехал к левому краю, где стоял Джэлмэ, взглянул на парня в лисьем малахае и коротком лосином дэгэле, спросил:

– Как тебя зовут, из какого рода?

– Зовут меня Борогол, я из тайчиутов.

– Почему ты оставил своих и пришел ко мне?

Тот взволнованно перевел дух, звенящим голосом ответил:

– Потому, что знаю, что ни Таргудай, никто из других нойонов не сможет наладить в племени хорошую жизнь.

– А я смогу?

Парень вздохнул, покосился на Джэлмэ.

– Мы с Джэлмэ друзья с тех пор, как помним себя. И многие из пришедших сейчас выросли вместе с ним. И мы ему верим как себе. Он нам рассказывал о ваших законах, о том, что вы хотите сделать для племени.

– А что вы сказали своим, куда поехали?

– Отцам и братьям так и сказали, что едем служить Тэмуджину-нойону.

– И что, отпустили вас?

– Кого отпустили, – парень хитро улыбнулся, – а кто-то и сбежал. Но у нас давно уже поговаривают, что с нашими нойонами всем придет гибель, что племени нужны другие вожди.

– Что же не уйдут от таких нойонов, если знают, что они несут гибель?

– Привыкли, – пожал плечами тот, – люди ведь такие: знают, что не будет добра, а бросить не решаются, боятся, как бы ошибки не вышло. А многие еще в долгу у нойонов, уйдут, а отвечать будут отцы и братья. Но о вас хорошие слухи идут, еще с весны, когда вы привели кереитского хана и окончили войну в племени. А сейчас, после вашей победы над меркитами, только про вас все и говорят. И шаманы пророчат, что вы будете властвовать в нашей степи…

Тэмуджин едва сдержал себя, чтобы не выдать своего удивления. Он впервые услышал из чужих уст то, что было предсказано для него при рождении и было известно лишь среди родственников да еще, может быть, среди самых ближних отцовских нукеров. Но теперь, оказывается, весть эта пошла и среди народа.

«Это Кокэчу, он уже открыто начал говорить о моем будущем ханстве, – с теплом подумал Тэмуджин и в то же время усомнился: – Не слишком ли рано он начал об этом возвещать? Ведь пока еще ничего не ясно, когда это будет, да и будет ли? Многие пророчества не сбывались…»

Отстраняясь от непрошеных мыслей, Тэмуджин продолжал разговор с тайчиутским парнем.

– А как теперь жизнь в борджигинских улусах? – расспрашивал он его. – Как люди живут?

– Плохо, – нахмурился Борогол, – намного хуже, чем в прошлые годы.

– Почему?

– Людей много погибло в эти годы. Потери и в табунах, и в стадах были, да и вся жизнь нарушилась, а народ потерял веру в лучшее. В последнее время стали пить много. С начала лета, как пошло молоко, так и началось… все лето пили, в куренях всюду пьяные, злые, чуть что, за ножи хватаются, драк и убийств было – уже перестали считать. И воровства много стало, воруют и лошадей, и коров, и баранов. Угонят в кусты, забьют и тем кормят детей, а многие и в разбойники подались. За последние несколько месяцев ононскую долину стало не узнать.

Пораженный услышанным, Тэмуджин спрашивал:

– А старейшины, нойоны, что же они, не пресекают беспорядков?

– Старейшин никто не слушает, теперь каждый сам по себе. А нойонам – лишь бы их владение было цело, народ им – пусть хоть глотки друг другу перегрызут. Потому мы и пришли к вам.

– Хорошо, я принимаю вас. Будете жить в моем улусе отдельным отрядом.

Объехав строй из конца в конец, расспросив у некоторых имена и роды, Тэмуджин приказал им разделиться на десятки и самим избрать десятников. Джэлмэ и Боорчи велел огласить по куреню, чтобы все сложились и поставили для новых воинов десять юрт по внешнему кругу айла.

– Если не хватит места, прикажите айлам отодвинуть свои юрты, – сказал он. – Пусть отступят на западную сторону.

Перед тем как отъехать, Тэмуджин сказал прибывшим:

– Что вам будет нужно, говорите сразу.

За всех сказал Борогол:

– Отпустите нас дня на два поохотиться. У нас пока нет своего скота, а кормом на первое время надо запастись.

– Мяса, кажется, у нас хватает. – Тэмуджин оглянулся на Джэлмэ: – Их что, не накормили как следует?

– Нас досыта накормили, еще вечером, – сказал Борогол и улыбнулся. – Однако, как говорят, хорошие собаки сами должны находить себе корм, вот и мы не хотим с самого начала стать обузой для улуса.

Подумав и еще раз убедившись, что пришли к нему отборные парни, Тэмуджин согласился.

– Но в тайгу сейчас не ходите, идите на дзеренов, – сказал он. – А то другие обвинят нас, что распугиваем зверей перед облавой.

Обратно по куреню Тэмуджин ехал в сопровождении Боорчи и Джэлмэ. Подъезжая к своему айлу, он сказал:

– Ну вот, вы теперь заимели свой отряд, Джэлмэ привел друзей, теперь и Боорчи надо собрать своих.

Тот сощурил глаза, скрывая внутреннее нетерпение, ответил:

– У меня в аруладском курене тоже есть на примете подходящие парни. Пришла пора призвать их.

– Вот и поезжай.

Боорчи улыбнулся:

– Ну, я в одном курене столько не соберу, но полсотни хороших парней, думаю, приведу.

– Веди сколько найдешь, – Джэлмэ махнул плетью, – сколотим общий отряд и будем вместе держать его.

XIV

На другое утро Боорчи уехал собирать своих старых друзей, а Тэмуджин с Джэлмэ передневали в курене.

Тэмуджин, все последние дни не слезавший с коня, хотел хорошенько отдохнуть и выспаться, но его разбудили. Едва поднялось солнце, искоса заглядывая в дымоход, к нему, прознав, что он в своем курене, приехали шестеро табунщиков и пастухов, желая решить спор о пастбищах. Злые, они возмущенно пререкались между собой, каждый доказывал свою правоту.

Тэмуджин выслушал каждую сторону и, спросонья мало вникая, кто из них прав, решил, что в этом лучше всего разберутся старые, знающие люди. Он пригласил нескольких уважаемых стариков, дедовских нукеров, попросил их съездить с табунщиками, осмотреть место и решить спор.

Только он прилег, пришла толпа женщин с южной стороны куреня – жаловаться на джадаранских юношей: мол, те задирают наших подростков.

– Как уехали наши мужчины на учения, – возмущенно тараторила толстая, боевая на вид баба, – тут же эти начали поднимать свои головы. А теперь проходу не дают нашим детям, к реке им нельзя пройти.

– Заняли весь берег и не пускают наших, – поясняла другая. – Это они осмелели, когда ваш Хасар уехал. При нем они побаивались.

– Надо бы их проучить, – говорили третья. – Хорошо бы их плетьми отстегать, чтобы запомнили…

Тэмуджин прогнал их, отказавшись вмешиваться в это дело. Он заявил, что подростки не малые дети и давно пора им научиться самим стоять за себя, а не за женскими спинами прятаться.

Джэлмэ весь день был занят тем, что устраивал жилье для прибывшего отряда. Он распорядился, чтобы освободили место вокруг нойонского айла для новых юрт. По всему куреню собирали лишние прутья на решетки для стен, жерди для потолков, войлок для покрытия, веревки для крепления. За недостающим посылали в соседние курени.

По решению старейшин, обрадованных пополнением в войске, женщины со всего куреня натаскали кучи овечьей шерсти, выпросив сколько-то еще у Оэлун, и рядом с нойонским айлом били войлок на постель молодым воинам. Те же старейшины, посылая гонцов к другим куреням, объявили повинность для всех незамужних девушек улуса: сшить двести овчинных шуб и малахаев – на зиму новому отряду.

К вечеру девушки из многих куреней большими толпами съехались на запотевших лошадях – снимать мерки с юношей – и задержались допоздна. Появление в улусе молодых воинов, как на подбор видных, крепких самцов, притягивало внимание девушек, да и женщин, и вокруг новых юрт весь день стоял праздничный шум.

– Свои-то парни в отлучке, на учениях, – глядя на них, говорили старики, – вот они и беснуются, слетаются как осы на весеннюю вербу.

До позднего вечера не гасли костры, толпились люди, раздавался гомон голосов, крики и оглушительный смех, песни и пляски. Девушки таскали из своих айлов угощение и архи…

Некоторые из стариков возмущались, жалуясь на шум в позднее время, но другие урезонивали их:

– Молчите, пусть гуляют, это и к лучшему: новых воинов нарожают, а на свадьбах и нам поднесут.

* * *

На следующее утро перед рассветом Тэмуджин с Джэлмэ собирались выехать к войскам. Они сидели в большой юрте у очага и наедались перед дорогой.

Мать еще не приходила из своей юрты. Прислуживала отъезжающим Бортэ. Она осторожно вынимала заостренной палочкой из кипящего котла куски мяса, накладывала перед ними на доски, подливала в чашки жирный, исходивший паром суп.

Они разрезали жирное мясо своими большими охотничьими ножами и ели, запивая горячим. Тэмуджин был задумчив; с утра он встал с каким-то тяжелым чувством, какая-то смута бередила ему душу, и он не мог разобраться, что могло его встревожить сейчас, когда одни удачи сопровождали его все последнее время. Глядя на него, помалкивали и остальные, висела выжидающая тишина.

И тут в юрту вошел Бэлгутэй. Он ездил к реке поить лошадей.

– Приехали еще какие-то парни! – взволнованно глядя на брата, доложил он. – И тоже Джэлмэ спрашивают. Один просил передать, что его зовут Мухали.

– Это джелаирский парень из улуса Бури Бухэ. – Джэлмэ отложил только что взятое им лошадиное ребро и посмотрел на Тэмуджина. – Я тебе рассказывал о нем.

– Помню. – Тэмуджин посмотрел на него и кивнул Бэлгутэю: – Зови их сюда.

Бортэ встала от очага, пересела к полке с посудами. Скоро послышались шаги, донесся голос Бэлгутэя.

Снаружи приподнялся полог, и в юрту один за другим вошли двое парней. Найдя глазами Тэмуджина, они сняли шапки и низко поклонились.

– Садитесь, – Тэмуджин указал им место рядом с Джэлмэ.

Те присели чуть поодаль от очага. Бортэ подала им по чашке молока. Гости обеими руками приняли угощение, потянувшись к очагу, отлили по капле на огонь, безымянными пальцами побрызгали в сторону онгонов и пригубили.

– Ну, откуда вы, какими путями оказались в наших краях? – по обычаю, издалека начал разговор Тэмуджин.

– Мы из рода джелаиров, – отвечал парень, сидевший поближе к Джэлмэ, – четыре года назад наш курень отделился от сородичей и стал кочевать своим малым улусом. Прошлой зимой, когда началась война с борджигинами, на нас напали киятские Бури Бухэ и Алтан. Они перебили наш караул, забрали единственный табун лошадей, а нас угнали к себе на Онон. С того времени живем при них, как подданные. В конце зимы я встретился с вашим нукером Джэлмэ, и он мне рассказал о вас. Я сговорился с друзьями, и мы выжидали, когда вы поднимете свое знамя. А теперь, когда услышали о вашей победе над меркитами, я рассказал обо всем нашим старейшинам, и они согласны вести наш курень под вашу руку.

«Целый курень, с семьями, а это уже немало!» – обрадованно подумал Тэмуджин, но, скрывая свои чувства, удерживая на лице спокойствие, спросил:

– Сколько же вас всего?

– Сто восемьдесят семь айлов, воинов триста двадцать восемь.

– А что, разве плохо вам жить у киятских нойонов? – расспрашивал их Тэмуджин. – Ведь жизнь везде одинакова.

– Нет уж, не везде, – покачал головой Мухали. – С этими жить тревожно, нет никакой надежды на будущее.

– Почему?

– Если позволите говорить прямо, скажу, что это негодные люди. Хорошие нойоны о будущем думают, а эти лишь нынешним днем живут. Кругом беда, а они все пьянствуют, народ их в голоде и нужде пребывает. А главное, своей головы не имеют, не думают о том, куда им вести людей, как улучшить жизнь, а только что смотрят в рот тайчиутскому Таргудаю, а тот, кажется, и вовсе сумасшедший. Люди ведь всё видят, понимают, вот и беспокоятся: с такими вождями будет беда. Не только мы, джелаиры, даже старые их родовые подданные боятся, как бы они не натворили чего-нибудь еще, не навлекли новой беды…

Умная и прямая речь парня понравилась Тэмуджину. Набираясь любопытства, он спросил:

– А что, все ваши пойдут ко мне, никто не воспротивится?

– Все, – твердо сказал Мухали, – мы ведь не по своей воле пошли к этим нойонам, они силой угнали нас. А о вас слухи идут, что законы ваши справедливы, что можете защитить народ от дурных людей… – Помолчав, он неуверенно сказал: – Вот только одно может нам помешать…

– Что? – спросил Тэмуджин.

– Ведь эти нойоны не захотят отпускать нас. Как начнем собираться, они увидят… и тогда все может быть.

Тэмуджин задумался, взвешивая его слова: «Все верно, дядья мои всполошатся не хуже собак, у которых отняли кость. Когда узнают, что они собрались ко мне, то и на меня ополчатся. Сами не полезут, но побегут жаловаться к Таргудаю. А тот от глупости или от пьянства может и встрять в это дело, поднимет и другие борджигинские роды, страху напустит на них: вот, мол, сын Есугея на родных дядей посягнул, скоро и до нас доберется. Натравит на меня всех, сделает врагом, чтобы не возвращать мне долг. Хотя Тогорил-хан весной ему пригрозил, привел его в чувство, но от жадности да на пьяную голову он и на это может пойти. Силы у него еще есть, да и, если что, есть куда и отступить – вниз по Онону, а там и к татарам можно уйти, а те ему обрадуются, ухватятся за него, чтобы усилить смуту среди монголов… Однако и мне теперь нет обратного пути. Если эти парни увидят, что я боюсь связываться с ними, то разочаруются во мне, а там и весь народ от меня отвернется. Скажут: боится настоящей драки, только болтает много. Выходит, остается мне одно: прямо сейчас выступить с войском на Таргудая, пока он ничего не знает, прижать его и потребовать возвращения долга. Главное – не дать ему оглядеться, застать врасплох. Тогда только он испугается, когда нож будет у горла, и уступит. Это и есть единственный способ… Вот, видно, и скрестились наконец наши пути, дядя Таргудай».

В груди у него гулко стучало, будто он уже сейчас встретился лицом к лицу со своим старым врагом.

– Хорошо, я приму вас в свой улус, – сохраняя внешнее спокойствие, сказал Тэмуджин. – А чтобы не случилось беды, в помощь к вам приду со своим войском. Будьте готовы подняться все разом и ждите нас.

– И до времени не подавайте вида, – добавил Джэлмэ.

– Ну, уж это мы сумеем! – радостно улыбнулся Мухали.

Донельзя обрадованные, с просветлевшими лицами, молодые джелаиры попрощались и ушли.

Тэмуджин послал Бортэ за матерью. Та, взволнованная услышанным разговором, торопливо вытерла руки и вышла. Джэлмэ, быстро допив свою чашу, пошел готовиться в дорогу. Взглянув на каменное лицо брата, вышел и Хачиун.

Оставшись один, Тэмуджин неподвижно сидел, пристально глядя на огонь. Немного погодя он оглянулся на онгонов и встал перед ними на колени. Глядя на онгон отца, искусно вышитый матерью из гладкой дубленой кожи, с черными бусинками вместо глаз, просительным голосом обратился к нему:

– Отец, пришло мне время решить дело с Таргудаем, вернуть твое владение… Будь со мной рядом, присмотри за своим войском…

Он долго смотрел на онгон, а видел живое отцовское лицо со строго сдвинутыми бровями, неподвижно смотрящее куда-то вдаль, и нельзя было понять, одобряет он его затею или отвергает.

Он опустил голову, задумавшись о предстоящем, пытаясь разобраться в своих чувствах, привести свой дух и мысли в покой. Давнишний, укоренившийся страх перед Таргудаем, отступивший было с получением отцовского войска, а потом не раз подступавший и тревоживший, теперь вновь охватил его и придавил всей своей силой. Вновь наступило для него время испытания, впереди невидимо замаячил исход: победа или гибель. Все мысли и заботы, которыми он был охвачен предыдущие дни и еще совсем недавно тщательно обдумывал, разом улетучились, осталось лишь одно знакомое жгучее чувство – как перед прыжком на дикого, необъезженного жеребца-пятилетка. Ему сейчас казалось, что Таргудай будет разъярен его требованием, в безумстве поднимет все борджигинские войска и пойдет на него войной – точно так же, как год назад он пошел на керуленских. Неизвестно было, какие роды сохранят ему верность и встанут за него, а какие останутся в стороне. На миг еще раз пришла спасительная мысль позвать в поход Джамуху, но он тут же отверг ее: опять начнется война между родами и виновником ее будет он, сын Есугея.

«Таргудай на всю ононскую долину будет кричать, что на деле я оказался не лучше других, когда самому захотелось добычи, – думал он. – Но прийти сам и потребовать долг я имею право – этим никто не сможет меня попрекнуть».

Он еще раз взглянул на онгон отца, пытаясь понять, одобряет ли тот его, и тут вдруг явственно услышал его строгий голос:

– Иди!

Тэмуджин вздрогнул и оглянулся вокруг; в юрте никого не было, огонь в очаге по-прежнему ровно освещал решетки стен. Он снова взглянул на онгон, но тот так же холодно смотрел на него своими черными бусинками.

Тэмуджин так и не понял, откуда раздался этот короткий возглас – он прозвучал как будто отовсюду, но громко и ясно, и голос был отцовский – в этом Тэмуджин был уверен. Он как-то разом успокоился, чувствуя, как отходят от него все тревоги, только что разрывавшие его изнутри. Он впервые после смерти отца наяву услышал его голос, и это придало ему уверенности.

«Отцовский дух со мной рядом! – обрадованно подумал он. – Если что, поможет».

XV

После полудня Тэмуджин вместе с Джэлмэ и с десятком парней из нового отряда прибыл на место учений.

С утра небо было чисто, вернувшееся после заморозков тепло все еще держалось, хотя сильная поначалу жара заметно спала. Солнце, понемногу уплывая к западу, время от времени скрывалось за набредавшими из-за хэнтэйских гор небольшими темными облаками, и тогда поддувал прохладный ветерок, пошевеливал верхушки редкого, иссохшего ковыля.

Учения шли на том же месте. Выехав на увал, они издали увидели, как от лесистого склона горы большой отряд всадников понесся в степь, где темнело в походной колонне другое войско.

– …Ура-аа… ааа… – с ветром доносились оттуда далекие, невнятные отголоски.

На холме небольшой кучкой стояли тысячники. Неподалеку толпились их посыльные с лошадьми в поводу. То один, то другой из этой толпы садился на коня и стремглав летел вниз по откосу, чтобы передать сотникам приказы тысячников.

Подъехав к ним сзади, Тэмуджин поздоровался и отозвал в сторону Мэнлига. Они отъехали шагов на семьдесят.

– Хочу пойти с войском на Онон…

Тэмуджин коротко рассказал ему о последних событиях и о том, что в их улус просятся джелаиры.

– Дело тут не только в моих дядьях, – говорил он, – когда мы заберем у них джелаиров, они тут же побегут жаловаться Таргудаю, а тот сам должен нам, с того нам тоже нужно потребовать старый долг. А раз так, надо и решить все дело одним разом. Что ты об этом скажешь, Мэнлиг-аха?

Тот долго молчал, раздумывая.

– Что молчишь, или тебе это не нравится?

– То, что народ потянулся к тебе, это очень хорошо, значит, люди поверили в тебя. – Мэнлиг медленно поглаживал усы, глядя вдаль, будто задумавшись о чем-то. – Все это хорошо, и пока что все у тебя одно к одному идет… Вот и учения ты затеял, воины думали, что сейчас они ни к чему, а теперь втянулись и делают все как надо, понимают, что нужное дело…

– Ну, а что тебя смущает? – нетерпеливо сказал Тэмуджин. – Я ведь вижу, ты что-то не договариваешь.

Мэнлиг подумал, с трудом подбирая слова.

– Может быть, сейчас и хорошо бы потребовать долг у Таргудая… Но, видишь ли, тут может быть помеха… – Он примолк и покосился на тысячников.

– Ну, говори!

– Наши тысячники, думаю, будут недовольны этим, они не захотят сейчас идти против Таргудая. Хорошо, что хоть на учения вышли, а в поход на Онон… Там ведь Таргудай не один, с ним и другие роды стоят. А этим на своих же борджигинов идти не так просто, понимаешь?

– Ты думаешь, что тысячники откажутся идти со мной в поход? За то, чтобы вернуть законное владение улуса? – Тэмуджин взволнованно перевел дух. – Как же так, они ведь поклялись мне в верности! И я веду их не для грабежа соплеменников, не для пустой прихоти.

– Ты потише говори, услышат… Все верно, но, может быть, мы оставим это дело до весны? А тем джелаирам скажем, чтобы подождали.

– Нет уж. – Тэмуджин упрямо двинул головой. – Я обещал им, что приду и поддержу их, а потому я не могу отступать.

Мэнлиг пристально посмотрел на него, будто пытаясь проникнуть в его мысли. И, словно убедившись в чем-то, сказал:

– Ну что ж, тогда огласи приказ, но будь готов ко всему.

Тэмуджин глубоко вздохнул и молча повернул коня. Сердце в груди у него громко колотилось.

Подъехав к тысячникам, едва сдерживая переполнявшие его чувства, он почти злобно оглядел их. Те, внешне равнодушные, с выжидающими лицами смотрели на него.

Он громко сказал:

– Готовьтесь к походу. Идем на курень Таргудая.

Тысячники молча переглянулись, опустили взоры. Тэмуджин, медленно переводя взгляд с одного на другого, продолжал:

– Пришла пора забрать у него старый долг, табуны и подданных моего отца.

Те все так же помалкивали, неподвижно застыв в седлах, и один лишь Муху, вождь девятой тысячи, высказался открыто:

– Я не думаю, что есть нужда идти в поход прямо сейчас. Надо переждать хотя бы эту зиму. Пусть люди отдохнут, а там, может быть, все повернется по-другому… К чему такая спешка, куда эти табуны и люди денутся?

Тэмуджин чувствовал, как медленно похолодело у него в груди, будто у него онемело все тело. В голове мельком пронеслось: «Так и есть, тысячники против похода, а один уже отказывается мне повиноваться».

Он вспомнил, что в меркитском походе, безлунной ночью, когда они захватили опустевшую ставку врага и надо было искать Бортэ, этот же тысячник отказывался идти вперед, говоря, что опасно наступать в темноте.

Тэмуджин оглядел остальных. Те, потупив внешне равнодушные взгляды, выжидающе смотрели в землю. Казалось, они были согласны с Муху.

– Кто еще так думает? – сухо спросил Тэмуджин.

Чувствуя в его голосе скрытую угрозу, остальные промолчали. Выждав, Тэмуджин посмотрел на Муху.

– Позови сюда своих сотников.

Тот недоуменно вскинул на него свой неприязненный взгляд, заподозрив неладное, и резко оглянулся на других тысячников, словно требуя у них поддержки. Те остались неподвижны, однако с испытующими взглядами посматривали на Тэмуджина, выжидая, как он поступит.

Муху вновь повернулся к Тэмуджину и хотел что-то сказать, но тот уже двинул коня вперед, приблизившись с правой стороны, взялся за рукоять своей сабли.

– Позови своих сотников.

Муху покосился на его руку, крепко сжимающую саблю. Рука Тэмуджина двинулась, и показался блестящий, остро отточенный клинок… Муху вздохнул и разом сник. Слабым взмахом он подозвал своего посыльного, осевшим голосом приказал:

– Пусть сотники подъедут сюда.

Молодой воин с испуганными глазами повернул коня и ускакал вниз по склону. Наступила тишина. Тэмуджин, все так же ощущая, как громко стучит в груди сердце, ждал: в это время окончательно решалась сила его власти над войском.

Вскоре на холм стремительной рысью один за другим поднялись десять всадников, встали перед Тэмуджином плотным рядом и преданно склонили головы в островерхих железных шлемах, прижав руки к груди.

– Кто из вас может принять тысячу? – спросил Тэмуджин, покосившись на Муху. Тот угрюмо смотрел в землю. – Кто из вас больше знает в деле войны? Вы знаете друг друга, поэтому хорошенько подумайте и скажите мне.

Сотники, уразумев, в чем дело, растерянно водили взглядами, косились друг на друга. Снова на короткое время повисла тишина.

– Старше всех нас Тулай, нойон четвертой сотни, – наконец высказался один. – Он больше всех войн прошел, да и раньше всех стал сотником.

Тэмуджин посмотрел на пожилого воина, лет за тридцать, тот суровым взглядом смотрел перед собой. Тэмуджин указал ему плетью, знаком веля выехать вперед. Тот тронул беспокойного чалого жеребца, выдвинулся из строя на три шага.

– Можешь взять в свои руки тысячу?

– Могу, – ответил он и, покосившись на прежнего тысячника, спросил: – Можно ли узнать, почему Муху перестал быть тысячником?

– Он оглядывается назад в то время, когда надо смотреть вперед, – нарочито громко, чтобы слышали все, сказал Тэмуджин.

Тулай подумал и понимающе кивнул, опустив взгляд.

Тэмуджин коротко взглянул на Муху:

– А ты встань на место сотника.

Тот с недоуменным лицом, будто все еще не веря в то, что происходит, встал в строй. Тэмуджин приказал сотникам:

– Поезжайте по своим отрядам и готовьте воинов к походу.

Те, еще раз поклонившись, отъехали.

Тэмуджин, скрывая не отпускавшее его волнение и всем видом показывая, что ничего необычного не произошло, ровным голосом обратился к тысячникам:

– В поход на Таргудая мы должны пойти сейчас. Если не пойдем, а будем выжидать лучших времен, то покажем ему свою слабость. А это не тот человек, перед кем можно расслабляться, ему надо показывать железную силу, чтобы он не вздумал строить козни. На нас ведь и другие смотрят, как мы поступим теперь: потребуем возвращения долга или будем молча стоять в сторонке? Они сейчас гадают: разгромили меркитов с помощью кереитского хана, а сами-то стоят чего-нибудь или нет? Вот о чем все думают, глядя на нас, и в это время мы не должны предаваться лени или боязни. Все должны увидеть, что мы не слабы и силой, и духом. Только тогда на нас никто не позарится. Разве вы не знаете этого?

Тысячники пристыженно смотрели в землю. Саган с нарочитой улыбкой сказал:

– Ну, мы всегда готовы выполнить приказ нойона, на то и клятву давали. А тут ведь просто усомнились, надо ли прямо сейчас начинать это дело. Но вы разом поставили нам головы на места, и все стало ясно. Да и если подумать, какой у нас ум? Мы ведь лишь воины, отцы наши харачу. А нойонский ум от предков, от ханов идет… Куда же нам с вами равняться?

Тэмуджин оглядел других тысячников. Те улыбались, смущенно переглядываясь, будто пойманные на чем-то постыдном, толкали друг друга локтями.

– Тогда будем думать о деле, – сказал Тэмуджин, все так же с усилием выдерживая строгое выражение на лице. – Что нам нужно для похода, на сколько дней хватит еды войску?

Те переглянулись.

– Дня на два осталось, – сказал Асалху. – Когда выезжали, на большее время не рассчитывали.

– Сейчас же распустите войско по домам. Пусть все сменят лошадей и запасутся всем, что нужно, на десять дней. Послезавтра до восхода солнца весь тумэн должен стоять у куреня десятой тысячи. Оттуда прямая дорога на Онон. А сами мы отсюда же поедем туда, отдохнем перед походом и заодно хорошенько обдумаем, как будем действовать. Поняли?

– Поняли.

– Отправляйте войско.

Те, склонив головы и прижав руки к груди, разъехались по своим тысячам.

Только теперь Тэмуджин вздохнул глубоко и облегченно. Войско оказалось послушно ему, стало ясно, что любое его повеление отныне будет исполнено беспрекословно.

Тэмуджин огляделся вокруг. Рядом оставались Мэнлиг, Хасар с Джэлмэ, да поодаль толпились всадники охраны.

– Ну, что, покажем теперь этому Таргудаю, что мы ему не малые дети? – нарочито весело сказал Тэмуджин.

– Да-а, ты-то уж истинно не малое дите, я до сих пор смотрю на тебя и удивляюсь, – с улыбкой покачал головой Мэнлиг. – Как ты управился с этим Муху и приструнил их всех. Какие бы норовистые ни были, и то все хвосты прижали.

Хасар, с изумленным восторгом смотревший на брата, спросил:

– А ты и вправду хотел зарубить его? И зарубил бы, если он не послушался?

– Не хотел, но зарубил бы, потому что нужно было, – тут же похолодел взором Тэмуджин. – Ну, хватит об этом, давайте поговорим о другом.

Он обратился к Джэлмэ:

– Ты сегодня же пошли кого-нибудь из своих парней за Боорчи. Он ведь не знает ничего, надо его предупредить.

– Уже послал двоих, еще утром, перед выездом.

– Ну, тогда все хорошо. Теперь можно и отдохнуть перед походом. Что-то я проголодался. Давайте спустимся вон к тому озеру, подстрелим несколько птиц и поджарим на огне.

XVI

В предрассветных сумерках тысячи Тэмуджина собрались в ровной степи к северу от куреня. Под зычные окрики сотников и десятников они разбирались по местам, выравнивали ряды.

Наконец войско выстроилось тысячными отрядами – десятью ровными колоннами в один ряд, оставив между собой расстояние в половину перестрела. Когда тишину прорезал тонкий свист сигнальной стрелы, войско двинулось вперед – на северо-восток, беря направление в сторону Хурха.

Тронувшись шагом, отряды скоро перешли на легкую побежку, все убыстряясь, и уже скоро шли вольной походной рысью, покрывая все вокруг тяжелым, грозным гулом.

До полудня шли, не замедляясь. Стремились сократить время пути. Вокруг стелилась безлюдная, буро-коричневая степь. В небе слетались вороньи стаи, завидев движение большого войска, почуяв поживу. Все увеличиваясь в числе, они роем кружили высоко, издавая сварливый птичий шум, косяками следовали за войском, дерясь между собой, будто заранее деля ожидаемую добычу.

В полдень, в том месте, где к низине с обеих сторон подступают длинные гряды высоких сопок, стали на короткий отдых. Подкрепились из запасов в переметных сумах, разнуздав лошадей и держа их на длинном поводу, дали им подкормиться и вскоре двинулись дальше по широкому проходу между сопками.

День стоял ясный, и было отчетливо видно, как походные колонны на расстоянии половины перестрела друг от друга, прямо пересекая бугры и овраги, несутся вперед. Издали казалось, что это тени от туч, ветром гонимых по небу, скользят по поверхности земли.

Тэмуджин ехал в середине, между пятой и шестой тысячами. Рядом с ним рысили Хасар и Бэлгутэй (они по очереди держали знамя), Мэнлиг с несколькими старыми отцовскими нукерами и Джэлмэ во главе нового отряда, следовавшего позади. Прежнюю охрану – сотню из тысячи Сагана – Тэмуджин перед походом вернул обратно.

В предыдущий день в курене девятой тысячи Тэмуджин совещался с Мэнлигом и другими вождями. Уединившись в одной из юрт, они тщательно обдумали предстоящий поход. Сразу все сошлись на том, что сначала нужно обратиться к Таргудаю мирно, вежливо донести ему свои требования. И лишь в том случае, если он откажется отдавать долг, пустить войско на его курень, сильным ударом проникнуть внутрь, поймать его самого и заставить признать вину.

Долго прикидывали примерные силы у тайчиутов, обсуждали, как расставить свое войско. Выслушав мнения всех и обдумав их про себя, Тэмуджин решил по прибытии на Онон разделить тумэн на три части: две тысячи поставить у киятских куреней и прикрывать ими отход джелаиров, силами пяти тысяч обложить курень Таргудая, чтобы сковать его, не дать развернуться, а остальными тремя тысячами прикрыться от других борджигинских родов – на случай, если кто-то из них попытается прийти на помощь к Таргудаю.

Тысячники, с самого начала не очень обрадованные этому походу, теперь же, когда пути назад не было, втянулись в дело, воодушевились. Глядя на них, Тэмуджин догадывался, что они загорелись возможностью, как обычно в походе, под шумок отхватить себе какую-нибудь добычу, угнать кое-что из многочисленного тайчиутского скота. Да и пополнить свои отряды старыми подданными Есугея-нойона для каждого из них было не лишним.

На совете тысячники сидели веселые, возбужденные, хотя и не пили архи (Тэмуджин призвал всех воздержаться от питья крепкого). И, к удивлению Тэмуджина, все они теперь были уверены в благополучном исходе дела. Когда он рассказал им о своей задумке три тысячи поставить заслоном от возможного вмешательства других борджигинских родов, они дружно возражали ему, убеждая, что никакого прикрытия от других родов не требуется, что никто из старых подручных Таргудая не решится вмешиваться, что все силы нужно направить на него одного.

– Они знают, что мы теперь не одни, – с усмешкой говорил Асалху, разводя руками, оглядываясь на других. – Знают, с кем мы ходили в поход на меркитское племя. Потому против нас они и не будут показывать прыти.

– Да и всем известно, что Таргудай имеет долг перед вашей семьей, – приводил свои доводы Мэхэлху, вождь десятой тысячи. – Знают, как он после смерти Есугея-нойона забирал ваших подданных, угонял табуны. Так что же они, за его долг будут свои головы подставлять? Нет уж, мы-то их хорошо знаем: когда безопасно, они все тут, все готовы добычей поживиться, а как настоящая угроза, никого рядом не увидишь, все разбегутся и замрут по норам.

– А вот самому Таргудаю с его тайчиутами деваться будет некуда, – задумчиво щурясь на огонь, говорил Дохолху. – Вот они-то и могут с перепугу броситься на нас, их надо обложить покрепче.

Тэмуджин внутренне был обрадован тому, что говорили ему тысячники, – выходило, что он зря опасался большой войны с борджигинами, однако от решения оставить трехтысячный заслон он не отказался. Он хотел быть уверенным, что в спину нежданно никто не ударит, а в нападении на тайчиутский курень полагался на то, что Таргудай сейчас его не ждет и не успеет ничего предпринять. Он знал, что больше двух-трех тысяч воинов в мирное время у него под рукой не будет.

И еще один замысел имел Тэмуджин, не вняв совету своих тысячников: он хотел показать им, что в войне, как и в мирное время, его решения не будут зависеть от их советов, что он сам будет распоряжаться войсками, а их дело – исполнять его приказы. Но, принимая решения, незаметно поглядывал на Мэнлига: пока тот помалкивал и лицо его было спокойно, он был уверен, что делает все верно.

Однако внутренне он все-таки с тяжелым сердцем готовился к развязке с тайчиутским вождем. Думая о предстоящем столкновении, он вновь никак не мог отделаться от привычки прежних лет – нудного, похожего на страх, тревожного чувства по отношению к нему. Чувство это не отпускало его все время, пока они приближались к долине Онона. С волнением вспоминал он прежние встречи с могущественным нойоном. Особенно отчетливо, будто это было лишь вчера, вспомнилось, как тот приехал свататься к матери Оэлун. В тот день они стояли с остатками своих подданных на месте прежнего куреня, откуда уже откочевали сородичи, бросив их одних. Словно высеченное, всплыло в памяти разъяренное лицо тайчиутского властителя, когда тот носился со своими нукерами между юртами… Вспоминал, как потом они, приговоренные всей семьей к уничтожению, скрывались от него, заметали следы, и о том, как после он жил у него в плену, мучительно ожидая конца, то и дело ловя на себе его мстительный взгляд. Вспомнилось и то, как на облавной охоте на него упало подпиленное дерево, и после он шел с дрожащим сердцем – шел к Таргудаю, не имея другого пути для спасения… И то, как он дрожал от ледяного холода в заводи Онона, бежав из плена, и как сжималось от страха сердце, когда он прятался под ворохом овечьей шерсти у юрты Сорхона, а по куреню рыскали в поисках его нукеры Таргудая…

Теперь же он ехал к нему во главе большого войска требовать возвращения законного имущества. Однако, ощущая свою слишком раннюю молодость, не совсем еще изжитое детское чувство бесправности, не освободившись от впитавшейся привычки смотреть на взрослого нойона с должным почтением, сейчас он то и дело с досадой чувствовал предательскую неуверенность в себе, будто собирался замахнуться на что-то высокое, недоступное.

Переночевав у небольшой извилистой речки, подкормив коней, на второй день после полудня они подошли к среднему течению Хурха, где все еще на летних пастбищах стоял маленький курень двух киятских нойонов – Даритая и Бури Бухэ.

Погода в последний день испортилась, и небо было хмуро. Солнце еще с утра занесло мутной серой пеленой, и с низовья, со стороны Онона, поддувал порывистый, холодный ветерок. Около трехсот с лишним юрт, прижавшись к обрывистой излучине реки, темнели под низко плывущими сероватыми тучами.

Тэмуджин видел, как в левом крыле его войска вторая тысяча отстала от общего строя, рысью обогнула холм, стоящий впереди, и встала напротив куреня, рассыпаясь сотнями, обложив его волчьей стаей. Остальные, не останавливаясь, пронеслись дальше.

Ниже по реке показался курень Алтана. Состоящий, кроме владения самого Алтана, из наследства его покойных братьев Джочи и Гирмау, да обросший частью пригнанных с юга джелаиров, курень выглядел довольно внушительно – около семисот с лишним юрт стояло в нем.

Войско все так же, не задерживаясь, прорысило мимо, сотрясая гулом землю, и на этот раз третья тысяча, приотстав, направилась в сторону куреня.

Тэмуджин вел остальное войско к длинной пологой сопке, высившейся над степью справа.

Наконец они выскакали на увал, и перед ними открылась долина другой, такой же небольшой речки. На низком сером берегу, на расстоянии трех перестрелов от них лежал обширный тайчиутский курень. Тэмуджин на короткое время придержал коня, вгляделся в раскинувшееся ровным кругом тайчиутское логово. На него тут же нахлынуло воспоминание о той нескончаемо долгой и тоскливой зиме, что он прожил в плену, среди этих юрт, которые он видел сейчас перед собой. Хотя курень тогда стоял в другом месте, вид его был все тот же: так же в середине его огромным кругом стояли белые юрты многочисленной родни Таргудая и вокруг неохватной полосой темнели жилища подданных.

Вглядевшись, у реки он увидел одинокую бычью арбу. Вспомнилось, как он сам когда-то возил воду в этом курене в нойонские айлы.

«А не Сулэ ли сейчас там стоит, наполняет бурдюки? – подумал он и горько усмехнулся. – Если бы я тогда не решился бежать, кто знает, может, и сейчас я был бы с ним и так же черпал воду… Канга свое сделает, – вспомнились слова Таргудая, – согнет и придавит к земле… И я на всю жизнь остался бы его рабом…»

От мыслей этих ему сделалось муторно, и он с усилием отбросил их, заставил себя думать о другом.

Восьмая, девятая и десятая тысячи, как было им приказано, отделились от правого крыла и поскакали в обход, в сторону дальней сопки, чтобы закрыть пути от остальных улусов, стоящих ниже по Онону. С оставшимися пятью тысячами Тэмуджин двинулся к тайчиутскому куреню.

Волнение, не дававшее ему покоя все это время, как он ни старался подавить его, теперь только усилилось. Чувствовалось неотвратимое приближение развязки. Хотя и знал он, и убеждал себя, что Таргудай уже не такой могущественный, как прежде, да и сам он теперь не прежний беглый подросток, а владелец большого войска, однако страх перед ним, прижившийся за многие годы, крепко сидел в душе.

По длинному пологому склону в окружении охранного отряда он спускался в низину. Приближаясь, видел, как неподалеку от куреня трое подростков на невзрачных лошадках, пасшие стадо телят, наперегонки поскакали к юртам, тонкими криками оглашая округу. В это же время выехавшие на восточную сторону двое взрослых всадников, видно, собиравшиеся куда-то в степь, спешно повернули коней и скрылись за юртами. Копошившиеся по окраине немногочисленные люди разом исчезли из вида. Курень замер в ожидании.

В двух перестрелах от крайних юрт Тэмуджин поднял правую руку и остановил коня. Рядом стала пятая тысяча, выровнявшись, замерла, пестрея поднятыми копьями.

Нукеры пустили в обе стороны свистящие стрелы. Остальные четыре тысячи, распавшись на два крыла, двинулись в охват куреня. Стремительной рысью передвигаясь по склонам, скоро они заняли свои места, со всех сторон обложив курень.

Тэмуджин, внимательно осмотрев притихшую тайчиутскую ставку, подумал некоторое время и обернулся к Джэлмэ.

– Тебя здесь все знают, и ты сможешь поговорить с ним достойно. Съезди и передай ему мои слова: «Дядя Таргудай, после смерти моего отца вы взяли наши табуны и подданных. Пусть будет считаться, что вы взяли их на сохранение. А теперь я пришел за своим имуществом. Если согласны отдать, выйдите ко мне мирно, и мы обговорим все, а если не признаете моих прав, выйдите со своим войском, и мы честно сразимся на этих холмах. Пусть боги с неба посмотрят и решат наш спор».

– Передам ему слово в слово. – Джэлмэ с готовностью тронул коня и, поддав поводьями, поскакал рысью.

Тэмуджин неотрывно смотрел ему вслед. Когда тот приблизился к куреню шагов на триста, из-за ближних юрт вышли несколько вооруженных людей в шлемах и доспехах. За ними, среди юрт, не высовываясь всей толпой, собирались другие; тут и там, поодиночке и небольшими кучками, они выезжали наружу, осматривали окрестности, заполненные войсками. Многие из них, видно, отпустив своих коней на пастбища, были пеши. Глядя на тех, Тэмуджин облегченно подумал: «Значит, они ничего не ожидали».

Джэлмэ все той же размашистой рысью приблизился к юртам шагов на полтораста. Тэмуджин слышал, как он что-то крикнул тайчиутским воинам, и те дали ему дорогу. Придерживая коня, он шагом проехал к ним и скрылся за юртами.

Всадников и пеших воинов на краю куреня становилось все больше. Чернея шлемами и доспехами, они заполняли окраины. Пешие, выстраиваясь между внешними юртами, держали наготове луки.

Время тянулось томительно долго. Ветер с востока усиливался, порывами шумел в ушах, выбивая слезы из глаз. Тэмуджин сидел в седле, подавляя нетерпение, суженными глазами глядя на юрты, за которыми скрылся Джэлмэ.

«Теперь назад пути нет, и будет то, что будет, – неопределенно, как о постороннем, подумал он и прерывисто вздохнул, – или смертельная битва, кровь и гибель людей, или все обойдется миром…».

Он оглядел свое войско: оно стояло на склонах в сотенных колоннах, неподвижно примолкнув, выжидало исхода.

Джэлмэ все не показывался. «Таргудай медлителен, – думал Тэмуджин, рассчитывая время. – А если сейчас он пьян, до него не скоро дойдет то, что скажет ему Джэлмэ. Долго будет переспрашивать, допытываться. Пока он уразумеет, сообразит, что ответить, пройдет еще какое-то время… Как же на него подействуют мои слова? Взбесится от ярости? Будет ругаться и плеваться на всю юрту. Но на дархана не поднимет руку, на это он и пьяный не решится…»

Прошло еще много времени, когда наконец между юртами появился Джэлмэ. Рядом с ним, чуть приотстав, показался на черном коне другой всадник. Выехав, они пустили коней легкой рысью. Второй всадник по виду был пожилой, в синем дэгэле и коричневой войлочной шапке. Добротный жеребец под ним шел, послушно отзываясь на каждое шевеление поводьев, замедляя свой легкий бег, когда тот сдерживал его. «Таргудай кого-то на переговоры послал, – догадался Тэмуджин, успокаиваясь. – Видно, какого-то старейшину уговорил, значит, все обойдется миром. Но кто же это?»

Он пристально, до предела напрягая зрение, вглядывался в этого сгорбленного в седле старого человека, пытался узнать в нем кого-нибудь из знакомых, кого он раньше здесь, во время своего плена, видел, и не мог. Старик рядом с Джэлмэ рысил, покорно опустив плечи, всем видом показывая мирное намерение… И вдруг, когда они приблизились уже на перестрел, Тэмуджин с великим изумлением узнал во всаднике самого Таргудая. Он привстал на стременах, всматриваясь в него, и не мог поверить, что это сам тайчиутский властитель едет к нему и у него такой побитый, подавленный вид. Раньше, живя у него в плену, Тэмуджин видел его каждый день – и на ногах, и в седле, и сидящего за очагом – тот неизменно держал себя властно, осанисто выпятив живот, подбоченившись, злобным взглядом оглядывая все вокруг. Теперь же перед ним был неузнаваемо изменившийся – согнутый, сжавшийся, с опущенной головой – совсем другой Таргудай.

Приблизившись, Таргудай с потемневшим лицом и мутными глазами глядя на него, слез с коня и неуверенным, подрагивающим голосом обратился к нему:

– Тэмуджин, племянник мой, отойдем же в сторону, я хочу наедине поговорить с тобой.

Тэмуджин, ощущая теперь какое-то новое, смущенное чувство оттого, что грозный тайчиутский нойон первым сошел с коня и униженно просит его, как-то разом потерял свою прежнюю решимость и вражду. Он тоже сошел на землю, передав поводья Бэлгутэю, и, не глядя на Мэнлига, движением бровей пытавшегося дать ему какие-то знаки, пошел за Таргудаем. Тот вел своего коня в поводу.

Они отошли шагов на пятьдесят.

– Тэмуджин, сынок мой! – остановившись, вдруг заплакал Таргудай. По морщинистым, опавшим щекам его текли слезы. – Прости меня за прошлое! Я ведь не хотел плохого, я только лишь пугал тебя, хотел, чтобы ты научился уважать старших. Ни убить я тебя не собирался, ни покалечить. Я бы и так вернул тебе потом все… ах, это глупая моя голова виновата, видно, совсем ослабла на старости лет… Но ты молод, душа у тебя чистая, и потому сможешь меня простить. Забудь все обиды, сынок мой Тэмуджин, и начнем все заново, будем дружить, как должны дружить соплеменники. Ведь кругом враги, вот и татары, я слышал, собираются на нас… Что думаешь, сынок мой Тэмуджин? Мы ведь одной крови, одних предков отпрыски. Неужели ты порушишь единство нашего племени, развяжешь войну?..

Не ожидавший такого оборота, Тэмуджин не находил слов для ответа. Он понимал, что слезы старого нойона лживы, что они выдавлены одним лишь страхом, когда ему деваться стало некуда. Но он искал в себе и почему-то не находил ни прежней ненависти к нему, ни желания отомстить. Он словно не помнил ни прежних гонений и унижения с его стороны, ни покушений на его жизнь, ни даже недавнего признания меркитского вождя о том, что это Таргудай натравил их. Забыл он и про то, как собирался обвинить его в подлом предательстве, когда ехал сюда, сказать ему в лицо все, что накопилось у него в душе против него.

Он лишь сухо сказал:

– Я пришел получить от вас имущество моего отца…

– Все отдам! – с готовностью ответил Таргудай и зачастил скороговоркой: – Отдам до последнего жеребенка и до последнего раба, ты только не будь мне врагом, обещай, что не будешь меня разорять, забирать последнее. Слышишь? Если ты это сделаешь, то погубишь весь тайчиутский род, а без меня все тут пойдет прахом, а ты не должен допустить этого, ведь предки у нас общие, они разгневаются…

Он вновь жалобным, просящим взглядом смотрел на него.

– Я не буду вам врагом, если вы не будете мне им, – сказал Тэмуджин.

– Да какой же я тебе враг, сынок мой Тэмуджин! – взвился тот. – Мы ведь от одного предка, славного Хайду происходим. Что нам делить? Степь широка, места всем хватит, лучше остаться нам добрыми друзьями, ведь верно? Мы еще пригодимся друг другу, ты сам подумай…

Тэмуджин слушал, все больше ощущая в себе отвращение и брезгливость к этому старому и жалкому человеку, потерявшему от страха всякий стыд, и теперь желал лишь поскорее отвязаться от него.

– Хорошо, только отдайте мне все, и я уйду.

– Сейчас же забирай все! Мои нукеры покажут, где, по каким урочищам ваши подданные… только, сын мой, прошу тебя, не позорь меня перед народом, скажи своим воинам, чтобы не отнимали лишнее, не грабили людей… От меня ведь последние разбегутся, если увидят, что не могу их защитить.

– Ваших людей не будут грабить, мои воины не разбойники. А у меня одна просьба к вам… – Тэмуджин вспомнил о тех, с кем он жил в плену, и о своей давней мечте когда-нибудь прийти и освободить их от рабства.

– Что? – живо спросил тот. – Что, Тэмуджин? Говори, я все для тебя сделаю!

– Отдайте мне тех рабов, с которыми я жил в вашем айле.

– Забирай их всех! – махнул рукой Таргудай. – От них я не разбогатею, не обеднею. Сейчас же пришлю их к тебе. Только ты скажи мне твердо, что отныне мы с тобой помирились, и между нами нет вражды.

– Хорошо, отныне мы не враги.

– Благодарю тебя, сын мой, – обрадованно заюлил Таргудай. – А я буду молить наших предков, чтобы помогали тебе…

Чувствуя какую-то нудную досаду и недовольство собой, осознавая, что он проявил слабость, не наказав своего врага, даже не обвинив его громогласно, как он хотел поначалу, Тэмуджин, не дожидаясь, когда тот кончит говорить, отвернулся и пошел к своим.

Таргудай умолк, глядя ему в спину и, взобравшись на своего коня, порысил в сторону куреня.

– Ну что? О чем договорились? – Мэнлиг и Джэлмэ с братьями ждали его, глядя вопросительно.

– Он пришлет своих нукеров, и те покажут нам, где отцовские владения. – Тэмуджин устало махнул рукой и, сев на коня, отъехал в сторону. Остальные, видя, что ему сейчас не до них, отстали.

На душе было пусто. «И это все? – с изумлением спрашивал он себя, глядя на одиноко удаляющегося к юртам Таргудая. И разочарованно размышлял над происшедшим: – Вот и все дело, пустое и никчемное, а я все эти годы дрожал от страха перед ним. И кого я боялся? Ничтожества, трусливого пса, поджимающего хвост перед тем, кто посильнее… Но ведь не я один, его все боялись, и до сих пор многие живут под его властью. Как же так, почему власть оказывается в руках у какого-то никчемного человека, ни умом, ни духом не выше других, наоборот, даже хуже, ниже, и он помыкает остальными, а эти и не видят его ничтожества, и мысли не появится у них прогнать его? Неужели люди так глупы, ведь даже животные избирают себе вожаков из самых достойных. Кто людям на ухо шепчет: вот этот пусть будет тем, перед кем вы будете преклоняться, пусть он помыкает вами, а вы должны его терпеть?.. И что же тогда это такое – власть, из чего она состоит? Неужели она как волшебная плеть, кто первым догадается схватить ее, тот и будет помыкать остальными?»

* * *

Под вечер Тэмуджин вместе с братьями и с полуторасотенной охраной под началом Джэлмэ поехал в обратную сторону, к киятским куреням. Остальные восемь тысяч под началом Мэнлига отправились собирать табуны и подданных Есугея, разбросанных по разным урочищам тайчиутских владений.

Перед тем они долго вели переговоры с нукерами Таргудая, подсчитывая, сколько всего табунов и стад, подданных и рабов покойного Есугея должно находиться в тайчиутском улусе. Мэнлиг, последние несколько лет перед смертью Есугея находившийся рядом с ним, да и после какое-то время присматривавший за его наследством, хорошо знал, какие владения были взяты Таргудаем. И теперь он уверенно называл количество всего, считая поголовье взятых ими три года назад лошадей, коров, овец и коз из разных табунов и стад, не давая нукерам Таргудая хитрить, пресекая все их попытки обмануть и запутать. Те, видимо, поначалу рассчитывавшие на этом деле поживиться, оставить для себя лишних коней или коров, заспорили было, называя разные приниженные числа, но, видя, что старый нукер Есугея хорошо все знает и уступать им не собирается, ослабили напор, но все еще пытались хитрить в мелочах.

Тэмуджин, помалкивавший при этом, глядя на спорящих, под конец сказал:

– Пусть никто не пытается перехитрить друг друга, раз дело улаживается миром, ведь говорят: украсть – один грех, а сказать ложь – одиннадцать грехов. Вы укажите все так, как есть, а я вам за это выделю долю. Никто в обиде не останется.

Этим он и положил конец спору, немало удивив своим поведением тайчиутских нукеров. Те согласились показать все до последней головы, без обмана.

Возвращались к киятским куреням все той же дорогой, через сопку, что проходили днем. Земля была испещрена множеством конских следов, оставленных его войском.

Едва угадываемое за бледными облаками солнце уходило за гору. В вечерней тишине отчетливо слышался перестук следовавшего позади отряда.

Тэмуджин ехал усталый и опустошенный, словно после тяжелой работы – как будто целый день он таскал воду в больших бурдюках или корзины с аргалом. Однако, несмотря на усталость, на душе у него было спокойно, ласкало чувство освобождения от тяжелого волнения, охватывавшего его все это время, вплоть до самой встречи с Таргудаем, и теперь он равнодушно, будто издали, смотрел на все пережитое.

«Вот я и восстановил отцовский улус! – держал он главную мысль. – Три года шел к этому, сколько горя и страха перенес, и наконец-то достиг того, к чему стремился… Вот и все, что мне было нужно».

Он с радостью думал о том, что состоялось окончательное выяснение отношений его семьи со всем тайчиутским родом, начавшееся еще при его родителе, Есугее-нойоне. Наконец как будто закончились соперничество и вражда, и все завершилось миром, без войны, без кровопролития.

«И все увидят, что я за мир в племени, – размышлял он. – Но и свое не отдам. Как бы там ни было, а теперь мой вес в племени не ниже, чем у любого из больших нойонов. Теперь я с кем бы то ни было могу говорить на равных, раз смог заставить Таргудая вернуть долг. Кажется, в последние годы еще никто не мог это сделать. Это возвысит меня в глазах людей…»

Гордый, в полной мере осознавая свое значение, которое он заимел теперь, отъезжал Тэмуджин от тайчиутского куреня.

При спуске с сопки вновь показались курени дядей. С вершины хорошо были видны оба селения: ниже по речке – Алтана; выше – Даритая и Бури Бухэ. Тэмуджин с первого взгляда заметил, как они сократились размерами по сравнению с тем, что были утром. По их внешним краям виднелись многие следы от снятых юрт с черными точками очагов посередине – видно было, что джелаирские семейства уже снялись с них и откочевали.

Приблизившись к куреням, Тэмуджин с удивлением осматривался вокруг: нигде не было видно двух его тысяч, оставленных здесь. И лишь спустившись ниже, под крутым склоном сопки он увидел край толпы всадников. Заполнив длинный извилистый яр, укрывшись в нем от посторонних глаз, они сторожили киятские курени. Тэмуджин направил коня к ним.

Издали, приглядевшись, он увидел рядом со своими тысячниками дядей Алтана и Даритая. Вдвоем, без нукеров, они неуверенно сутулились в седлах. Бури Бухэ с ними не было.

«От обиды не захотел встречаться со мной, а может, и спит пьяный, до сих пор не знает о случившемся, – равнодушно подумал о нем Тэмуджин. – Ну и хорошо, что его нет, меньше будет шума».

Он еще заранее, продумывая все мелочи предстоящего похода, учитывал возможность встречи с дядьями и был готов к этому.

Завидев его, те шагом тронули коней в его сторону.

– Что же это такое?! – еще не доезжая шагов сорока, возмущенно вскрикнул Даритай, придержав поводьями кобылу рыжей масти. – Племянник грабит братьев своего отца. В каком это обычае, в каком законе сказано? Уж на что был силен твой отец, он никогда не трогал сородичей. Думаешь, он одобрит тебя? А что дед Тодоен скажет? Думаешь, я не пожалуюсь им?..

Даритай причитал и ругался, весь надувшись, покраснев лицом, взмахивал плетью в правой руке под длинным рукавом овчинного дэгэла. Под ним пугливо перебирала ногами рыжая кобыла. Алтан, зло поджав губы, с едва скрытой ненавистью смотрел на Тэмуджина.

Тэмуджин, не отвечая, будто он вовсе и не видел их, проехал мимо и приблизился к своим тысячникам. Те стояли, выдвинувшись от своих отрядов шагов на десять. Воины их теснились в складках глубокого оврага, растянувшись вдаль, по невидимым извилинам яра.

– Ну, как у вас тут все прошло? – спросил Тэмуджин, переводя взгляд с одного на другого.

– Ничего особенного не случилось, – скучающе махнул рукой Дохолху. – Джелаиры спокойно снялись из обоих куреней и ушли в нашу сторону.

– Давно они ушли?

– Недавно последние скрылись вон за тем дальним холмом, – ответил Хадан, вождь третьей тысячи, указывая на темнеющий вдали, под низкой серой тучей, гребень.

– А эти не пытались их остановить?

– Даже из куреня не высунулись, – с усмешкой сказал Дохолху. – Но мы решили посторожить, а то вдруг еще в погоню кинутся.

– Джелаирские воины хотели к нам присоединиться, – добавил Хадан. – Сотни три их, все на добрых лошадях, с хорошим оружием, но мы сказали им, чтобы свое кочевье охраняли.

– Хорошо. – Тэмуджин, подумав, спросил: – А не мало охраны будет для них? Ведь дорога не близкая.

– Думаем, что хватит, – сказал Дохолху, – в ту сторону борджигинских куреней нет, а войска нам еще тут могут пригодиться. – Он ласково погладил шею своей лошади и насмешливо улыбнулся: – Вдруг еще Таргудай напьется с горя и вздумает ударить нам в спину.

– Хорошо.

Поговорив с тысячниками, Тэмуджин оглянулся на своих дядей. Те стояли, зло насупившись, с понурыми лицами дожидались его. Он тронул коня к ним.

Даритай снова было запричитал:

– И как это понимать…

Но Тэмуджин холодно прервал его:

– Не говорите лишнего, дядя. Давайте лучше присядем втроем и обсудим наше дело.

– Чего теперь обсуждать, разве ты вернешь людей, когда уже угнал?.. И что это за порядки, тогда Таргудай у нас отобрал подданных и до сих пор не возвращает, а теперь – родной племянник… Или ты, может быть, все-таки вернешь? – Даритай, прищурив глаза, выжидающе посмотрел на него. – Что ты хочешь за это от нас?

– Ничего мне от вас не нужно, но и вернуть вам этих джелаиров не могу, потому что это не ваши люди. Но вы, мои дядья, должны знать, чего я хочу и чего вам от меня ждать. Ведь вы и сами, думаю, не просто так вышли ко мне, а хотите послушать меня и узнать мои намерения. Так?

Те промолчали, угрюмо глядя в сторону.

Тэмуджин решил держаться перед ними вежливо, но твердо. Он видел, что дядья признавали его силу, вели себя перед ним, несмотря на нарочитое возмущение, опасливо и сдержанно.

Он первым сошел с коня, и те, помедлив, последовали за ним.

– Разведите огонь и оставьте нас втроем, – коротко приказал Тэмуджин нукерам.

Джэлмэ повелительно двинул головой в высоком меркитском шлеме, и несколько воинов быстро сошли с коней, принялись за дело. Остальные отъехали в сторону.

Дождавшись, когда костер из наскоро собранных прутьев и сухого аргала загорелся, они сели вокруг. Даритай, уже высказав все, что он приготовил, поник лицом, опустил плечи.

Алтан, не произнесший ни слова, выжидая, пока выговорится Даритай, наконец зло улыбнулся:

– Племянник, слышал я, будто ты призываешь людей к справедливости и порядку, объясняешь всем, что есть хорошо, а что плохо, как надо всем жить, но сейчас что я вижу? Ты воспользовался тем, что сила на твоей стороне, увидел, что тут можно поживиться, и ограбил нас. Какой это порядок, где же тут справедливость?

Тэмуджин неприязненно посмотрел на него.

– Оставьте, дядя Алтан, вы не сможете меня обвинить ни в чем, слова ваши пустые. А вот вы когда начали думать о справедливости?.. Когда самих ухватили за хвост? Вы бы перед тем, как меня обвинять, лучше подумали: разве по закону находились у вас эти джелаиры? Как они попали к вам? Вы прошлой зимой напали на своих же соплеменников, пользуясь тем, что они не могли оказать сопротивления, убили многих, остальных ограбили и захватили. В каком законе говорится, что со своими соплеменниками можно так поступать?

Даритай быстро опустил взгляд и отвернул лицо. Алтан, видно, собиравшийся вступить с ним в спор и сказать что-то значительное, заранее приготовив слова, сник, стиснул зубы и замолчал.

– Вы сами во всем виноваты, сами пошли по дурному пути, забрели в такие дебри, что теперь стоите и не знаете, как дальше жить, – сдерживая нахлынувшее волнение, говорил Тэмуджин. – Три года назад вы испугались этого пьяного безумца и пошли у него на поводу, сдали ему весь наш киятский род. Все эти годы вы были в подручных у него, и сколько бед вы вместе принесли нашему племени? Вы чуть до гибели не довели свой народ! Разве не так? Давайте вспомним, с чего все началось. По какому праву этот Таргудай забрал улус моего отца? Кто ему дал право преследовать меня, ловить как зверя и держать в плену, с кангой на шее? По чьей вине напали на наше племя онгуты с чжурчженями и татарами? И разве вы не видели все это беззаконие, когда стояли рядом и во всем соглашались с ним? А вы, дядя Даритай, после того как дед Тодоен завещал, чтобы мне оставили отцовское знамя, пытались отобрать его у меня – это разве было законно? Он был старейший среди киятов, он распоряжался всем в нашем роду, пока был жив, и он велел оставить знамя в нашей семье. Потому я по закону взял отцовское знамя и ни в чем не был виноват. Вы, братья моего отца, разве не могли поддержать меня, малолетнего, и не дать Таргудаю ограбить нас? Если бы вы тогда держались друг друга, не поддавались ему, мы до сих пор были бы все вместе и не допустили беззакония в племени. Но вы все дрожали от страха перед ним, поддались его угрозам. Все это время вы вместе с ним творили беззакония, делили с ним награбленное, но тогда о каком законе и справедливости вы говорите сейчас?..

Дядья пристыженно молчали. Алтан в середине его речи дернулся было, не выдержав обвинений, порываясь встать и уйти, но не решился, остался на месте, лишь сильнее стиснув зубы.

– А эти джелаиры сами пришли ко мне и попросились в мой улус, – продолжал Тэмуджин, – и я согласился их взять. Потому что я стою за справедливость. Я за то, чтобы никто в нашем племени не мог быть ограблен и унижен, если ни в чем не виновен. Чем они виноваты, за что вы с ними так поступили?..

– Они ведь пустили врагов на нашу землю. – Даритай пожал плечами. – Они не воевали с пришельцами…

Тэмуджин, не выдержав, громко расхохотался.

– Неужели вы сами верите тому, что сейчас говорите, дядя Даритай? Вы, кажется, еще не совсем выжили из ума, чтобы не понимать того, что ясно каждому семилетнему подростку.

– Что тут смешного? – обиженно сказал тот. – Что ты меня так поносишь? Ведь все так говорят, и что, выходит, теперь все сумасшедшие, а один ты умный? И разве не так было?

– Все было не так, и вы сами это хорошо знаете, если у вас от старости память не отшибло. – Тэмуджин, перестав улыбаться, жестко смотрел на него. – С пришельцами никто из борджигинов не воевал – никто, кроме тумэна моего отца. Вы что, на самом деле забыли об этом? Я в это время был в кочевье Таргудая и все знаю. Все борджигины, как услышали о приходе врагов, побежали вниз по Онону. Никто из них и не думал давать отпор пришельцам. Все спасали свои шкуры. Когда тайчиуты отступали, они с горы увидели онгутское войско, которое нагоняло кочевье генигесов. Тайчиуты, вместо того чтобы помочь соплеменникам, побежали еще быстрее. Даже когда к Таргудаю приехали генигесские вожди и упрашивали помочь, он стал напоминать им о прошлых обидах и сказал: погибайте на этих холмах. А потом он говорил своим нойонам: оставим этих генигесов на съеденье врагу, мол, когда убегаешь от волков, надо бросить им кусок мяса, чтобы задержать их. И это говорил главный борджигинский вождь – ваш уважаемый Таргудай-нойон!.. Тайчиуты бежали как перепуганные косули, и от разгрома их спасли лишь подошедшие тысячи моего отца. Это они ударили навстречу врагам и отогнали их. И стояли там заслоном до тех пор, пока борджигинские роды не собрали свои разбежавшиеся войска. Потом борджигины стояли там целый месяц, но с врагами никто из них не воевал. Еще раз напоминаю вам: никто, кроме тумэна моего отца!.. Или, может быть, я ошибаюсь, может, из вас кто-то водил свои войска против пришельцев? – Тэмуджин насмешливо оглядел дядей. – Или вы знаете кого-то другого из борджигинов, кто воевал с ними? Так назовите!.. Нет, вы все вместе стояли там и ждали, когда враги уйдут. И вот когда они ушли, награбив скот со всей ононской степи, вот тогда-то вы вернулись и начали нападать на южных соплеменников, обвинив их, что они не воевали с пришельцами. А вся эта ложь пошла от Таргудая, он все это придумал, а другие с радостью подхватили. Он придумал это для того, чтобы отвести от себя вину в том, что позапрошлой весной он направил борджигинов в набег на онгутов и навлек их ответный набег. А вы все поддержали его ложь – знали, что это неправда, но поддержали – для того, чтобы ограбить южных соплеменников и пополнить свои табуны. Это я знаю потому, что в одну из ночей во время отступления я сидел под арбой и слышал, как Таргудай говорил своим ближним: не бросайте меня, поддержите сейчас, а я потом найду виноватых, обвиню, отберу у них имущество и раздам вам. Вот за это обещание вы, все борджигинские нойоны, согласились не винить его за то, что он вверг свое племя в это несчастье. Вам было выгодно обвинить невиновных – южных монголов, чтобы ограбить их, попользоваться сохранившимися их табунами и имуществом. Лишь для этого вы вместе с вашим Таргудаем начали войну против керуленских…

Дядья сидели как под судом, опустив головы под жестким взглядом Тэмуджина, а он продолжал:

– Так вот, мои дядья, знайте: я, Тэмуджин, сын вашего брата Есугея и правнук вашего деда, Хабул-хана, против таких войн в своем племени, против грабежа невиновных. Потому я и забрал у вас этих джелаиров. В нашем племени я всегда буду стоять против беззакония, буду заступаться за пострадавших безвинно. Я и за вас заступлюсь, если кто-нибудь вас неправедно ограбит и вы попросите у меня помощи. Только для этого вы сами должны начать жить праведно, перестать водиться с такими, как Таргудай. Можете и ко мне прикочевать, будем жить вместе, как в старое время, будем снова сильны и недоступны врагам. Подумайте, дядья мои, над моими словами: если захотите прийти и жить рядом со мною праведно, по закону, вы всегда можете положиться на меня.

Дядья хмуро смотрели на огонь и молчали. По непримиримому их взгляду он понял, что те не пойдут к нему.

– Ну, я вам все сказал, что должен был, – сказал Тэмуджин и, встав, отходя к своему коню, бросил напоследок: – А вы подумайте.

XVII

Сразу после встречи с дядьями Тэмуджин послал вторую и третью тысячи на помощь остальным войскам, а сам с охранным отрядом вернулся на Керулен. Следом за ним, почти настигая его, прибыл Боорчи с небольшой ватагой всадников. К тому времени, когда посланные за ним гонцы догнали его в аруладском курене и сообщили о выступлении Тэмуджина на Онон, он успел собрать всего лишь около полутора десятка из своих старых друзей.

Он прискакал в родной курень, настроенный решительно, рассчитывая набрать не меньше полусотни отборных парней, с которыми водился раньше, однако его ждало разочарование. Далеко не все друзья последовали за ним. Многие стали колебаться, не спешили давать согласие – видно, слишком неожиданно было его появление, да и времени на раздумье он не давал, спеша поскорее вернуться назад.

Отец Боорчи, умный и расчетливый Нагу Баян, посоветовал ему на людей не давить.

– Кто же гнет палку, не дав ей хорошенько размочиться? – укорил он его, когда Боорчи поздним вечером вернулся к родительскому очагу и поведал ему о своей неудаче. – Ты бы хоть заранее весть подал, предупредил людей, чтобы они успели подумать, решить свои дела. А сейчас ты прискакал, шум поднял, взбудоражил весь курень, будто на нас татары или онгуты напали… Вот вы, молодые, все хотите сделать разом, наскоком, а ведь так не делается, так можно все дело испортить. Даже те, кто хотел идти, глядя на тебя, могут передумать.

Узнав о походе Тэмуджина на Онон, Боорчи не стал дожидаться ответа от остальных друзей. С теми немногими, кто согласился идти с ним, он устремился на Хурх. Не застав там Тэмуджина, по его следу он вернулся на Керулен.

XVIII

В течение нескольких дней после этого с Онона на верхний Керулен непрерывным потоком тянулись табуны и кочевья старых подданных Есугея. Больше семнадцати тысяч лошадей, девять с половиной тысяч коров и быков, тридцать тысяч овец и коз, около двухсот восьмидесяти верблюдов прошли косяками, оглашая дорогу топотом, мыком и ржанием. Четыре тысячи шестьсот восемнадцать айлов бывших табунщиков, коровьих и овечьих пастухов, дойщиков кобыл, рабов покойного Есугея-нойона возвращались в восстановленный улус, под старое знамя. С радостным шумом проезжал весь этот народ по степи – с обильными возлияниями, со смехом и песнями, разносившимися с набитых людьми арб и в толпах разнаряженных всадников – будто шли какие-то свадебные поездки, а не простые кочевья. Войсковые тысячи охраняли их, идя следом, осматривая окрестности дальними и ближними разъездами.

Тэмуджин пробыл дома лишь одну ночь. Лежа рядом с Бортэ, он почти до утра не мог заснуть: его охватывало волнение перед возвращением отцовских подданных, мешанина разных мыслей накатывала со всех сторон. С трудом верилось, что наконец-то он смог полностью собрать отцовские владения.

Несколько раз за ночь он вставал, выходил из юрты, ходил босиком по холодной траве и подолгу стоял у коновязи, глубоко вдыхая прохладный ночной воздух, глядя на звезды. Думал об отце, чувствуя, что тот все так же наблюдает за ним, зная, что отец доволен им. И, удовлетворенный осознанием того, что все, что до сих пор он делал, было верно, что, как бы ни было ему трудно, он не оступился, не совершил ошибки и в конце концов исполнил то, что временами казалось неисполнимым, он шел обратно в юрту и ложился, но долго еще ворочался и вздыхал.

Лишь под утро он забылся коротким, мгновением промелькнувшим сном.

Наутро он облачился в новые, покрытые тонкими железными пластинами доспехи, надел отцовский, с пышной белой кистью из лошадиной гривы, шлем, подпоясался отцовским же боевым ремнем.

Ему заседлали отцовского черного жеребца, который незадолго до его последней поездки был отпущен на попас и все эти годы содержался у тысячника Сагана в войсковом табуне.

В дорогу вместе с ним собирались четверо младших братьев – на семейном совете решили, что народ должен увидеть всех наследников Есугея-нойона.

Хасару Тэмуджин отдал те доспехи, которые еще весной подарил ему хан Тогорил – вместе со шлемом, которые уже становились ему тесны (так он вырос за минувшее лето). Видно было, как Хасар обрадовался подарку, хотя и старался не слишком показывать это. Улыбчиво хмуря лицо, он нарядился в доспехи и шлем, повернулся перед младшими братьями, коротко спросил у Бэлгутэя:

– Ну, как они на мне?

– Как будто на тебя сделаны. – Тот восхищенно цокнул языком. – Ты как нойон смотришься в них.

Сопровождаемые новым охранным отрядом во главе с Джэлмэ и Боорчи, они выехали из куреня на северо-восточную сторону. Вслед им кропили молоком мать и Бортэ, да два ветхих старика (бывшие ближние нукеры деда Бартана) брызгали арзой и хорзой духам их предков – хану Хабулу, тому же Бартану, Есугею-нойону.

Вез с собой Тэмуджин отцовский онгон, который был бережно уложен в черную бархатную суму и приторочен к седлу.

К вечеру они прибыли на место. Севернее от того места, откуда недавно выдвигалось войско Тэмуджина на Онон, под склоном сопки стали походным станом, натянув старый, знакомый всем подданным отцовский шатер. У маленькой степной речки в сухом ивняке воины наломали сучьев, натаскали к той стороне, откуда должны были подойти прибывающие кочевья, и сложили их в две кучи – для костров, чтобы между ними могли пройти подданные и очиститься огнем, прежде чем подойти к знамени и онгону Есугея.

Знамя по очереди держали Хасар и Бэлгутэй. Рядом врыли столб выше человеческого роста и прикрепили на нем отцовский онгон. Двое старых его нукеров с копьями стояли рядом, неся охрану. Тэмуджин вместе с нукерами посиживал у костра в ожидании встречи со своим народом.

На другое утро подошло первое кочевье в сопровождении трех сотен шестой тысячи. Бэлгутэй, стоявший со знаменем и неотрывно смотревший вдаль, первым заметил поднимающуюся за холмом серую тучу пыли, медленно относимую в сторону.

– Идут! – громко вскрикнул он, вскинув вперед руку.

Тэмуджин, отрываясь от своих мыслей, всмотрелся.

Скоро из-за холма показался табун лошадей, гонимый всадниками, и стал спускаться в низину. За ним шли коровы, овцы… Позже показались смешанные толпы всадников, бычьи арбы, на которых сидели люди.

Лошадей и скот тут же завернули в сторону, к недалекому броду с многочисленными копытными следами по берегам, а повозки и всадники направились к задымившимся кострам. Пройдя между кострами и приблизившись, люди останавливали повозки, сходили с лошадей и гурьбой направлялись к месту, где сидел под отцовским онгоном Тэмуджин. Шагов за десять они по примеру своих старейшин снимали шапки, падали на колени и трижды кланялись, прикладываясь лбами к земле.

Тэмуджин молча смотрел на них, изредка узнавая по лицам кого-то из стариков, мужчин и подростков, которых он прежде видел в старом курене, а многих и не узнавая. Старейшины подходили к нему, почтительно здоровались, именуя его «Тэмуджин-нойон», и представлялись, называли свои имена. Многие из них были десятниками или сотниками в войсках его деда Бартана и даже прадеда, Хабул-хана. Остальные, пятясь, не смея поворачиваться спиной, шли назад, к повозкам и лошадям и, сворачивая в сторону, проезжали дальше. Люди Тэмуджина вели их дальше – на свободные, еще не заселенные земли улуса.

И тут, когда старейшины, представившись и поприветствовав его, отошли, приблизились рабы Таргудая – те, с которыми он жил в плену. В тот раз, когда Тэмуджин, поговорив с Таргудаем, попросил отдать ему этих рабов, он, не имея времени дожидаться, отъехал, приказав Мэнлигу: «Приведут рабов Таргудая, посади их на коней и пристрой с кем-нибудь из подданных, чтобы добрались до нашего куреня».

И теперь они, прибыв с первым же кочевьем, дождались, когда пройдут старейшины, чтобы подойти к нему.

Впереди шли старый найман Мэрдэг, хоринский Тэгшэ и меркитский Халзан, за ними, скрываясь за их спинами, шла молодая татарка Хун, жениха которой Таргудай принес в жертву восточным богам перед облавной охотой.

Приблизившись и не доходя шагов пятнадцати до него, они пали на колени, склонили головы к земле. Тэмуджин, с радостью узнавая, вскочил и подошел к ним, беря за руку старика Мэрдэга.

– Эй, вы что, не узнали меня? Вставайте! – по-свойски шутливо говорил он им. – Поклонились – и хватит, вы не должны так стоять передо мной, я вам не Таргудай. А ну, Халзан, Тэгшэ, встаньте…

Те поднялись на ноги, смущенно и радостно глядя на него.

– А почему вы вчетвером? Где Хулгана, где Сулэ?

– Хулгану Таргудай убил, еще в прошлом году, – печально ответил Тэгшэ. – Ударил чем-то в голову, то ли каменным светильником, то ли медным кувшином, никто этого не видел, а видели только, что пробил ей череп. Пьяный был, чего-то потребовал, а она не то подала… ну, ты ведь знаешь его. А Сулэ побоялся встречаться с тобой. Когда нам сказали, что мы переходим к тебе, мы все чуть с ума не сошли от счастья, прыгали и ревели от радости, а Сулэ, наоборот, испугался. Смотрим на него, а он весь изменился в лице, дрожит. Потом он пал на колени перед нукером, завопил, мол, скажите Таргудаю-нойону, что хочу у него остаться. Так и остался. Ведь он виноват перед тобой, вот и побоялся встречи.

«У каждого своя доля, – подумал Тэмуджин. – Дважды была у него возможность уйти из рабства, но не захотел… Глупый человек, думал, что я ему отомщу. Да и хорошо, что не пришел. Такие люди мне не нужны».

– Ну что ж, жалко Хулгану, хорошая была она, я бы здесь ее и замуж выдал. Пойдемте, присядем вместе и поговорим.

Он подвел их к своему месту, они сели вокруг костра. Хун села чуть в сторонке. Вся красная от смущения, она опустила взгляд в землю, не осмеливаясь прямо взглянуть на Тэмуджина.

– Вот что я скажу вам. – Тэмуджин оглядел их выжидающие лица. – Судьба крепко связала нас, вы мне помогли выжить в плену и теперь для меня как родные. Отныне вы не рабы, а вольные люди. В моем улусе будете жить как мои лучшие друзья, у вас ни в чем не будет нужды. Но раз вы вольные люди, можете уехать в свои племена. В дорогу я дам все, что нужно: коня, оружие, одежду, еду… Ну, теперь решайте, останетесь у меня или поедете?

Те помолчали, переглядываясь между собой, собираясь с мыслями.

– Я уж поеду, – первым сказал найманский Мэрдэг. – Придет с той стороны какой-нибудь караван, или отсюда кто-то отправится, пристану к ним и поеду. Ты уж прости, Тэмуджин-нойон, мне часто стали сниться мои Алтайские горы, они зовут меня. А пока дождусь случая, могу и в твоем айле пригодиться.

– В моем айле тебе ничего не нужно делать, будешь жить как мой гость, – с улыбкой сказал Тэмуджин. – Перед дорогой отъешься, наберешься сил, ведь путь до Алтая не близок. Но раз ты решил поехать, то уж долго ждать нечего. Я скоро поеду к кереитскому хану, передам тебя ему и попрошу доставить до найманской границы, а там, наверно, не заблудишься.

– Вот и хорошо! – просияло у того лицо. – Что уж говорить, у нойонов длинные руки, не то что у нас. Мне бы только поскорее добраться до своих! Я даже надеюсь живыми застать своих родителей. Мне сорок четыре года, им нет шестидесяти, а ведь бывает, что люди доживают и до семидесяти…

– Ну, а ты как? – Тэмуджин посмотрел на сидевшего рядом с ним хоринского Тэгшэ.

– Я тоже поеду, – сказал тот. – Мне не так уж далеко. Если хорошо ехать, то дней за десять можно добраться. Моя душа тоже рвется к своим.

– А ты? – он повернулся к меркитскому Халзану.

– Я, пожалуй, останусь, – вздохнув, сказал тот. – Говорят, теперь в твоем улусе много моих соплеменников, может, и своих тут найду. Наверно, и мне найдется дело, раньше я неплохо делал стрелы, а Таргудаю не показывал этого, чтобы не заставил делать их ему.

– Оставайся, стрелочники мне нужны, все, что понадобится, я тебе дам… Ну, а ты, Хун, – обратился Тэмуджин к девушке, – поедешь к своим татарам или останешься?

– Не знаю, – та пожала плечами. – Как вы сами решите.

– Можешь остаться? Я тогда тебя выдам замуж.

Она пожала плечами, смущенно улыбнувшись. Видно было, что время залечило ее душевную рану, была теперь она прежней, какую знал Тэмуджин до смерти ее жениха, – улыбчивой, добродушной. Тэмуджин, глядя на нее, подумал: «Верно говорят, что у женщин живучий дух…»

Тут он услышал, как Джэлмэ, стоявший позади, выразительно кашлянул в кулак. Он оглянулся и увидел улыбку на его лице. Тэмуджин снова повернулся к Хун.

– Вот, за этого парня выдам. Пойдешь?.. Он хороший парень, мой нукер.

Она украдкой взглянула на Джэлмэ и, покраснев еще больше, вновь пожала плечами.

– Иди!

Она встала, все так же опустив голову, подошла к Джэлмэ и стала рядом. Тот взял ее за руку.

– Вот и нашла свое место наша Хун, – обрадованно засмеялся Тэгшэ. – Теперь уж мы не будем за нее беспокоиться.

– Да уж, не будем думать, как она там, не нуждается ли, не страдает ли…

– Вот и нашли вы все свою дорогу, – сказал Тэмуджин. – Теперь и мое сердце за вас спокойно. Отсюда вас доставят до моего куреня, пока поживете в моем айле, в юрте для гостей. – Тэмуджин повернулся к Джэлмэ, сказал: – Раз тебе досталась такая девушка, ты и займись этим. Прикажи, чтобы их хорошо устроили и дали все, что нужно.

Тот с благодарной улыбкой поклонился ему и, не отпуская руки девушки, повел их в сторону.

Почти сразу за первым подошло второе кочевье и так же прошло, очищаясь огнем, кланяясь знамени, онгону Есугея, самому Тэмуджину.

В третьем кочевье среди старейшин Тэмуджин увидел старого дедовского нукера Сарахая, которого три года назад ранил копьем Таргудай и с которым он беседовал, когда тот лежал в своей юрте. Тэмуджин вскочил со своего места, радостно подошел к старику, поднял его с земли и повел за руку к своему месту.

Усадив рядом, он с простой детской улыбкой обратился к нему:

– Дед Сарахай, помните, вы говорили, что восстановится наш улус, вот и сбылись ваши слова, народ вернулся к старому знамени!

– Помню, как же мне не помнить тот разговор, ведь тогда впервые в мою черную юрту зашел человек белой кости и мы говорили о нашей жизни, – улыбнулся старик, шевеля морщинами на лбу, смягчая суровый взгляд. – Такая честь не каждому выпадает, и я еще не выжил из ума, чтобы забыть такое. А ведь я еще тогда видел, что из тебя будет настоящий вожак – умный, бесстрашный, весь в деда.

Старик, казалось, не изменился за эти годы, был такой же древний, но все еще крепкий и твердый в движениях.

– Очень я рад, что дожил до возвращения в свой улус, – блестя все еще крепкими зубами, улыбался он. – Да и не я один, а весь народ от радости опомниться не может. У Таргудая в эти годы жили, можно сказать, на положении собак – всегда были на последнем месте. Получали все самое худшее: и пастбища, и доли на облавах, и места на празднествах. Истосковались все по прежней жизни в родном улусе. Но между собой жили дружно, не давались в обиду людям Таргудая, да и те как будто опасались нас слишком задирать, знают ведь, что за люди – подданные Есугея-нойона. А как услышали, что восстановился наш старый улус, так и встрепенулись все, воспрянули духом. Все ждали, когда ты их призовешь, и оружие готовили, сабли точили, стрелами запасались, чтобы пробиваться к тебе по первому зову… И сейчас они всю дорогу веселились, пока с Ононских урочищ ехали сюда… А ну-ка, дай я погляжу на знамя. – Повернувшись, он любовно оглядел пышно расчесанный конский хвост на древке копья в руках у Бэлгутэя. – Вот наша святыня, наш онгон, ведь под ним я проходил всю свою жизнь. Это ведь знамя Бартана, твоего деда, а моего нойона. Только древко и хвост заменил твой отец, а само копье старое, в древние времена выкованное, еще тогда никто не мог сказать, кто и когда его ковал… Боялся я, что не дождусь, когда ты его поднимешь, ведь тринадцать лет тебе только этой осенью исполнится. Но ты опередил свое время – а это повадка настоящего вождя, и я все время говорил своим внукам: только Тэмуджину вы будете служить, и больше никому. Ну, теперь уж я спокоен, и помру под старым знаменем, и внуков под ним оставлю.

В течение трех-четырех дней все бывшее владение Есугея-нойона перешло с Онона на верховье Керулена, разместилось на новых пастбищах, пополнив улус Тэмуджина. Перемежаясь с войсковыми тысячами, встали новые курени и стойбища, новые табуны и стада потеснили старые, заполняя пастбища.

Часть подданных расположилась при стадах и табунах. Другая часть разместилась в главном курене, заменив в нем тысячу Сагана, проживавшую здесь временно. Как только пришли из улуса Таргудая последние кочевья, Саган по приказу Тэмуджина увел свою тысячу вместе с семьями и скотом на северо-восток и встал отдельным куренем у небольшого озера Нуур, охраняя границу.

XIX

Для киятских нойонов грозный приход Тэмуджина со своим тумэном и увод подвластных им джелаиров стали ошеломляющим потрясением. Хотя и без того понимали они, как усилился их племянник, а все же не ожидали от него такого решительного и опасного хода.

Тэмуджин ушел так же неожиданно, как и пришел, а дядья его вдруг разом прочувствовали всю ненадежность своего нынешнего положения – на поверку оно оказалось более шатким, чем они представляли себе и чем было когда-либо прежде. Если до этого их притеснял Таргудай, держал в черном теле, он все же был старшим над всеми борджигинами и имел на это право, ведь ему так же подчинялись все остальные. Зато все были защищены в общем кругу, а круг этот держал Таргудай. И киятов никто со стороны не мог тронуть, не задев этим самого Таргудая, и поэтому они чувствовали себя при нем хоть и не в большой чести, но в безопасности.

С нынешним приходом Тэмуджина они ясно увидели, что никакой защиты у них теперь нет: их племянник не только осмелился отобрать у них подданных, но открыто замахнулся на самого Таргудая и даже заставил того повиноваться. Этим Тэмуджин порушил то, на чем до этого держалась вся сила борджигинов, вся их защита от внешних посягательств и весь старый порядок на Ононе, – имя Таргудая как большого вождя, защитника своего круга было низложено. Если весной Тогорил-хан лишь словами ущемил грозного прежде властителя ононской долины, умерил его притязания, то теперь Тэмуджин окончательно низвел его и этим до основания разрушил прежний расклад сил в степи. После этого никто из борджигинов уже не чувствовал себя в безопасности рядом с Таргудаем.

Сам Тэмуджин для киятов прямой угрозы как будто не представлял – это они поняли после их разговора у костра. В случае большой нужды можно было даже помириться и воссоединиться с ним. Но для киятов это было бы жесточайшим унижением – идти на поклон к племяннику, которого они сами же бросили в одиночестве и опасности, предав тем своего старшего брата, Есугея-нойона. Тогда, три года назад, они были уверены, что семья брата погибнет и о ней скоро все забудут, но жестоко ошиблись. Сейчас они сами были ослаблены вконец, сначала будучи обобраны Таргудаем, а после раз за разом попадая вместе с ним в разные жестокие смуты и потери, и теперь влачили незавидную жизнь, в то время как Тэмуджин вдруг вознесся на немыслимую высоту, вернув себе и отборное отцовское войско, возобновив и отцовскую дружбу с кереитским ханом, да, кроме того, еще заимев анду – крупнейшего на юге владетеля, за которым стоят, как они думали, все остальные керуленские нойоны. Их совместный поход на меркитов показал всем, на что они втроем способны, – теперь, как бы там ни было, в монгольской степи им равных уже нет.

До прихода Тэмуджина киятские нойоны еще думали пожить рядом с Таргудаем. Они рассчитывали дождаться лучших времен и наконец получить от него то, что он обещал в начале прошлой зимы перед походом на южных монголов, – вернуть им хотя бы часть старых подданных, воинов с их семьями. Кроме того, оставалось обещание Таргудая наделить владениями молодых киятов, Сача Беки и Унгура, которым с началом предстоящей зимы исполнялось по тринадцать лет. Но теперь эти надежды окончательно порушились – сейчас самому Таргудаю стало впору искать себе покровителя.

На другой же день после ухода джелаиров Даритай и Бури Бухэ перекочевали всем своим куренем к Алтану, договорившись в это смутное время держаться вместе. Кроме того, они стянули к себе часть своих подданных, стоявших отдельными стойбищами при стадах и табунах, и теперь с виду их общий курень внешне как будто выглядел довольно прилично – за тысячу юрт. Впервые после смерти Есугея и Тодоена все оставшиеся кияты воссоединились в одном курене, но это были жалкие остатки былого их могущества. Не было с ними Хутугты, Ехэ-Цэрэна, Джочи с Гирмау, а большие части их улусов были присвоены Таргудаем.

В былые мирные времена даже и в таком состоянии объединенные кияты могли бы иметь в племени какой-то вес, если держались вместе, но сейчас положение было другое, и теперь, в пору разброда и междоусобиц, они не были защищены от внешних угроз. И жить рядом с Таргудаем дальше не было никакого смысла – тот и сам был бессилен перед крупными хищниками. Обдумывая свое положение, кияты сходились на том, что им нужно примкнуть к каким-нибудь другим нойонам, однако и подходящих друзей для них что-то не находилось.

Еще когда только пошли слухи о победе Тэмуджина с Джамухой и кереитским ханом над меркитами, некоторые борджигинские роды начали откочевывать от Таргудая – пока неявно, будто бы в поисках лучших пастбищ. Но самые дальновидные уже тогда начинали понимать, что жить рядом с тайчиутами стало опасно: Тэмуджин со своими могущественными друзьями, вернувшись с похода, мог тут же пойти войной на Таргудая, чтобы отомстить за грабеж отцовского улуса и за свой плен, да и Джамуха имел повод пойти с ним – отомстить за смерть отца, а за ними могли прийти и остальные южные монголы, чтобы посчитаться за недавние бесчинства борджигинов.

После же того, как Тэмуджин заставил Таргудая вернуть отцовское владение, имя тайчиутского вождя разом лишилось всякого значения. Теперь борджигинские роды открыто стали покидать его, уходя от него один за другим. Лишь тайчиуты да некоторые самые ближние пока еще оставались при нем.

Первыми отпали от Таргудая бугуноды с бэлгунодами, за ними ушли дорбены, потом хатагины, салчжиуты, а в последнее время стали бросать его и более близкие: баруласы, ноерхины, буданы, оронары, сониды, бесуды… Все они откочевывали подальше и объединялись между собой небольшими союзами, ставя свои курени неподалеку друг от друга.

До киятских нойонов дошли слухи, что на востоке, в верховьях Улзы, составился такой союз из бугунодов и бэлгунодов с примкнувшими к ним салчжиутами и хатагинами. Эти роды и в прежние годы держались обособленно, не особенно стремясь сблизиться с остальными борджигинами. Составив один большой курень, укрепляясь вместе, они готовились зимовать. К ним-то на третий день после встречи с Тэмуджином и отправились киятские нойоны, покрыв двухдневный переход, однако те отказались принять их к себе, отговорившись, что зима ожидается снежная и им самим может не хватить пастбищ.

На обратном пути кияты заехали к дорбенам с буданами и ноерхинами в низовье Шууса, также составившими свой союз, и также получили отказ, с той же отговоркой, что пастбищ будет недостаточно. Однако истинной причиной отказа тех и других, как хорошо понимали кияты, было то, что они не хотели с ними связываться, считая их врагами усилившегося Тэмуджина и боясь его – никому не было доподлинно известно, что у того на уме.

Вернувшись на шатающихся после шестидневной непрерывной скачки лошадях, едва выспавшись и насытив желудки, кияты собрались на свой совет. Собрались они в большой юрте Алтана.

Приказав принести побольше архи, выпроводив всех домашних и не позвав бродивших поблизости племянников, изнывающих в жажде узнать от них новости, Алтан начал совет.

– Таргудай и остальные борджигины теперь нам чужие, это ясно, – говорил он, оглядывая лица растерянного Даритая и зло нахмуренного Бури Бухэ. – Но унывать не нужно, я найду для нас дорогу. Пока на нас никто не нападает, ни Тэмуджин, ни керуленские, поэтому близкой опасности нет, и выход для человека с головой, а не с болотной кочкой на плечах, всегда найдется.

– Куда же мы пойдем? – тоскливо протянул Даритай. – Нет нам пути, никто не хочет с нами связываться.

– Да пусть они все идут, куда хотят! – кричал Бури Бухэ, широко махая рукой. – А мы можем и вовсе в сторону откочевать. Я давно вам говорю: нет ничего лучше, чем жить одним, своей головой. А вы все друзей ищете, кланяетесь кому попало.

Даритай раздраженно оглянулся на него, вскрикнул:

– Опять ты свою песню завел! Ты что, забыл, как уходили вы с Ехэ-Цэрэном и что у вас вышло?

– Ну, было такое, тогда мы немного промахнулись, – оправдывался Бури Бухэ. – И хватит уже напоминать мне одно и то же. А это все он, Ехэ-Цэрэн, виноват. Он тогда напоил меня и давай подзуживать: мол, можно поживиться у меркитов… Жадность его довела. Но теперь-то мы будем сидеть тихо, как медведи в берлогах. Главное, перезимовать, а там видно будет.

Алтан неприязненно посмотрел на него.

– Ты лучше забудь об этом. Сейчас не то время, чтобы одним кочевать по степи. В те годы еще можно было где-то отсидеться, когда борджигины были сильны. Чуть что – было к кому прибежать. Тогда нас боялись, да и пора была мирная. А сейчас что ни год – война, да и в племени разброд. Когда вас с Ехэ-Цэрэном разгромили меркиты, ты ведь прибежал к Таргудаю. А сейчас к кому мы побежим, если нападут? Не к кому, потому и нельзя жить одним, надо заранее искать друзей.

– А к кому же нам теперь? – воскликнул Бури Бухэ, разводя руками, злобно глядя на него. – Или, может, сразу под землю уйдем, с духами подружимся?

– Подожди, под землю мы еще успеем. – Алтан по давней привычке к тайным заговорам оглянулся на дверь, понизил голос. – Я тут подумал и, кажется, нашел один выход. Есть нам куда идти.

– Куда? – сбоку на него уставился Даритай. – Говори.

– К Джамухе.

– К Джамухе? Да он же анда Тэмуджина. – Даритай недоуменно расширил глаза. – Куда один, туда и другой, да и чужой он нам, керуленский. И кто знает, не от нашей ли стрелы погиб его отец. Тамгу[4] нашу все знают. Думаешь, после этого он с нами разговаривать будет?

– Даритай правильно говорит. – Бури Бухэ напряженно нахмурил лоб, глядя на Алтана. – После этой войны мы для южных самые злые враги на земле.

Тот насмешливо оглядел обоих.

– Вы что, забыли: мать Джамухи – младшая сестра нашего Ехэ-Цэрэна. И мы для него тоже не дальние люди. Если считать по древнему обычаю, даже самые близкие – дядья по матери ближе, чем дядья по отцу. Вот через мать мы и будем сближаться с Джамухой. А он ведь молодой, не сможет с ходу прогнать своих родственников, обычай ему не позволит. Так и будем давить на него: мы братья твоей матери. Будем вспоминать, как в детстве с Хуриган-эгэшэ жили вместе, играли в бабки. А ты, Бури Бухэ, ведь с его младшим братом в последнее время рядом был. Расскажешь сестре про него, как вы жили с ним, как он погиб, да покрасивее сочини, не жалей слов, ну, я тебе еще подскажу, что говорить. Вот и оттает она, а там и Джамуха признает нас за своих. Вся сила сейчас у него и у Тэмуджина – за ними кереитский хан. У них и безопаснее всего нам будет. Через Джамуху мы, как пройдет время, и с Тэмуджином поладим, а он отходчивый парень, забудет все плохое. Понимаете вы, что я говорю?

До тех как будто стала доходить мысль Алтана.

– Да, было бы неплохо, если так, – задумчиво промолвил Даритай, с просветлевшим лицом поглядывая на Бури Бухэ. – Если помиримся с ними, тогда и бояться нам будет нечего…

– А ты как? – Алтан посмотрел на Бури Бухэ. – Согласен?

– Делайте, как хотите, – тот махнул рукой, – теперь мне все равно, куда идти. Лучше, чем Таргудаю кланяться. Видеть его не могу, – вдруг разозлившись, он скрипнул зубами. – Взял бы да и свернул ему шею…

– А вот Таргудаю мы отомстим напоследок, – сузив глаза, с тонкой улыбкой сказал Алтан. – Надолго он запомнит нашу месть.

– Как? – удивленно уставились на него братья. – Ну-ка, скажи нам…

Вновь наставив уши, они склонились к нему.

– А вот как. – Алтан насмешливо посмотрел на них. – Мы поедем к нему в гости. Сейчас он ослаб, многие его покинули, и друзей без разбору отталкивать не станет. А мы ему скажем: дядя Таргудай, вы уже давно огласили свое решение вернуть нам наших воинов и даже число назвали, кому сколько отдадите, – мне пятьсот воинов с семьями, вам двоим по триста, да и племянникам нашим обещали выделить из того, что взяли от улусов Хутугты и Ехэ-Цэрэна. Отдайте нам обещанное, и мы вас не покинем. Никуда он не денется, отдаст, чтобы не сделать нас врагами, а мы получим свое и, ни дня не задерживаясь, уйдем от него к Джамухе.

– А если Таргудай погонится за нами? – опасливо взглянул на него Даритай. – Беда может быть!

– Ни за кем он не погонится! – обрезал его Алтан. – Ты что, забыл, что мы сородичи Тэмуджина? Он будет думать, что мы к нему уходим. Побоится, проглотит все и будет сидеть, как тарбаган в своей норе.

– Да пусть и погонится, я не боюсь его! – гулко стукнул себя по груди Бури Бухэ. – Я бы встретился с ним в степи.

– Не погонится, говорю я вам, – повторил Алтан. – Да и кого он пошлет за нами, кто сейчас захочет воевать за него? От него последние отшатнутся, если снова начнет гнать их на войну.

– Ну, – окончательно успокоившись, Даритай облизнул сухие губы, – тогда это и вправду верное дело… А когда мы поедем к нему?

– Завтра утром, – решил Алтан. – С утра он будет трезвый, но слабый с похмелья – теперь, после встречи с Тэмуджином он, должно быть, пьет каждый день. Тогда и можно поговорить с ним.

Бури Бухэ, молча посматривавший на него, вдруг с размаху хлопнул его по спине, заставив сморщиться от боли, гулко расхохотался:

– Ну, ты и мудрец! Никогда не видел я такого умного человека, как ты! Даже дядя Тодоен не был таким умным, ха-ха-ха!

* * *

В это время молодые кияты уединились в малой юрте Даритая. Рассевшись вокруг очага, они с невеселыми, подавленными лицами смотрели на тлеющий огонь. Слабеющие язычки пламени, подмигивая, долизывали остатки кусков аргала. В юрте становилось темно, холод подбирался от прохудившихся войлочных покрытий, но пока что никто из братьев не шевельнулся, чтобы добавить топлива. Придавленные ленью, закутавшись по ноздри в овчинные полушубки, они посиживали, видно, выжидая, когда кто-нибудь из них не выдержит и принесет снаружи корзину с топливом.

Уход джелаиров привел их в уныние – они были огорчены, казалось, даже больше, чем их дядья. Год назад они были несказанно рады, когда дядья Алтан и Бури Бухэ пригнали с юга новых подвластных. Курени киятов тогда заметно пополнились. В будущем и им, молодым, должно было кое-что перепасть от этой прибыли. А пока они из джелаирских подростков отобрали себе нукеров, вдвое увеличив свой отряд, и полновластно распоряжались ими. Все лето они разъезжали с ними по соседним куреням, показывая борджигинским сверстникам, что они еще не совсем опустились, что еще могут подняться на ноги. А теперь в один день все их надежды на благополучное будущее обрушились, и порушил их ближайший сородич, их сверстник – Тэмуджин.

– Только что мы начали было оправляться, – жалующимся голосом сказал Тайчу, продолжая разговор, который велся между ними, – пополнились людьми, и тут же он нас ограбил.

– И это называется брат! – зло усмехнулся Хучар. – У самого целый тумэн в руках, чего еще не хватает? Нет, мало ему, он решил нашими людьми поживиться.

– Вы что, до сих пор ничего не поняли? – скосился в их сторону Сача Беки. – Это он нам за прошлое мстит.

– А что мы ему сделали? – взвился Хучар. – Оставили одних? Так он сам от своего рода отказался, не захотел жить с дядей Даритаем. Ведь все из-за этого было, он сам во всем виноват!

Сача Беки, не отвечая ему, посмотрел на Унгура.

– Одного я не могу понять, мы тут не знаем, как по полусотне айлов заполучить, чтобы было над кем отцовские знамена поднять, а ему сразу целый тумэн в руки достался. Разве это справедливо, как такое боги допустили?

Унгур, не отвечая, поднялся и, выйдя из юрты, принес в корзине несколько кусков аргала. Сев на место, разламывая куски, подбросил на краснеющие угольки. Огонь задымил, разгорелся, стало светлее.

– И как это получилось у него, – пожимая плечами, продолжал Хучар, – был нищий, ходил в рабах у Таргудая, и вдруг – такой улус, войско, власть! А теперь он и меркитов разгромил, оттуда, говорят, сто тысяч одних лошадей пригнали, потом у самого Таргудая табуны с подданными отобрал. А мы как жили, так и живем.

– Это каким он жадным оказался! – возмущенно воскликнул Тайчу. – Я раньше и не подумал бы, что он такой.

– Да не жадный он, что ты болтаешь! – вдруг раздраженно отмахнулся Унгур, неприязненно взглянув на него. – Здесь совсем другое.

– Я говорю вам, он мстит! – снова сказал Сача Беки. – Вы посмотрите: пошел он со своим войском на Таргудая, тот сдался, не стал воевать, вот и ограбил бы этих тайчиутов до последнего ягненка, если имел с ними счеты. Нет, он там нажился выше горла, и свое вернул, да еще под шумок, наверно, лишнее прихватил, и тут еще наших увел – зачем, вы думаете, ему эти несколько айлов, они ведь для него что есть, что нет их, – а это только чтобы отомстить нам! Эти ведь сами побежали к нему, ясно, что они заранее сговорились. Я еще тогда замечал за этим Мухали с его дружками: все за юртами собирались, шептались о чем-то. И остальные все вели себя так, как будто недолго собирались с нами жить. Ясно, что снюхались. Тэмуджин давно свою месть приготовил… А ты говоришь – другое. Что тут еще другое может быть?

Унгур все так же задумчиво смотрел на огонь.

– А мы сами разве не виноваты перед ним? – помолчав, сказал он. – Как мы поступили с их семьей, когда умер дядя Есугей?

Трое братьев, изумленно расширив глаза, посмотрели на него.

– Да ты что! – Сача Беки, облокотившийся было на землю, рывком приподнялся, склонился в его сторону. – Чем это мы виноваты перед ним? Он ведь первый порвал с нами…

– Да не порывал он с нами, – махнул рукой Унгур, окончательно раздражаясь, – вот вы вбили себе в головы то, как вам выгодно говорить, и повторяете, как вороны, одно и то же. Вам лишь бы себя оправдать, сбросить вину на другого, а иначе вы и думать не умеете. А было все на самом деле так: дед Тодоен завещал, чтобы знамя оставили Тэмуджину, но наши дядья не послушались, решили забрать у него все вместе с улусом. Тэмуджин не поддался им, а те силой отобрать не решились: побоялись гнева Есугея, бросили его и ушли. А Тэмуджин имел право поступить так после слова деда Тодоена. Вот как все было! У Тэмуджина хватило решимости не подчиняться дядьям – вот в чем все дело, у него дух другой.

– Какой это другой? – насмешливо спросил Сача Беки. – У него что, не человеческий дух?

– Человеческий, но другой, потому он и поступил так. Вот вы все, что сделали бы на его месте? Вот ты, Хучар?

– Я бы подчинился дядьям, – пожал тот плечами. – Не стал бы из-за знамени ссориться с сородичами.

– Я бы тоже подчинился, – сказал Тайчу. – Они ведут нас, они и знают, что и как надо делать. Их и надо слушать.

Сача Беки, с недоумением глядя то на Унгура, то на остальных, молчал.

– А ты что сделал бы? – спросил у него Унгур.

– Я бы тоже отдал! – запальчиво крикнул он. – Чтобы не разрушать единства рода. Я бы и без знамени не остался голодным. А у него гордости слишком много…

– Единства уже тогда не стало, когда умер дед Тодоен, – сказал Унгур. – Он велел не трогать знамя, а те ослушались. Какое это единство? После этого Тэмуджин имел право не послушаться дядей.

Припертые прямыми словами Унгура, братья замолкли было, но Сача Беки вновь посмотрел на него, возмущенно расширил глаза:

– Ну, а ты ведь был с нами, а не с ним, и даже знамя после дяди Даритая к тебе должно было перейти. Тогда-то ты молчал, а теперь что-то по-другому заговорил, ну-ка, скажи нам, что произошло?

– Глупый я был, не понимал ничего, – честно признался Унгур. – А теперь я думаю, что раз Тэмуджин выжил со своим знаменем, да еще получил отцовское владение, тогда он и прав был. Оттого и боги помогли ему.

– И что, хочешь теперь сказать, что и ты знамя не отдал бы, будь на его месте? – насмешливо спросил Хучар.

– Нет, я честно скажу: я бы тоже отдал, – ответил он. – Духа у меня не хватило бы не подчиниться дядьям. А вот у Тэмуджина хватило. У него дух большой, оттого у него и большие права.

Сача Беки, сжав кулаки, поднял на него красные от злобы глаза.

– Тьфу! – отворачиваясь от очага, громко сплюнул он. – Нет у него никакого духа! Просто шальная удача к нему повернулась, и все! Если отец был андой кереитского хана, ему легко выставлять свои права. А для меня он всегда будет врагом, так и запомните все. Никогда не забуду, как он увел наших подданных, придет время, может быть, я с ним еще посчитаюсь.

XX

Наутро киятские нойоны с небольшими подарками – выделанными лисьими и беличьими шкурками – добытыми еще на прошлогодней охоте, взяв с собой Сача Беки и Унгура, отправились через сопку в тайчиутский курень. Везли они еще большой бурдюк крепко выгнанной арзы – ублажить норовистого нойона.

Ехали на свежих лошадях крупной размашистой рысью, сбившись плотной толпой. С юга поддувал ветерок, посвистывал в сухой траве, относя хвосты лошадей в сторону, куда волнистыми рядами сгибались и белесые стебли ковыля.

– Говорить буду я один, – на скаку оглядываясь на братьев, заранее предупреждал Алтан, – а вы только поддакивайте, нечего перед ним лишний гомон поднимать.

– Ладно уж, ты любого черта заговоришь, это все знают, – похохатывал Бури Бухэ. – Только ты не юли перед ним, а твердо требуй все, что он обещал.

– Буду юлить, если надо будет! – вскрикнул Алтан, повернув на него озлобленный взгляд. – Я лучше знаю, как с ним разговаривать, а вот ты можешь все дело испортить, если будешь вмешиваться… А может быть, – он придержал коня, переводя его на шаг, а затем и остановил его, – ты останешься, не поедешь с нами?

– Почему это я не поеду? – возмущенно расширил глаза тот.

– Я вижу, ты и на самом деле всю нашу задумку испортить можешь. Лучше будет, если останешься.

– Ладно, ладно, я буду молчать, – Бури Бухэ испуганно отмахнулся от него, – сам разговаривай с этим тарбаганом.

Недоверчиво оглядев его, Алтан молча тронул коня.

Таргудай на этот раз был трезвый и встретил их неприветливо. Подбрасывая в огонь куски аргала, он раздраженно взглянул на вошедших. Увидев киятов, молча оглядел их, перевел взгляд на огонь.

Гости приложили руки к груди, поклонились.

– Хорошо ли живете, дядя Таргудай?

– Что спрашиваете, разве не знаете, как я сейчас живу? – рассердился было хозяин, однако, сдержав себя (и так многие разбежались от него, надо было хотя бы этих удержать возле себя), он примирительно сказал: – Ладно, рассаживайтесь да говорите, что нового у вас.

Алтан сел поближе, за ним пристроились Даритай, Бури Бухэ и подальше – молодые. Алтан взял из рук Даритая переметную суму, достал из нее шкурки и с поклоном подал хозяину:

– Это от нас вам подарок. Времена сейчас небогатые, поэтому простите за скромность, придет изобилие, тогда и будут приличные подношения…

Таргудай принял шкурки, смягчаясь лицом, снисходительно кивнул. Отложил их в сторону и, оттаивая лицом, произнес:

– Ладно, племянники, уважили. Давно я не вижу благодарности от людей, так хоть вы немного облегчили мою душу…

– А это, – следом Алтан достал бурдюк с арзой, – наш гостинец вам.

– Ну, – глаза Таргудая блеснули жадными огоньками, лицо дрогнуло в сухой улыбке. – Я уж забыл, когда меня угощали, все больше я сам наливал тем, кто приходил ко мне. Давай, давай, наливай своего вина, а вы, молодые, достаньте-ка там чаши, вон, на полке стоят, видите?.. Эй, кто там есть! – крикнул он в сторону двери.

В юрту тут же поспешно вошла юная рабыня, лет двенадцати, и смотрела на хозяина испуганным взглядом; на лице ее словно навек застыла мольба о пощаде.

– Ладно, не трясись, сегодня я не сержусь, – сказал ей Таргудай. – Видишь, ко мне приехали родственники, а ты скажи там, чтобы принесли нам что пожевать, а потом пусть режут овцу, несут печень, почки, пусть варят мясо.

Та с облегчением на лице закланялась и, пятясь худым, девичьим задом, скрылась за пологом.

– Ну, выпьем пока по одной, – поторопил он Алтана, – наливай.

Выпив, понемногу разговорились.

– Все порушилось, перевернулось вверх дном, – негодующим голосом говорил Таргудай. – А что творит этот ваш племянник? Ладно, я сдержался перед ним, потому что не захотел войны между борджигинами, отдал ему все. Но он ведь и вас ограбил, родных своих дядей – что это такое? А разве я не говорил раньше, не предупреждал вас всех? Еще тогда, когда он убил сводного брата, я поймал его и сказал, что этого парня надо держать на привязи, разве не так?..

– Говорили, говорили, вы очень мудро предвидели все, – поддакивал ему Даритай и причитал: – Эх, что теперь делать, надо нам сейчас друг друга поддерживать, помогать, тогда и будет все хорошо.

– А что, мало кому я помогал? – Таргудай выпучил глаза, лающим голосом загремел на всю юрту: – Почти все, кому я помогал, кого защищал, оказались лжецами и обманщиками, бросили меня в трудное время… Только вы да еще немногие остались верны. Но я запомню вашу верность, жалко, что раньше не знал, что вы честные люди, я вас потом отблагодарю, я вас всех богатыми сделаю…

В юрту вошли двое служанок, занесли блюда с вареной сметаной, сырой печенью и почками, нарезанными тонкими слоями.

– Выпьем еще, – оживился Таргудай, – наливай дополна, что-то давно я не пил с хорошими людьми… все остальные лжецами оказались.

Выпили, и тут Алтан заговорил ровным, почтительным голосом:

– Дядя Таргудай, время сейчас смутное, беспокойное, не знаешь, что будет завтра, какая еще беда придет, вот мы и приехали к вам поговорить обо всем, договориться, как дальше будем жить.

– Ну… – благодушное лицо Таргудая отвердело, почуяв непростой разговор, он приготовился слушать. – Говори, что хочешь сказать.

– Мы будем с вами до конца, что бы ни случилось. – Алтан честными глазами смотрел на него. – Мы докажем вам, что мы верные люди. Но мы просим дать нам то, что вы, дядя Таргудай, так щедро обещали нам в начале прошлой зимы: мне пятьсот моих старых айлов, им – он кивнул в сторону Даритая и Бури Бухэ, – по триста, а племянникам нашим – одному пятьдесят, другому семьдесят айлов из бывших подданных Ехэ-Цэрэна и Хутугты. Мы ведь просим свое, родовое, вы поймите нас, и тогда мы вам будем благодарны и верны…

Алтан говорил смиренно и почтительно, и нельзя было ни к чему придраться, однако Таргудай ясно уловил в его словах скрытую угрозу: «Отдай, иначе мы уйдем от тебя, и тогда мы – злейшие враги».

Таргудай усмехнулся, разочарованно оглядев их, однако промолчал, приберегая слова. Опустив взгляд в очаг, он долго раздумывал.

– А что, – неуверенно спросил он, – разве нельзя хотя бы до весны подождать? К чему такая спешка?

– Уже год прошел, – проворчал Бури Бухэ, не глядя ни на кого. – До каких пор еще ждать?

Алтан твердо посмотрел на Таргудая:

– Время сейчас такое, что никто из нас не знает, будем завтра живы или нет, а дело лучше сделать сейчас же, раз было принято решение и оглашено перед всеми. Люди ведь все помнят. Отдадите, тогда все скажут: Таргудай-нойон и в трудную пору не забывает своих слов, лучше с таким человеком жить, чем ни с кем, и тогда многие еще вернутся к вам. Ну, а мы никогда не покинем вас, вместе будем переживать трудное время.

– Ладно, – сдался тот, – получите все сейчас. Эй, зайди сюда! – крикнул он в сторону двери, и тут же вошла юная служанка. – Скажи, чтобы позвали Унэгэна.

Та, согнувшись, вышла.

– А ты наливай! – бросил он Алтану. – Выпьем еще… Вот, все запомните мою доброту… По полной, по полной наливай, вот так. Ну, выпьем.

Унэгэн пришел скоро, с бесстрастным лицом поклонился и, выжидающе глядя, стал у двери.

– Садись с нами. – Таргудай, тяжело дыша, уже нетрезво смотрел на него. – Сейчас выпьешь с нами, а потом поедешь с нукерами в восточные курени. Пересчитаешь те айлы, которые пришли к нам от них. – Он кивнул головой на киятов. – Отсчитаешь пятьсот семей от улуса Алтана, по триста от Бури Бухэ и Даритая. Потом от бывшего улуса Ехэ-Цэрэна отсчитаешь семьдесят семей, от улуса Хутугты – пятьдесят. Огласишь им мой приказ: возвращаться к старым хозяевам, к своим киятским нойонам.

Унэгэн, тая великое изумление на лице, настороженно помалкивал. Он колебался, видя, что хозяин пьян, зная его переменчивый нрав. Да и не помнил он такого, чтобы Таргудай добром отдавал то, что однажды попало ему в руки, даже если и обещал. А обещать он мог сколько вздумается. Недавнее же вынужденное возвращение Тэмуджину его поголовья и подданных должно было только усилить врожденную скупость Таргудая. Поэтому он недоверчиво посматривал на своего нойона.

Помедлив, он осторожно спросил:

– Не передумаете ли потом, Таргудай-нойон? Это ведь не десять и не двадцать айлов, да и скот при них…

– Ты что, еще за меня будешь думать? Мое слово передумывать? Да для меня это – тьфу! Вы не знаете, какое богатство у меня спрятано в горах, зарыто в земле! Пройдет эта смута, я себе все восстановлю, и табуны, и стада! А у кого много стад, у того и много подданных, мы еще посмотрим, чей будет верх. Вот выпей и делай то, что я сказал!

Выпили, и Унэгэн тут же встал, низко поклонившись, скрылся за пологом.

– А вы запомните! – Таргудай зло уставился на киятов. – Запомните, как я справедливо поступаю с верными людьми. Ну, что молчите, хороший я вам дядя или нет?

– Да, дядя Таргудай, вы очень, очень хороший человек, – сдерживая ликование на лицах, закивали те, – и мы всегда будем вам благодарны.

– Будете со мной неотступно?

– Будем, дядя Таргудай.

– Ну, вот и будьте со мной всегда… Ну, я что-то устал, вы идите, а я отдохну.

Киятские нойоны встали и, кланяясь, по одному выскользнули наружу.

XXI

На другой день ровно тысяча двести двадцать семьей киятских воинов, большинство которых четыре года тому назад, после смерти Есугея и Тодоена, ушли к тайчиутам, возвратились назад, к прежним хозяевам.

В ту же ночь пополнившийся киятский курень снялся с обжитого места на берегу Барха и стремительно двинулся по следу ушедших недавно от них джелаиров.

Рысью шли перемешанные стада и табуны, нещадно махали плетьми гнавшие их табунщики, оглашая округу отчаянным криком, будто убегали они от вражеской погони. Скот уставал от непрерывной скачки, шел из последних сил, обессилевших телят и жеребят бросали в пути.

Без отдыха киятские улусы покрыли расстояние между Ононом и Керуленом и поздним вечером третьего дня стали у речки Абарга, на восточной границе улуса Джамухи.

Наутро, еще в темноте, оставив кочевье в пустынной степи и расставив войска вокруг, Алтан, Бури Бухэ и Даритай заседлали свежих лошадей и, взяв такие же скромные подарки, что недавно возили к Таргудаю, поскакали в курень Джамухи и Тэмуджина. Они по слухам знали, где находится ставка молодых нойонов, и рысили, держа в виду далекие тальники по берегам Керулена.

Когда солнце поднялось над восточными холмами, они перевалили через склон сопки и увидели перед собой огромный, не меньше тайчиутской ставки в прежние лучшие годы, с плотно стоящими по внешнему кругу юртами, боевой курень. В середине виднелись два крупных айла с большими белыми юртами.

Шагом спускаясь в низину, они внимательно всматривались, гадая, какой из айлов принадлежит Джамухе.

– Хорошо бы прямо к нему попасть, – промолвил Даритай. – Что-то не очень охота сейчас встречаться с Тэмуджином, да и с Оэлун.

– А какое им до нас дело, – простодушно пробурчал Бури Бухэ. – Мы едем в гости к Джамухе, что тут такого.

– Никакого понимания у тебя нет! – неприязненно покосился на него Даритай. – Как бы там ни было, а Тэмуджин человек нашей кости.

– Ну и что? – простодушно пожал тот плечами. – И что они нам скажут, зачем вы к Джамухе приехали, что ли?

– Нехорошо будет, если встретимся с ними и проедем мимо, направимся к другому, – объяснял ему Даритай.

– Заедем с восточной стороны, – не слушая их, сказал Алтан и тронул рысью. Братья последовали за ним.

У крайних юрт встретили молодого всадника с мотком волосяной веревки на плече, выезжающего в степь.

– Как проехать к айлу Джамухи? – спросил его Алтан.

Тот с любопытством оглядел их.

– Доедете до середины куреня, увидите белые юрты. Те, что с восточной стороны, – Джамухи-нойона.

– А он сейчас дома?

– Должен быть дома, утром я видел его.

Миновали внешний ряд и продвигались молча, короткими кивками здороваясь с встречными мужчинами. Несколько женщин уступили им дорогу, вежливо кланяясь.

У третьей юрты конь под Даритаем споткнулся, тот, обозлившись, дважды вытянул его витой плетью, крепко придерживая поводьями. Конь заплясал, боком отходя в сторону, зло кося покрасневшими глазами.

– Что это за кони у тебя, все время запинаются! – недовольно пробурчал ехавший рядом Бури Бухэ. – Что, не можешь себе приличных заседлать?

– Тебе-то что за дело? – огрызнулся Даритай. – Мои кони и моя забота.

– Нет уж, это не только твоя забота! – заспорил с ним Бури Бухэ. – Потому что из-за твоих коней все дело испортиться может. В прошлый раз, когда мы ездили к бугунодам, твой рыжий тоже запинался, потому мы и не смогли договориться с ними. Это плохая примета, не знаешь, что ли? Держись-ка лучше позади, а то и на этот раз ничего у нас не выйдет…

– Эй, вы что, место нашли тут спорить? – недовольно оглянулся на них Алтан. – Замолчите оба.

Даритай прошипел что-то под нос; Бури Бухэ, презрительно усмехаясь чему-то, посматривал по сторонам.

Въехали в айл, спешились у коновязи. У двери юрты стоял воин охраны с коротким, добела отточенным ножевидным копьем в руке, с чжурчженской саблей в берестяных ножнах. Высоко держа голову в кожаном шлеме, он косоватым, независимым взглядом посматривал на них.

– Смотрите-ка, и этот не хочет уступать Таргудаю, охрану у двери ставит, – усмехнулся Бури Бухэ.

– Тихо ты… – шепнул Алтан и, напустив на лицо беспечный, самодовольный вид, обратился к воину: – Доложи, что приехали киятские нойоны.

Воин просунул голову под полог, что-то сказал. Помедлив, он шагнул в сторону. Тут же за ним показалась мать Джамухи, старшая сестра погибшего Ехэ-Цэрэна. Красивая, стройная прежде сестрица Хуриган, теперь же заметно постаревшая, с сетью морщин на лице, выйдя из-под полога, прикрываясь от поднимающегося солнца, всматривалась в них.

– Откуда вы, мои младшие братья? – громко воскликнула она и с увлажнившимися глазами, с радостной улыбкой торопливо прошагала к ним, по очереди обняла всех. – Как вы оказались в этих краях? Или меня проведать приехали?

– И тебя проведать, – говорил Алтан, оглядывая ее с ног до головы. – И заодно с сыном твоим поговорить.

– Ну, проходите в юрту, наверно, устали с дороги.

Братья, незаметно переглядываясь, пошли за ней.

– Джамуха с утра ушел на реку, рыбу половить захотел, – говорила Хуриган, усаживая их справа от хоймора, наливая в китайские крашеные чаши пенистый айраг. – Сейчас его позовут. Ну, расскажите, как вы там, на Ононе поживаете, все ли у вас благополучно? Нет ли смуты опять или драки между вами? Здесь ведь всякое про вас рассказывают, не знаешь, чему верить.

– Если правду сказать, хорошего у нас мало, – покачал головой Алтан. Отпив половину и поставив чашу на стол, он печальным голосом стал рассказывать: – Роды все поразбрелись кто куда, нет теперь там ни старших, ни младших. Никто не знает, что будет завтра, откуда ждать беды. И мы снялись со своими улусами, ушли от Таргудая. Мы окончательно порвали с ним, потому что он отобрал все владение наших братьев – и твоего младшего брата, Ехэ-Цэрэна, и Хутугты, а до этого и наше захватил. Нам надоело все это, мы забрали все, что смогли, бросили его и пришли к вам. Обратного пути у нас нет, только если Джамуха нас примет…

– Примет! – решительно сказала Хуриган. – Как это племянник не примет своих дядей. Если что, я его заставлю. А вы хорошо сделали, что бросили этого Таргудая и пришли к нам. И что это за человек такой, сколько беды натворил, не нужно было вам с ним связываться. Но теперь будете вместе со своими племянниками, и Тэмуджин здесь с отцовским улусом, все правильно, так и должно было произойти. Не иначе это предки свели вас всех в один круг…

Скоро пришел Джамуха. Быстро нырнув под пологом в юрту, он обвел глазами гостей и, по-видимому, еще не зная, как при них себя вести, прошел на хоймор, сел на свое место. Поздоровавшись, вытирая руки в блестящей рыбьей чешуе о полу косульей рубахи, взглянул на мать. Та подала ему чашу с айрагом.

Приняв и отпив, он осторожно поставил чашу на стол и, кашлянув, укрепляя голос, спросил:

– Давно мы с вами не виделись, мои нагаса[5], а что же вас привело ко мне?

Алтан, почтительно глядя на молодого хозяина, сказал:

– Джамуха-зээ[6], мы твои нагаса, по древнему обычаю – самые близкие тебе люди. Сейчас нас нужда прижала так, что деваться нам больше некуда. Прими нас или прогони… Но будем говорить открыто, мы слышали, что с отцовскими братьями у тебя не очень заладились отношения. А если примешь нас, мы будем самые верные твои друзья, во всем будем с тобой едины. Вот твоя мать, наша сестра, в детстве нас с ней, бывало, из одной чашки кормили, одним одеялом укрывали, мы выросли на глазах друг у друга. Мы ее и замуж за твоего отца провожали. И вот, когда наступило смутное время, мы решили, что нам лучше держаться со своими людьми, с теми, кто близок по крови, на кого можно надеяться… Мы были очень рады, когда узнали, что вы с Тэмуджином усилились и вместе с кереитским ханом разгромили меркитов. И как мы узнали, что вы расположились здесь, так и подумали, что неплохо бы и нам присоединиться к вам. А нам ведь многого и не надо, пристроимся где-нибудь рядом, зато в нужное время пригодимся. Надежные люди тебе нужны будут, сейчас ведь положение всюду шаткое. А вернее нас, братьев своей матери, каких еще найдешь людей?

Джамуха с первых слов Алтана начал понимать, что удача сама пришла к нему в руки. «Вот оно, наконец-то, сбывается! – радостно озарилось у него в голове. – И ко мне начинают приходить люди, просятся целыми улусами – и не кто-нибудь, а прославленные в прошлом кият-борджигины, первые рядом с тайчиутами люди».

Все минувшие дни, начиная с последнего разговора с керуленскими вождями, когда те обещали его поддержать, он упорно обдумывал одну и ту же мысль: как бы он смог стать большим властителем, предводителем многих родов. На анду Тэмуджина теперь он втайне, в глубине своей мятежной души смотрел как на соперника, способного захватить все, что могло бы принадлежать ему самому. Он думал над тем, как обойти, стать выше и поставить его перед необходимостью примириться с его, Джамухи, величием.

«Может быть, мы с ним еще как-нибудь поладим, договоримся, – неопределенные проносились в голове мысли. – Главное, лишь бы он не мешал мне, а там пусть живет со своим улусом».

Его неприятно задела новость о том, что Тэмуджин один, без него пошел на Таргудая и возвратил старый долг и что к нему добровольно перешли захваченные киятами джелаиры. Это вновь возвышало анду над ним и говорило о том, что имя Тэмуджина укрепляется, обретает славу в племени. За джелаирами могли прийти и другие роды, тогда Тэмуджину стало бы недалеко и до ханского трона. Но сейчас, когда киятские нойоны, родные дядья анды, попросились к нему, все выходило наоборот. Это принижало Тэмуджина и возвышало Джамуху.

Джамуха перед киятскими нойонами старательно удерживал на лице равнодушный вид, словно ему все это было безразлично.

Помедлив, он спросил:

– Ну, а почему не идете к Тэмуджину? Он ведь с вами одной кости.

Алтан смиренно покачал головой.

– Тэмуджин, слов нет, будет хорошим нойоном, – раздумчиво выбирая слова, сказал он. – И отважен, и удачлив. Мы рады, что он вернул от Таргудая отцовское наследство – так и должно быть. Но нравом он весь в отца, ты это должен знать, он как необъезженный жеребец, иногда не знаешь, как с ним и разговаривать. Мы посоветовались между собой, обдумали и выбрали из вас двоих тебя. Да ведь большая ли разница, живете вы вместе, дружно, так и будем все вместе, но жить мы хотим под твоим крылом. В будущем мы хотим тебя видеть своим старшим нойоном.

Ответ его окончательно удовлетворил Джамуху, он довольно покачал головой.

– Ну что ж, давайте жить вместе. А сколько у вас людей, скота?

– Войска у нас: моих две тысячи триста, да у них по шестьсот-семьсот всадников. Общего скота: лошадей четыре с половиной тысячи голов, коров полторы тысячи, а овец да коз мы бросили.

«Три с половиной тысячи воинов! Это немалый кусок, не какие-то несколько сотен…» – Джамуха невольно сравнивал это количество с числом тех джелаиров и борджигинских юношей, которые недавно пришли к Тэмуджину, и, уже с трудом сдерживая свое ликование, осведомился:

– А где вы сейчас встали?

– На речке Абарга, у большого озера, – сказал Даритай.

– Хорошо. – Джамуха подумал. – Те земли до сих пор пустовали, там и стойте пока, а дальше видно будет. С восточной стороны будут мои дядья, а с этой – мои курени. И никакой Таргудай вас не тронет, вот вам мое слово.

XXII

К вечеру, после хорошего угощения отпустив киятских нойонов, Джамуха пошел к Тэмуджину. Он снова был навеселе. Хотя и давал себе слово пить только по празднествам и тайлаганам, на этот раз он счел нужным выпить с новыми подданными и поговорить с ними по душам, чтобы поближе узнать их.

К Тэмуджину он шел, желая сразу же устранить недомолвки между ними (он был уверен, что анде уже донесли о приезде киятов, и подозревал, что ему не понравится то, что дядья пришли не к нему, а к племяннику по матери).

«Он должен смириться с этим! – осмелев от выпитого, мысленно доказывал себе Джамуха. – Ведь пришедшие к нему джелаиры – люди керуленские, а анда принял их, когда им приличнее было бы жить под моей рукой. Потому и он не может быть против того, что эти пришли ко мне…»

Тэмуджин был у себя в большой юрте, разговаривал о чем-то с матерью Оэлун и Бортэ. «Наверно, приезд дядей-киятов обсуждают, – догадался Джамуха. – О чем больше им сейчас говорить?».

Анда пригласил его к очагу, а Оэлун с Бортэ наскоро собрались и ушли в другую юрту.

– Живем рядом, а в последнее время даже и не видимся, – присаживаясь, Джамуха с шутливой улыбкой укорил анду. – Ты мне ведь даже не сказал о том, что идешь в поход на Таргудая, пригнал уйму скота, людей, а я от чужих людей узнаю, что у тебя пять или шесть новых куреней стоят вверх по реке.

– У тебя своих забот хватает, со своими дядьями споры, к чему мне было втягивать тебя в счеты со своим дядей Таргудаем? Я лишь забрал у него отцовские владения, стоит ли об этом лишний раз говорить.

– Заодно и джелаирский курень увел?

– Эти джелаиры еще зимой попросились ко мне.

– Зимой, когда у тебя еще и улуса не было? – Джамуха недоверчиво улыбнулся.

– Да, а ты что, не веришь мне?

– Верю, верю, анда, – Джамуха улыбчиво прижмурил глаза. – О тебе ведь по всей степи слава идет. Ну, а я вот пришел тебе сказать, что твои дядья-кияты сегодня утром приехали ко мне и попросились жить под моим знаменем.

– Знаю.

– Я согласился их принять.

– Ну и хорошо.

– И ты не против?

Тэмуджин посмотрел на него в упор.

– Анда, что-то не такой разговор идет между нами, какой должен быть между названными братьями. Помнишь, как мы с тобой три года назад поклялись быть в дружбе? И до сих пор мы помогали друг другу. Так и сейчас мы должны радоваться удаче друг друга. Пусть мои дядья живут у тебя, мне это даже лучше, чем если они будут с Таргудаем или с кем-то еще. И давай мы договоримся: какой бы из монгольских родов ни пришел к кому-то из нас, мы не будем препятствовать или что-то иметь против. Потому что мы анды и нам нет разницы, с кем из нас они будут жить. Между нами об этом не должно быть споров. Верно я говорю?

Джамуха радостно засиял белоснежными зубами, обнял Тэмуджина.

– Ты настоящий анда. Значит, договорились?

– Договорились. Между нами бывают разногласия, это честно надо признать, – по-доброму улыбнулся в ответ Тэмуджин. – Но мы не должны ворошить это, потому что породнились душой, а это главное!

– Истинное слово! – Джамуха восхищенно цокнул языком. – Давай за это выпьем. У тебя, наверно, есть что выпить за нашу дружбу?

– Найдется, – улыбнулся в ответ Тэмуджин.

Он поднялся со своего места, взял с полки деревянный домбо с архи и две медные чашки. Вернувшись, наливая, сказал:

– Сейчас мы с матерью и Бортэ говорили о кочевке на зимнее пастбище. Я думаю, что тянуть с этим нечего, надо успеть, пока есть свободное время и держится тепло. Как ты думаешь?

Они подняли чаши и выпили.

– Ты прав! – Джамуха, отдышавшись, зачерпнул ложкой творог со сметаной, закусил и, прожевывая, сказал: – Можно завтра же и сниматься. Чего ждать? Скот пока можно оставить, пусть доберет здешние травы до снегов, а сами перейдем, пока сухо. Поселим своих так же, как здесь: я с восточной стороны, ты – с западной.

– Согласен. Я сейчас же пошлю гонцов по своим куреням, чтобы готовились с утра сниматься.

– И я сделаю так же.

* * *

В течение следующего дня улусы Тэмуджина и Джамухи переместились за реку, поселившись в основном в том же порядке, что и на этой стороне. Часть войсковых куреней отошла далеко на юг и разместилась по большим озерам, оцепив широкий круг добротных пастбищ от юго-востока до запада.

На старых местах остались всего по одному тысячному куреню от обоих улусов. Они переместились поближе к середине владений и стали неподалеку от того места, где находилась главная ставка Тэмуджина и Джамухи, – выше и ниже по реке, чтобы отсюда присматривать за временно оставленными землями. Им было приказано нести пограничную службу, разъездами охраняя окраинные пастбища, не пуская на них падких на чужое соседей да разные бродячие кочевья, высматривающие, где бы поживиться на беспризорных урочищах.

Курень Тэмуджина и Джамухи, перейдя реку, отошел к востоку на четверть дня пути и обосновался в излучине, прикрывшись с востока густым тальниковым лесом, облепившим низкий берег реки. Юрты айлов в куренях заняли точно такое же расположение, что и на прежнем месте, лишь сопки вокруг стояли другие, да река теперь протекала с северной стороны.

Часть вторая

I

Осень в верховье Керулена выдалась неустойчивая, порывистая. Зима приближалась – как будто игралась, подкрадывалась с разными обманными уловками: то отступала куда-то, пряталась за мягкими, тепловатыми днями, то приступала вдруг с колючими холодами, ночными заморозками.

Так же неожиданно, как месяц назад приходила невиданная для той поры жара, так и теперь, в середине месяца гурон[7], вдруг разом надавила крепкая, по-настоящему зимняя стужа. Еще позавчера потрескивали кузнечики, летали стрекозы, люди ходили во всем летнем, а уже наутро густым инеем осыпало траву, ночью разрывало землю трещинами в палец шириной.

На следующий день берега Керулена были окованы крепким, неломающимся льдом. Солнце, уже не грея, как будто отдалившись в своем небесном пространстве, избрав дальнюю от земли дорогу, равнодушно косилось на холодеющую степь.

В улусах Тэмуджина и Джамухи народ готовился к облавной охоте. Еще с лета во всех айлах начинали гнать вино про запас, откладывая на зимнюю облаву – для подношений охотничьим духам, духам – хозяевам тайги, духам предков, защитникам рода и племени, высшим богам. Воины исподволь пополняли колчаны, ладили оружие, чинили снаряжение.

Вокруг куреней целыми днями стоял неумолчный шум – молодые оставшиеся до начала охоты дни проводили в учениях. Особенно старались младшие, те, что выходили на большую охоту впервые. Они выкладывались до последнего, чтобы отточить искусство стрельбы, метания копья, владения арканом… С отчаянными криками носились они по холмам, стреляя на скаку по камышовым чучелам, насаженным на диких табунных лошадей. Мечтой для каждого было во время охоты на глазах у старейшин попасть в правую почку бегущего зверя – косули, оленя или любого другого – и получить звание мэргэна, которое отныне навсегда прикрепилось бы к его имени: Хасар-мэргэн, Буянту-мэргэн, Адучи-мэргэн…

По древнему обычаю, девять ночей перед охотой соплеменники проводили без сна – собирались по родственным кругам и слушали улигершинов, воспевающих подвиги Гэсэра, отдавая дань почтения небесному воину, умилостивляя его, чтобы тот оттаял суровой душой и обратил взор на землю, наслал охотникам силы и удачи.

В те же дни по куреням проводились молебны, народ собирался большими толпами и приносил богам жертвы вином и кровью, просил хозяев тайги снизойти до людских нужд, оделить их из своих несметных богатств. Через шаманов люди передавали свои просьбы небесным хаганам и просили их узнать, что еще нужно исполнить им для получения хорошей добычи. Шаманы и объявили благоприятное время для начала охоты – третий день предстоящего новолуния.

Дня за два до охоты разведчики от куреней ездили в тайгу. Они потихоньку проезжали в глубь дебрей, где предстояла охота, высматривали следы и, затаившись в укромных местах, слушали лес…

Вернувшись, все как один объявляли, что оленей и кабанов на этот раз небывалое множество. Соплеменники, получив такую весть, облегченно переводили дух, светлели лицами.

– Наконец-то, как будто, боги обращают взоры на нас… – осторожно переговаривались между собой.

– Пора бы уж, давненько не видели приличной добычи.

– Который год полупустыми возвращались…

Но радовались втихомолку, без шума, чтобы не сглазить удачу. Обильно кропили архи на восемь сторон, прося богов и духов удержать зверей на месте, не дать им уйти в другие места.

С этого времени люди с нетерпением ждали того дня, когда они окажутся в тайге, выйдут против звериных стад и обнажат оружие. Особенно жаждали добычи харачу – те, что были победнее. Они ждали долгожданного праздника для своих желудков и пополнения запасов на дальнейшую жизнь.

– Хоть будет что зимой детям жевать, – говорили они, по седьмому разу осматривая свое оружие и снаряжение.

– Давно не ели мяса вдоволь…

– Отрежешь ребрышко, сваришь с толчеными корнями, вот и вся еда… – вторили им другие.

– Не то что мяса, шкуры на одежду не стало.

– Нойонам да богатым хорошо, у них скота много, а у нас – только с охоты отъешься да оденешься прилично.

Разговорчивых сердито обрезали старики:

– Эй, хватит вам, не болтайте языками раньше времени.

– Восточные духи услышат, испортят вашу охоту…

– Как раз в такое время они рыщут среди людей, разнюхивают…

– Да и у зверей свои шаманы есть… Узнают, что вы на них собираетесь, и уведут своих подальше, где их не достать, и снова голодными останетесь.

– И бабам своим скажите, а то что-то разговоров много стало.

– Больше ни звука об этом!

В некоторых куренях строгие на запреты старики, глядя на то, как развеселился народ, объявили закон: ни слова об охоте, о зверях, о добыче, не смеяться, не веселиться – готовиться всем молча, а перед тем, как точить оружие или ладить стрелы, проговаривать, что идем на войну с чжурчженями или татарами; нарушителей закона бить кнутами. И множество людей было наказано за болтовню: в куренях проходили короткие, но жестокие суды над непонятливыми сородичами. Разъяренные старики за волосы тащили из юрт невыдержанных на язык (чаще всего женщин), бросали в снег и нещадно хлестали плетьми, избивали посохами. В одном из куреней по их приговору нескольким женщинам зашили губы волосяными нитками – до первого дня охоты. В другом курене двоим таким же словоохотливым отрезали языки… Слишком велика была опасность упустить богатую добычу – общую удачу для всего улуса. А голод в предстоящую долгую и студеную зиму грозил болезнями, смертями, особенно для малых детей. Дети же – единственное будущее рода и племени, потому и лютовали старики, приучали народ к тому, чтобы предохранялись от любой угрозы.

* * *

Тэмуджин и Джамуха еще в первые дни по возвращении из меркитского похода договорились провести зимнюю охоту вместе. Подтверждали они это намерение в своих беседах и после, но до сих пор между ними не было соглашения о том, кто из них будет тобши[8].

Дядья Джамухи должны были облавить зверя отдельно, как они заранее предупредили всех, – в южной части Хэнтэйских гор, в тесных, но богатых зверем падях; в тамошние же отроги собирались и другие керуленские роды. Тэмуджину и Джамухе оставалось место поближе – в таежной долине верхнего Керулена. По словам керуленских охотников, это было не самое лучшее место, но других угодий поблизости не было. Идти же в дальнюю тайгу (в глубь Хэнтэйских гор, на Сухэ или Хилгу), надолго ослабив защиту своих куреней, было опасно. Именно в эту пору, когда войска уходили на облавную охоту, на курени могли напасть враги – те же татары или чжурчжени, чтобы наскоком угнать табуны и стада, забрать женщин и детей.

Со стороны Джамухи, кроме его подданных, на охоту должны были выходить примкнувшие к нему кияты, а с Тэмуджином – перешедшие в его улус джелаиры да борджигинские юноши из охранного отряда.

На второй день холодов перед вечером Джамуха зашел к Тэмуджину. Бортэ вместе с Оэлун-эхэ находились в молочной юрте, готовили вечернюю еду, и Тэмуджин в это время был один. Он с задумчивым лицом сидел на своей стороне и раскладывал перед собой бараньи бабки.

Увидев пронырнувшего под пологом Джамуху в красном, на ягнячьей шкуре, халате, Тэмуджин, все еще сохраняя хмурое напряжение на лице, над чем-то упорно размышляя, убрал бабки в мешок.

Джамуха взглянул и улыбнулся:

– Э-э, а ведь это те бабки, которые я тебе подарил три года назад в вашем курене, когда мы с тобой прощались, верно?

– Те самые, – отставляя свои думы, улыбнулся Тэмуджин. – Я их все до одной сохранил и берегу как память.

– Эх, где наше счастливое время? – печально вздохнул Джамуха. – Были мы детьми, не знали ни забот, ни хлопот, а теперь другая пора: то война, то охота, а тут еще всякие сородичи спокойно жить не дают… А ты что, до сих пор в бабки играешь? Я-то давно забросил их.

Тэмуджин махнул рукой.

– Какие сейчас игры, когда отдохнуть времени нет. Просто хорошо думается, когда расставишь их перед собой.

Он пересел на хоймор и, двинув рукой, пригласил анду к очагу. Тот уселся и заговорил с беспечным видом:

– Ну, анда, теперь все готово к облаве. Старики говорят, что снег выпадет не позже пяти-шести дней. А нам с тобой осталось решить одно: кто из нас будет тобши?

Тэмуджин помолчал, собираясь с мыслями.

Должность тобши, хоть и не военная, придавала нойону большой вес в племени. И от того, кто из них двоих возглавит предстоящую охоту, зависело многое в будущем. Тот, кто становился тобши в межулусных, межродовых охотах, считался первенствующим в своем кругу нойоном. Тот, кто становился старшим на всеплеменных охотах (правда, таких уже давно не проводилось у монголов), имел преимущество в случае выборов на ханство. Исконно влияние в роду и племени значительно прибавлялись у тобши – такой нойон слыл большим вождем, являлся общепризнанным вожаком. Да и народ, многотысячное воинство, глядя на своих вождей, сравнивая их, старшинство между ними определял часто по тому, кто из них возглавляет облавную охоту.

И сейчас, глядя на них со стороны, увидев, кто станет тобши, соплеменники должны будут решить, кто из них двоих верховодит, у кого больше веса друг перед другом. В зависимости от этого и должны складываться их отношения с другими нойонами родов, а это может в будущем повлиять на приход к ним новых подданных, воинов со своими семействами.

Размышляя все эти дни о предстоящей охоте, Тэмуджин подумывал и об этом. Зная свое преимущество перед Джамухой, держа в мыслях и то, что он первым помог тому в возвращении отцовского улуса, сделал его властителем рода и устроил для него покровительство кереитского хана, он был почти уверен, что на этой облаве тобши станет он сам, и Джамуха, в благодарность ему за все, не будет против. Однако теперь, слушая анду и глядя на него со стороны, он отчетливо уловил во внешне беззаботном его голосе немалую ревность, желание занять главное место.

Разочарованный этим внезапным открытием, Тэмуджин на некоторое время задумался. Зная невоздержанность своего анды, он был уверен, что тот будет сильно обижен, если не ему будет отдана эта честь. И все еще внутренне досадуя на неожиданно сложившееся обстоятельство, он заставил себя уступить.

«Дружба все же ценнее, – отказывая себе в желанном, подумал он. – Сила наша в этом, и сейчас нам никак нельзя разводить между собой раздоры. Впереди жизнь большая, можно и по очереди занимать это место, сейчас побудет он, а в следующем году – я…»

– А ты сам как хочешь? – спросил Тэмуджин, прямо взглянув на него. – Я во всем соглашусь с тобой.

– Да никакой разницы я не вижу, – внешне как будто беспечно пожал тот плечами, – кто из нас будет тобши, ты или я… – По напряженной улыбке и нетерпеливому трепету ноздрей Тэмуджин видел, как на самом деле тот был встревожен. – Но ты ведь знаешь, у меня сейчас такое положение: мне нужно, чтобы мои дядья наконец-то поняли, что я уже не маленький мальчик, что пора им начать уважать меня, понимаешь? А тут, если я стану тобши, они узнают об этом, и тогда дойдет до них…

– Я тебя понимаю. Будь тобши на этот раз ты.

– Ты настоящий анда! – громко воскликнул Джамуха и, резко потянувшись, крепко обнял его. – Эх, что за счастье иметь такого анду!

С этого дня шумно стало в айле анды, зачастили к нему многочисленные гости: то керуленские нойоны, то киятские, то свои, джадаранские, дядья заедут «мимоходом». Хозяин угощал всех, приказывал накрывать столы, и почти каждый вечер в его юрте завершался пирами и весельями. Гости славили хозяина, удостоившегося высокой чести, прославившего свой род: не каждому в такие годы доводилось быть тобши, предводительствовать на облавной охоте. В пылу пьяного веселья нойоны прочили ему большое будущее, желали стать великим властителем.

В айле Тэмуджина прислушивались к новому ежедневному веселью по соседству и удивлялись тому, как быстро распространилась весть о том, кто будет тобши на их охоте.

– Ясно, что это сам Джамуха постарался, – усмехался Хасар, который больше всех был недоволен тем, что брат уступил место главного вождя. – Как это так: сегодня решили, а завтра уже загостили к нему со всех сторон? Он сам во все стороны отправил людей, чтобы побольше людей узнало об этом.

– Ну, а тебе какое дело до этого? – недовольно говорил Тэмуджин. – Быть тобши – немалая честь, вот и радуется человек.

Однако он и сам был изумлен тем, что так много шума создалось оттого, что анда стал тобши. Не ожидал он, что дело, решенное между ними и касающееся, как он думал, только их двоих, разнесется так широко.

II

Кияты четырьмя куренями устроились на новом месте, расставив их неподалеку друг от друга, у извилистой степной речки, впадающей в Керулен. В главном курене жили сами нойоны с охранными отрядами да небольшой частью подданных, а еще каждый из них держал неподалеку по отдельному куреню, где содержалось большинство их воинов с семьями, табунщики, пастухи, дойщики.

На юго-западе от них за двумя сопками стояли войсковые курени Джамухи, на юго-востоке, сразу за речкой, начинались земли его дядей, джадаранских нойонов.

Алтан уже успел договориться с Джамухой о том, что на облавную охоту кияты пойдут вместе с ним, и теперь они все пребывали в радостном, беззаботном расположении, видя, что жизнь у них наконец-то налаживается.

Хитростью возвратив от Таргудая своих старых воинов, они заметно пополнили свои сократившиеся в последние годы улусы, и теперь, под покровительством одного из сильнейших на юге монгольских властителей, который и сам имел надежную поддержку от кереитского хана, киятские нойоны чувствовали себя так, что им не страшен был не то что какой-то там Таргудай, но и сам чжурчженский хан.

Возвращенные воины дали клятву, что больше не будут уходить от них, а нойоны, опасаясь, как бы при нынешних смутах и разброде в племени они не сбежали снова, не стали наказывать их за прошлый побег. Даже Бури Бухэ, прежде обещавший при первом же удобном случае свернуть некоторым из них шеи, сейчас был терпелив и сдержан с ними. Те же, задабривая его, изо всех сил выслуживались при его стадах и табунах, поставляли в его айл побольше масла и архи, шкуры и шерсти. Трое сотников из возвращенных, взяв с собой отборных воинов, сходили в набег куда-то на запад, то ли к кереитам, то ли к найманам, и, умело подводя свои действия под последние осенние дожди, скрывая под ними свои следы, пригнали полуторасотенный табун отборных кобылиц вместе с жеребцами, чем несказанно обрадовали Бури Бухэ, значительно смягчив его гнев.

Вскоре после этого кияты справляли большое празднество, освящая становление двух новых улусов – Сача Беки и Унгура. Сача получил отцовское знамя – покойного Хутугты, Унгур же оставался без знамени, потому что с ранней смертью его отца дедовское знамя перешло к Есугею, а от него – к Тэмуджину. Поэтому он должен был выступать пока что под старым знаменем хана Хутулы, которое держал Алтан. Под этим же знаменем держался и Даритай, после смерти Есугея также оставшийся без надежного пристанища. Бури Бухэ имел свое знамя, унаследованное от отца Хутугты Мунгура, потому-то и был готов всегда уйти в сторону и жить независимо, как он жил некоторое время вместе с Ехэ-Цэрэном на Аге.

Становление новых улусов освятил шаман Кокэчу, друг детства молодых нойонов. Долго раздумывали кияты над тем, приглашать им Тэмуджина или обойти его. По обычаю его присутствие было обязательно, каковы бы ни были их отношения. Старшие кияты понимали это и готовы были пригласить его, на время отставив свои обиды в сторону, но наотрез отказывались Сача Беки и Хучар.

– Мы враждовали с ним еще там, в старом курене, – доказывали они свое. – И как мы теперь будем привечать его, кланяться ему?

С ними согласились.

Из других нойонов племени один лишь Джамуха присутствовал на их празднестве, да и того еле терпели молодые кияты, помня старую, еще детскую их вражду, когда тот приехал в их курень, в гости к своему дяде по матери Ехэ-Цэрэну. Однако деваться было некуда, когда Джамуха покровительственно принял всех киятов под свое крыло.

Прибыв с полусотней охраны, одетой в дэгэлы под единый покрой – под синей китайской тканью, Джамуха важно и неприступно держался перед ними на пиру, сидя на хойморе между Алтаном и Кокэчу. Тайчу и Хучар, которые однажды в тальниках у Онона учинили драку с ним, пытаясь отобрать мешочек с бабками (тогда-то их застал Тэмуджин и заступился за Джамуху), сидели, смущенно пряча взгляды. Тот как будто вовсе не замечал их, ни словом не обмолвившись с ними, зато долго беседовал со старшим сыном Алтана, сидевшим рядом с его бывшими обидчиками.

– Как тебя зовут, нагаса?[9] – с приветливой улыбкой обратился Джамуха к сыну Алтана.

– Мамай, – ответил тот, польщенный его обращением, гордо подбоченившись.

– А сколько тебе лет?

– Восемь.

– Ты уже большой парень, скоро свататься будет пора. А из лука хорошо стреляешь?

– В бегущего суслика с пятидесяти шагов попаду.

– Ну, ты молодец!.. А каких коней любишь?

– Рысистых.

– Какой масти?

– Любой, лишь бы рысью хорошо бегали.

– О, это слова взрослого мужчины. Ну, мы с тобой познакомились, отныне я буду твоим другом. Ладно?

– Ладно.

– А в знак нашей дружбы подарю тебе рысистого жеребенка. Следующей весной приедешь ко мне в гости и выберешь из моих табунов. Потом сам же и объездишь его. Хорошо?

– Хорошо!

– Мы с тобой будем большими друзьями. А когда будешь жениться, меня в сваты позовешь. Ведь позовешь?

– Обязательно позову! – обрадованный вниманием большого нойона и гордый от его дружеского обращения мальчик восторженно смотрел на него.

Слушавшие их разговор старшие кияты растроганно покачивали головами, приговаривали:

– Вот это настоящий разговор.

– Старший поддерживает младшего – это по обычаю.

– Да ведь молодым дальше жить… это и залог на будущее.

– Это будет настоящий союз.

– Так и должно быть, а как иначе?

Младшие кияты сидели, уныло опустив взгляды.

Скоро уехал Кокэчу, сославшись на дела, позже засобирался и Джамуха, а хозяева, проводив важных гостей, запировали одни – вольно, отбросив недавнюю сдержанность и приличия.

Вернувшись к очагу, Бури Бухэ радостно потирал руки:

– Ну, теперь никто нам не помешает, напьемся архи и будем веселиться до утра!

– Да ты до полуночи не выдержишь, свалишься, как обычно, прямо тут, – засмеялся Даритай. – Потому что пьешь как пятилетний верблюд после десятидневного перехода. Ха-ха-ха!..

– Я свалюсь? – вдруг обидевшись, сурово оглянулся на него Бури Бухэ. – Ты как со мной на пиру разговариваешь? Ты что меня позоришь перед племянниками!.. А сам ты как пьешь?.. Как баба, никогда до дна не выпиваешь: половину отпиваешь и ставишь. Думаешь, никто не видит? Но сейчас-то уж я тебя заставлю! Я тебе все кишки вытрясу, если увижу, что опять хитришь! Возьму за обе ноги, подвешу в воздухе и буду трясти до тех пор, пока они не вывалятся наружу! Понял ты меня или нет?

– Да ведь я шучу, Бури Бухэ, шучу! – краснея лицом, вскрикнул Даритай. – Надо же иногда и посмеяться на пиру, почему ты шуток не понимаешь?..

Но тот все так же зло взирал на него, сжимая огромные кулаки – было видно, что он не прочь и ударить. Даритай, опасливо косясь на него, отодвинулся поближе к Алтану, делано засмеялся и проговорил:

– Но ты, однако, верно сказал, повеселимся наконец-то без чужих, своим кругом, – затем оглянулся на Алтана. – Помните, бывало, сидели мы, когда живы были дед Тодоен и все другие братья, пировали по три дня и не знали ни горя, ни забот. Э-эх, было и у нас счастье…

Алтан, забирая поводья разговора в свои руки, сурово заговорил:

– Времена меняются, одни уходят, другие приходят. Но сейчас главное – жизнь наша налаживается. Скоро облавная охота, а я уже договорился, с кем нам выходить, и мы там не последними людьми будем… Вот и Сача с Унгуром выросли, стали нойонами, равными со всеми. А это немалое дело, когда наши молодые в срок обретают владения. Мы этого добились, круг наш увеличился, вот что сейчас главное… – Он прервал на полуслове свою речь, глядя на Сача Беки, и спросил:

– Ты что, Сача, как будто берцовую кость проглотил, чем недоволен?

Тот, весь праздник проходивший с хмурым лицом, возмущенно сказал:

– Как можно быть довольным, когда мне вернули всего пятьдесят семей из полутора тысяч отцовских подданных? Вот вы говорите, мы с Унгуром стали нойонами и теперь равные со всеми. Какое же это равенство, когда у нас всего по нескольку десятков, а у этого Джамухи, которого мы раньше и человеком не считали, два тумэна, и сидит он перед нами с таким видом, будто он наследник чжурчженского хана? У Тэмуджина целый тумэн, а он еще джелаиров у нас забрал, словно собственную отару увел. Да еще, говорят, парни из борджигинских куреней сотнями сбегаются к нему. Где же тут справедливость? Почему боги дают им столько, а нам почти что ничего? Мы ведь такие же потомки Хабул-хана!

Алтан строго и одобрительно смотрел на племянника во время его первой речи среди взрослых нойонов.

Дождавшись, когда тот высказался, провозгласил:

– Вот! Наконец я слышу настоящий разговор, слово истинного мужчины. Я вижу, что племянники наши выросли и начинают помышлять о чем подобает. С такими парнями мы уж добьемся своего… Так вот, скажу тебе, Сача: об этом и я думал всю свою жизнь – почему так выходит, что одним отдаются целые тумэны, другим – лишь бы название было, что улус. Крепко я думал над этим, долго присматривался к жизни людей и теперь знаю: боги наделяют богатством только тех, кто сам не сидит сложа руки и голову имеет на плечах, а не болотную кочку. А те, кто ноет да выпрашивает, ждет справедливости, – у тех боги отберут последнее и отдадут тем, кто рвет зубами и когтями. Вот Таргудай, за что давали ему боги все, что он имеет? У него и род не выше нашего, сам он не багатур, не мэргэн, в войнах особенно не отличался, и не сэсэн[10], а даже глуповат, раз мы его так легко обманули…

Даритай в этом месте залился счастливым смехом, Бури Бухэ, оглянувшись на него, тоже захохотал, подняв лицо к дымоходу.

Алтан выждал, когда наступит тишина, и продолжал:

– Так за что боги дали ему такие богатства? Как будто не за что! Но дело-то в том, что он не ждал, когда выделят ему долю, а сам всегда был наготове, чтобы схватить. Плохой он или хороший, умный или глупый, родовитый или нет, тут ни при чем – главное, что он не сидел сложа руки, а все время смотрел и думал, где бы что-нибудь урвать. И урывал – с мясом и кровью. Так живет и зверь, тот же синий волк, от которого все мы происходим, так должен жить и человек. Вот почему одни бывают удачливы, и к ним идет все – и табуны, и подданные… Но сама удача слепа, потому она проходит мимо одних и попадает к другим. А человек, если он хочет владеть и властвовать, слепым не должен быть, он должен смотреть в оба глаза и держать когти наготове. Вот это и справедливо. А раз так, то мы сами должны изменить все и добиться того, чего мы достойны. Если возьмемся дружно, будем во всем согласны между собой, тогда и будем удачливы. Потому никто не должен артачиться да противиться, когда я говорю, что нужно делать. Я ведь не зря вас всех привел сюда, на Керулен. Сейчас самые сильные люди в племени – эти двое, Джамуха с Тэмуджином. И нам надо с ними сближаться, хотим мы того или не хотим, нравятся они нам или нет. Но потом, когда мы закрепимся, в нужное время повернем все в другую сторону и возьмем свое. Времена меняются: какая-нибудь война, смута, и смотришь, тот, который только что властвовал и богател, лежит мертвый, дух его отправляется к предкам, а стада и табуны, воины и подданные ведь кому-то должны принадлежать, а кому? Тому, кто стоял рядом. Ничто не стоит на месте, все меняется. Только вы, молодые, слушайте меня, верьте мне, и тогда я вас приведу к богатству, сделаю вас большими нойонами. Все у вас будет, только слушайте меня и делайте то, что скажу, а уж я-то знаю, как взять добычу. Понимаете, о чем я вам говорю?

– Понимаем, – улыбнулся Хучар и мстительно сузил глаза, думая о чем-то своем.

– А ты завтра зайди-ка ко мне, – сказал ему Алтан. – Я хочу с тобой поговорить с глазу на глаз.

– Хорошо, дядя. – Хучар почтительно склонил голову, а потом самодовольно покосился на братьев.

Те подозрительно щурили глаза, ревниво гадая, какие тайные разговоры могут быть наедине между ними.

* * *

Наутро Хучар проснулся с рассветом и тихо вышел из малой юрты Даритая, где они с Унгуром жили. Над восточными холмами серело небо, над юртами поднимался дым.

Проходя по мокрой траве и чувствуя сквозь кожу гутула уже не летний холодок, он прислушивался к звукам в курене. В молочной юрте, не глядя на раннее утро, зло ругалась тетушка Шазгай, грозя рабыне за какую-то провинность.

– Кишки твои выпущу! – доносился ее визгливый голос.

Она, видно, и вправду схватилась за нож, потому что рабыня, кажется, пятнадцатилетняя Сугсэгэй, к которой в последнее время благоволил дядя Даритай, испуганно вскрикнула, заплакала, прося ее пожалеть. Тетушка вышла из юрты, тряся от злости кулаками, произнося проклятия. Злым взглядом окинув Хучара, она просеменила с подойником на южную сторону.

От других айлов доносились женские голоса – все спешили к коровам и кобылам. Из одной из юрт с западной стороны долго раздавался натужный стариковский кашель. В разных концах ржали лошади. Курень просыпался.

Помочившись за арбой у кожевенной юрты, на ходу застегивая ремень на штанах, Хучар перешагнул через оглоблю и направился к айлу дяди Алтана.

Он решил пойти к нему с самого утра, опасаясь, как бы тот не забыл о своем вчерашнем приглашении и не уехал куда-нибудь. Хучар догадывался, что дядя, не баловавший лишними разговорами не то что племянников, но, кажется, и собственных сыновей, позвал его не для пустой беседы. «Зачем-то я ему понадобился, – взволнованно размышлял он, шагая по холодной росе. – Может быть, в поездку по табунам позовет; хорошо бы, если так, тогда потом обязательно что-нибудь подарит, стрелы или, может быть, нож…»

В айле дяди Алтана тоже шли утренние работы, из-под открытого полога молочной юрты доносились голоса. Несколько женщин, уже с полными подойниками, одна за другой прошли в нее. У кожевенной юрты двое рабов запрягали быков в арбу.

Хучар подошел к большой юрте, постоял в ожидании, что оттуда кто-нибудь выйдет.

Из второй юрты, позевывая, дрожа плечами, вышла младшая жена Алтана, красивая шестнадцатилетняя женщина, и скрылась за юртой.

Скоро она вернулась, и Хучар, приблизившись к ней, поздоровался и спросил:

– А дядя Алтан не уехал?

– Нет, он здесь спит. – Она кивнула головой в круглой войлочной шапке, указывая на свою юрту. – А ты что, к нему пришел?

– Да, он меня звал.

– Ну, тогда разбужу его, – сказала она.

– Не надо, не будите, – замялся Хучар. – Я подожду.

Она с насмешливой улыбкой смерила его с головы до ног, сказала:

– Да уж разбужу, раз сородич к нему по делу пришел.

Она скрылась в сумраке под пологом двери. Скоро оттуда послышалось глухое бормотание.

– Какой Хучар? – донесся недовольный голос Алтана. – Что ему надо?

Жена ему что-то говорила.

– Ну, позови, раз пришел.

Та вышла, взглянула, все так же насмешливо улыбаясь. Проходя мимо, шутливо толкнула его в грудь мягким плечом и шепнула:

– Заходи.

Хучар посмотрел ей вслед, любуясь ее мягкой, косульей походкой, и, набираясь смелости, шагнул под полог.

Алтан лежал под овчинным одеялом, обтянутым коричневым шелком и, прищурясь спросонья, смотрел на него.

– Ты чего так рано? – спросил он. – Разве в гости ходят в такую пору?

Голос у него был сиплый, как у простывшего.

– Думал, уедете, и не застану вас, – заискивающе улыбаясь, признался Хучар. – Вы ведь всегда по темноте выезжаете.

– А ты заметил, как я выезжаю? – улыбнулся Алтан. – Верно, я всегда пораньше выезжаю на свои дела, еще до света. Хороший мужчина, как хороший зверь, должен выходить из логова в темноте. Другие твои дядья в это время еще спят, а потом они ищут меня по куреню, когда я уж за семью сопками… Вот как должен жить мужчина, тогда он будет добычлив. Это я сегодня, после пира заспался, а так, верно говоришь, меня трудно по утрам застать.

Он протяжно вздохнул и вылез из-под одеяла, надел на свое небольшое, плотное тело ягнячий халат.

Усевшись на хойморе, он двинул рукой:

– А ну, подай мне оттуда домбо и чашу.

Хучар с готовностью метнулся к полке с посудой, быстро подал.

– Садись, не стой. – Алтан тоненькой струйкой, будто отмеряя долю, налил в чашу арзу. – А я выпью, раз ты меня разбудил в такую рань, надо поправить голову после вчерашнего. Одну чашу выпью и больше не буду.

Алтан был в духе, как и все последние дни.

– Ну! – Выпив, он со стуком отставил чашу, двинул рукой. – Убери все обратно.

Хучар с готовностью повиновался.

– А теперь мы с тобой поговорим, – облегченно вздохнул полной грудью Алтан. – Я тебе скажу вот что. Ты уже взрослый парень и должен подумывать о будущем. А какое у тебя будущее? Вот Унгур и Сача получили свои улусы, у них теперь своя дорога. Детские игры для них закончились. Тайчу будет при своем старшем брате, Сача Беки, будет ему помогать. А ты остаешься один. Понимаешь ты это?

Подумав над словами дяди, Хучар потупился – тот говорил правду.

– Понимаю.

– Среди всех нас самые близкие тебе сородичи – Даритай, Тэмуджин, да тот же Унгур, но от них тебе ждать нечего. Тэмуджин у тебя последнее отберет, дай ему только повод, Даритаю как бы свое не растерять, ты это знаешь, а Унгуру не до тебя, ему самому надо еще на ноги подниматься. Верно я говорю?

– Верно.

– Так кто же на этой земле поможет тебе стать человеком? – Алтан насмешливо смотрел на него.

Хучар потерянно пожал плечами.

– Так вот, я обещаю тебе дать улус в сто семей.

– Дядя Алтан! – У Хучара сжало горло, из глаз выступили слезы. – Я никогда не забуду вашей доброты, всегда буду верен вам.

Алтан добродушно смотрел на него.

– Вот-вот, запомни, что ты сейчас мне сказал, крепко запомни. Если будешь верен мне и всегда будешь делать то, что я тебе скажу, будешь не беднее, а богаче своих братьев. Но я не просто так даю, не из жалости. Из жалости я никому ничего не даю.

Хучар недоуменно посмотрел на него.

– Я мог бы выбрать и Унгура, прибавив к его семидесяти еще сто, мог и Сача Беки, и Тайчу, но я выбрал тебя – ты мне подходишь больше всех. А мне нужен хороший, умный помощник. Не на день, не на год, а навсегда. Понимаешь?

– Понимаю! – Хучар польщенно улыбнулся, зардевшись от удовольствия, однако, поразмыслив, спросил: – А как же вы узнали, умен я или нет, и что я вам подхожу?

– Ну, для этого надо знать людей. А я знаю их и вижу всех насквозь. Вот, например, взять тебя. Стреляешь ты неплохо, это я еще в прошлом году видел, когда вы с тайчиутскими парнями состязались. Тогда был пасмурный день, ветрено было, дождь моросил. Ты знаешь, какую при ветре и дожде взять поправку, а это верный знак того, что голова у тебя не пустая. Глупый человек не может хорошо стрелять, потому что не может рассчитывать… Да, пока я не забыл, поводись-ка с моим сыном и хорошенько научи его стрелять. Вчера он прихвастнул, что попадет в бегущего суслика. Два-три раза попал, может быть, и теперь хвастает. А человеку нужно уметь стрелять наверняка, без промаха, чтобы подольше прожить на этой земле. Надо было мне самому подучить его, но где у меня время? Дела не дают. Вот ты и займешься этим. Ты теперь перебирайся ко мне, будешь жить в моем айле, в одной юрте с Мамаем. А Даритай будет только рад, ты ведь ему только обуза.

– Хорошо, дядя Алтан, я научу Мамая по-настоящему стрелять, не пройдет и полгода, как он никому не будет уступать.

– Вот-вот…

Полог двери приподнялся, и младшая жена Алтана внесла дымящееся корыто с мясом, поставила на стол. Алтан движением руки велел ей удалиться, а сам, засучивая рукава, кивком пригласил Хучара к трапезе.

– О чем мы говорили?..

– Как можно распознать ум человека.

– Верно. Так вот, ум можно отличить и по разговору. Вот ты говоришь не много и не мало, не громко и не тихо, и слушаешь, что тебе говорят. Это мне нравится. Не все такие. Вот Сача Беки тоже говорит как будто не слишком много, но задиристо и громко, да еще необдуманно, и не слушает других, это плохо. Унгур слушает и говорит обдуманно, но слишком мало, от такого и толку будет мало. К тому же и скрытен, не поймешь, что у него в голове. А Тайчу, тот болтает без умолку, сам не зная что, да он всегда будет за спиной у своего брата Сачи. Поэтому ты больше всех подходишь мне.

Хучар медленно жевал мясо, с напряженным лицом осмысливая слова дяди.

– А что же я должен буду делать? – осторожно спросил он, для вежливости выждав, перед тем как взять новое баранье ребро.

– Отныне будешь ездить со мной, исполнять мои приказы, – сказал Алтан. – Я буду учить тебя, как учат жеребенка-двухлетка. Будешь мне помогать, будешь моим посыльным днем и ночью, в снег и дождь. А еще будешь среди своих братьев моим человеком.

– А как это, разве они не такие же для вас племянники, как и я? – простодушно спросил Хучар.

Алтан строго посмотрел на него.

– Я ведь тебе сказал, что ты умнее их, значит, те глупее, чем ты. Они могут где-то не понять, что я требую от них, как нам всем надо поступать, могут и вовсе натворить такое, что нам не нужно. Так ты будешь доводить до их голов то, как им надо поступать, будешь убеждать, внушать им, что для них важно. И еще доводить до меня, кто из них что говорит, что думает. Так мы с тобой вместе будем править нашим киятским родом. Понимаешь?

– Понимаю, – едва слышно выдохнул тот.

– Ну, вот и хорошо. – Алтан пристально, будто насквозь прошивая его взглядом, смотрел на него. – Этим и заслужишь свой будущий улус.

Хучар, постепенно осознавая свое новое положение – то, что отныне он не просто парень, каким был до этого, а подручный предводителя всего их киятского рода, что на него возлагается большая роль, что впереди у него большие дела, важные поручения, – преданно глядя на дядю, взволнованно переводил дух.

III

В последний день луны по верхнему Керулену шел снег. В ночь перед этим резко потеплело, а на небе тоненький месяц, окутанный мутной пеленой, едва проглядывался. В полночь люди выходили посмотреть на эти приметы и долго стояли, переговариваясь, обсуждая виды на ближайшие дни, на месяц и всю зиму. Перед утром на гребнях сопок долго выли волки, из куреней таким же воем откликались собаки, распевая свою древнюю песню, не давая заснуть.

С утра небо было затянуто серой наволочью, солнце, едва поднявшись, скрылось за темной полосой, идущей с запада, а после полудня посыпало. Снег шел всю следующую ночь и под утро как будто перестал, но затем вдруг повалил еще гуще и сыпал весь день и еще полночи. На третье утро, под новолуние, небо прояснилось, остатки туч над побелевшими сопками уплывали на запад.

Из куреней на северную сторону большими толпами потянулись вооруженные всадники с полными колчанами, ощетиненные копьями. Пробираясь по рыхлому, почти до стремян, снегу, будто бредя по разлившейся по степи воде, они собирались на склонах холмов, теснились по десяткам и сотням, издали чернея на белом, поджидали припоздавших.

Люди выходили на охоту как на праздник, в лучших своих одеждах, со светлыми, радостными лицами, но опять же без шума, словно они уже сейчас находились на зверином следу. Лишь тринадцатилетние юноши, впервые вышедшие на зимнюю облаву, иногда забывались – радуясь первому снегу и первому своему участию в настоящем взрослом деле, не сдерживая чувств, затевали игры и потасовки, стаскивая друг друга с седел, заливаясь смехом, шумели, и тогда получали более доходчивые поучения от взрослых, которые без слов брались за плети и быстро гасили их веселье, одаряя крепкими ударами, чтобы получше запомнились им строгие правила.

А за большую провинность, если юнцы в разговорах нечаянно произносили слова об охоте, о медведях или изюбрах, виновных сразу прогоняли из рядов, отправляли обратно в курень.

– Идите, пасите овец! – говорили им. – Вам еще рано выходить на охоту.

Взрослые помалкивали об охоте, и, чтобы обмануть злых духов, они нарочно заговаривали о другом: будто собираются на войну или на свадьбу, а при надобности и об охоте объяснялись тайными намеками, умело обходясь иносказательным языком, называя медведей – «одетыми в шубы», волков – «небесными собаками», а оленей – «лесными коровами и жеребцами».

Наконец под негромкие команды сотников всадники выравнивались в походные колонны, трогались в сторону тайги. За ними по нетронутой глади холмов тянулись длинные полосы взрыхленного по краям, истолченного посередине снега.

У крайних юрт толпились провожавшие – закутанные в теплое женщины с детьми, старики, подростки, не достигшие тринадцати лет, – подолгу смотрели охотникам вслед. Женщины кропили молоком, старики брызгали вином в сторону западного и восточного неба, и все вместе долго кланялись, молились за удачу.

Женщины скоро уходили, уводя малышей с мороза, а старики оставались, пуская по кругу чаши с вином, и заново принимались обсуждать разные приметы и знаки.

– Вороны разлетались, значит, и вправду будет добыча, – говорили они. – Эти уж не ошибаются.

– В прошлые годы так не летали…

– И волки ночами воют, они чуют кровь.

– Да и месяц рогами вверх выходил, полной чашей: все к одному идет, значит, будет изобилие.

Выпив, бросали чаши вверх, смотрели, как упадет: вверх или вниз дном.

Присутствовавшие при этом подростки смотрели и слушали, запоминая стариковскую мудрость.

* * *

Тэмуджин и Джамуха за несколько дней перед выходом еще раз посовещались о предстоящей охоте. Они договорились взять от своих улусов по пять тысяч воинов, а остальные войска оставить на месте – охранять курени. Потом обсудили порядок выдвижения войск, место и время их сбора. Тут же разослали свои приказы по войскам – кому оставаться в куренях и усилить дозоры, а кому идти на охоту.

Все охотничьи войска из обоих улусов – каждая тысяча от своего куреня – должны были направляться к северо-западной стороне земель Тэмуджина, туда, где стоял курень его седьмой тысячи, – там и было назначено место сбора. Оттуда, продвинувшись вверх по Керулену, у края тайги облавное войско должно было разделиться на два крыла и, разойдясь в обе стороны, охватить большую межгорную котловину петлей, которая затем будет сужаться, сгоняя попавших в круг животных вниз, к опушке, пока наконец не стянет там их плотным кольцом. Сколько в том кругу окажется зверей – столько, чтобы хватило всем и каждый привез домой мяса на всю зиму, или столько, что охотники смогут лишь отведать звериной свеженины, а вернуться домой пустыми, – это знали лишь боги на небесах да духи – хозяева тайги.

Наутро третьего дня новой луны Тэмуджин и Джамуха со своими охранными отрядами, взяв с собой по нескольку старейшин, хорошо знающих облавное дело и могущих в случае затруднения подсказать лучшее решение, отправились прямой дорогой к месту сбора. С Тэмуджином был старец Сарахай и еще двое – бывшие сотники в войсках деда Бартана, в прошлом известные охотники, ходившие во множестве больших облав.

Знамя по-прежнему держали Хасар и Бэлгутэй. Неотлучные Джэлмэ и Боорчи вели следом свой новый отряд из борджигинских юношей.

Выехав из куреня, Тэмуджин и Джамуха рысили рядышком, стремя в стремя. Медные их стремена часто соприкасались и тонко позванивали. Сзади слышался приглушенный снегом стук копыт – двумя колоннами, оставляя на склонах ровные взрыхленные полосы, следовали их люди. Ярко светило солнце, и вокруг до самого горизонта, сливаясь с тоненькими очертаниями облаков на краю неба, белела степь. Далеко впереди синели горные отроги, покрытые густыми лесами.

Тэмуджин ехал, храня в себе охотничье нетерпение, в надежде на богатую добычу. Впервые выйдя на облавную охоту во главе своего войска, он ощущал острую жажду удачи, а еще хотелось ему ублаготворить свой народ, чтобы множество жирных лосей, изюбров, кабанов, медведей попало на стрелы и копья воинов, чтобы подданные остались довольны. В душе он уже смирился с тем, что не возглавил всю охоту и довольствовался положением предводителя одного из крыльев.

«Лишь бы звери были на месте, как сообщали разведчики, чтобы никуда не ушли, – думал он. – А остальное разве так уж и важно?.. Будет следующая зима, тогда и буду тобши. Куда это от меня денется? Не все разом…»

Мысли его прервал Джамуха.

– Вчера мне пришлось выпить, и теперь вот опять голова тяжелая… – Он шумно вздохнул и потер рукавицей обнаженный под лисьей шапкой лоб. Поглядывая куда-то в сторону, он подавленным голосом сказал: – Вчера вечером ко мне приехали двое моих дядей и попросились со мной на облаву, мол, хотим с тобой идти, а то там нас обделяют. Слышишь, анда?

– Да.

– Говорю, дядья мои попросились на нашу облаву.

– И что?

– Ну, я и не отказал им.

Тэмуджин с трудом оторвался от своих мыслей, и до него не сразу дошло, о чем анда ведет речь. А когда понял, то был ошеломлен неожиданной новостью: выходило, что анда нарушил их уговор, и теперь первоначального равенства в выставляемых ими войсках уже не было.

Рыся по рыхлому снегу через склон сопки, он долго молчал, не находя, что сказать в ответ. Не сумев вовремя овладеть собой и скрыть недовольство на лице, он отвернулся в сторону, чтобы его не видел Джамуха.

Помолчав, он нарочито равнодушным голосом спросил:

– Это что, вдобавок к твоим пяти тысячам?

– Ну да, не могу же я своих без добычи оставить.

– А сколько с твоими дядьями будет людей?

– Всех вместе, наверно, тысячи три, – тот с беспечным видом похлопал кнутовищем по гутулу. – Нельзя было отказать, все-таки дядья, старшие по роду.

«Три тысячи!..» – эхом пронеслось в голове у Тэмуджина.

Ошеломленный огромным числом посторонних людей на их охоте, все еще не находя, что сказать на слова анды, он возмущенно раздумывал: «Как же так? Разве можно решать такое дело, не предупредив, не посоветовавшись?.. Ну и анда, чуть не со слезами выпросил место тобши, а теперь сполна пользуется своим положением!»

Помедлив, он сказал, только чтобы не молчать:

– Ладно, пусть будет так.

На самом же деле он еле сдерживал себя, чтобы не возмутиться открыто, не обвинить анду в обмане. Принятие в их круг стольких людей со стороны намного уменьшало долю добычи каждого участника, и подданные Тэмуджина при этом должны были быть сильно ущемлены.

«Он что, совсем ничего не понимает? Или притворяется? – недоумевая, распалялся сердцем Тэмуджин. – Об этом он должен был сказать сразу, перед выходом, тогда и я мог бы добавить к своим такое же число воинов, чтобы моему улусу досталась не меньшая доля. Чем же это не обман?!»

Джамуха, видно, восприняв слова Тэмуджина как согласие с включением посторонних людей в их охоту, вдруг развеселился и заговорил без умолку, навязывая ему беседу, расспрашивая его о чем-то.

Тэмуджин, подавленный внутренне, вполуха слушая, скупо отвечал на его вопросы и думал о своем:

«И что это за люди у меня в друзьях? То в меркитском походе Тогорил-хан обманывал с добычей, угонял табуны, а сейчас и анда начал хитрить. А ведь это мои самые близкие люди… И что об этом народ подумает? Мои подданные будут возмущены: что это я за нойон, если согласился с такой несправедливостью. Могут и заподозрить, что за их счет веду какую-то свою игру вместе с андой… А посмотрят на это другие соплеменники и решат, что главный здесь Джамуха, раз взял столько народа, а меня ограничил меньшим числом…»

Обожженный негодованием, не зная, как поступить в этом двусмысленном положении, в котором вдруг оказался, он всю оставшуюся дорогу ехал, замкнувшись в себе, перестав отвечать на слова анды, который, не обращая внимания на его состояние, оставался веселым и разговорчивым, болтал обо всем подряд и весело хохотал. Веселье его подогревалось тем, что он дважды приотставал от Тэмуджина и незаметно прикладывался к маленькому туеску, который носил в суме, притороченной к седлу.

Они прибыли на место сбора перед полуднем. В стороне от черневшего в низине куреня, на склонах сопок отдельными толпами расположились войсковые тысячи. Тэмуджин, вглядевшись, насчитал там всего семь отрядов.

По уговору, облавное войско из обоих улусов должно было подойти в первой половине дня. Обычно по прибытии всех отрядов нойоны производили смотр, проверяли добротность коней, оружия, снаряжения.

Их встретил тэмуджиновский тысячник Сухэ, чей курень стоял неподалеку, – воин с седеющей, коротко подстриженной бородой под широкой, как у быка, скулой. Уже зная, что тобши на нынешней охоте – Джамуха, тысячник остановил коня перед ним, перед этим приветственно кивнув Тэмуджину.

– Большая часть войска собралась, остались три отряда с южных куреней, – доложил он.

Джамуха, важно приосанившись в седле, оглядывая склоны сопок, на которых расположились войска, строго спрашивал:

– Какие тысячи подошли?

– Пять тысяч Тэмуджина-нойона и ваши две ближние тысячи.

У Джамухи недовольно надвинулись брови. Хмурым взглядом окинув еще раз склоны, он спросил:

– А от других джадаранских отрядов вестей не было?

– От каких других отрядов? – непонимающе глядя на него, переспросил тысячник.

– Я спрашиваю, от других войск никаких вестей не было? – вдруг раздражаясь и повышая голос, повторил Джамуха.

Тысячник недоуменно посмотрел на Тэмуджина, безмолвно спрашивая его, должны ли были прийти другие отряды. Тэмуджин утвердительно кивнул.

– Нет, – помедлив, сухо ответил тысячник. – Ни о каких других отрядах я ничего не слышал.

– А киятские нойоны, дядья моего анды? – продолжал расспрашивать его Джамуха.

– Их тоже не было.

«И эти вдобавок ко всем! – внутренне оторопел Тэмуджин. – Их ведь тоже немало… а они уж заявятся всем скопом, стесняться не будут…»

Переполненный клокочущим возмущением, едва сдерживая себя, он напряженно раздумывал: а не отозвать ли Джамуху в сторонку, чтобы осадить его, поставить на место и потребовать отправить лишние отряды обратно – или промолчать, сделав вид, что ничего особенного не случилось.

Напряженный и злой от возникшего затруднения, он с усилием переборол себя, чтобы не поддаться охватившим его чувствам. Наконец, успокаиваясь, решил: «Сейчас нужно промолчать, иначе будет спор, ругань – анда невоздержан на слова, – а это ни к чему хорошему не приведет и будет выглядеть глупо. И хуже всего при этом буду выглядеть я: выйдет так, что Джамуха не очень-то высоко ставит меня. Какие мы тогда с ним анды, какая это дружба? Так и откроется перед всеми наша слабость…»

Задумчиво опустив взгляд, он выжидающе молчал, пока Джамуха разговаривал с его тысячником.

Наконец тот сказал:

– Ладно, проедем к войску.

Тысячник со все еще недоуменным лицом, повернув каурого жеребца, первым тронул рысью, повел их к середине расположенных полукругом отрядов, на приготовленный для них стан. Там уже разгорался яркий огонь из смолистых сосновых сучьев. У костра хлопотали несколько молодых воинов, сбрасывали на снег подвезенные на вьючных лошадях дрова, подбрасывали их в огонь.

Тэмуджин и Джамуха спешились, передав коней нукерам, сели у огня с северной стороны. За спинами у них встали со знаменами обоих улусов Хасар и Тайчар – младший брат Джамухи.

Скоро к костру подошли Мэнлиг с Кокэчу – оказалось, что они прибыли вместе с тысячей Сагана. Оба сухо поздоровались со всеми, отчужденно покосившись на Джамуху, присели рядом с Тэмуджином.

«Недовольны тем, что Джамуха стал тобши», – отметил про себя Тэмуджин, искоса посмотрев на их лица.

Кокэчу сел на снег, задев его плечом. Они обменялись взглядами. Шаман, будто желая что-то сказать, укоризненно покачал головой. Затем перевел взгляд на огонь, протянув к нему руки, и отрешенно, задумавшись о своем, стал смотреть на пламя.

«Укоряет, что отдал верховенство, – понял его Тэмуджин и почувствовал на душе еще большую досаду. – Значит, и вправду, я допустил ошибку, Кокэчу не будет зря беспокоиться. Что ж, не знал я, что анда может оказаться таким… Ну, ладно, наверно, пройдет и это, не навечно же сохранится такое положение».

Джамуха, избегая встречаться взглядом с шаманом и его отцом, обратился к тысячнику Сухэ:

– Ну, время, кажется, у нас еще есть. Пока подойдут остальные, подкрепимся, да и, наверно, немного выпить можно. У тебя найдется, чем нас угостить?

Слово тобши – как ханский приказ. Хотя по обычаю не одобрялось питье крепкого перед охотой (винный перегар далеко разносится по лесу и отпугивает животных), хозяину куреня пришлось подчиниться. Тая на лице недовольство, он неохотно приказал нукерам привезти из куреня архи и мясо.

Позвали и остальных тысячников; те сошлись без задержки, обрадованные случаю согреться изнутри. Приветствуя всех и отдельно кланяясь тобши, они рассаживались вокруг костра, весело переговариваясь, выжидающе посматривали на нойонов.

Тэмуджин вскользь оглядел своих тысячников и, видя их беспечные лица, подумал: «Пока они ничего не знают, но скоро и им станет известно, какое количество войска выставляет Джамуха, и веселья у них поубавится. Надо будет как-то объяснить им все это…»

Молодые воины разожгли в сторонке второй костер и, наскоро порезав лошадиное мясо на куски, нанизывали на прутья, жарили над огнем.

Тэмуджин, чтобы никто не подумал, что он недоволен тем, что не стал тобши, заставлял себя держаться непринужденно, улыбался, когда все почтительно похохатывали на шутливые слова тобши, и с беззаботным лицом посматривал вокруг.

Джамуха по праву тобши первым поднял чашу.

– Ну что, у всех налито? – оглядывая круг, спросил он. – Выпьем же за удачу в охоте, как говорится, и зайцем не побрезгуем, и косуле порадуемся, но пусть побольше крупных зверей попадет в облавный круг.

– Очень верно сказано! – поддержали его тысячники из обоих улусов.

– Ничем нельзя брезговать на охоте, хозяева леса рассердятся.

– Но пусть будет и крупная добыча!

Произнося молитвы, макая безымянными пальцами, побрызгав на четыре и восемь сторон, все выпили гулкими, жадными глотками. Блаженно жмурясь, они прожевывали наскоро обожженное на огне, с сочащейся кровью, мясо, чавкая по-собачьи, утоляли голод.

– Выпьем по второй! – громко провозгласил Джамуха. – На этот раз я поднимаю чашу за своего друга-анду, Тэмуджина-нойона. Он у нас достойный человек, и я прошу всех выпить за него.

Тысячники вновь дружно поддержали его, высоко поднимая чаши.

– За Тэмуджина-нойона!

– За сына Есугея!

– За правнука Хабула!

Все так же осушили чаши. Тэмуджину не понравилось пустое славословие Джамухи и покровительственный тон, с которым тот говорил о нем. Он раздраженно посмотрел на него. Было заметно, как тот начинал пьянеть. Тэмуджин украдкой толкнул локтем сидящего рядом Мэнлига. Тот тут же поднялся на ноги и решительно сказал, оглядывая тысячников:

– Ну, мы и выпили, и подкрепились, а теперь пора браться за дело. Хорошие собаки не задерживаются на следу, верно ведь? По старинному порядку, до темноты нужно провести смотр войска. Ничего, что еще не все подошли, пока будем осматривать одних, другие подойдут. Не так ли, уважаемый тобши?

Джамуха, сидевший с расслабленным от вина и тепла лицом, услышав слова старого воина, тут же взял себя в руки, отвердел взглядом.

– Верно сказал Мэнлиг-аха! Подкрепились, и пора браться за дело.

Нукеры подвели лошадей. Со знаменами впереди тронулись в сторону первой тысячи Тэмуджина, стоявшей с правой стороны. Саган, опережая других, поскакал к своему отряду.

Воины, отдыхавшие кучками на снегу, увидев тронувших к ним нойонов, вскочили на лошадей. Понукаемые сотниками и десятниками, они быстро выстраивались в колонну.

Толпа нойонов подъехала к выровнявшемуся переднему ряду. Впереди ехал Джамуха. Шагом продвигаясь вдоль строя, он придирчивым, нахмуренным взглядом осматривал всадников. Остановился у одного малорослого, невзрачного на вид всадника, спросил:

– Сколько у тебя стрел?

– Девяносто.

– Девяносто? – недоверчиво переспросил Джамуха, глядя на его берестяной колчан. – Где это у тебя девяносто стрел?

– В этом колчане тридцать, в двух других, – он похлопал по другой стороне седла, – тоже по тридцать.

– А ну, поверни коня.

Тот выдвинулся из тесного строя, повернул коня другой стороной. К седлу были плотно приторочены еще два колчана, набитые стрелами.

– М-м… – Джамуха, оглядев других всадников, спросил у ехавшего рядом Сагана: – У вас что, у всех по три колчана?

– Да, это заведено еще Есугеем-нойоном.

Джамуха, поджав губы, промолчал.

– Что же, выходит, у десяти тысяч воинов – девятьсот тысяч стрел? – спросил один из старейшин, сопровождавших Джамуху.

– Это то, что мы с собой берем в поход или на охоту, – улыбнулся Саган. – А дома, в запасе, у каждого еще по столько же. Да еще у стариков и подростков, у женщин тоже есть свои запасы.

– Да, Есугей-нойон был великий человек. Выходит, что он с одним своим тумэном мог отстреляться от любого войска, – задумчиво промолвил другой старейшина.

Тэмуджин держался в сторонке и равнодушно косился на своих воинов, будто это были не его люди.

Проезжая мимо второй тысячи, Джамуха спросил у воинов:

– Запасные тетивы у всех есть?

Те достали из-за пазух по две, а кто и по три смотанных тетивы. Джамуха молча отъехал и больше не задавал вопросов тэмуджиновым воинам. И без того было видно, что все у них подготовлено тщательно: на стрелах у всех были новые оперенья, у каждого седло – с нагрудными и подхвостными шлеями, каждая десятка имела вьючного коня, на котором везли общее имущество: майханы[11] – на случай сильных морозов, котелки, мотки веревок и другие нужные в походе вещи…

Пока осматривали войско Тэмуджина, с юга подошли еще две тысячи Джамухи, по их следу подтянулись двое его дядей со своими тремя тысячами, а чуть позже с восточной стороны пришли киятские нойоны с двумя тысячами. Последней, на запыхавшихся лошадях, подоспела пятая тысяча Джамухи.

Тэмуджин, с холодным равнодушием глядя на подходившие войска, уже махнув на все рукой, подсчитывал про себя: «Выходит, что от анды вышли десять тысяч воинов – вдвое больше, чем от меня. И моему улусу достанется только третья часть добычи. Как на это посмотрят мои люди?..»

Еще перед выходом войск из куреней, соблюдая заключенный с Джамухой уговор, он строго наказывал своим тысячникам, чтобы в облавном войске не было ни одного лишнего воина свыше оговоренного числа. Кроме старых улусных воинов в эти пять тысяч вошли полтораста джелаиров во главе с Мухали и сотня из охранного отряда Джэлмэ и Боорчи. Теперь же, когда обнаружился обман анды, такое его старание выглядело бессмысленным и даже смешным, и от всего этого ему было стыдно перед своими воинами. Искоса поглядывая на своих, он видел, как недоуменно переглядывались его тысячники, возбужденно роптали в строю воины.

Джамуха же нарочито делал вид, что ничего особенного не случилось, и продолжал осматривать войска, отдавал распоряжения предводителям отрядов.

Киятские нойоны прибыли в полном составе: со старшими были и молодые – Сача Беки с Унгуром, при них же – Хучар и Тайчу. Старшие кияты, подъезжая первыми, отчужденно, почти насмешливо косились на Тэмуджина, едва заметно кивали ему, зато весело приветствовали Джамуху. Из младших один лишь Унгур приветливо поздоровался с Тэмуджином, поклонившись ему с седла. Тэмуджин ответил тем же.

– Ну, кажется, мы ненамного опоздали? Еще войска осматриваете? – беззаботно говорил Алтан, сдвигая лисью шапку на затылок. – Шли мы почти весь день, оказалось, что дорога сюда не близкая. Ну, Джамуха-зээ, куда же нам встать?

– Вставайте рядом с моими дядьями, ниже по ряду, – мельком оглядев их, строго ответил Джамуха. – Будем осматривать ваши отряды.

Алтан понимающе кивнул; посуровев взглядом, махнул рукой своим. Те, повернув коней, отъехали к своему войску. Тэмуджин, глядя им вслед, слышал ворчливый голос Бури Бухэ:

– Все так и стараются, чтобы было как у ханов… еще и войска осматривать… чего их смотреть, что, от этого они увеличатся, что ли? Ни к чему все это, верно я говорю, брат Даритай?

Тот невнятно ответил что-то под нос, и Тэмуджин не разобрал его слов.

Солнце склонилось к западным горам. Начали осматривать войска Джамухи. С первых же рядов обнаружилось, что воины его подготовлены далеко не так хорошо, как у Тэмуджина. Не у всех лошадей были нагрудные и подхвостные шлеи, недостаточно было майханов, котлов, веревок, у воинов было разное количество стрел, у многих не было и тридцати штук… Джамуха, видно, не ожидавший такого непорядка в своем войске, кусал губы, сгорая от запоздалой досады; несколько раз он злобно прикрикнул на своих сотников за то, что воины стояли неровно в ряду.

Так же кое-как были приготовлены войска у дядей Джамухи, были видны недостатки и в киятских войсках, однако старые борджигинские порядки, за которыми строго следил дед Тодоен и требовал у своих племянников, кое-как еще сохранялись.

Видя, как джадараны уступают киятам в подготовке, Джамуха поспешил закончить смотр и под конец молча ехал вдоль строя, почти не останавливаясь.

Сразу же после смотра, еще не успели воины разойтись из строя, к Тэмуджину быстро подъехали его тысячники. Впятером выстроившись перед ним, они недоуменно смотрели на него.

Разговор начал Саган:

– Тэмуджин-нойон, что же это происходит? Почему от Джамухи вышли десять тысяч, когда у нас всего пять? Ведь вы сказали, что выйдем одинаковым числом, или мы ничего не поняли?

Они стояли всего в пятнадцати шагах от остальных, и Тэмуджину неудобно было говорить об этом при Джамухе и его людях. Но говорить было надо, раз разговор начался. Тэмуджин, заранее обдумав предстоящий разговор с тысячниками, решил не оправдываться и теперь сказал открыто:

– Вы мои воины, и я скажу вам прямо: Джамуха меня обманул. Мы с ним договорились вывести по пять тысяч, а он привел десять. Я узнал об этом уже по пути сюда. Теперь и сам не знаю, что с этим делать, как поступить.

Лица тысячников как будто несколько помягчели. Асалху понимающе покачал головой, со вздохом сказал:

– Значит, Джамуха-нойон не такой уж нам друг. И что будем делать? Ведь если добычи не достанет подданным на зиму, народ будет недоволен. Разговоры ненужные пойдут.

Его поддержали остальные:

– Правильно, это нельзя так оставить.

– Пока не поздно, надо потребовать, чтобы лишние люди уходили.

– Еще неизвестно, какая добыча будет, а вдруг не возьмем зверей, тогда и от малого меньшая доля достанется.

– Люди разуверятся в нас, этого нельзя допустить.

– Мы-то как-нибудь проживем, а харачу голодные, от такого дележа и взбеситься могут.

Тэмуджин, все еще беспокоясь, что их разговор услышат джадараны, махнул рукой, призывая тысячников следовать за ним, и отъехал шагов на тридцать. Пока ехал, успел обдумать свой ответ.

– Я думал, как нам быть в таком положении, и все, что вы говорите, знаю. Люди надеются на эту охоту и будут недовольны. Но сейчас нам главное – сохранить дружбу с Джамухой, с его улусом. Время неспокойное, в племени разброд, а вдруг нападут враги, с кем тогда мы останемся? Если сейчас разругаемся, то и охота порушится, и с джадаранами придется разойтись, а это плохо. Мы ослабнем без союза с ними. Хотя Джамуха тоже ослабнет, но он, видно, так далеко вперед не смотрит. Но мы-то должны смотреть, и потому не будем с ним ругаться. Нам сейчас нужно промолчать, пусть и лишимся части добычи. Но если мало окажется зверей на этой охоте, мой народ может не бояться голода: я со всеми поделюсь из своих табунов. Разверстаю по количеству людей, и каждая семья получит достаточную долю.

– Ну, тогда уж нам нечего бояться, – повеселели нойоны.

– Тогда и воины не останутся в долгу.

– В свое время отдадут долг перед нойоном.

– За такого нойона и умереть не жаль.

– Тэмуджин-нойон, – растроганно сказал за всех Саган. – Сейчас вы нам показали, что вы лучший из нойонов, о каких только можно воину мечтать.

IV

К вечеру облавное войско снялось с места сбора и двинулось в сторону тайги. Джамуха, видно, собирался на этом месте заночевать, но старейшины настояли на скорейшем движении вперед.

Старейшины от обоих улусов – киятского и джадаранского, приглашенные на охоту как опытные советники, сошлись вместе и держались отдельной кучкой. Они со стороны наблюдали за происходящим, внимательно поглядывая на юных нойонов, на то, как они справляются с положением вождей на охоте, на состояние их войск, и втихомолку переговаривались между собой, оценивая их поведение и повадки. Проницательным взором знающих жизнь людей они насквозь видели и тобши, и его анду, поняли, что между ними происходит и кто из них держит верх по уму и духу. После смотра войска, увидев разительное отличие между тысячами Тэмуджина и остальных, они окончательно поняли, что тобши далеко до своего анды. Даже джадаранские старейшины не спорили с тем, что Джамуха не годится для того, чтобы управлять такой большой охотой, признавали первенство за Тэмуджином. Посовещавшись в сторонке между собой, они направили к нему Сарахая, чтобы ускорить движение облавы.

Сарахай, как только закончился смотр и нойоны стали отдавать распоряжения по войскам, улучил время и подъехал к Тэмуджину. Тот только что поговорил со своими тысячниками и возвращался к общей толпе. Старик поравнялся с ним:

– Тэмуджин-нойон, надо бы поговорить.

Тэмуджин придержал коня и почтительно взглянул на него, показывая, что готов выслушать.

– Если все войска подошли и больше никого не ждем, нужно поскорее выдвигаться вперед.

– Вы думаете, нам надо идти сейчас же, без ночевки? – Тэмуджин удивленно посмотрел на его темное от старости, изрытое морщинами лицо.

– Любая задержка на охоте к добру не приводит, – хрипя от натуги, сдерживая кашель, сказал тот. – Но хуже нельзя ничего придумать, чем ночевать здесь: будет шумно, вы опять будете тут выпивать, да и костров будет много, а дым донесет до леса…

Он закашлялся, отвернувшись, сплюнул в снег, вытер темные губы рукавом потертой шубы, добавил:

– Спугнем зверей, они уйдут, и мы придем на пустое место.

Тэмуджин подумал и признал правоту его слов. Он тут же направился к Джамухе. Тот разговаривал со своими вождями; говорил тихо, но по злому блеску его глаз можно было догадаться, что он выговаривал им за недостатки в отрядах. Тысячники его, потупившись, молчали.

Увидев приближающегося Тэмуджина, Джамуха замолчал и взмахом руки отпустил своих. Тэмуджин коротко передал ему слова старейшины. Выслушав его, тот досадливо фыркнул, поерзал в седле (он, видно, собирался вновь побрызгать богам и отдохнуть перед охотой).

Помолчав, он раздраженно сказал:

– Эти старики мне еще дома надоели: так нельзя, по-другому нельзя. Теперь и здесь начинают мешаться. Зря мы их взяли…

Тэмуджин с трудом сдержал желание осадить его, повысить голос. Анда все больше раздражал его. Но, подавив вздох, он лишь негромко сказал:

– Они правильно говорят. Подумай, как бы нам не потерять добычу.

– Ладно, еще раз брызнем богам и двинемся, – заметив, как недовольно сдвинулись брови Тэмуджина, сказал: – Мы ведь днем брызгали западным, надо и восточным подать, чтобы не рассердились.

В глубоких сумерках разделились на две части и с темнотой тронули вверх по реке, продвигаясь по обоим берегам. На чистом небе густо высыпали и ярко светили звезды, и в белом полусумраке отчетливо проглядывался путь. В свежем рыхлом снегу заглушался топот тысяч копыт, слышно было мерное дыхание лошадей.

Тэмуджин со своими тысячами шел по правому берегу, следом шли войска его дядей. Еще перед тем, как выступить, когда брызгали восточным богам, нойоны мимоходом посовещались о порядке движения войска, и старик Сарахай сказал:

– Лучше всего будет, если кияты пойдут своим крылом, а джадараны – своим. Предки с неба увидят, что потомки держатся по порядку, по своим родам, и будут довольны, а потому и лучше помогут в охоте.

Его слова сочли верными, и теперь все кияты, желая того или нет, шли в одном крыле.

Тэмуджин видел, что дядья и двоюродные братья ведут себя при нем стесненно, с явным отчуждением по отношению к нему. При первой встрече, лишь едва кивнув ему, они больше не смотрели в его сторону, стараясь держаться поближе к Джамухе. Теперь же, попав в одно крыло с Тэмуджином, они должны были подчиняться ему, так как по количеству войск он был старшим в крыле и потому мог им приказывать: двигаться быстрее или, наоборот, замедлить движение, растянуться или сомкнуться, мог снять их из цепи и направить в другое место. И те, не зная, как им теперь вести себя, издали посматривали на него, не приближаясь, держась при своих отрядах.

Перед рассветом войска подошли к опушке. Здесь был край большой котловины между двумя горными отрогами, с широкой низиной посередине, сплошь заросшей тайгой. По низине с гор спускался Керулен, уже скованный льдом и покрытый снегом. Лишь в немногих местах, на поворотах да на каменистых раскатах, еще оставались полыньи, с которых поднимался густой белый пар.

Перед опушкой Тэмуджин остановил свое крыло. С посыльными он пригласил своих дядей и двоюродных братьев. Дождавшись, когда те подъехали, вместе с Кокэчу и другими шаманами начал молебен богам и духам тайги.

Расчистив место от снега, разожгли маленький бездымный костер из сухих березовых сучьев. Кокэчу подносил жертвы мясом и кровью черного жеребца, которого тут же наскоро зарезали и разделали несколько ближних нукеров из старых подданных Есугея. Нойоны и тысячники стояли кругом. Сзади, растянувшись по заснеженному берегу тонкой извилистой колонной, замерло войско.

Молились долго. До утренних сумерек Кокэчу выплеснул тринадцать чаш горячей крови в восемь сторон неба, вполголоса проговаривая на древнем языке свои призывания. Стоящие вокруг из его невнятной речи улавливали лишь имена богов и духов местности да немногие, до неузнаваемости измененные монгольские слова.

Когда рассвело, другой шаман помолился западным богам, затем старший из киятов Алтан-нойон подносил предкам от всех сородичей, проговаривая обычные слова с просьбой о помощи в трудном деле. Видимо, не осмелившись тревожить дальних предков, он обращался лишь к ближним, начиная от деда своего Хабул-хана, и отчетливо поминал среди других и своего двоюродного брата Есугея-нойона. Тэмуджин, услышав из его уст имя своего отца, усмехнулся: «Побаивается все-таки. Не любил, а почтение перед ним не показать не смеет…»

Побрызгав, выпили все по чаше архи, бросили вверх, глядя, как упадет чаша, будет ли удача. В конце всего, разъезжаясь между деревьями, развешивали на ветвях клочки конских грив, ножами отрезая их от своих лошадей.

На другом берегу реки так же молились джадараны; в предутренней тишине доносились их голоса.

Закончив молитву, Тэмуджин вместе с Боорчи, Джэлмэ, Кокэчу, Мэнлигом, братьями, дядьями и тысячниками большой толпой поехали через замерзшую реку к Джамухе. Тот уже поджидал их, стоя в окружении своих сородичей и тысячников, шагах в пятидесяти от берега. Сойдясь вместе, они посовещались напоследок перед охотой.

Джамуха, как тобши, по правилам охоты должен был оставаться на месте, «пристегивая» на себе основания обоих крыльев облавы[12]. Войска же, выдвигаясь в обе стороны тоненькими вереницами, должны были бесшумно пройти в охват и, окружив таежную котловину на расстоянии дня пути, сомкнуться концами крыльев под дальней, едва видимой отсюда поперечной горой.

Рассчитывали, что круг должен сомкнуться к вечеру, в крайнем случае – если крылья запоздают и не успеют вовремя достигнуть дальней горы – ночью. После этого, оставаясь в цепи, воины должны были разжечь костры и отдыхать, а с рассветом начинать сужение круга с тем, чтобы в конце дня, плотно сомкнувшись, выдвинуться из тайги, выводя попавших в круг зверей на открытое место.

Тэмуджин, несмотря на предложение Джамухи остаться вместе с ним и подождать, когда их войска выгонят зверей из тайги, пожелал идти вместе с загонщиками. Ему хотелось самому побывать там, где вершится главное дело и решается удача охоты, посмотреть на все своими глазами.

– Что ты там будешь делать? – уговаривал его Джамуха. – Вон какие нукеры у тебя. Они за всем и присмотрят. Оставайся, какая тебе нужда носиться по тайге. Мы с тобой посидим тут, поговорим по душам…

Джамуха убеждал его, как понял Тэмуджин, рассчитывая за разговором задобрить его, пригладить их отношения, которые заметно охладели со вчерашнего дня, когда тот заявил о приводе со своей стороны лишних войск. Однако он мягко, но решительно отказался.

– Нет, анда, за своим крылом хочу присмотреть сам.

Разговор происходил недалеко от общей толпы, и Алтан с Даритаем, услышав их и обрадовавшись, что Тэмуджина не будет рядом с тобши, попросились остаться с ним, ссылаясь на свои немолодые годы. Бури Бухэ, любивший погонять зверя, пожелал идти в цепи со своими воинами.

Когда наконец было решено, кому идти с загонщиками, а кому оставаться при тобши, Джамуха назначил двух газарши – проводников, которые должны были идти впереди и вести за собой цепи. В киятском крыле не было людей, знающих здешнюю тайгу, – во все прежние годы, до прихода на Керулен, они облавили зверя в ононской тайге, поэтому газарши им был придан из джадаранов.

Джамуха вывел обоих газарши вперед и плетью указал на дальний, едва видимый при слабом утреннем свете хребет в верхнем краю долины.

– Вон, видите, прямо под той черной вершиной, где скала рогом указывает на восточную сторону, вы должны встретиться. Заблудитесь, уведете загонщиков в сторону и порушите всю облаву – тогда, вы сами знаете, по закону вам – смерть, вас расстреляют прямо на этом месте. Кто из вас задержит охоту, не приведет свое крыло на место в срок – тот пусть готовит свою спину для плетей. Ну, а если сведете крылья точно и вовремя, не упустив зверя из круга, тогда каждому из вас – двойная доля, охотничья слава и почет у соплеменников.

Те молча поклонились и отошли.

Перед тем как отъехать к своему крылу, Тэмуджин обратился к остающимся Алтану и Даритаю:

– Кого назначите вместо себя в войсках?

– Сотника Тогона, он все знает, – коротко ответил Алтан, холодно взглянув на него, и отошел к костру.

– Саахара… нет, он не годится, лучше Хулугая… Да, Хулугая, – скороговоркой сказал Даритай и наказывал, выкрикивая вслед: – Плетей, плетей ему давай побольше, если будет медлить.

Из киятов обратно к войску ехали Бури Бухэ, Сача Беки, Унгур, Хучар и Тайчу. Тэмуджин, улучив время, решил поговорить с сородичами. У заснеженного берега он дождался, когда с ним поравняется Бури Бухэ.

Спустившись на лед, они поехали рядышком, наискосок через реку.

– Дядя Бухэ, как поживаете?

Тот хмуро усмехнулся.

– Не хуже других. Не голодаю, ни у кого ничего не выпрашиваю.

Тэмуджина покоробил неприязненный тон дяди.

– Зачем же вы так, дядя Бухэ? Судьба снова свела нас, мы на одной охоте, в одном крыле, как всегда раньше были кияты. Разве это плохо?

– Тебе-то, наверно, неплохо, когда переманил наших подданных, опозорил нас перед племенем, да еще теперь нами же и распоряжаешься, – проворчал тот. – А нам-то как может быть хорошо, когда племянник, который на нашей памяти сопли пускал да в штаны накладывал, возвышается над нами, может приказывать нам, как каким-то безродным десятникам?

– Дядя Бури, мы ведь теперь взрослые, равные во всем нойоны… – Тэмуджин хотел как-то успокоить его, загладить разговор, но тот оборвал его:

– Хватит, об этом больше не хочу говорить! Если есть что сказать по делу, говори, а пустых разговоров я не люблю.

Он дернул поводьями коня, убыстряя шаг. Поглядев ему вслед, сдерживая досаду, Тэмуджин обернулся к остальным.

– Ну, а вы как, будете со мной говорить или нет?

– Нам не о чем говорить с тем, кто своих сородичей грабит, – зло огрызнулся Сача Беки. – Поговоришь с таким и смотри, еще чего-нибудь лишишься.

– Когда это я вас ограбил? – Тэмуджин, не выдержав, повысил голос. – Чего ты выдумываешь?

– А джелаиров кто увел от нас? Здесь они, с твоими войсками стоят, довольные, что ушли от наших рук. Был бы ты истинный сородич, хоть эти немногие айлы оставил нам. Тебе ведь известно, в каком мы положении, так нет чтобы поддержать своих, наоборот, вздумал последнее отобрать. Ну ничего, не один ты великий нойон в степи. Мы найдем себе друзей, и еще посмотрим, кто наверху будет. И тобши все-таки не ты на этой охоте, так что не думай, что сильно уж возвеличился. – Сача Беки с нескрываемой ненавистью смотрел из-под низко надвинутой лисьей шапки.

Было видно, что никакие слова увещевания не воздействуют на него, одна лютая злоба кипела в его суженных темных глазах. Он напоследок смерил его взглядом, хлестнул чубарого жеребца и стал догонять Бури Бухэ. За ним, стороной огибая Тэмуджина, как объезжают злую собаку, боязливо опустив взгляды, устремились Тайчу и Хучар.

«Сача никогда не будет мне другом, – подумал Тэмуджин. – Он и раньше не был умен, а теперь, кажется, от злобы своей еще больше поглупел… За ним и эти, как щенята, бегают…»

Его невольно покоробили слова: «Тобши не ты…», он горько усмехнулся про себя: «Вот как выходит: уступил один раз, а люди уже понимают по-другому, что ты слабее, ниже…»

Он взглянул на Унгура. Тот ехал с невозмутимым, беспечным видом, храня на устах едва заметную улыбку.

– А ты, брат Унгур, тоже думаешь, что нам не о чем говорить?

– Я не думаю так, брат Тэмуджин, – тот открытым взором взглянул на него и рассудительным тоном продолжал: – Я понимаю так, что все беды от того, что люди не хотят разговаривать друг с другом. А разговаривать надо, надо сближаться, делиться помыслами, тогда меньше будет раздоров.

Тэмуджин, вдруг услышав из его уст как раз то, в чем он сам был убежден, внимательно посмотрел на Унгура.

«А он умный… Хоть один разумный человек нашелся среди моих сородичей, – с радостным удивлением подумал он. – Ну да, Унгур всегда был рассудителен, не то что этот Сача…»

– Мы с тобой еще поговорим, – с улыбкой сказал он. – У нас будет время, а сейчас, сам видишь, нужно браться за дела.

Унгур кивнул и улыбнулся ответно – дружелюбно, как в далекие прежние дни, когда они жили вместе.

Тэмуджин тронул коня на покрытый сугробом высокий берег.

Солнце, выглянув из-за восточного отрога, красноватыми лучами осветило вершину западного хребта. Начинался день.

Вожди поджидали его перед головной сотней. Сидя на заиндевевших лошадях, они выстроились полукругом, оставив для него место перед собой. Впереди, шагах в сорока, высилась темная опушка леса, ровным рядом уходя от берега в западную сторону.

С вождями был и газарши, мужчина лет двадцати двух на молодом рыжем мерине. В добротной медвежьей шубе и в такой же шапке, он, было видно, старался принять твердый, независимый вид. Подбоченившись, сжимая в руке сложенную вчетверо длинную плеть, он сурово посматривал вокруг, оглядывая незнакомых ему людей.

Подъехав, Тэмуджин испытующе взглянул на него и сказал:

– Ну, теперь все будет зависеть от нашего газарши. – И спросил: – Раньше водил загонщиков на облавах?

– Дважды, – коротко ответил тот.

Тэмуджину голос его показался не совсем уверенным. Он еще раз внимательно посмотрел на него.

– А эти места хорошо знаешь?

– Здесь я прежде не охотился, – помявшись, признался тот. – Когда был жив старый нойон, он больше любил облавить в западных отрогах, и я был при нем.

Тэмуджин, подумав, пожал плечами.

– А как другой газарши, он тоже здесь не бывал?

– Ну, тот старый охотник, всю керуленскую тайгу знает.

Недоуменно глядя на него, Тэмуджин продолжал расспрашивать:

– А почему ты согласился вести нас, если не знаешь эти места?

Тот снова помялся.

– Ну, у меня никто не спрашивал, хочу или не хочу… Сам Джамуха-нойон велел. Я ведь подневольный человек, что мне прикажут, то и делаю.

Тэмуджин изумленно огляделся вокруг. Его вдруг жаром охватило изнутри, словно он оказался на тонком льду и опасен стал каждый шаг. Дело принимало плохой оборот: сейчас все зависело от того, как газарши проведет их крыло к назначенному месту – если заплутает в тайге, уведет в сторону или даже просто задержит, не подведет к сроку, то под угрозой могла оказаться вся охота.

Словно попав в хитро подстроенную западню и осознавая это, Тэмуджин не знал, как ему в таком положении поступить. С трудом удерживая спокойствие на лице, он оглянулся назад, в сторону джадаранского стана. Ему хотелось спросить у Джамухи, что все это значит, для чего он подсунул человека, не знающего тайгу. Но тот был далеко, а возвращаться к нему и задерживать охоту было плохой приметой.

«Что же это такое? – едва не задыхаясь от злости, мысленно спрашивал он. – Что у нас тут, детские игры, что ли? Неужели не понятно, что все это может плохо закончиться? Упустим добычу, народ будет голодать…»

Тэмуджин посмотрел на хмурые лица вождей и наткнулся на пристальный взгляд Кокэчу. Тот строго и испытующе смотрел на него. Тэмуджин движением головы отозвал его в сторону.

Они отъехали шагов на сорок.

– Вот как мне анда удружил, – скрывая смущение перед шаманом, усмехнулся Тэмуджин. – Ты сам все видишь.

– Да уж, вижу, – усмехнулся тот, – разве что слепому не видно нутра твоего анды…

Тэмуджин нетерпеливым движением остановил его и спросил:

– Ну, раз видишь, то объясни мне, чего он этим хочет добиться… Ладно, с войском еще понятно: тобши может иметь перевес в людях, но зачем он мне такого газарши подсунул? Ведь такое можно сделать только для того, чтобы наше крыло заблудилось в этих дебрях?

– Ну, а для чего же еще? – Шаман со все той же усмешкой на тонких губах смотрел на него. – Ты ведь умный человек, что ты все сомневаешься? Джамуха давно уж тебе не друг, он хитрый соперник. Вот ты доверился ему, уступил место тобши, а он вот как этим воспользовался. Так будет и дальше, если ты не возьмешься за ум, не начнешь смотреть на него так, как нужно.

Подавляя неприятное чувство и стыдясь того, что Кокэчу увидел их истинные отношения с андой, осознавая, что от этого сила его и вес перед шаманом намного уменьшились, Тэмуджин тихо спросил:

– Выходит, он велел этому газарши запутать наше крыло?

– Ну, прямо, может быть, не велел, но все подвел к этому. Чтобы твое крыло запоздало и поставило под угрозу всю охоту, чтобы сделать тебя виновным в неудаче. Ведь потом, когда пройдет месяц-другой, про этого газарши никто не вспомнит, а будут говорить про того, кто возглавлял это крыло. Про тебя будут говорить – что ты виновник неудачи на этой охоте.

Тэмуджин пристально смотрел на шамана.

– А зачем это ему?

Кокэчу снова усмехнулся.

– И что ты за человек? Во всех делах ты как будто и умен, и сноровист, но когда дело доходит до тех, кто с тобой рядом, когда надо ясно видеть, что у них за помыслы, у тебя разум словно туманом покрывается. Да ты присмотрись хорошенько: Джамуха хочет принизить тебя в глазах соплеменников, чтобы ты был не лучше, чем он, чтобы ты допускал большие промахи. А то ведь все тебя одного хвалят, прославляют, а он – в тени. Вот и войско твое оказалось намного лучше подготовлено, а ему это как унижение перед людьми. Потому он и решил, видно, устроить все так, чтобы люди потом сказали: «А Тэмуджин-то не так хорош да удачлив, как говорили, он нас чуть без добычи не оставил. Хорошо еще, что он не стал тобши, а то прахом пустил бы всю охоту». Тогда и в следующие годы ты не будешь тобши, все скажут: пусть уж Джамуха, чем Тэмуджин. А кого не выбирают тобши, того не выбирают и ханом.

– Ханом? – удивленно переспросил Тэмуджин. – Ты думаешь, что у него в мыслях и ханом стать?

– Эх ты, – насмешливо посмотрел на него Кокэчу. – Не знаешь ты своего анду. Душа у него ненасытна к почестям, не то что у тебя. А такие люди не остановятся на том, чтобы быть простыми нойонами, когда в руках такой большой улус. Я не думаю, а знаю точно, что он мечтает сесть на ханский трон.

Тэмуджину вдруг стало смешно – он представил себе Джамуху на ханском троне, властителем, равным Тогорилу или найманскому хану, – и невольно рассмеялся.

– Хоть ты смейся, хоть не смейся, а это так, – сказал Кокэчу. – Скоро ты с этим столкнешься.

Тэмуджин прервал веселье и задумался.

«Ну, а почему и нет? – подумал он. – Каждый может мечтать… Ведь и Таргудай хотел стать ханом, хотя и ничтожный человек. Таковы люди: большинство их не думает, под силу им это или нет, но рвутся изо всех сил, лишь бы занять высокое место, удостоиться чести…»

Ему теперь яснее, чем до этого, открывалось истинное лицо Джамухи, и он с удивлением размышлял: «Кажется, и вправду он не таков, как я думал. И с войском у него не по глупости вышло, а с расчетом. Так друзья не поступают… И когда же так сильно изменилось его отношение ко мне? Ведь на меркитов ради меня он вышел с доброй душой. Что же случилось?.. Как бы там ни было, теперь я остался без этого друга. И кто же мне друг теперь? Может быть, Кокэчу?..» – Он посмотрел на шамана. Скрытный и в то же время пронзительный взгляд, будто насквозь проникающий в душу другого человека, не располагал ни к каким близким отношениям.

Не придя ни к какому-нибудь решению, он сказал:

– Хорошо, брат Кокэчу, теперь мне все ясно. Но что нам сейчас делать, как уклониться от беды?

– Буду звать своих духов, – беспечно пожал плечами тот. – Они мне подскажут дорогу. Ты не бойся ничего и делай все, как будто ничего не случилось, а я пойду вместе с газарши и буду направлять его в трудных местах.

– Я пойду с вами, – сказал Тэмуджин.

Кокэчу равнодушно пожал плечами.

Они вернулись к остальным. Вожди с неприкрытым любопытством смотрели на них. Бури Бухэ недовольно косился, с неприязненной усмешкой кривил губы. Он обратился к Тэмуджину:

– Племянник, я что-то не пойму, мы здесь на охоте или просто побродить приехали? Пора уж идти вперед!

– Подождите немного, дядя Бухэ, сейчас все решим и пойдем.

– Чего еще решать? Двигай людей вперед – вот и все решение.

– Дядя Бухэ, вы в моем крыле, а я здесь старший. – Тэмуджин раздраженно повысил голос. – Наберитесь терпения и ждите моего приказа.

Тот досадливо крякнул, но, шумно вздохнув, промолчал.

Тэмуджин взглянул на Сагана.

– Разбей свою тысячу на десятки и пускай их равномерно вместе с цепью. Они будут подкреплять загонщиков там, где зверей будет много.

Затем обратился к Асалху.

– Твоя тысяча пойдет первой.

Тот коротко кивнул.

– Дядя Бухэ, ваши пойдут за ними.

У Бури Бухэ, когда он увидел, что его отряд не задвигают назад, а отправляют одним из самых первых, переменилось лицо. Едва скрывая довольную улыбку, он важно огляделся по сторонам.

На самом же деле Тэмуджин, не надеясь на войска своих дядей, решил перемежить их со своими тысячами, а Сагану приказал побольше воинов держать ближе к тем местам, где будут цепи его дядей.

За третьей тысячей он поставил отряд Алтана, за четвертой – Даритая, за пятой – Унгура и Сача Беки. Замыкали цепи немногочисленные джелаиры во главе с Мухали и сотня борджигинских юношей во главе с Бороголом. Ближних нукеров – Джэлмэ и Боорчи – он держал рядом.

Разобрались с расстановкой отрядов, прикинули путь в обход до дальнего хребта и с небольшим запасом рассчитали расстояние между всадниками в цепи – в десять шагов. Мэнлига Тэмуджин попросил оставаться на месте, чтобы проследить за порядком выдвижения отрядов, а затем пристать к тобши и присматривать за ним, следить за его действиями.

Распорядившись обо всем, Тэмуджин вместе с братьями, нукерами и тремя старейшинами двинулся вперед, вслед за газарши и Кокэчу.

Мэнлиг, оставаясь на месте, смотрел им вслед. Выждав, когда они отъехали среди кустов шагов на десять, он дал знак стоявшему в первом ряду всаднику. Тот тронул коня по их следу. На его место выдвинулся второй всадник, готовясь так же двинуться вслед.

* * *

К полудню, как и рассчитывали, дошли до середины хребта, закрывавшего западную сторону котловины. Дорога шла по краю подножья: слева скалистый, присыпанный снегом склон горы резко поднимался вверх, справа возвышалась густая, усеянная молодой сосновой порослью тайга. Недавно выпавший снег частыми комками осыпал ветви деревьев.

С утра небо вновь начало затягивать мутной пеленой, и солнце скоро скрылось за серыми облаками. Газарши прокладывал путь, угадывая направление по отвесному склону горы.

Тэмуджин ехал вслед за Кокэчу. Сзади один за другим продвигались младшие братья со знаменем и нукеры со старейшинами. Приотстав шагов на пятнадцать от них, следовал первый воин цепи, за ним шагах в десяти продвигался второй, за тем, то и дело скрываясь в густых зарослях, шли третий, четвертый, а дальше за изгибами и ложбинами уже не было видно никого, лишь по редкому фырканью лошадей да карканью ворон можно было понять, что там продвигается длинная цепь.

«Кажется, здесь и заблудиться негде: справа стена горы, слева низина, – подумал Тэмуджин, вглядываясь вперед, и тут усомнился: – Может, зря мы с Кокэчу так думали про Джамуху, дорога прямая, вот и дал он нам такого газарши».

Он натянул поводья, увидев, что Кокэчу остановил своего коня. Тэмуджин поравнялся с ним. Газарши, заметив, что задние остановились, тоже придержал коня, оглянулся на них.

– Мы не туда едем, – сказал Кокэчу.

– Как это не туда? – удивился газарши. – Вот гора, а там низина. Другого пути здесь нет.

– Нет уж, это обманное место.

Тэмуджин тоже был удивлен словами шамана; насторожившись, он внимательно оглядывался вокруг. Из-за густых зарослей и высоких деревьев не было видно ни низины справа, ни той дальней вершины впереди, к которой они должны были подобраться.

«Если полагаться на то, что гора слева ограждает котловину, то прав газарши, – подумал он. – Другой дороги здесь не должно быть».

Но, зная, что Кокэчу не будет зря говорить, он промолчал и смотрел на него, выжидая. Тот, прикрыв глаза, будто прислушиваясь к чему-то, весь подобрался в седле, замерев, и лишь губы у него едва заметно пошевеливались.

– Нет уж, вам что-то померещилось… – заговорил было газарши, но Кокэчу оборвал его.

– Ты помалкивай, раз не знаешь тайгу, и делай что я скажу. Езжай туда! – он указал рукоятью плетки направо, почти прямо от горы.

Газарши медлил, недоверчиво поглядывая на него. Тэмуджин первым двинул коня и сказал ему:

– Поезжай, как он говорит. Он знает больше, чем мы с тобой.

Тот неохотно тронул, оглядываясь в сторону прежнего пути. Дорога пошла вниз. Ехали медленно, оглядываясь по сторонам.

В полутораста с лишним шагах они достигли дна какого-то оврага и тут же стали подниматься вверх. Проехали столько же еще, и перед ними из-за деревьев показалась высокая скала. Это была другая гора.

– Мы шли в ущелье! – газарши с испугом смотрел на шамана. – Могли уйти в другую падь!

– Пока разобрались да вернулись, на полдня задержались бы! – засмеялся Хасар, ехавший сзади. – Ну и газарши нам достался. Поохотились бы тут.

– Видишь, – с усмешкой сказал Кокэчу, глядя на газарши, – я тебя спас от смерти. Помнишь, что обещал твой нойон, если уведешь нас в сторону? Он тебя казнил бы мимоходом и тут же забыл, что был такой человек. А теперь подумай-ка, с кем тебе лучше дружить, с таким нойоном или со мной, шаманом, который подскажет, где опасность?.. Подумал? Вот и слушайся отныне меня. Езжай под этой скалой.

Тронули дальше. За скалой начинался такой же почти отвесный склон горы, направо так же уходила низина.

Тэмуджин поравнялся с Кокэчу. Он чувствовал на душе такое облегчение, будто они едва не напоролись на самострел или ловчую яму. Тепло глядя на шамана, испытывая к нему благодарное чувство, он сказал:

– Ты сейчас отвел меня от беды. Что было бы, если мы заплутали и испортили облаву? Мне бы потом не избавиться от позора.

– А этого добивается твой анда, – пожал плечами Кокэчу. – Я тебе говорю, у него одна задумка: принизить тебя в глазах людей, опозорить, чтобы и в следующие годы быть тобши, а тебя отодвинуть в сторону.

– Я уже понял это, – сказал Тэмуджин, подавляя досадливое чувство.

Шаман некоторое время пристально смотрел на него и сказал:

– Знаешь, в чем твоя главная ошибка?

– В чем? – быстро спросил Тэмуджин и почувствовал любопытство к тому, что тот скажет.

– В том, что ты смотришь на других, как на самого себя. Если сам не хитришь, не строишь кому-то подвохов, то и другие тебе кажутся такими же. А Джамуха, тот и вовсе кажется тебе особенным, чуть ли не святым. Думаешь, если он твой анда, то и безгрешен, не способен ни на какой обман. А он такой же человек, как и все, устремления у него такие же, что и у остальных нойонов.

– Какие же это устремления? – спросил Тэмуджин.

– К славе, к власти, к богатству – к чему стремятся все нойоны. Ведь за это они готовы перегрызть глотку любому, кто встанет на их пути, – иначе они не были бы нойонами. Они что вожаки в волчьей стае или жеребцы в табуне. Потому никто из них и не может желать добра другому, все только о себе думают. И Джамуха твой такой же. Если рассудить по уму, в таком положении тебе нужно поближе ко мне держаться, а ты вместо этого сторонишься меня, все независимым быть хочешь.

– Я не сторонюсь тебя, откуда ты взял? – Смутившись, Тэмуджин оглянулся назад, проверяя, не слышит ли их кто-нибудь. – Я всегда был благодарен тебе за все, что ты мне сделал.

– Мы с тобой редко встречаемся, – будто не слушая его, продолжал Кокэчу. – Поэтому я тебе повторю, а ты еще раз внимательно выслушай меня и запомни. Не ищи себе друзей среди нойонов, потому что никто из них по своему нутру не может быть истинным другом. Как ни один жеребец не может хорошо относиться к другому жеребцу, так и ни один нойон не может так же относиться к другому нойону. Сейчас он кажется таким, лезет в друзья, говорит хорошие слова, но потом неизбежно между вами возникнет то, что будет желанно вам обоим: власть, верховенство над народом, – и пропадет ваша дружба, как туман под степным ветром. Если не уяснишь себе это сейчас, в будущем ты всегда будешь ошибаться. Вот теперь ты видишь, что ошибся с Джамухой, а потом увидишь, что ошибался и с Тогорилом.

Тэмуджин вспомнил, как в меркитском походе Тогорил воровал у них добычу, и мысленно признал правоту шамана. Воспользовавшись случаем, он решил выпытать у шамана то, что у того в помыслах.

– Ну хорошо, я знаю, что нойоны жаждут власти и владений, ну а вы, шаманы, чего вы желаете?

– Из того, чего жаждете вы, нойоны, нам ничего не нужно. Не нужны нам ни табуны, ни подданные, а все наше богатство – хороший конь, шаманский бубен, шуба да корона. Мы не собираем войск, не ведем войн, потому и не соперничаем с вами, не противостоим вам.

– Ну, а что-то вам ведь нужно?

– Нам нужно, чтобы в степи был мир и сильная власть нойонов, а еще лучше, чтобы в племени был единый хан. Чтобы в улусах был порядок, чтобы владения ваши были крепкие, чтобы на монголов не могли зариться чужие племена. Когда мир и порядок, то люди послушны закону, соблюдают обычай, свершают обряды, приносят обильные жертвы богам. Тогда и боги довольны, и нам легче обращаться к ним, просить у них помощи. Вот что нам нужно.

Тэмуджин надолго примолк. Он, сгорбившись, сидел в седле, недоверчиво прищурив глаза, застывшим взглядом уставился на сгорбленную спину ехавшего впереди газарши и обдумывал слова шамана.

Наконец повернулся к нему, сказал:

– Давай будем говорить открыто. Сейчас ты говоришь, что вам не нужны ни власть, ни владения. Но ведь два года назад ты со своим отцом требовал у меня послушания, чтобы я делал все так, как вы мне скажете. Это что, не стремление к власти? – Он прямо смотрел на него, требуя признания.

Кокэчу тихо, почти неслышно рассмеялся – так он и смеялся всегда раньше, в детстве, когда они были неразлучными друзьями. Тэмуджин за последние несколько лет не видел, чтобы тот веселился так беспечно (лишь сдержанную улыбку можно было увидеть на его неприступном лице), и теперь удивленно смотрел на него, внутренне поддаваясь его внезапному порыву, готовый рассмеяться вместе с ним.

Тот, пригнувшись над гривой коня, долго трясся в смехе и наконец, успокаиваясь, выпрямился, с улыбкой посмотрел на него.

– Ну, опять ты никак не поймешь самого простого.

– Чего же я не понимаю? – спросил Тэмуджин, нетерпеливо перебирая поводья. – Ты говори яснее.

– А ты помнишь себя, каким был два года назад? Ведь ты был похож на бешеного волчонка, глаза твои горели желтым огнем. Готов был натворить все что угодно, только бы поскорее вернуть отцовское войско да отомстить Таргудаю. А положение твое было тогда опасное, неясно было, чем все закончится. Потому мы и пытались сдерживать тебя, требовали, чтобы ты слушался нас.

– Только ли поэтому? – недоверчиво усмехнулся Тэмуджин, искоса глядя на него.

– А почему же больше? Ведь что было бы, если вдруг ты заявился со своим знаменем к отцовскому войску, именем Есугея-нойона понудил всех идти войной на тайчиутов? Какую суматоху учинил бы, сколько крови пролилось! И как теперь люди на тебя смотрели бы? Сказали бы, что сумасшедший, похуже Таргудая, и отвернулись бы от тебя навсегда. Вот почему мы пытались держать тебя на поводу – для твоего же блага. Но теперь мы видим, что ты вырос и сам можешь править своим улусом… Ты пойми, мне не нужно ничего из твоего владения, но и теперь ты должен слушать мои советы, потому что ловушки перед тобой стоят на каждом шагу. Я их вижу, а ты – нет. Вот как сейчас с Джамухой. Понимаешь меня?

– Понимаю, – Тэмуджин, вдумываясь в слова шамана, пытался разобраться в их искренности. Казалось, с одной стороны, тот был прав, а с другой, еле заметную хитрость, лукавство чувствовал он в них, но никак не мог уловить подвоха и боролся с самим с собой в сомнении.

Отставив мысли, в которых он не мог разобраться сразу, он решил зайти с другой стороны.

– Вот ты говоришь, что нойоны друг другу не друзья, а противники, как жеребцы в табуне. Но ведь и Тогорил, и Джамуха мне оказали немалую помощь. Без них я не смог бы отомстить меркитам и вернуть жену. – Тэмуджин снова взглянул на шамана, ожидая ответа.

– Да, они помогли, потому что сочли нужным для себя это сделать, – невозмутимо пожал тот плечами. – Но они тебе не истинные друзья, а временные попутчики. По-настоящему только мы, шаманы, помогаем тебе. Помнишь слова старого шамана там, в ононских горах?.. С тех пор мы и стараемся для тебя, устраиваем все с таким расчетом, чтобы всюду у тебя был выход, чтобы в нужное время рядом с тобой появлялись помощники. И с Джамухой ты подружился не сам по себе, и из тайчиутского плена ты смог бежать не без нашей помощи, и Тогорил тебе помогал не по одной своей прихоти. И Таргудай недавно без сопротивления отдал тебе отцовские владения – все это при нашей шаманской помощи. Мы направляем мысли и стремления людей, мы просчитываем будущие события и неустанно молимся богам, просим их за тебя, посылаем к тебе на помощь своих духов-рабов, сами трудимся, подстраиваем все, как нужно для тебя.

– Подожди, значит, вы знали, что я этой осенью пойду на Таргудая, и помогали мне? – переспросил его Тэмуджин.

– Мы не только знали, но и подводили все к этому. Я сам все те ночи не спал, старался, чтобы Таргудай был смирен перед тобой, как старый мерин.

– А как же ты это делал?

Кокэчу помедлил, будто раздумывая.

– Ну хорошо, скажу тебе. Трижды насылал я к нему обманные сны. В последний раз это было за два дня перед твоим приходом. Ему снился один и тот же сон, будто он наголову разгромлен твоими войсками и бежит в дремучие леса, спасаясь от тебя. После такого сна, да еще трижды повторившегося, разве он решится поднимать оружие против тебя? И не только это, взять хоть то, что эти джелаиры пришли к тебе, – мало, думаешь, пришлось нам потрудиться – это все мы, шаманы, подготавливали, пододвигали те события одно под другое.

– А меркитский набег?

– И это случилось не просто так, а с помощью восточных военных богов, которых мы упросили помочь тебе поднять отцовское знамя, вернуть улус. Но ведь до вас, до людей, все это с трудом доходит. Вы не понимаете истинных причин того, что происходит, да еще и слушать нас не хотите и делаете все неправильно. Приходится и за вас трудиться, исправлять ваши ошибки. Вот вы перед походом на меркитов даже нас, шаманов, не позвали, не помолились как следует, не принесли жертв богам, как надо. Пустились напролом, надеясь на большое войско. Нам самим пришлось кропить вам вслед и кровью, и вином. А меркитским вождям мы затуманили головы так, что они четыре дня пьянствовали перед вашим приходом. Они ведь народ непростой, неизвестно, что было бы, если встретили вас наготове. Думаешь, вы справились бы с ними так легко, если бы не наша помощь?

– А почему, если это устроено богами, нужно было доводить до такой беды? То, что жену увели, это я понимаю – чтобы я поднялся в поход и совершил это дело, но чтобы она понесла от них ребенка, это разве тоже от воли богов?

– Все на свете, даже дуновение ветра – по воле богов, только сразу понять это людям не дано. Это покажет сама жизнь.

– А сам ты можешь это объяснить?

Кокэчу долго смотрел на него прищуренным, изучающим взглядом, будто раздумывая, говорить ему или нет.

– Ты помнишь, что три года назад сказал тебе старый шаман: ты будешь ханом над многими народами. А хан – это не просто нойон, он как отец для всех племен, над которыми поднято его знамя, а для отца все дети одинаковы. Истинный хан не делит народ на своих и чужих, у него для всех один закон, одна воля. Твой прадед Хабул-хан, умирая, свой трон завещал не кому-нибудь из своих семерых сыновей, хотя были и очень достойные среди них, хотя бы твой дед, Бартан-багатур. Он отдал трон другому соплеменнику – Амбагаю, чтобы показать всем, что ханство – не кормушка для одних и тех же, а общая крепость. Таким должен быть истинный хан. Может быть, чтобы ты уже сейчас уяснил себе это, боги заставили твою жену понести от меркита, кто знает? Боги не дают ответа прямо, а если и дают, слабый ум человека не сразу поймет. Но ты должен хорошенько думать над всем этим, чтобы своим умом доходить до истины. И над всем, с чем сталкиваешься в жизни, ты должен думать изо всех сил, стараться докопаться до корня. Будет трудно, обращайся ко мне, я буду подсказывать. Только так у тебя по-настоящему созреет разум, войдет в силу.

Тэмуджин слушал шамана и чувствовал, как далеко он уступает тому в уме и знаниях, наскоро шире у того мысли. «Видно, правду говорят, что шаманы – другие люди, не такие, как мы», – подумал он, косясь на его руки, без рукавиц покоившиеся, не глядя на жестокий холод, на медной луке седла.

Он вспомнил, как старый шаман сказал ему, что и у него откроется третий глаз и он начнет видеть будущее.

– А где тот старый шаман? – спросил Тэмуджин. – Жив он?

– Ушел на дальний север, к ледяному морю.

– Где же это?

– На краю земли, откуда не возвращаются. Там он будет шаманить три года и оттуда вознесется к звездам.

«Мир для шаманов в семь раз больше, чем для простых людей, – вспомнил он слова деда Тодоена, слышанные им когда-то в детстве, и подумал: – Видно, так и есть, и с простым умом к ним не сунешься».

– Ну а как же мне быть с Джамухой? – спросил он, решив расспросить его до конца про анду. – Он что, так и будет строить мне козни?

– Жизнь обоим вам укажет дорогу, а тебя заставит найти способ, как обойтись с ним, – снова загадкой ответил Кокэчу. – Ну а в трудную пору мы, шаманы, будем помогать, как и помогали до сих пор. Скажу еще, что ты правильно сделал, что взялся за свое войско, в будущем оно для тебя будет главной опорой…

Он вдруг замолчал, огляделся вокруг и окликнул ехавшего в десяти шагах перед ними газарши.

– А ну, стой!

Тот послушно натянул поводья, оглянулся.

– Езжай направо.

Тронули вниз. И вновь они проехали через такой же распадок с оврагом посередине и выехали к другой горе.

– О Джамухе не жалей сильно, – сказал Кокэчу, продолжая разговор. – Таковы все люди, а они – то же, что звери, и двум вожакам в одной стае не ужиться. Помнишь, я предупреждал тебя о Бэктэре? Ведь прав я был? Ну и здесь то же самое, только тогда это было в одной семье, а тут – в одном племени. Никакой разницы нет. Если будешь безобидным телком, анда тебя съест и не поперхнется. Ну, может быть, раз или два вспомнит со слезой, на пьяную голову, да и забудет. Таковы люди. А меня ты больше не избегай, я твой истинный друг.

До вечера они еще дважды проезжали через такие же обманные места, по которым легко можно было сбиться с пути и уйти в сторону, в ущелье. Во всех тех местах росли такие густые сосновые заросли, что не было видно ничего дальше полусотни шагов, как будто кто-то нарочно их насажал тут, чтобы обмануть облавщиков, увести их в сторону от нужного пути.

В ранних сумерках впереди, в просвете между верхушками сосен, наконец, они увидели очертания скалистых выступов вершины горы. По темнеющему лесу пересекли еще одну падь между двумя небольшими отрогами и стали подниматься к подножью.

В густеющих потемках, почти прямо над собой, рядом с высыпавшими звездами, Тэмуджин увидел острую скалу, выступающую на восточную сторону, и облегченно перевел дух, мысленно возблагодарил богов за удачный исход.

«Ну, Джамуха-анда, скоро узнаешь, что не помогли тебе твои хитрые уловки, – насмешливо подумал он. – Теперь-то мы будем на равных и посмотрим, кто на этой охоте окажется лучше, ты или я».

Пройдя шагов полтораста вверх по каменистому подъему, примыкающему к склону, они оказались под вершиной горы. Воинов Джамухи на противоположной стороне не было видно. Сзади стих мерный скрип лошадиных шагов, движение приостановилось. Подождав, напрягая слух, и не услышав никаких звуков, Тэмуджин убедился, что крыло джадаранов запаздывает. Он велел передать по цепи, что они без происшествий дошли до места.

«Даже первыми пришли на назначенное место в чужой тайге! – порадовался он про себя и теперь вновь был благодарен Кокэчу так, что готов был его обнять как родного. Думая теперь о нем, он честно признавался себе: – Что ни говори, а он немало мне помогает! Да и ничем он мне теперь не опасен, и то, что говорит: не нужно им, шаманам, ни владений, ни нойонской власти – в этом тоже есть правда. Влияние их в племени велико, да и к богам и духам они близки, потому и нужно с ними дружить».

Долго все стояли на месте, не нарушая тишины; лишь изредка раздавались негромкие голоса – соблюдали правило облавной охоты: пока не сомкнется круг, нельзя издавать лишних звуков.

Тэмуджин услышал, как сзади недовольно переговаривались братья.

– Ну и люди эти джадараны, – бурчал под нос Хасар. – В своей тайге и то опаздывают. И что мы теперь, до рассвета будем стоять так?

– Они и в меркитском походе все время медлили, – вторил ему Бэлгутэй. – Как бы они нам охоту не испортили.

Тэмуджину неловко было за них перед старейшинами, которые могли услышать их, и одернул братьев:

– Эй, вы, а ну прижмите языки! Вы что, великими воинами себя возомнили?

Те притихли.

Уже в полной тьме послышался шорох шагов с противоположной стороны. Скоро между деревьями показался всадник – это был газарши другого крыла. За ним один за другим подъезжали другие всадники.

Когда они приблизились, газарши обеих крыльев по обычаю шутливо приветствовали друг друга:

– Хорек не услышал вас?

– А горностай вас не унюхал?

Они первыми слезли с лошадей, наскоро наломали сухих прутьев, высекли огонь, раздули и возожгли костер. Затем достали из переметных сум туесы с арзой и хорзой, побрызгали хозяевам горной долины.

Теперь, когда оба крыла сомкнулись, сошли с лошадей и остальные охотники. Разом порушилась обманчивая тишина в ночной тайге, по всей цепи облавы разнеслись голоса тысяч людей. Воины привязывали лошадей к деревьям, расходились по лесу. Тут и там с треском ломали они сухие ветви, готовили дрова на ночь. Сойдясь по шестеро-семеро к общему костру, возжигали огонь, доставали припасы еды и крепкого, брызгали огню, духам – хозяевам гор…

V

На рассвете начали сужать облавный круг.

Перед утром в тайге заметно подморозило. Тэмуджин, сидя у жаркого огня, наскоро подкрепился домашней снедью, выпил поданную Кокэчу чашку горячего отвара из трав и корней (будто бы придающих силы, как тот сказал, на целые сутки), отошел от костра и сел на подведенного нукерами коня. Стужа сразу опалила ему щеки, ущипнула за мочку уха, в глотке сперло дыхание. Приподнявшись в седле, он подправил под собой теплую полу медвежьей шубы, натянул на уши барсучью шапку и, привыкая к морозу, изо всех сил напряг тело.

Лошади были покрыты густым, как снег, инеем, с косматых морд их пучками свисали сосульки. Громко отфыркиваясь, они по-собачьи встряхивались, взбадривая себя, нетерпеливо мотали головами и дергали поводья.

Тэмуджин поднял взор, оглядел просветы между деревьями. Небо было безоблачно, но над тайгой висела морозная дымка, и сквозь нее смутно виднелись звезды, догорающие на синеющем с востока небосводе.

Он перевел взгляд на темнеющий перед ним лес, подумал с легким волнением: «Осталось только одно – до вечера выгнать зверей из леса. Успеем ли? Хотя дорога теперь прямая, погоним не коров и лошадей. Надо еще засветло перебить их, на это тоже уйдет время…»

Со стороны крыла джадаранов подъехали несколько всадников. В сумеречном свете Тэмуджин узнал газарши, одного из тысячников Джамухи и одного из младших его дядей. Сопровождали их несколько нукеров.

– Ну, как ночевали, не замерзли? – с широкой улыбкой обратился к нему дядя анды. – К утру похолодало.

– У костра тепло было. – Тэмуджин пожал плечами. – Мы всю ночь подбрасывали в огонь.

– Да, а я ведь все время посматривал оттуда в вашу сторону, видел, что огонь у вас хорошо горел, – благодушно покачивал тот головой в волчьей шапке. – Смотрю и думаю: хорошие нукеры у Тэмуджина, услужливые да сноровистые, а то ведь бывают такие, что заснут и не добудишься…

Тэмуджин всмотрелся в его лицо, и приторно-благодушная улыбка джадаранского нойона вдруг стала неприятна ему. Он вспомнил, как осенью этот нойон точно так же улыбался, по-лошадиному оскалив зубы, когда вместе со своими братьями вымогал у Джамухи долю с меркитской добычи.

– Ну что, начнем нашу охоту? – говорил тот, все так же показывая зубы. – Как говорится, кто раньше начнет, тот раньше закончит.

Помедлив, Тэмуджин ответил:

– Пожалуй, пора.

Он посмотрел на Кокэчу. Тот вышел вперед, вынул из-за пазухи маленький кожаный кувшин с медной чашкой, побрызгал по сторонам, произнес короткую молитву и махнул рукой.

– Начинайте.

Оба газарши подняли луки в небо, натянули тетивы и разом пустили по свистящей стреле. Дождавшись, когда стрелы, взмыв вверх и на миг примолкнув где-то на самой вышине, с новым свистом стали падать вниз, они в два голоса запели ехор – песню облавной охоты.

Ближние всадники в цепи громко подхватили песню, беря копья в подмышки, шагом тронули коней вниз, в долину. Все больше голосов присоединялось к песне, звуки ее набирали силу и скоро уже слышались с обеих сторон, разносясь все дальше, по всему верхнему краю. Еще немного – и многоголосый рев охотничьей песни гремел издалека, с подножий соседних гор.

Джадараны поздравили киятов с началом облавы, пожелали доброй охоты и заторопились обратно, гурьбой поспешили на свою сторону.

Тэмуджин вместе с Кокэчу и старейшинами, глядя, как удаляется от них цепь всадников и как далеко впереди с деревьев слетают комья снега – то ли от гремящих на морозе звуков ехора, то ли от пущенных загонщиками по белкам и соболям стрел, – двинулся вслед за цепью. Шли они от горы по ровному, пологому спуску, и отдохнувшие за ночь кони легко распахивали ногами рыхлый пушистый снег, доходивший им почти до колен.

Тэмуджин то и дело посматривал влево, где шагах в шестидесяти от него в окружении нукеров ехали джадаранские нойоны. У него все не выходил из головы дядя Джамухи со своей неприятной улыбкой.

«А что он тут делает, почему он здесь? – вдруг подумал Тэмуджин, пристально глядя на его сутуловатую посадку, на то, как, помахивая правой рукой и оглядываясь, он говорил что-то остальным всадникам. – Здесь ведь тысяча анды идет, вон и тысячник тут, а где его самого отряд? Он в другом месте должен быть. Значит, свое войско бросил и зачем-то обретается здесь… видно, неспроста. А что, если это Джамуха его послал сюда, за мной присматривать?.. Наверно, вчера они ждали, что наше крыло заплутает в тайге и не выйдет на место, тогда они должны были двинуться вперед, чтобы самим охватить всю котловину… А этот, видно, собирался верховодить на этой стороне».

Усмехнувшись, он отвернулся от соседей по крылу, стараясь не думать о них, стал смотреть вперед, на загонщиков.

В обе стороны цепи ему видны были только до полутора десятков всадников, остальных скрывали заросли. Но мощные звуки песни гремели уже издалека, эхом отдаваясь в горах, и звери, попавшие в круг, в страхе должны были бежать вниз, в сторону опушки, где нижняя часть облавного круга безмолвствовала, подпуская животных на свою сторону.

Уже шагов через сто показались следы большого стада изюбрей. Тут и там в снегу чернели кучки подмороженного свежего кала.

– С сотню голов будет, не меньше, – сказал Боорчи, окидывая взглядом полосу взрыхленного копытами снега, исчезающую за кустами. – Видно, они с вечера тут паслись.

– Стали на ночь в этих зарослях, – согласился с ним Джэлмэ, оглядывая место вокруг. – Услышали шум и ушли вниз.

Еще через полтораста шагов увидели кабаньи следы.

– И этих не меньше, а может, и больше, – воскликнул Бэлгутэй, радостно взглядывая на Тэмуджина. – Вон, еще за теми кустами следы.

«Ну, если только на нашем пути столько зверей, кажется, и в самом деле их тут немало», – успокоенно подумал Тэмуджин, со стороны поглядывая на стариков, стараясь по лицам их угадать, как они смотрят на такое начало. Те тоже удовлетворенно покачивали головами, переговариваясь между собой.

Справа, между деревьями, позади цепи загонщиков показалась большая толпа всадников. Тэмуджин натянул поводья, глядя на них. Впереди всех рысил тысячник Саган, на ходу стряхивая с воротника медвежьей шубы осыпавшийся с деревьев снег.

Приблизившись, он доложил:

– Расставил всех по десяткам, а там, где вы указали, – по полусотне. И вот, вам тоже привел одну полусотню. Может пригодиться.

– Хорошо, пусть будет при нас. Сам будь настороже, и пусть воины постараются – сегодня мы должны быть готовы ко всему.

– Я поговорил со своими сотниками, предупредил.

Шагах в пятистах по цепи послышался тонкий свист сигнальной стрелы.

– Видно, медвежью берлогу нашли, – прислушавшись, сказал Саган. – Там поблизости мои парни идут, они выгонят зверя. Ну, я поеду к ним.

– Поезжай.

Саган и его нукеры размашистой рысью скрылись за кустами, оставляя за собой взвихренную снежную пыль, а над восточной горой выглянуло солнце, красноватыми лучами осветило снежные шапки на верхушках деревьев. В тайге разом посветлело, заросли как будто поредели и отчетливее завиднелись дальние кусты. Тэмуджин напрягал зрение, вглядываясь вперед, пытаясь рассмотреть сквозь темные заросли что-нибудь живое: не покажется ли над кустами рогатая голова лося или изюбра. Но, видно, слишком напуганы были звери, что стремглав бежали вперед и были уже далеко. Однако чем ниже спускались загонщики в таежную низину, тем больше звериных следов встречалось на снегу. И все чаще – то издали, то поближе – доносились одиночные звуки сигнальных стрел: загонщики то и дело натыкались на медвежьи берлоги или стада кабанов и призывали на помощь запасные отряды.

«Главное, зверь есть и его немало, – раздумывал Тэмуджин, продолжая разглядывать дальние заросли. – Рано или поздно он покажет себя».

– Смотри, сколько тут косуль прошло, – сзади послышался взволнованный голос Бэлгутэя. – А вот и волки через их следы прошли, но сейчас им не до косуль, видишь, они в другую сторону направились.

Хасар помалкивал. Тэмуджин оглянулся – у него хищно поблескивали глаза и нетерпеливо шевелились ноздри, будто чуяли запах добычи. Тэмуджин подмигнул ему, тот недовольно нахмурил брови и опустил глаза – так собака рычит в ответ, когда хозяин погладит ее по загривку.

Несмолкаемо гремела охотничья песня, многие в такт ей стучали лезвиями мечей и сабель по медным стременам, издавая страшный для зверей звон и скрежет металла.

Тэмуджин по совету старика Сарахая приказал сообщить по цепи Джамухе, что зверя по всей котловине, по-видимому, много, и хорошо бы нижней части круга отступить подальше от опушки, в открытую степь, чтобы дать место для выхода подходившим зверям. Сообщение его, передаваясь от одного к другому, понеслось в нижний край долины.

Когда солнце поднялось над деревьями на вышину локтя, они увидели первых зверей – это были медведи. Тэмуджин выехал из небольшой ложбины и шагах в семидесяти перед собой, между кустами, заметил старого, матерого самца, и тут же неподалеку от него увидел идущую по извилистому оврагу медведицу. Та вела за собой двух годовалых детенышей и осторожно пробиралась по каменистому дну, озираясь по сторонам. Чуть позже правее, в полосе редких зарослей показались сразу четверо или пятеро молодых медведей. Жирные, с лоснящимися на свету шкурами, они покачивали на ходу толстыми боками.

Злые спросонья, но умные и расчетливые, медведи сразу почуяли, что впереди им спасения нет, и шли, оглядываясь на всадников, выжидая, когда между ними покажется брешь и можно будет выбраться из смертельного круга.

Матерый самец пошел медленнее, то и дело останавливаясь, внимательно оглядывая идущих следом загонщиков. Он словно понимал, что чем дальше, тем труднее будет пробиться через цепь. Остановившись, он долго стоял, оставляя все меньше расстояния от людей. Тэмуджин заметил это и теперь неотрывно смотрел на него. Медведь, подойдя к толстой сосне и став боком, шагах в семидесяти от загонщиков, явно готовился к прорыву. Прямо на него шел четвертый в цепи всадник.

Следовавшие за Тэмуджином нукеры и воины оставленной полусотни тоже заметили подозрительное поведение медведя, и не успел он обернуться к ним, как Джэлмэ уже указывал плеткой на зверя. Один из десятников махнул рукой, повел нескольких всадников наискосок через цепь.

– Смотрите, не убивайте тут, а то самим тащить придется! – крикнул им пожилой воин из полусотни. – Отгоните вперед.

Всадники подъехали к месту напротив зверя, соскочили с лошадей, бросили поводья одному из своих. С толстыми лиственничными палицами в руках они встали в ряд и с громкими, угрожающими криками пошли на медведя, размахивая над головами увесистыми дубинами.

Медведь постоял, глядя на них, и, когда оставалось до него шагов пятнадцать, неохотно отвернулся и двинулся дальше, все еще оглядываясь, злобно кося красными глазами. Скоро он ускорил шаг, вразвалку побежал по распадку, уклоняясь все левее, скрываясь между деревьями.

Тэмуджин взволнованным взглядом проводил старого медведя, уверенно подумал: «Будет пробиваться в другом месте».

Медведица со своим выводком тоже взяла левее, побежала вслед за старым самцом, видно, полагаясь на его сноровку, надеясь вместе с ним найти выход. Сзади к ней испуганно жались и бежали за маткой два округлых медвежонка, толкаясь друг с другом, будто им не было места.

Пятеро молодых медведей шли прямо, бесхитростно стремясь лишь скрыться из вида загонщиков за густыми зарослями. Появлялись на виду и другие медведи. Выйдя из-за кустов и увидев людей, они стояли, оценивающе оглядывая их, затем поворачивали и так же устремлялись в глубь леса.

Следов становилось все больше. Всадники уже всюду натыкались на прямые, недавно проложенные многими копытами широкие полосы на снегу, уходящие между деревьями вдаль. По ним было видно, что в круг попало немало и рогатых зверей: лосей, изюбров, мелких копытных – косуль, кабарги… Потревоженные от верхней стороны тайги, от хребтов, они густыми косяками неслись вниз, в сторону опушки – лишь бы отдалиться от страшного, протяжного и отрывистого рева, издаваемого людьми.

Тэмуджин слышал, как за спиной переговаривались младшие братья.

– Олени глупые, потому и бегут куда глаза глядят, – рассуждал Бэлгутэй. – Не понимают, что оказались в кольце. А медведи умные, присматриваются, ищут, где можно найти бреши.

За ним послышался возмущенный голос Хасара:

– Ты что все болтаешь без умолку, как беспутная баба? Без тебя все знаю… Все вокруг молчат, одного тебя слышно. На, лучше возьми знамя, да держи его прямо, не наклоняй вперед.

– Я и не наклоняю, где ты видишь это? – огрызнулся тот.

– А вчера что тебе старик говорил: держи прямо, это не простое копье, его отовсюду должно быть видно.

Тот, не отвечая, недовольно шмыгнул носом и примолк.

Скоро показалось большое стадо кабанов. Загонщики вышли на открытое место, где неглубокий овраг пересекал поляну шириной шагов в восемьдесят, и увидели множество тесно сбившихся, беспокойно копошащихся черных свиней. За оврагом, то теснясь около деревьев, то разбредаясь между кустами, бродили около трехсот больших, не считая годовалых, животных.

По ближнему краю несколько огромных, ростом почти с трехлетних бычков, вепрей, зло пригнув головы, смотрели на выходивших из-за зарослей всадников. С мощными загривками, каждый – с клыками длиной с наконечник копья, они с тупым бесстрашием встречали охотников.

Тэмуджин махнул уже изготовившейся полусотне, и та, рассыпаясь лавой, поскакала вперед, с криками пошла на стадо. Вепри невозмутимо смотрели на них, будто раздумывая, не броситься ли им навстречу. Остальные стояли, по виду готовые пойти вслед за вожаками.

Воины спрыгнули с взноровившихся лошадей, отдавая поводья троим или четверым юношам, и быстро выстроились в ряд, ощетинившись копьями, приготовились к отражению звериной лавы. Они медленно двинулись вперед. Справа по цепи доносились крики загонщиков – там уже передавали дальше, требуя подкрепления. Одиноко просвистела сигнальная стрела.

Вепри стояли на том же месте, поджидая. Пригнув головы, они упорно смотрели на приближающихся людей. Казалось, еще мгновение, и они побегут на них, увлекая за собой все стадо.

Один из воинов, шедший поближе к правому краю, догадался: воткнув копье в снег, выхватил лук из хоромго[13] и с предельной оттяжкой пустил толстую свистящую стрелу над головой самого большого вепря. Стрела с трубным звоном пролетела над левым ухом кабана и с оглушительным треском воткнулась в ствол старой, изломанной бурей и ссохшейся сосны, стоящей в отдалении, среди гущи кабаньего стада. Треск сухого, но крепкого, смолистого дерева был почти как летний гром и разлетелся вокруг, отдаваясь эхом по распадку. Кабанье стадо дрогнуло и разом побежало прочь. Крупные вепри, помедлив, двинулись за остальными. Скоро огромное напуганное стадо кабанов неслось по лесу, ломая кустарник, гремя сучьями сухих, поваленных деревьев, и долго слышался после них глухой и грозный шум.

– Их там, в кустах, было больше, чем на поляне, – говорили воины, возвращаясь к своему месту, – слышите, как шумят.

– С тысячу, не меньше!

– Догадались бы эти пойти на прорыв, за ними устремились бы другие, тогда от нас тут ничего не осталось бы, – опасливо поглядывая в сторону Тэмуджина, говорил один из них. – Всех смели бы…

– Да уж, сейчас твои кишки вот на этих ветвях висели бы, – смеялся над ним другой, показывая вверх. – А ты, видно, сильно испугался.

– Ты как будто не испугался, – резонно отвечал тот. – Это сейчас ты смеешься, а тогда, скажи уж, колени тряслись.

Посмеиваясь, все заняли свои места, и движение продолжалось.

VI

К полудню небо посветлело, очистилось от морозной пелены, с утра нависшей над тайгой. Ярко засветило солнце, заглядывая в просветы между деревьями, поблескивая на заснеженных ветвях.

Заметно стало, как сузился облавный круг – расстояние между загонщиками теперь не превышало семи-восьми шагов. Все так же гремела по тайге охотничья песня, и хотя пели не так задорно и громко, как вначале, звуки ее сильнее доносились оттого, что круг облавы сузился и всадники плотнее сблизились друг с другом. От обоих крыльев облавы все отчетливее накатывал друг на друга многотысячный рев.

Медведи и кабаны теперь шли на виду у загонщиков и уже не стремились скрыться в зарослях – шли, почти как обыкновенный табун лошадей или стадо коров перед пастухами. Они понемногу привыкали к страшному, равномерному реву, грозящему им смертью, издаваемому преследующими их двуногими зверями на прирученных быстроногих животных – с прямыми и острыми палками в руках, пронизывающими туши насквозь, и еще более страшными, шипящими и свистящими на лету смертоносными жалами, разящими на немыслимо далеком расстоянии. Но шли они не спеша, то и дело останавливаясь, – по-видимому, перед ними столпилось множество рогатых зверей и уже мало становилось всем им места в облавном кругу.

Загонщики, глядя на гонимое ими несметное богатство – изобилие мяса и жира, шкур для одежды, рогов для луков, костей для стрел, – предвещающее им сытую и безбедную жизнь, светлели лицами. Многие, прервав песню-ехор, радостно перекрикивались между собой:

– Наконец-то! Попалась настоящая добыча!

– Да уж, будет чем животы набивать.

– В эти годы на облавной охоте только наедались, вот и вся радость была…

– Ну, теперь-то обогатились…

– Давно такого не видели.

– Всем достанется…

– Кажется, наконец я добуду медвежью шубу, – счастливо кричал один, показывая всем свой облезлый, залатанный рукав. – А у этой уж одно название осталось.

– Сначала убей, – смеялся другой. – Не попадешь в медведя, из кабаньей шкуры будешь шить…

– Ну, уж мое от меня не уйдет, – заверял тот. – Тонкой стрелой со ста шагов в глазницу не промахнусь.

– Поспорим?

– Давай!

– Что ставишь?

– Вот эти пять белок, – и показывал притороченные к седлу тушки.

Тэмуджин слушал их, радуясь выпавшей удаче, и мысленно благодарил богов. «Хоть добыча попалась настоящая, – думал он. – От такой уймы моему улусу и третьей доли хватит».

В это время, нагоняя его сзади, подъехали трое старейшин. Передним был Сарахай. Он и окликнул:

– Тэмуджин-нойон, подожди-ка…

Тэмуджин придержал коня. Мимо проехали братья и нукеры, почтительно объезжая стариков.

– Дело вот какое, – страдальчески кривя лицо от старческой одышки, трудно дыша морозным воздухом, проговорил тот. – До опушки еще далеко, а уже видно, что многовато зверей попало в круг.

Не понимая, к чему тот клонит, Тэмуджин внимательно смотрел на него, выжидая.

– Мы и половины пади не прошли, – говорил тот, – а дальше их будет еще больше…

– Но ведь это хорошо, – улыбнулся было Тэмуджин, однако, оглядев лица стариков, почувствовал неладное.

– Хорошо будет, если без потерь управимся с таким поголовьем, – сухо промолвил другой старик в поношенной лисьей шапке, с сивой бородой, похожей на лошадиную гриву. – А пока еще рано радоваться.

Тэмуджин теперь смотрел без улыбки. Тревога знающих дело стариков перекинулась и на него.

– Как бы сейчас кабаны не бросились на нас. – Сарахай, сняв рукавицу, высморкался, вытер заиндевевшие усы. – От них всего можно ждать, если им деваться некуда будет. За ними и медведи пойдут, а там и лоси с изюбрами – вон сколько следов.

Их поддерживал третий старик с изорванной глубоким шрамом левой щекой. С низким от хрипоты голосом он говорил, указывая рукой в заячьей рукавице в сторону облавного круга:

– Нельзя слишком прижимать зверей, они взбесятся и пойдут напролом.

Тэмуджину становилось ясно, что положение их на самом деле опасное.

– Что же нам делать? – спросил он. – Вы, наверно, знаете, что нужно делать в таких случаях?

Старик со шрамом развел руками:

– Мы и думаем сейчас об этом. Никто из нас не припомнит, чтобы столько зверей попало в облавный круг. Вся падь оказалась переполнена зверьем, когда такое бывало?.. Видно, это оттого, что холода наступили, а здесь в эти дни теплее было, чем в других местах. Потому и набились они сюда. Одно теперь ясно, что мы сами попали в трудное положение. Поэтому надо хорошенько обдумать, как нам быть… – Он прокашлялся и, нагнувшись с седла, сплюнул в снег. – Может быть, какую-то часть придется выпустить, чтобы удержать остальных.

– Крепко надо подумать, как выйти нам из такого положения, – сказал Сарахай, жестко глядя на Тэмуджина. – Хорошо бы собрать вождей, посоветоваться да прийти к какому-нибудь решению, а времени мало, круг сужается…

– Надо, надо что-то решать, – говорил старик в лисьей шапке. – А то звери, видно, уже забеспокоились. В любой миг могут броситься на нас.

– Ох, не говори, как бы всякие черти не услышали, – со вздохом хрипел старик со шрамом. – Беда может быть.

Тэмуджин, подумав, решился.

– Раз такое дело, надо остановить облаву, – сказал он.

– Это очень хорошо было бы, – вздохнул Сарахай. – Но как мы без ведома тобши это сделаем? По закону нельзя…

– Раз есть такая опасность, это надо сделать, – решительно сказал Тэмуджин. – Будем останавливать.

Нарушать единый ход облавной охоты, останавливать его без ведома тобши было немыслимым преступлением. За это могло последовать тяжкое обвинение, особенно если после этого случится что-нибудь непредвиденное и охота завершится неудачей. Тэмуджин не раз слышал о том, как жестоко судили нарушивших порядок на облаве. Если простых облавщиков за нарушения били палками, отрубали руки, за недосмотр выкалывали глаза и даже убивали, то нойонов, по чьей вине случались потери в добыче, заставляли возмещать ее из своих табунов. Такие люди считались проклятыми, приносящими неудачу, их отлучали от охоты в последующие годы, что для любого человека было позором на всю жизнь. Однако Тэмуджин думал сейчас о том, что если не остановить загонщиков, дело обернется бедой, и только он, самый влиятельный из нойонов на этой стороне облавного круга, может исправить положение.

Старики явно обрадовались его словам, возбужденно заговорили:

– Ну, ты и вправду смелый человек, если решаешься на это.

– Недаром кровь хана Хабула в твоих жилах!

– Если можешь, останови загонщиков прямо сейчас. Главное – не давить на зверей, а то еще немного – и все может случиться.

– А мы уж как-нибудь решим это дело, – говорил Сарахай. – За себя не беспокойся, если что, мы всем улусом встанем за тебя, не дадим в обиду ни Джамухе с его джадаранами, ни кому другому.

– Но успеем ли засветло выгнать зверей из леса? – допытывался у них Тэмуджин. – До опушки еще далеко, а стемнеет рано. Если задержимся, не успеем, что тогда будем делать?

– Такое поголовье лучше и не выгонять, – сказал старик в лисьей шапке. – Выйдут на непривычное место и от испуга бросятся разом во все стороны. Как мы тогда их удержим? Нет, тут надо какой-то другой способ найти.

Тэмуджин, обдумав слова старика, признал его правоту.

– Хорошо, сейчас мы остановим загонщиков, и что будем делать дальше?

– Будем думать, – твердо сказал Сарахай. – Созовем тех, кто поближе, посоветуемся и изберем лучший выход.

– Какое-нибудь решение найдется, а это лучше, чем идти напролом, – хрипел старик со шрамом.

– Хорошо, я полагаюсь на вашу мудрость. Сейчас поеду к джадаранам и поговорю с ними.

Он повернул коня и быстрым шагом направил его в сторону другого крыла. Поджидавшие его в сторонке Боорчи и Джэлмэ тронули к нему наперерез. Они с любопытством поглядывали на него во время его разговора со старейшинами.

– Что случилось? – приблизившись, негромко спросил Боорчи. – Старейшины какое-нибудь нарушение усмотрели?

Тэмуджин придержал коня.

– Никакого нарушения нет, они другое заметили, – сказал он, все еще ощущая на сердце тревожное чувство, и пояснил, глядя на недоуменные лица нукеров: – Говорят, что дальше опасно гнать зверей. Мы решили остановить облаву, собрать совет, чтобы обдумать, что нам дальше делать.

– Да это и я вижу, – задумчиво прищурившись, сказал Джэлмэ. – Что-то слишком уж близко идут звери, а мы и половины пути не прошли… И что, без тобши обойдемся, сами остановим облаву?

– Времени ждать у нас нет. Я поговорю с джадаранами, а вы пока приготовьтесь тут, предупредите загонщиков.

* * *

Джадаранский тысячник и дядя Джамухи ехали в окружении нукеров и о чем-то весело разговаривали. Тысячник рассказывал о каком-то смешном случае на облавной охоте, а дядя Джамухи и нукеры хохотали во весь голос.

Увидев приближающегося Тэмуджина, они придержали лошадей.

– Ну, нынче охота удалась, – со все той же благодушной улыбкой оскалил зубы дядя Джамухи. – Добычи будет не меньше, чем с трех хороших облав. Видно, хлопотно будет нам этим вечером.

– Такие хлопоты нас только радуют, – засмеялся в ответ ему тысячник и обернулся к нукерам: – Верно я говорю?

Те согласно загомонили:

– Каждый будет рад, когда впереди столько мяса.

– Одну ночь похлопочем, зато всю зиму жировать будем…

Тэмуджин подъехал, испытующе оглядел их лица.

– Наши старейшины говорят, что пока нам рано радоваться, – сказал он. – Положение наше опасное, слишком много зверей попало в круг.

Те посмотрели вперед, перестав улыбаться, задумчиво покачали головами. Тысячник, прищурив глаза, промолвил:

– Да уж, видно, и на самом деле хлопотно нам будет.

Тэмуджин решительно сказал:

– Старейшины говорят, что гнать их дальше так нельзя. Поэтому я хочу остановить облаву.

– Что-о? – изумленным взглядом окинул его дядя Джамухи и хохотнул: – Как это, хочу остановить? Кажется, тобши у нас один, Джамуха-нойон, и, кроме него, тут никто не может распоряжаться.

– Другого пути у нас нет. – Тэмуджин твердо посмотрел на него. – Мой анда поймет, когда узнает, какое у нас положение…

– Нет, я не согласен и слушать этого не хочу, – махнул рукой тот. – Потом еще отвечать за это…

Тэмуджин чувствовал с его стороны тупое, бездумное упорство, какое обычно бывает у недалеких людей, и понял, что уговорить его будет трудно. Подавив вздох, набираясь терпения, он убеждающе заговорил:

– Но подумайте: что будет, если мы не сможем удержать зверей, если они бросятся на нас? Знающие люди нас предупреждают, так ведь надо что-то делать, чтобы не попасть в беду.

– Как бы там ни было, а останавливать облаву, кроме тобши, никто не имеет права, – стоял тот на своем. – И мы не станем останавливать своих людей.

Получив от джадаранов решительный отказ, Тэмуджин в отчаянии обдумывал, как ему теперь быть. Дело неожиданно принимало дурной оборот. Он взглянул на тысячника. Тот помалкивал, задумчиво глядя в сторону медленно скрывающихся за зарослями всадников. Тэмуджин внимательно смотрел на него, пытаясь угадать, что у него на уме. Ему показалось, что он готов согласиться с его доводами, но отмалчивается, не решаясь вступать в спор с дядей своего нойона.

Он обратился к нему:

– Вы человек бывалый и видите, что дальше мы не можем наступать, зверей перед нами слишком много… Разве я не прав?

Тот молча пожал плечами, шевельнул усами в едва заметной улыбке, показывая, что он здесь не властен, а делает то, что ему велят.

Дядя Джамухи, увидев, что Тэмуджин пытается воздействовать на тысячника, ревниво вступился:

– Я сказал, что не будем останавливать загонщиков. Уж как-нибудь выгоним зверей, мы не впервые на облавной охоте. – Он насмешливо смерил его глазами. – А вмешиваться в то, что должен решать тобши, никому не дадим.

– Как-нибудь выгоним зверей, пусть сотни людей погибнут? – Тэмуджин презрительно смотрел на него. – А что будет, если прямо сейчас вот в этом месте (он указал плетью перед собой) звери пойдут напролом? Мы упустим добычу, погибнут люди, зато не нарушим правила охоты, по-вашему, это хорошо будет? Кому нужны такие правила, если из-за них можно понести потери?

– Не мы придумали их, не нам и отменять, – блестя желтыми белками глаз, подрагивая щекой, тот неприязненно смотрел на него. – Я не согласен останавливать охоту – и на этом закончим.

Тэмуджин, чувствуя, как бешенство охватывает его, едва удержавшись от того, чтобы плюнуть ему в лицо или ударить плетью, молча тронул коня к своему крылу.

«Что же теперь делать?.. Эх, надо было взять с собой Кокэчу, – запоздало пожалел он о своей оплошке. – Уж он-то смог бы как-нибудь заставить, припугнуть их. Надо с ним посоветоваться, как быть…»

В это время (не проехал он и двадцати шагов) ниже по цепи от крыла джадаранов донеслись пронзительные крики, тонко просвистела стрела. Тэмуджин резко обернулся, остановил коня. Крики на той стороне усиливались, было похоже, что звери пошли на прорыв.

– Что это? Что там за шум?.. – растерянно вскрикнул дядя Джамухи, привставая на седле, вглядываясь вперед.

Без слов было видно, что случилось то, о чем предупреждал Тэмуджин. Расстояние до места, откуда доносились крики, судя по звукам, было не очень большое – не больше трехсот шагов, но густые заросли скрывали происходившее там. Виднелись лишь ближние в цепи всадники. Они смотрели в дальнюю сторону и выжидающе оглядывались на нойонов.

Тысячник и дядя Джамухи, махнув своим нукерам, один за другим поскакали в сторону доносившегося шума.

Тэмуджин обернулся в сторону своего крыла (оттуда все встревоженно смотрели на него), крикнул:

– Полусотню Сагана сюда, быстро! – и, уже поворачивая коня, видел, как всадники рванули к нему во весь опор.

Он поскакал вслед за джадаранскими вождями.

«Все-таки прорвались звери! – лихорадочно роились в голове мысли. – Только бы в других местах не началось такое же…»

Он скакал крупной рысью, вглядываясь вперед, стороной объезжая густые заросли молодого сосняка. Шагах в семидесяти впереди, скрываясь в зарослях, скакали тысячник и дядя Джамухи с кучкой своих нукеров. Слева в кустах виднелась цепь загонщиков. Всадники в цепи не покидали своего места, медленно продвигались вперед, в прежнем направлении. Примолкнув, они с тревогой посматривали в ту сторону, откуда доносился шум.

Когда уже приблизились к тому месту, откуда раздавались крики, Тэмуджина стали обгонять всадники полусотни Сагана. Низко нагибаясь в седлах, уклоняясь от ветвей и сучьев, они стремительно проносились между деревьями. За ними прискакали Боорчи и Джэлмэ.

Придержав лошадей, шагом продвинувшись по неровному, каменистому дну оврага и выехав на бугор, они увидели происходящее.

Прямо перед ними среди кустов лежали две лошади – каурая и рыжая – с распоротыми животами; всадников разбросало в разные стороны. Один сидел под толстой сосной, прислонившись к стволу – видно, его ушибло об дерево – тяжело дыша, он мутными глазами смотрел перед собой. Другому кабаний клык пропорол бедро повыше колена, разорвав крепкие лосиные штаны. Старый воин, склонившись над ним, осматривал рану.

К тому времени, когда подъехал Тэмуджин, джадаранские загонщики вместе с нойонскими нукерами, подкрепленные вовремя подоспевшей полусотней Сагана, уже закрыли проход и отбили зверей, отогнали их в глубь леса. Выровняв строй, они удалялись между зарослями, громко подхватывая гремящую над тайгой песню. Полусотня Сагана, оказав помощь джадаранам, тут же собралась и отъехала на свою сторону.

Пять или шесть крупных кабанов, не считая поросят, вырвались из круга и убежали. Глубокие следы в снегу уходили через кустарник в ближайшие сосновые заросли. Четыре кабана были убиты и еще несколько животных ранено, туши их чернели между кустами. Раненые кабаны истошно визжали, бились в судорогах, обливая снег густой темной кровью. К ним подходили воины, добивали копьями.

Две раненые лошади лежали в десяти шагах друг от друга с одинаково пропоротыми животами – от нижних концов ребер до задних ног, с вываливающимися на снег кишками. Они были еще живы, натужно вздыхали, со стоном приподнимая косматые головы. От горячих, влажных кишок из-под разорванных животов поднимался густой белый пар. Двое воинов с длинными ножами в руках подошли к одной и другой, всадили им в грудь лезвия по самые рукояти, разом освобождая их от мучений. На снег хлынула горячая кровь. Находившиеся рядом нукеры, тут же спешившись, доставали из переметных сум чаши и, подставляя их под парящие струи, жадно пили бодрящее на морозе целебное питье.

Тэмуджин видел, как дядя Джамухи, отъехав в сторону, приглушенным голосом наказывал что-то своему нукеру, по-видимому, отправляя его с сообщением к тобши. В другом месте тысячник разговаривал с одним из своих десятников, который взволнованно рассказывал ему о случившемся. Тэмуджин подъехал к ним, чтобы послушать.

Десятник, расширив от возбуждения глаза, говорил:

– Такого я прежде никогда не видел. Откуда ни возьмись появились волки, голов семь или восемь их было – огромные, ростом с двухгодовалых бычков, а вожак их – сивой масти. Они и погнали кабанов на нас. И погнали они как-то слишком уж хитро: не всех, а отделили от стада небольшую часть и направили на загонщиков…

– Так кабаны не сами пошли на прорыв? – переспрашивал тысячник, пристально глядя на него.

– Я хоть перед чем поклянусь, что не сами, это и удивило меня. Они и не кинулись бы, если б не эти волки. Кабанье стадо шло вперед, без остановки, и тут появились они – волки не волки, а может быть, и привидения. Бросились на кабанов, которые шли последними, – отделили голов пятнадцать с поросятами и завернули их на нас. Некоторые из остальных кабанов тоже повернули было за этими, но волки сами прогнали их обратно, за кусты – зачем они это сделали, я до сих пор не пойму. Они как будто с умыслом делали все – как люди… Я пустил стрелу в волчьего вожака и не попал – он отскочил в сторону, только я, кажется, задел ему правое ухо. Да вот его следы, вот и кровь. – Склонившись в седле, он показывал на несколько свернувшихся в снегу розоватых кусочков.

– Что бы это значило? – спросил тысячник, недоуменно оглянувшись на Тэмуджина. – О таком я и не слышал никогда.

– Вот-вот, – подхватил его десятник. – Это неспроста, я думаю. Может быть, их сами духи – хозяева леса наслали, давали нам какой-то знак…

Подъехал дядя Джамухи. Тысячник отпустил десятника, тот рысью пустил коня вслед за цепью.

Тэмуджин снова обратился к джадаранским вождям:

– Вы видите, что надо остановить облаву. Дальше еще хуже может быть.

На этот раз тысячник решился встать на его сторону. Твердо взглянув на нойона, он сказал:

– Я тоже так думаю. Тут мой десятник такое рассказал: оказывается, кабанов на нас волки нагнали.

– Волки погнали кабанов на загонщиков? – удивленно переспросил тот. – А может, твоему десятнику показалось? Увидел волков и подумал невесть что.

– Нет уж, это бывалый воин, ему зря не покажется.

Дядя Джамухи задумался, прищурившись, с усмешкой двинул головой.

– Ну, значит, волки с расчетом это сделали. Они умные звери, видно, задумали с помощью кабанов пробить брешь в цепи и вслед за ними выйти из круга. А тут воины собрались, отогнали их.

Тысячник призадумался, опустив голову, концом кнутовища почесал над бровью.

– Ну, и такое могло быть.

– Как бы там ни было, нам нужно останавливать загонщиков, – сказал Тэмуджин.

– Да, – тысячник решительно посмотрел на дядю Джамухи. – Раз такое началось, не замедлит и продолжиться. Стоит еще потеснить их, они снова пойдут, с волками или без волков, а за ними и медведи, а те и вовсе взбесятся, как почуют запах крови… И вправду надо что-то делать, а то мы тут всю добычу упустим.

Дядя Джамухи нерешительно поглядел по сторонам, будто ища от кого-то поддержки, пожал плечами:

– Ну, раз так, я сейчас пошлю к племяннику, пусть он и решает это дело.

Тэмуджин, едва сдерживая себя, чтобы не повысить голос, возразил:

– Пока до него дойдет ваше послание и вернется ответ, мы половину зверей растеряем и людей погубим. Сейчас напало одно небольшое стадо, и то мы еле удержали, а если они пойдут все разом, прорвутся в других местах, что тогда?

– Но мы не можем останавливать облаву без тобши, – развел тот руками. – Это ведь закон. А кто потом будет отвечать за это? Я не хочу…

– Отвечать за все буду я, – сказал Тэмуджин. – А вы скажете, что были против, что это я самовольно пустил сигнальные стрелы и остановил своих загонщиков. А вы, мол, вынуждены были, когда увидели, что другое крыло встало, и ничего больше нельзя было сделать.

– Хорошо бы было, если отвечать пришлось только перед тобши. – Нойон искоса взглянул на него. – Кто не знает, что вы анды – неразлучные друзья. А вот если из-за этого мы до вечера не успеем выгнать зверей, или что-нибудь другое случится, тогда придется отвечать уже перед народом. А люди, когда увидят, что семьи их остаются на зиму без запасов, что по нашей вине упустили столько добычи, взбесятся и сами станут не хуже зверей. И тогда нас всех обвинят – всех, кто был здесь. Вот в чем дело! Это не детские игры.

– Так я один и буду отвечать! – теряя терпение, вскрикнул Тэмуджин. – Я отвечу перед всеми.

– Отвечать-то придется скотом, чтобы наполнить животы народу.

– Знаю! И я согласен на все…

– Ну что ж… все слышали твои слова – и боги, и духи, и мы все. Значит, на суде, если что, за все ответишь сам и прокормишь наших людей… Потому что мы были против, а ты стоял на своем. – Он перевел взгляд на тысячника, кивнул: – Ну что ж, давай уж тоже будем останавливать своих. Уж не знаю, что теперь будет. Может, и вправду так будет лучше…

– Что, дадим знак, пустим стрелу? – спросил тысячник.

– Э-э, нет! Что ты, с ума сошел? Стрелу должны пускать не мы. – Он повернулся к Тэмуджину. – Ведь вы останавливаете облаву, вы и должны пустить стрелу.

Тэмуджин повернулся к Боорчи и Джэлмэ.

– Пускайте.

Джэлмэ с усмешкой на устах вынул йори с синим оперением, с предельной оттяжкой пустил ее вверх…

В киятском крыле ждали этого: оттуда также донесся свист сигнальной стрелы. Джадаранская сторона медлила. Их газарши, выглядывая из-за ветвей, низко наклоняясь в седле, пристально смотрел на нойонов, и лишь когда дядя Джамухи махнул ему рукой, пустил свою стрелу.

В цепи понемногу смолкла песня, и загонщики остановились.

– Поедем на нашу сторону, обсудим, что нам дальше делать, – пригласил Тэмуджин дядю Джамухи и тысячника.

– Вы поезжайте, а мы сейчас созовем своих, а после и подъедем. – Дядя Джамухи вдруг озабоченно засуетился, словно испугавшись того, что согласился останавливать облаву, колеблясь в том, что поступил верно.

Тэмуджин махнул рукой своим нукерам и рысью тронул в сторону своего крыла.

Дядя Джамухи, тысячник и еще несколько джадаранских всадников, столпившись, совещались между собой. Дядя Джамухи что-то внушительно говорил остальным, поворачиваясь налево и направо, грозя сжатой в руке плетью.

Скоро от них отъехал всадник на рыжем коне и рысью поскакал вдоль облавной цепи. Боорчи и Джэлмэ, на скаку оглядываясь назад, видели все.

– Послал человека вниз, видно, к Джамухе, – с улыбкой сообщил Боорчи Тэмуджину. – Наверно, спешит передать, что не он остановил облаву и ни в чем не виноват, что это один Тэмуджин затеял все.

Джэлмэ тоже что-то говорил, но Тэмуджин уже не слушал их, задумавшись о своем. «Все, теперь обратного хода нет, – будто отрезая какую-то важную нить, подумал он. – И другого выхода у нас не было… – И, вновь перебирая в мыслях случившееся, удивился: – И как все складно вышло, как раз вовремя подвернулся этот переполох с кабанами, ведь только после этого глупый джадаран согласился останавливать облаву. И, главное, без больших потерь все обошлось…»

Ему вдруг вспомнилось, что переполох начался как раз после того, как он подумал о Кокэчу. Поразмыслив, он вдруг встрепенулся:

«А не он ли тут приложил руку?..»

Мысль эта, молнией сверкнув в голове, разом охватила его и уже не отпускала: «Уж очень гладко все вышло, одно к одному… Может быть, он послал своих духов подслушать мой разговор с джадаранами, а когда те заартачились, пустил их на кабанов? Что это за волки такие, только часть кабанов напустили, а другую часть отогнали, словно нарочно лишь припугнули джадаранов? Здесь что-то не то… Шаманы, говорят, и не такое вытворяют. А ну, посмотрим, что он сам об этом скажет…»

Старейшины ждали его. Тэмуджин, подъезжая к ним, увидел, что шамана с ними нет. Спросил:

– А где Кокэчу?

– Отъехал куда-то… наверно, где-то здесь, скоро подъедет, – пожал плечами старик со шрамом.

– Ну что там, удержали кабанов? – спрашивал Сарахай. – Без больших потерь обошлось?

– Двое загонщиков ранены, двоих коней потеряли, несколько кабанов убежало. – Тэмуджин все еще оглядывался, высматривая Кокэчу.

– Кабанов по следам не стали догонять?

– Нет, не стали они…

– Что это за охотники? – недовольно сказал старик со шрамом. – Разве нельзя было послать погоню?

– Ладно, что ты им скажешь, – махнул рукой сивобородый старик. – Да и при таком поголовье эти несколько голов – небольшая потеря.

– Главное сделано. – Сарахай был доволен ходом дела. – А джадаранов, видно, долго пришлось уговаривать?

Тэмуджин заставил себя на время оставить мысли о шамане. Спешившись, он пригнулся, захватил в ладонь горсть снега, сжал в комок и стал есть, утоляя приступившую жажду.

Напустив на себя беспечную улыбку, он рассказывал:

– Ничего и не случилось бы, если б они сразу согласились остановить облаву. Но этот дядя Джамухи с самого начала уперся на своем: без тобши ничего нельзя делать. Только когда у них кабаны прорвались, тогда и дошло до него, какая опасность перед нами… Да и то с большим трудом отступился и все требовал, чтобы я один отвечал за все, если что-то случится, и взял с меня слово, что своими табунами восстановлю, если будут потери… Ну, я и согласился.

Старики, слушая его, хмуро переглядывались между собой.

– Ну и времена теперь наступили, – горестно усмехнулся Сарахай. – Все только о себе и думают.

– Ничтожные люди пошли, – негодующе промолвил сивобородый старик. – Как огня боятся ответа перед людьми.

– Вот-вот, лишь бы на других вину перекинуть, – зло сверкнул глазами старик со шрамом. – На что годятся такие люди?

Тэмуджин понимал, что старики сейчас ругают нойонов и лишь из-за приличия перед ним говорят «люди», не называя их прямо.

Выждав, он спросил еще раз:

– А где же наш Кокэчу, куда он отъехал?

Старики недоуменно переглянулись.

– И куда это он мог запропаститься… – пробормотал сивобородый старик. – Ведь с утра он был…

– И никому не сказал, что ему нужно отлучиться… – задумчиво промолвил Сарахай. – Подождите, а когда вы его видели? – оглянулся он на других.

– Я что-то не припомню, как он ехал с нами, – сказал старик со шрамом. – Утром, когда мы выдвигались, он был, а потом…

– Перед тем, как Тэмуджин-нойон отъехал к джадаранам, кажется, его с нами не было, – сказал сивобородый. – Мы вот тут стояли и обсуждали, что нам делать, а его с нами уже не было.

– Видно, надо отправить парней, чтобы поискали. – Сарахай был встревожен. – Мало ли что в тайге может случиться, может, попал в какую-нибудь яму…

– Сейчас пошлем. – Тэмуджин отъехал в сторону, подозвав Боорчи и Джэлмэ. – А вы когда видели Кокэчу в последний раз?

– Я тоже не видел, что он был, когда ты поехал к джадаранам, – сказал Джэлмэ. – И до этого что-то не помню, чтобы он был с нами.

– Надо узнать, куда он отлучился. Вы разыщите его следы и посмотрите, где он был, что делал. А если встретитесь и он спросит, почему его ищете, скажите, что мы все беспокоимся за него, мало ли что в лесу может случиться.

Джэлмэ возразил:

– Нет, лучше будет, если я один поеду. Это шаман, а не простой человек, и я знаю, как с ним обойтись.

– Хорошо, главное, постарайся узнать, где он был, что делал.

– Попробую. – Джэлмэ тронул коня в обратную сторону по протоптанным следам.

Проводив его взглядом, Тэмуджин вместе с Боорчи вернулся к старейшинам. С ними уже стояли двое сотников и несколько десятников Сагана.

Тэмуджин обратился к ним:

– У нас мало времени, поскорее позовите сюда Сагана, Асалху, сотников – всех, кто поблизости…

– Бури Бухэ, – напомнил Боорчи.

– Его не зовите, – быстро сказал Тэмуджин. – Шума от него много, а толку мало. Начнет тут спорить, кричать. А нам сейчас нужно думать, а не пререкаться между собой. Скоро подъедут джадараны, и начнем совет.

Тут снова выступил вперед Сарахай, поднял правую руку.

– Пока тут все свои, я скажу. Нам нужно иметь в запасе побольше сил, потому что зверей перед нами много, а сколько их всего, мы не знаем. Уже сейчас видно, что трудно будет выгнать их из леса, а еще труднее придется, когда выгоним всю эту уйму в открытую степь. А потому не лишним будет послать за подкреплением – за остальными нашими тысячами. Ничего, что на день-два оголятся курени, боги присмотрят за ними. Все, кто там остался, пусть прибудут сюда. Я думаю, мы имеем на это право, раз Джамуха привел два раза больше войск, чем мы, а тут и повод сравнять счет между нами: подмога в таком положении, как на войне, не может быть лишней. Никто не сможет нас упрекнуть в этом.

Радостной волной окатило Тэмуджина от слов старейшины. То, что зверей попало в круг великое множество, лишь наполовину облегчало его неловкое положение перед своими подданными. Теперь появился повод уравнять число войск от обоих улусов, и тогда охотничья добыча будет поделена пополам.

Обрадовались и остальные присутствующие.

– И вправду!

– Это будет справедливо!

– И пусть кто-нибудь посмеет нас обвинить!

– Язык вырвем тому, кто голос подаст!

«Эти вырвут, если дойдет до дела! – уверенно подумал Тэмуджин, глядя на своих сотников, больше всех шумевших от радости, и усмехнулся: – А Джамуха-анда сам себя обманул, ему самому теперь меньше достанется: придется поделиться и со своими, и с моими дядьями, раз пригласил их на охоту».

Тут же отставляя посторонние мысли, он обратился к старейшинам:

– Но успеют ли наши вовремя подойти? Даже если посыльные рысью будут скакать, пока войска соберутся и выступят – не меньше суток уйдет.

– Ну и нам теперь некуда торопиться, – развел руками старик в лисьей шапке. – Без подмоги нельзя выгонять столько зверей в открытую степь. Поэтому не будем спешить. Так будет лучше, чем рисковать зря.

Тэмуджин, внутренне успокаиваясь, радовался, что взял с собой на охоту стариков. Вновь убеждаясь, что без них не обойтись в трудных делах, он повернулся к Боорчи:

– Надо передать по цепи Мэнлигу: пусть сейчас же отправляет в курени гонцов с приказом: всем оставшимся войскам прибыть по нашему следу.

– Да пусть побольше вьючных коней приведут, – сказал Сарахай.

– И верблюдов, быков пусть запрягут в сани и тоже ведут следом, лишним не будет, – добавил сивобородый.

Боорчи, почтительно кланяясь старейшинам, показывая, что все хорошо понял, тронул коня к загонщикам.

Вскоре подъехали джадараны – трое тысячников, несколько сотников и все тот же дядя Джамухи. Прискакал Асалху с двумя старыми сотниками.

– Ну, великое дело вы сделали, что остановили облаву! – едва приблизившись, воскликнул Асалху. – Вы бы видели, что там внизу творится. На моем отрезке кабаны будто взбесились: дважды бросались на цепь, трое ранены, один погиб, но, слава богам, удержали зверей. Еще немного, и нам бы не вынести их нападок!

– И на нашей стороне что делается, никогда такого не видели! – соглашался с ним джадаранский тысячник, прибывший на совет издалека. – Лоси и изюбры табунами идут, роют землю, тоже готовы броситься.

Старик Сарахай поторопил всех:

– Ну, времени у нас мало, давайте думать да решать. А то звери и вправду взбесятся, пока мы тут разговариваем. Мы, старики, вот как считаем: первое, что нужно сделать, это всем отойти назад, оставить зверям место, чтобы успокоились. А потом и продолжим совет спокойно, без спешки.

С ним тут же согласились:

– Надо, надо это сделать, да поскорее…

– Пусть немного остынут звери.

Асалху воскликнул, с улыбкой оглядываясь на остальных:

– Что мы делали бы без наших мудрых старейшин! Можно сказать, что вы всю нашу охоту уберегли от беды.

Сарахай кивнул на Тэмуджина:

– Нойона своего благодарите. Кто, кроме него, остановил бы облаву?

Тэмуджин, не слушая их, посмотрел на джадаранских нойонов.

– Ну что, согласны? Отступим назад?

Дядя Джамухи махнул рукой.

– Что уж теперь, давайте отведем загонщиков.

Газарши отошли в сторону, взяли луки – и две стрелы-йори протяжно просвистели в обратную сторону. Ниже по кругу, в обоих крыльях, сначала поближе, а потом и едва слышно, донеслись такие же звуки сигнальных стрел.

В это время к Тэмуджину подъехал Джэлмэ, вернувшийся с поисков Кокэчу. Склонившись к нему, шепнул:

– Отъедем в сторону.

Тэмуджин резко повернул коня, поехал за ним. Остановившись шагах в двадцати, тот тихо рассказал:

– Я нашел следы Кокэчу. Он все время ехал позади от нас, приотстав. И недалеко отсюда, где мы пересекали каменистый овраг, Кокэчу отъехал влево, в сторону джадаранского крыла. Проехал шагов пятьдесят и оставил коня в кустах – конь его и сейчас там стоит, – а сам пошел дальше пешком. Спустился в овраг, и там следы его исчезли…

– Как это исчезли? – Тэмуджин удивленно смотрел на него. – А где же он сам?

– Его следы исчезли, – продолжал Джэлмэ, – а появились волчьи, только между ними снег весь измятый – шагов на пять-шесть, как будто он катался по снегу.

– Он что, в волка обернулся?

– Выходит, что так.

– Больше ничего не видел?

– Нет.

Тэмуджин задумался. Помолчав, спросил:

– А что, в нашем племени многие шаманы могут в зверей оборачиваться?

– Раньше, говорят, было много таких, а сейчас я не знаю, кто умеет проделывать это.

– Вот как… Не знал я, что он достиг такой высоты. Ну и что нам теперь делать, как ты думаешь?

– Я считаю, лучше оставить это дело. Вмешиваться в дела шаманов не годится, да и боги это не одобрят. По всему видно, что это он со своими шаманскими уловками помог нам, нагнал страху на джадаранов.

– Верно… Ну а следы свои ты замел?

– Нет. Кокэчу и так узнает, что я ездил за ним.

– Ладно, если спросит, скажу, что это я тебя отправил. Поедем, наши уже отходят.

Загонщики в цепи, повернув коней, двигались в обратном направлении, каждый по своим следам. Круг стал расширяться, толпа нойонов тоже направилась в обратную сторону, и скоро теснящиеся стада зверей исчезли из виду, остались за кустами и деревьями.

Пройдя шагов двести, газарши так же пустили вверх по свистящей стреле. Загонщики остановились.

Со стороны джадаранского крыла подъехали еще несколько тысячников, знакомых по меркитскому походу, с киятской стороны прибыл Саган с тремя сотниками. Всего собралось человек двадцать пять. Не слезая с лошадей, все стали кругом.

Первым поднял руку все тот же Сарахай. Выехав вперед, он суровым взглядом оглядел всех, остановил взор на дяде Джамухи. Упорно глядя на джадаранского нойона, он возмущенным голосом начал:

– Тут, говорят, некоторые люди хотят нашего Тэмуджина-нойона обвинить в том, что он остановил облаву. Так вот, я вам скажу: если бы он не решился на это, еще немного, и все эти звери кинулись бы на нас, всю добычу мы растеряли бы, да еще неизвестно, сколько людей могло погибнуть. Так что пусть некоторые сначала научатся думать своими головами, прежде чем бросаться словами. Мы все тут одно дело делаем, и не к лицу достойным людям так уходить от ответа. Хорошие люди так не делают, и поэтому мы, кто сейчас присутствует на этом совете, за все будем отвечать в равных долях. Верно я говорю?

– Верно говорите, Сарахай-убэгэн[14]. – Саган, поняв, о чем идет разговор, положил руку в козьих рукавицах на рукоять сабли и тяжело взглянул на джадаранского нойона. – Мы все вместе ответим, если у нас будут что-то спрашивать, да так, что некоторые долго будут чесаться от нашего ответа.

– Кажется, кому-то придется сильно пожалеть о своих словах, – поддержал его Асалху, глядя в ту же сторону. – Мы очень не любим, когда нам задают такие глупые вопросы.

– Да, да, верно, – подтвердили и сотники, насмешливо улыбаясь. – Пусть спрашивают, если спокойная жизнь им надоела.

– Так ответим, что у восточных чертей в печенках заколет.

– У меня уже руки зудят…

Дядя Джамухи, побурев лицом, под многими взглядами потерянно опустил глаза. Слава есугеевских воинов была всем известна, и, видимо, связываться с ними он не решился. Другие джадаранские тысячники и сотники непонимающе переводили взоры с него на киятских вождей, но в разговор так и не вступили.

Тэмуджин, видя, как дружно встали за него его подданные, почувствовал приятную уверенность в себе. Он с усмешкой поглядывал на джадаранского нойона.

– Ну, вот и договорились. – Старик Сарахай одобрительно посмотрел на Сагана, Асалху и остальных. – Ну, теперь пусть наш Тэмуджин-нойон сам решит, кого мы сейчас первыми выслушаем и как дальше поступим.

Тэмуджин оглядел круг, задумался и наконец сказал:

– Пусть совет и дальше ведет наш почтенный Сарахай-убэгэн. Я отдаю ему старшинство. Старые люди больше знают в облавном деле, ведь это они предупредили нас об опасности, пусть они и верховодят нами.

С ним охотно согласились остальные:

– Это верно.

– Кому, как не им, указывать на охоте.

– Никто из нас не видел столько, как они…

Сарахай, выслушав всех, польщенно нахмурил лицо, приосанился в седле и властно повел рукой.

– Ну, что ж… Тогда вот мое первое слово. Все видят, что нельзя гнать столько зверей разом – это приведет к беде. Если даже и удастся нам как-нибудь подогнать их к опушке, нельзя выгонять такую уйму в степь – они бросятся во все стороны и сметут наши цепи. Поэтому мы должны придумать так, чтобы управиться с ними без потерь или, на худой конец, обойтись без больших потерь. Подумайте все, и пусть каждый выскажет свое мнение, а потом мы решим, какой способ избрать.

Нойоны, тысячники и сотники обоих улусов смолкли, опустив взгляды, раздумывая над хитрой загадкой.

Долго висела тишина, лишь изредка фыркали кони да вдалеке каркали вороны, кружившие над звериным стадом.

Один из стариков, не дождавшись слов от вождей, со вздохом повторил прежде высказанную мысль, покачивая головой:

– Если не найдем чего-нибудь получше, видно, придется часть животных выпустить.

С ним согласился Асалху.

– Да уж, – сдвинув рысью шапку на затылок и почесывая голову, с досадой промолвил он, – лучше удержать малое, чем потерять все.

Толпа загомонила:

– Жалко отпускать такое богатство…

– Сколько лет не было настоящей добычи.

– Все эти годы мы полупустые возвращались, а тут однажды посчастливилось… – горестно промолвил один из сотников Сагана. – Верно говорят: боги дают, да унести не можем.

– А что больше сделаешь, придется выпускать…

– Придется…

– Людей жалко, думали, хоть раз пожируют вволю, попользуются таким богатством, да видно, не придется, – махнул рукой другой сотник.

– Судьбу не обойдешь.

Саган рассуждал вслух, задумчиво глядя:

– Если и дождемся остального войска, дед Сарахай верно сказал: такую уйму в степь нельзя выгонять… На открытом месте они увидят, что наши цепи им – как паутина для пчелиного роя…

– Другого выхода нет, – согласился и Асалху, – лучше сохранить людей, чем рисковать ради мяса.

Джадаранские нойоны выжидающе помалкивали.

– Ну что, решим на этом? – спросил Сарахай, оглядывая круг. – Других мыслей ни у кого нет?

– Кажется, нет…

– Нет, пожалуй.

– Придется выпускать.

Тут один из нукеров Асалху, молодой, лет четырнадцати, воин, тронул коня, саврасого мерина, на шаг вперед и поднял правую руку.

Сарахай недоверчиво оглядел его.

– Ну, говори, что хочешь сказать?

Тот, покраснев лицом и от волнения дрожа голосом, однако упорно оглядывая всех исподлобья, сказал:

– Можно попробовать по-другому.

– Что опять придумал? – Асалху недовольно оглянулся на своего нукера и, словно чувствуя неудобство за него, обернулся к Сагану, жалуясь: – Выдумщик, каких я не знал прежде. То одно придумает, то другое, я уж устал от него…

– Ну, пусть скажет, – подбодрил того Сарахай. – Говори, не бойся.

Другие с любопытством смотрели на парня. Тот спрыгнул с коня, подобрал торчавшую в снегу палку и стал чертить на снегу, показывая:

– Надо устраивать малые круги рядом с большим облавным кругом, как мешки от невода. Выпускать в них небольшими частями зверей и тут же расстреливать. Как только круг сузится и звери встанут вплотную к загонщикам, выпускать их в ловушки. Так мы не потеряем добычу, а когда дойдем до опушки, то и зверя в кругу останется меньше…

– А он верно говорит! – воскликнул Саган, пристально глядя на юношу. – Боги видят, он верно говорит: так можно сохранить добычу.

Зашумели, обрадовались другие.

– Это ведь надо до такого додуматься!

– Молодой, а ум как у матерого волка.

– Считайте, выручил всех нас…

– Чей это сын, из какого айла? Да за это надо его тройной долей одарить!

Тэмуджин вгляделся в юношу. «Вот такие парни мне нужны», – обрадованно подумал он. И тут же тронул коня вперед.

– Как тебя зовут? – спросил он, подъезжая к юноше.

– Буту, – ответил тот.

– Чей ты сын?

– Сирота.

– Из какого рода?

– Род наш – эхирес, раньше мы отделились от своих и кочевали по низовью Керулена. В году курицы нас разгромили татары. Двадцать с лишним айлов сумели убежать на Онон, некоторые попали в улус Есугея-нойона. Меня взял один из воинов вашего отца, из тысячи Асалху-нойона, но он погиб в позапрошлом году в сражении с онгутами.

Тэмуджин посмотрел на Асалху.

– Как он?

– Неплохой парень, – пожал тот плечами. – Что ни прикажешь, сделает все, как надо. И головой тоже хорошо работает. Потому и держу при себе.

– Я забираю его у тебя, – сказал Тэмуджин. – И назначаю сотником вместо Муху, которого я осенью, перед походом на Таргудая, снял с тысячи. Этим же вечером поезжай вместе с ним к тысячнику Тулаю и передай мой приказ. Пусть снимет Муху с сотников и поставит этого.

– Тэмуджин-нойон, может быть, он пока десятником походит? – с сомнением спросил Асалху. – Парень хорош, но молод еще, поучится, а там и в возраст войдет…

– Сотником! – твердо сказал Тэмуджин. – Человек с таким умом не должен обретаться в низах, мне он нужен наверху. Сделай, как я сказал.

Озадаченный Асалху и онемевший от неожиданного великого счастья юноша разом склонили головы.

Наскоро обсудили устройство первого, пробного мешка. Тысячники и сотники прикинули нужное количество стрелков в малом кругу. Сошлись на том, что для начала надо выделить не меньше трехсот воинов.

– Посмотрим, как пройдет дело, – говорил Саган. – Неизвестно еще, как выбегут звери из большого круга.

– Да уж, это так, – почесывая лоб рукоятью плетки, соглашался Асалху. – Лучше побольше людей выделить, чтобы потом не пожалеть.

Сотники не возражали. Потом вместе обдумывали, откуда набрать воинов.

– Загонщиков из цепи снимать нельзя, – сразу сказал Асалху. – И так еле удерживают зверей.

Его поддержали остальные.

– Из запасных отрядов надо взять людей. – Сотники посмотрели на Сагана. – Больше неоткуда.

Тот развел руками.

– Сейчас могу выставить полтораста воинов, – подсчитав в уме, сказал он. – Остальные далеко, пока придут, долго ждать придется.

Тэмуджин обратился к джадаранским вождям:

– Ну а вы сколько воинов можете выставить? Сотню дадите?

– Откуда мы столько возьмем? – испуганно махнул рукой дядя Джамухи. – Они нам самим нужны.

– Ну а сколько сможете?

– Человек пятьдесят, так уж и быть, – неуверенно сказал тот. – Нукеров соберем, кое-где из цепи выдернем… Да и, если прямо сказать, ведь это ваша затея, значит, вы и должны потратиться. А если из-за этого у нас снова будет прорыв? Нет уж, мы не можем дать столько…

Тэмуджин, не дослушав, отвернулся от него, посмотрел на своих.

– Еще сотню нужно набрать.

Асалху, думавший о чем-то, опустив голову, сказал:

– Я думаю, можно сделать так: мы выведем сотню всадников из цепи здесь, а потом передадим вниз, чтобы там ввели столько же из отрядов Сагана и потеснились в нашу сторону.

– Верно! – обрадованно зашумели все. – Асалху хорошо придумал.

– Больше и думать не о чем…

– Ну, раз решили, давайте поторапливаться, – закончил совет Сарахай. – Попробуем один раз, посмотрим, как дело пойдет.

* * *

Большой облавный круг надолго застыл на месте. Над лесом вновь зависла тишина, тайга отдыхала от несмолкаемой песни охотников-облавщиков, лязга и звона железа.

Загонщики, пользуясь остановкой, отдыхали. Сойдя с лошадей, они подкреплялись походными припасами из переметных сум.

В это время неподалеку собирался трехсотенный отряд для устройства мешка-ловушки. Саган вместе с двумя сотниками спешно расставлял стрелков в малый круг – шагов в триста шириной. Те, спешившись и привязав лошадей неподалеку, за деревьями, выстраивались с луками и стрелами в руках. Вставали они плотнее, чем в большом кругу: шагах в трех-четырех друг от друга.

Расставив стрелков, ближнюю к облавному кругу сторону разомкнули и открывшуюся брешь расширили шагов на сто, вытянув оба конца по направлению к облавному кругу – получился открытый мешок с узкой, как у кувшина, горловиной. От обоих концов горловины в сторону облавного круга, от дерева к дереву, протянули веревки, пустив на это арканы, а к веревкам привязали вороньи перья, расстреливая птиц тут же, благо они в бесчисленном множестве роились над лесом. Воины, растянувшись среди зарослей двумя длинными рядами, наскоро прикрепляли перья пучками волос, отрезанными от конских хвостов и грив.

Вскоре от облавного круга к мешку образовался широкий проход, огороженный с обеих сторон густо-пестрой, дрожащей от легкого ветерка чертой, отпугивающей и без того напуганного зверя.

Когда ловушка для зверей была готова, разомкнули и большой облавный круг – в том месте, где был открыт проход к мешку, – и, расставляя от него загонщиков, вновь двинулись вперед, сужая облавный круг.

Снова взлетели свистящие стрелы, загонщики вновь заревели свою грозную песню-ехор, загремели оружием.

Звери показались за первыми же зарослями – намного ближе от того места, где их оставили, когда расширяли круг. Уходя от тесноты, они шли навстречу загонщикам. Первыми показались все те же кабаны. Они шли клином, углом вперед, будто нарочно выстроившись для прорыва. Шли они быстро, решительно пригнув головы, роя мордами снег. Впереди продвигались крупные вепри, они вели остальных, разведывая оставленное загонщиками пространство.

Увидев вновь надвигающихся на них людей, вепри ощетинили загривки, озлобленно захрюкали, готовясь к драке, но тут правее от себя увидели широкую брешь – открытый для них проход, и передние кабаны направились к нему. Разглядев, что пространство перед ними открыто, они ускорили шаги, перешли на бег и тут же помчались во весь опор. За ними хлынули остальные, взрослые и поросята, понеслись стремительным потоком, толкаясь, стараясь опередить друг друга, словно бурлящая вода из реки, нашедшая выход в весеннее половодье.

Черный кабаний поток несся по прямому проходу, с хрустом ломая кусты и мелкие деревья. Порывистое хрюканье, тяжелые, хриплые вздохи единым гулом разнеслись вокруг. Над стадом вместе с клубами пара вихрился поблескивающий на солнце снег, осыпающийся с ветвей кустов и деревьев, вздымающийся из-под копыт…

Едва исчезло в проходе одно кабанье стадо, отовсюду устремились сюда и другие, показалось около десятка медведей, из-за дальних кустов стали выходить лоси и изюбры – звери чутьем угадывали место спасения и спешили к желанному выходу. Выбежав из-за зарослей, увидев брешь в цепи загонщиков, они с алчущими взорами направились к нему, но с обеих сторон прохода уже выбегали пешие воины с копьями в руках и преграждали им путь, вновь замыкая круг.

С десяток кабанов еще успели проскочить между людьми, последние с отчаянным визгом пронеслись мимо загонщиков, сбив с ног двоих или троих, а остальные наткнулись на сплошной ряд ощетиненных копий, закрывших им дорогу. Четыре последних кабана яростно бросились на людей и были заколоты, остальные, зло хрюкая, тряся клыкастыми мордами, встали на месте. Их отогнали с криками, выставив копья, гремя оружием.

К окровавленным тушам подходили воины с ножами в руках, другие, не задерживаясь, продвигались вперед, расстреливая зверей стрелами-годоли, не прекращая устрашающего рева.

* * *

Тэмуджин находился с трехсотенным отрядом, готовившим ловушку для зверей. Ему хотелось увидеть, как воины будут останавливать и уничтожать бегущих из облавного круга животных.

Выбрав небольшой бугорок на западной стороне места, где выстраивался малый круг, он с внутренним нетерпением выжидал, когда покажутся звери. В нескольких шагах перед ним протянулся строй пеших стрелков. Ему видна была только небольшая его часть, шагов в семьдесят-восемьдесят в обе стороны, остальные части круга скрывались за кустами и деревьями. Зато вправо от него хорошо просматривалась горловина мешка, откуда должны были показаться звери.

Рядом с ним находились братья и нукеры, левее стояли старейшины. Дальше за ними, шагах в сорока, вдоль цепи в сопровождении двоих сотников проезжал Саган. Изредка останавливая коня, он указывал на неполадки, отрывистыми окриками отдавал последние распоряжения.

Асалху не было – он находился у большого облавного круга и готовил выход для зверей. Скоро должно было все начаться, но все еще не было джадаранов. Тэмуджин нетерпеливо поглядывал в их сторону, внутренне раздражаясь от их нерасторопности.

«Чего они так долго возятся?..» – кусая губы, он едва удерживался от того, чтобы послать за ними людей. Он видел, как Сарахай и другие старейшины тоже время от времени оглядываются в сторону соседей.

Наконец подошли оговоренные пятьдесят всадников во главе с сотником. Они подъехали к Тэмуджину, сотник спросил, куда им встать. Тэмуджин направил их к Сагану, а тот разбил их на десятки и расставил по разным местам. Однако нойоны их так и не появились.

– Берегутся на случай неудачи, – с усмешкой сказал Бэлгутэй, глядя на Тэмуджина. – Решили, что самим лучше в сторонке постоять.

– Как бы под суд вместе с нами не попасть, – засмеялся Хасар. – Наверно, сейчас прячутся за кустами, подсматривают за нами…

Воины, стоявшие рядом, тоже дружно рассмеялись от их слов, оглядываясь в сторону джадаранского крыла.

– Идут!.. Идут! – раздались голоса от ближнего к облавному кругу края.

Тэмуджин невольно напрягся, направив взор к дальним зарослям, где были протянуты веревки с вороньими перьями. Воины в рядах зашевелились, изготовляясь, прикладывая стрелы к тетивам и удобнее расставляя ноги для стрельбы. Хасар, находившийся в нескольких шагах позади Тэмуджина, вдруг соскочил с коня, отдав знамя Бэлгутэю и выхватывая из хоромго лук, встал в цепь.

Скоро со стороны большого круга послышался глухой, утробный звук. Почти сразу из-за дальних кустов показалась большая темная лава – это были кабаны. Хрюкая, пыхтя, толкаясь, они задыхались на бегу, поднимая над собой большое снежное облако. Плотно сбитая, растянутая в длину лава стремительно приближалась вдоль перистых ограждений и быстро достигла того места, где начинались ряды воинов. Впереди всех неслись около двух десятков крупных, почти бычьего роста, вепрей. Поблескивая на солнце толстыми бело-желтыми остриями клыков, они бежали, оторвавшись от остальных шагов на десять-двенадцать.

Ворвавшись в малый круг, они, будто не видя тесные ряды людей, не сбавляя бега, понеслись прямо, в сторону дальнего края. Стоявшие на том конце воины, увидев устремившееся на них кабанье стадо, резко подняли луки, натягивая тетивы. Подпустив зверей шагов на полтораста, они почти разом начали выпускать стрелы. Упали пять или шесть передних кабанов, на полном скаку вбиваясь мордами в снег, но остальные, словно уже не могли остановить своего стремительного напора, не глядя на густо летящие на них стрелы, продолжали бежать. За передними кабанами следовало все стадо, не видя ничего в толчее и вихре поднятой снежной пыли. Стреляли в бегущих зверей и с других сторон круга, но кабаны бежали только в одном направлении, не поворачивая, и стремительно приближались к дальнему краю.

Тэмуджин видел, что с боковых сторон круга стрельба почти не вредила кабанам, потому что почти всюду цель закрывали деревья и кусты, и воины не могли стрелять прицельно. Многие, не видя зверей, выжидали, когда они покажутся, и теряли время, тогда как кабаний поток стремительно проносился дальше. Некоторые, догадавшись, подбегали поближе, чтобы увидеть цель, но было уже поздно, большая часть кабанов успела пробежать вперед.

Воины на дальнем краю, принимавшие на себя весь напор кабаньего стада, уже убирали луки и брались за копья и топоры, сойдясь в плотный ряд. Многие, выскочив вперед, метали копья, иногда попадая, а иногда промахиваясь, отскакивали в сторону от уже подбегавших вплотную кабанов, уклоняясь от страшных взмахов клыков, сбоку рубили их топорами и саблями, вонзая лезвия в мощные хребты и шеи. По лесу разнесся истошный, сверлящий кабаний визг. Многие кабаны падали от точных ударов, но некоторые пробивались сквозь ряды. Падали и люди, снесенные ударами клыков и толчков несущихся напролом тяжелых звериных туш. Некоторые оставались лежать на снегу, а некоторые вставали вновь, держа в руках мечи и топоры.

Пробившиеся сквозь строй раненые кабаны бежали дальше. Обливая снег горячей кровью, они продолжали истошно визжать. За ними, сев на лошадей, пускались всадники, догоняли их в зарослях, добивали. По всему лесу разносились, не умолкая, пронзительные визги кабанов и дикие крики бьющихся с ними воинов, ржание лошадей, рвущихся с привязей…

Тэмуджин видел, как один из воинов, совсем молодой парень лет тринадцати, схватив кабана за левое ухо, рубил его в шею топором, на него струями брызгала кабанья кровь, обливая ему перед дэгэла, но кабан все стоял на месте, не падая и не шевелясь, а парень рубил и рубил, страшно оскалив обрызганное кровью лицо… Другой, заколов копьем матерого вепря в бок, с усилием выдергивал древко и все не мог вынуть его (видно, наконечник застрял в ребрах), в это время на него налетел другой кабан, сбил с ног. Третий воин стоял рядом, раненный в бедро клыком, опершись спиной о ствол толстого дерева, держа наготове топор, тяжело дышал…

Кабаний поток наконец ослабил напор – до зверей, бежавших позади, видно, дошло, что творится у них впереди, они, услышав визг раненых кабанов, почуяли смерть. Звери замедлили бег, приостановились, но их уже расстреливали подоспевшие наконец с боковых сторон стрелки. Сбежавшись поближе, они теперь прицельно выпускали стрелы, быстро сокращая кабанье поголовье.

Некоторые из зверей, повернув, бежали на стреляющих, но одиночные их попытки прорваться легко пресекались копьями и стрелами, они падали, еще не добежав до стрелков. С тоненьким визгом метались поросята, пробегая мимо машущих оружием воинов, уносились прочь. Их почти не трогали – было не до них.

В короткое время почти все было покончено. Оставались только раненые звери – со стрелами на туловищах, с окровавленными ранами от копий и топоров. Некоторые из них еще шевелились, пытались встать на ноги, другие лежали, обессиленно уронив головы, истекали кровью.

Воины, убрав луки, пошли с копьями в руках добивать оставшихся зверей.

Тэмуджин направил коня к самому жаркому месту в охотничьем сражении. Между кустами вповалку валялись кабаньи туши, а по краю, где проходила цепь стрелков, неподвижно лежали около десятка бездыханных воинов. Тэмуджин всмотрелся в них: над их головами не поднимался пар, и лица быстро бледнели на морозе с успокоенными, неживыми глазами, глядящими куда-то вдаль.

Раненых воины относили в сторону и, окружив их, хлопотали над ними, помогая снять одежду. Несколько юношей быстро наломали веток и сучьев, развели огонь. Скоро подоспели несколько старых воинов, знающих врачевание. Осмотрев раны, они доставали мешочки с целебными травами, туески с отварами. Горящими угольками прижигали раны, присыпали их и перевязывали.

Остальные воины, сложив оружие, собирали разбросанные всюду звериные туши. Крупных вепрей перетаскивали лошадьми, прицепив к веревкам, укладывали рядами. Собрав добычу, тут же брались за ножи, приступали к ошкуриванию. Торопились – пока туши еще не заледенели от мороза, нужно было успеть их освежевать, выпотрошить и разделать на части.

Между рядами ходили двое пожилых воинов. Один, длинной палкой дотрагиваясь до каждой туши, громко считал добычу, другой шел следом, держа очищенный от коры березовый отрезок, делал на нем зарубки.

К Тэмуджину стали подходить вожди и старейшины. Лица у всех были угрюмы. Сойдясь, они долго молчали, не глядя друг на друга. Никто не спешил говорить первым.

В это время с нижнего края прискакал Асалху с двумя сотниками.

– Ну, как у вас тут все прошло? – еще издали спросил он, пытливо вглядываясь в лица стоявших.

– Не так гладко, как рассчитывали, – хмуро ответил Саган.

– Что, много зверей упустили?

– Нет. Добычу удержали.

– Ну, а что случилось?

– Одиннадцать человек убитых. – Саган двинул головой, показывая назад. – Раненых около двадцати пяти.

Асалху посмотрел в ту сторону, куда он указывал, молча слез с коня.

– Отойдем, – сказал Сарахай, и все пошли за ним на восточную сторону.

Навстречу к ним от джадаранского крыла подъезжали дядя Джамухи и тысячник. Они присоединились к ним, не глядя на неприязненные, косые взгляды киятских вождей.

– Кажется, все по-хорошему обошлось, – сказал дядя Джамухи. – А мы смотрели за своим крылом, как бы и на нашей стороне не побежали звери. Шум был такой, что могли взбеситься…

– Ничего, не взбесились? – со скрытой усмешкой спросил его Асалху.

– Обошлось, – бесстрастно ответил тот.

Подошли двое воинов, считавших добычу.

– Всего триста сорок две головы, – сказал один из них.

– Займитесь добычей и поторопите всех, надо скорее заканчивать и идти дальше, – сказал им Саган.

– Все собрались? – спросил старик Сарахай, вновь беря старшинство в свои руки. – Вот что у нас вышло. – Он указал рукой в сторону, где лежали погибшие. – Большую ошибку мы допустили, когда построили воинов в круг. Когда кабаны забежали, они не разошлись по кругу, а понеслись прямо, не меняя направления, а те стрелки, которые стояли на боковых сторонах, оказались слишком далеко, чтобы стрелять по ним, им кусты закрывали вид. Поэтому большинство зверей невредимыми прошли вперед, и удар их пришелся по тем, кто стоял перед ними.

– Надо было туда побольше людей поставить, – сказал Асалху.

– Не в этом дело! – раздраженно вмешался старик со шрамом. – Хоть еще одну сотню туда добавь, кабаны не изменят пути. Надо было стрелков расставить не в круг, а прямыми рядами вдоль пути кабанов, чтобы они с близкого расстояния расстреливали зверей. Тогда основное стадо кабанов не дошло бы до конца и не пострадало бы столько людей.

– Правильно!

– Так и надо было делать… – изумленно переглядывались сотники. – Как это мы раньше не додумались?

– Думай, не думай, пока на своей шкуре не испытаешь, не поймешь.

– Да уж, пока не споткнешься, не заметишь.

– Ладно, некогда нам тут разговаривать, – пресек их Сарахай. – Какие еще мысли есть? Нету?

– Как будто все, – сказал Саган, оглядывая круг. – В остальном все вышло, как было задумано.

– Ну, тогда, пока есть время, надо продвигаться дальше. Главное – сократить поголовье в большом кругу. Поезжайте по своим местам, высматривайте, где удобные поляны для мешков, где больше скопилось зверей.

Вожди послушно разъехались, собирая людей, отдавая команды воинам.

Тэмуджин, тронув коня вслед за своими, слышал, как джадаранские вожди, отъезжая, допытывались у своего сотника, принимавшего участие в сражении со зверями:

– Ну что, ты хорошо рассмотрел все у них? Сам сможешь устроить такие же мешки?

Тот утвердительно кивал и что-то говорил им.

* * *

На охрану добычи (на снегу рядами лежали кабаньи туши и внутренности, прикрытые от птиц шкурами) оставили трех человек. Они же должны были присматривать за ранеными, остальные, быстро собравшись, тронули вниз, к большому кругу. Солнце спускалось с зенита, скрываясь за верхушками деревьев, бросая тени на восточную сторону.

Следующую ловушку устроили почти сразу, шагах в четырехстах от первой. На этот раз все прошло удачно, без потери в людях и добыче. Старейшины сами выбрали место и расставили стрелков вдоль длинного, прямого прохода шириной в сотню шагов. Воины уже знали свое дело, действовали без лишних указаний, и когда звериная лава вновь хлынула из облавного круга, стрелки с пятидесяти-шестидесяти шагов без промаха били по бегущим зверям, и большинство их были уничтожено, не добежав до конца прохода. Лишь в двух местах хлопот доставили медведи, в небольшом числе попавшие в кабаний поток. Когда началась стрельба, они, взбесившись от ярости, побежали на стрелков. Те встречали их прицельными выстрелами, целясь по глазницам, по передним лапам, стараясь их обездвижить, но некоторым удавалось добежать до цепи. Стрелкам пришлось взяться за копья. Тэмуджин издали видел, как несколько матерых медведей во весь опор помчались на стрелков, те бросали в них копья и топоры, кололи и рубили их. В другом месте один совсем молодой воин, лет тринадцати или четырнадцати, скинув шапку и полушубок, с коротким копьем выскочил из цепи и побежал наперерез несущемуся медведю. Изготовившись, шагов с двадцати он сильным броском прошил зверю левый бок. Медведь замер на скаку и тяжело рухнул, распластавшись с вытянутыми вперед лапами…

Из всего потока до крайнего ряда стрелков на этот раз добежали всего около десятка кабанов, да и те были с легкостью уничтожены. Многие из стрелков, не успев выпустить стрелы, убирали их в колчаны.

До захода солнца кияты продолжали выпускать зверей из большого круга в ловушки, уничтожив в этот день до двух тысяч голов. В основном это были кабаны и медведи, меньшим числом попадались росомахи и волки, да еще по пути загонщики расстреливали рысей, белок и соболей, прятавшихся на деревьях. У каждого на седельных ремешках висели пушистые ворохи мелкого зверья.

Одновременно с киятами устраивали свои ловушки джадараны. Ввязавшись в дело, они почувствовали вкус добычи, да и нойоны их, по-видимому, поняв, куда клонится дело, старались исправить свою промашку и не отставали от киятов. До вечера они устроили, как и кияты, пять ловушек, убив около тысячи шестисот зверей. После первой общей ловушки кияты и джадараны посылали друг к другу людей, чтобы следить за количеством добычи.

К вечеру загонщики продвинулись только на половину пути, однако все были довольны ходом дела. Тэмуджин, в сумерках проезжая вдоль цепи, вслушивался в разговоры.

– Уже пошла добыча! – слышались веселые голоса. – А звери так и лоснятся, видно, что хорошо откормились…

– В эту зиму мы хоть голодать не будем.

– Детей будет чем кормить.

– Правильно сделали, что не стали целиком гнать их к опушке, – рассуждали другие.

– А как иначе, лучше на лишний день в лесу задержаться, чем лезть напролом, не зная, что впереди.

– Главное, добычу сберечь…

– Что добыча? Людей сохранить, вот что главное…

– Верно говорите. Сколько тут полегло бы, если вовремя не остановились, ведь зверей раззудили.

– Это известно, когда много зверей, людей больше гибнет.

В другом месте Бэлгутэй, посланный к одному из сотников с приказом, слышал такой разговор:

– Умен наш Тэмуджин-нойон, хоть и молод. До этого никто, кажется, так не делал, а он, видите, как хитро придумал.

– Впервые во главе войска на охоту вышел, а уже словно матерый вождь, знает, что делать.

– Да уж, тут особенную голову надо иметь.

– Нам, простым, такое не по уму.

– Что уж тут говорить, ему духи предков помогают. Это всегда так, шаманам и дарханам помогают предки, тайны им открывают. Так же ханам и нойонам свои предки помогают, путь указывают.

– Потому и ведут они нас, и мы их слушаем.

– А как же иначе, тебе, пастуху, кто будет подсказывать? Такой же пастух, а много он знал в жизни? Потому и надеемся на нойона: хоть и сам не удался умом, может быть, умные предки помогут.

– Ну, нашему Тэмуджину есть кому подсказать, у него до двадцать второго колена все великие люди были.

– Да уж, с таким нойоном нигде не пропадешь, из любой западни свой улус без потери выведет.

Бэлгутэй, тихо продвигавшийся за кустами по рыхлому снегу, тронул коня, спеша передать услышанное брату.

С темнотой движение было остановлено, и облавщики стали готовиться к ночевке. Облавный круг сузился больше чем вдвое: между воинами оставалось всего около четырех-пяти шагов. Снова по цепи загорелись костры, затрещали сучья – воины готовили топливо на ночь. Сойдясь у огней, они доставали из переметных сум домашние запасы. Те, кто постарше, с опаской оглядываясь на сотников и тысячников, наливали в чаши арзу и хорзу, пили, согреваясь изнутри.

Звери в кругу, как только облава остановилась, затаились, скрываясь за зарослями. Воины, сколько ни прислушивались, не могли уловить никаких признаков присутствия рядом с ними огромного поголовья животных, словно тайга здесь была пуста. Волки, медведи, росомахи, рыси, извечно алкавшие горячей крови и плоти – их живительной пищи, стояли рядом с оленями и косулями, но не бросались на них. Присмиревшие, они неподвижно стояли, будто о чем-то задумавшись.

– Замерли, выжидают, – покачивали головами старые воины. – Звери умны, не хуже людей понимают, что подходит их конец.

В густых сумерках, когда первые звезды обозначились между верхушками деревьев, снизу прискакал Джамуха в сопровождении десятка нукеров. Почти не задерживаясь у костра своих, джадаранских вождей, лишь перекинувшись с ними несколькими словами, он рысью проехал к киятскому крылу. За ним следовало полтора десятка молодых нукеров.

Приблизившись, он крикнул пронзительным срывающимся голосом:

– Где Тэмуджин-нойон?!

Тэмуджин в это время отошел далеко в сторону, за кусты. Он вышел, когда Джамуха, не слезая со своего жеребца темной масти с белой отметиной на лбу, возбужденным голосом переговаривался с его людьми. От костра, привстав, ему что-то отвечали Саган и Асалху. Тот нетерпеливо перебивал их, вскрикивал, резко взмахивая рукой в меховой рукавице.

Выйдя на свет костра, Тэмуджин встал напротив и сурово посмотрел в распаленное лицо Джамухи. Замутненный взгляд анды и резкий запах перегара, шедший от него, явно говорили о том, что он все это время обильно брызгал духам, не забывая и себя.

«Здесь люди гибнут, бьются со зверями, а он празднует, пьет архи…» – презрительно подумал Тэмуджин и сухо спросил:

– Что это ты, анда, набросился на моих людей? Если недоволен чем-то, говори мне, ведь я старший в этом крыле.

– Я спрашиваю, что тут происходит? – кривясь лицом от волнения, тот яростно смотрел на него. – Почему вы останавливаете облаву, не спросив у меня? Кто здесь тобши, я или ты?

– Не кричи! – резко осадил его Тэмуджин. – Глухих здесь нет…

– Я тебя спрашиваю! – Расширив глаза, Джамуха возмущенно разводил руками. – Кто из нас тобши на этой облаве?

После всего, что тот сотворил на этой охоте, Тэмуджин был зол на него так, что готов был стащить его с седла и хорошенько повалять в снегу, но он лишь сказал, с усилием сдерживая голос:

– Тобши ты, а потому должен был не пьянствовать, а следить за тем, как идет охота, выяснять, сколько зверей попало в круг, думать, как поступить, чтобы не было потерь. Но ты ничего не делаешь, а отдыхаешь там, у костра, потому нам самим приходится заботиться обо всем. Нам пришлось останавливать охоту, чтобы сократить поголовье зверей, без этого мы не смогли бы подогнать их хотя бы до этого места, и неизвестно, сколько людей потеряли бы…

Он видел, что Джамуха, как припертый к скале волк, готовится огрызаться – назревал спор. Зная, что их столкновение не останется в тайне, что слухи об этом разойдутся и дойдут до их врагов, Тэмуджин взял себя в руки. Он решил во что бы то ни стало не допустить ругани и смягчил свой голос:

– У нас не было другого выхода. Ты это должен понимать. Сойди с коня и присядь, я тебе все скажу.

У того, когда он увидел решительный взгляд Тэмуджина и уловил знакомый холодок в голосе (он знал, что в такие мгновения тот может пойти на любое действие), прошел запал. К тому же на похмельную голову он, видно, немало утомился, добираясь до него по заснеженной тайге.

Джамуха слез с коня, бросил поводья своим нукерам и, махнув им рукой, приказывая отъехать подальше, сел у костра. Протянул руки к огню, раскрыв ладони. Тэмуджин тоже попросил своих – братьев и нукеров, тысячников и старейшин – оставить их одних.

Когда те отошли к кострам полусотни Сагана, Тэмуджин повернулся к Джамухе и сказал:

– Анда, прошу тебя умерить пыл и не шуметь при людях. Пойми, что нам с тобой ссориться и ругаться – самим ослаблять себя в глазах людей. Ты умный человек и должен понимать: что бы ни случилось, нам лучше без ругани решать все между собой, а то если посторонние увидят между нами трещину, врагам нашим это будет как раз на руку. Ведь верно я говорю?

– Верно говоришь, – тот растерянно пожал плечами, отводя взгляд в сторону.

– А теперь подумай хорошенько: как такую уйму зверей мы смогли бы удержать? У нас не было времени, чтобы переговариваться с тобой. Пока мы гоняли бы друг к другу посыльных, звери разорвали бы облавный круг и разбежались. Это ведь понятно… Был бы сейчас ты на моем месте, а я на твоем, я понял бы все и полностью поддержал тебя. Сделай так и ты сейчас. Ты приехал, посмотрел, проверил, как тут идет дело, я доложил тебе о том, как прошел день, а теперь поезжай обратно и займи место тобши, как и полагается на облавной охоте. Вот что я могу тебе сказать. И очень тебя прошу, напряги весь свой разум и постарайся меня понять.

Джамуха, потупив взгляд, слушал его. Он долго молчал, раздумывая, а затем расслабленным голосом сказал:

– Что ж, наверно, ты прав, анда. Зверей и вправду много, мне это говорили, когда я ехал сюда… Да это Алтан с Даритаем все нашептывали мне: мол, что это такое, без слова тобши останавливают облаву, съезди и разберись. Да что с них возьмешь, старые люди, иного не понимают, кроме как держаться обычая… Что ж, раз я приехал к тебе, давай мы вместе побрызгаем хозяевам тайги.

– Это можно, – сказал Тэмуджин, облегченно вздохнув, удовлетворенный тем, что у анды хватило ума согласиться с ним. – Выпьем, и ты поезжай обратно, ты ведь тобши и должен вести себя достойно. А поговорить и отпраздновать удачу у нас будет время и завтра, и послезавтра.

– Я все понял, анда, не говори больше ничего. – Джамуха с расслабленной хмельной улыбкой смотрел на него. – Сейчас я поеду.

– Вот это хорошо. – Тэмуджин махнул Боорчи и Джэлмэ, поглядывавшим от соседнего костра. – Принесите нам архи!

Они, побрызгав духам, выпили, и Джамуха, кивнув ему на прощание, сел на своего заиндевевшего жеребца и тронул в темноту, в сторону своего крыла. Тэмуджин долго смотрел ему вслед и думал: «Каков бы он ни был, какие бы помыслы ни держал в голове, а сейчас ни мне, ни ему не нужны склоки между нами». А еще ему врезались в память слова анды о том, что Алтан с Даритаем нашептывали ему, натравливали, настраивали против него…

«Еще этих между нами не хватало, – раздраженно подумал он. – Правду говорил отец: где этот Алтан, там всегда какая-нибудь смута… С малых лет был таким…»

VII

Едва забрезжил над восточной горой рассвет, морозную высь над тайгой вновь прошили сигнальные стрелы. Воины вставали, оставляя недогоревшие костры, садились на коней, занимая свои места в цепи. Вскоре еще раз прозвенели две стрелы – на этот раз вперед, в сторону звериного стада, и движение началось. Вновь разнеслась над лесом охотничья песня, мерно залязгали в такт ей удары железа. Спереди донесся глухой шум, хруст ломаемых ветвей, звериный рык… – вспугнутые звери тоже начали движение.

Но уже шагов через триста загонщикам пришлось остановиться: скопившиеся перед ними звериные стада уперлись, передние не давали хода задним, словно подошли к какой-то невидимой стене. Чем ближе подходили к опушке, тем теснее становилось зверям в кругу.

Вновь взлетели сигнальные стрелы – в просветах между деревьями они с протяжным свистом взметнулись к зениту, всадники натянули поводья, стих многоголосый рев. Сотники и десятники заспешили вдоль рядов, принялись за устройство новой ловушки. Тысячники стояли на месте, не вмешиваясь, молча наблюдали за ними: за вчерашний день все облавщики приноровились к делу так, что каждый знал свое место и понимал все с полуслова.

На другой стороне джадараны устраивали свою ловушку, от них доносились крики отдаваемых приказов.

Тэмуджин уже не ездил смотреть на то, как охотники устраивали ловушки и расстреливали зверей; он вместе со старейшинами находился у большого круга. После того как стали расставлять стрелков не кругом, а прямым проходом, потери в людях прекратились почти совсем. Начиная со второй ловушки до последней за вчерашний день в киятском крыле не было ни одного убитого и даже раненого, а в джадаранском, как сообщали, пострадало всего пять или шесть человек, но зверей, попадавших в мешки, уничтожали всех до единого…

Все шло как будто хорошо, и лишь одно беспокоило вождей и старейшин: пропажа Кокэчу. Тэмуджин никому не сказал об открытии Джэлмэ – о волчьих следах на тропе исчезнувшего шамана. Саган по просьбе старейшин послал своих людей к другим шаманам, находящимся в разных местах облавного круга, чтобы спросили их, не знают ли, где Кокэчу. Вернувшись, те доложили, что шаманы ничего не знают. Никто из них не проявил тревоги по поводу его исчезновения, из чего старейшины поняли, что шаманы что-то знают, но не хотят говорить. Беспокойство стариков теперь было не о самом шамане, а о том, почему он так внезапно удалился, не связано ли это с их нынешней облавной охотой или с какой-либо напастью в жизни улуса.

* * *

В течение второго дня в обоих крыльях устроили по двенадцать ловушек и добыли, как потом было посчитано, больше тринадцати с половиной тысяч зверей. Когда цель охоты изменилась и главным стало не успеть выгнать зверей к установленному сроку, а сократить их поголовье, то и общее движение замедлилось. Загонщики шли не спеша, часто останавливаясь там, где заставали большое скопление животных. Зато в ловушки они с каждым разом запускали все больше поголовья и если в первый день ограничивались тремя-четырьмя сотнями голов, то на второй день загоняли до пятисот, а позже и до шестисот голов.

В первый день и в начале второго в ловушки попадались в основном кабаны и медведи, реже – волки и росомахи. В отличие от пугливых оленей и косуль они всегда шли последними, прямо перед загонщиками, и потому с каждой новой ловушкой поголовье их истощалось и к концу второго дня перед цепью все чаще стали появляться лоси с изюбрами и рогатые помельче.

К вечеру второго дня верхняя сторона облавного круга наконец приблизилась к опушке, подогнав к ней огромное бурлящее стадо из самых разных животных, какие только могли встретиться в лесу. Теперь и самим загонщикам становилось тесно в цепи. Подходя к опушке, они ужимали круг, сгоняя зверей в одно место, и оттого круг сузился так, что всадники сначала двигались вплотную, стремя к стремени, а после многим пришлось выйти из цепи и ехать позади, образуя второй ряд.

Тэмуджин поражался тому, что и после того, как было выпущено и уничтожено не меньше пятнадцати тысяч зверей, в кругу их оставалось еще очень много. До опушки было еще около четырех или пяти перестрелов, и все это пространство наполнилось одним огромным звериным месивом, плотно сбитым, почти без пустого места между разными стадами. Далеко между деревьями, сколько видно было глазу, сплошным половодьем пестрело разное зверье. Непривычно было видеть, как в нескольких шагах друг от друга стояли волки и лоси, росомахи и изюбры, но они почти не смотрели на извечных своих врагов, понимая, что сейчас им не до вражды, что попали они в одну западню и грозит им одна опасность – от людей.

Тэмуджин проезжал вдоль цепи, оглядывая перепуганных, затравленно глядящих зверей. Назавтра предстояло выгнать все это неисчислимое стадо из леса в открытую степь.

«Как все это произойдет? – время от времени тревожно билась в голове мысль. – Под силу ли нам справиться с ними?..»

После заката солнца прискакали двое посыльных от Мэнлига, молодые воины. Они сообщили, что первые звери показались на опушке.

– Оттуда, с опушки не видно, что их так много, – говорили они, с любопытством оглядывая звериное столпотворение. – А здесь-то их больше чем самих деревьев в тайге. Мы ехали и изумлялись, откуда их столько?..

– Вы не видели, сколько мы их еще побили, там такие горы мяса лежат… – гордо говорил Бэлгутэй, приводя их в еще большее изумление.

Тэмуджин решил проехать с ними на опушку, чтобы осмотреть место выгона зверей.

Смеркалось, когда он в окружении нукеров и братьев выехал из леса вслед за посыльными. Огромная заснеженная равнина – перестрелов в семь или восемь шириной – была оцеплена ровным полукругом плотно сомкнувшихся верховых. На дальней ее стороне тремя желтыми точками мерцали костры.

В оцепленной части опушки из-за зарослей тут и там, обманчиво редкими косяками выглядывали лоси и изюбры, а косули и кабарга, уже выскочив из леса шагов на тридцать-сорок, большими гуртами чернели на белом снегу.

Тэмуджин, выехав на отрытое место, порысил неподалеку от цепи загонщиков. Ему вдруг вспомнилось, как однажды, будучи в плену у Таргудая, во время облавной охоты он так же вышел из леса – когда на него упало дерево и он, лишившись коня, направлялся к Таргудаю. Он шел по такому же заснеженному полю, пеший и одинокий, только что избежав смерти, но не уверенный в том, что доживет до завтрашнего утра, а теперь он ехал на лучшем рысаке, с полными правами нойона, властвующий над десятитысячным войском.

«Как же все изменилось за это время! – подумал он. – Кажется, что было это давным-давно, в другой жизни, а прошло не так уж и много – всего два года».

Они приблизились к кострам. За первым сидели несколько молодых воинов, подручных Мэнлига, с нукерами Алтана и Даритая. Узнав Тэмуджина, они встали, поклонились. Тэмуджин, кивнув им, проехал к главному костру.

Вглядевшись в нойонов, он убедился в том, что и ожидал увидеть: Джамуха, Алтан, Даритай, второй дядя Джамухи, двое джадаранских тысячников – все были заметно пьяны. До того, как к ним подъехал Тэмуджин, они весело разговаривали и хохотали, на лицах их сияли хмельные улыбки.

Увидев Тэмуджина, они примолкли, выжидающе посмотрели на него. Во взглядах Алтана и Даритая виднелась скрытая неприязнь, будто они говорили: «Ну, и что ты на нас смотришь? Мы веселимся по праву и у тебя не будем спрашивать разрешения…»

Тэмуджин, сдерживая вспыхнувшую в нем злость к беспечно веселящимся нойонам, посмотрел на Мэнлига, сидевшего с края. Тот, заметно выпивший, смущенно отвел взгляд.

– Анда! – сиплым, простуженным голосом крикнул Джамуха, хватая стоявший перед ним на снегу туес и наливая в чашу вино. – Наконец-то и ты к нам присоединился. Я ведь тебе предлагал остаться, ты же сам отказался… А мы здесь не просто так пьем, ты не подумай плохо, мы подносим духам – хозяевам тайги, чтобы удача от нас не отвернулась. И ты тоже должен с нами принять…

Он встал, качнувшись на затекших ногах, с трудом удержав равновесие, обошел сидящих и обеими руками поднес налитую до краев чашу.

– Прими, анда!

Тэмуджин взял чашу, ощущая в душе возмущение и нежелание пить, но, повернувшись в сторону леса, побрызгал безымянным пальцем несколько раз и выпил до дна.

– Вот это молодец! – вскрикнул Джамуха, за ним раздались одобрительные голоса остальных. – Да, видно, что Тэмуджин-нойон и выпить умеет, когда надо… А как же, надо ведь возблагодарить богов… Дело уже сделано, можно и отдохнуть… Садись сюда, со мной рядом! – Джамуха потянул его за рукав.

Тэмуджин мягко отвел его руку.

– Я приехал посмотреть, как тут обстоит дело, – отдышавшись холодным воздухом, досадуя про себя, что раньше времени пришлось принять чашу, сказал он. – А там дел еще много, вот поговорю со своими и поеду обратно.

– Ну, опять ты за свое! – обиженно воскликнул Джамуха. – Да все там уже сделано, зверей подогнали к опушке, завтра утром загонщики их выгонят, а мы отсюда постреляем вволю. Давай уж, посиди с нами, хватит тебе по тайге бродить.

– Нет, поеду. – Тэмуджин сел в седло и подал знак Мэнлигу, отзывая его в сторону.

– Пришлось с ними выпить, – оправдывался Мэнлиг, когда они отъехали от примолкших нойонов. – Сидя за одним костром, нельзя ведь отделяться.

– Подожди, Мэнлиг-аха, – мягко остановил его Тэмуджин. – Я тебе должен другое сказать. Кокэчу куда-то исчез, отошел от нас в тайге, никого не предупредив, и до сих пор не появился.

Мэнлиг недолго помолчал, опустив голову, а потом беспечно сказал:

– Я думаю, он по своим делам отлучился. Беды с ним нет, я бы почувствовал. Да он из дома часто так же исчезает. Не беспокойся за него, сам знаешь, у него другие дела. Вернется.

– Ладно, ты меня успокоил, я и не знал, что думать. Теперь поеду. Но ты больше не пей. Завтра будет трудный день, и на тебя большая надежда. Когда подойдут остальные наши тысячи, расположи их у опушки, и чтобы они были готовы двинуться туда, куда мы укажем.

– Хорошо, все сделаю.

Отъезжал Тэмуджин со смутой на душе. Хмель, ударивший в голову от выпитой на голодный желудок арзы, тяжелил, был неприятен. Под горлом как будто застрял комок, он часто и глубоко вздыхал, выжидая, когда полегчает внутри и проветрится голова.

«Что это за порядок? – думал он. – Одни трудятся на холоде, голодные, гонят диких зверей, насмерть бьются с ними, а другие посиживают у костра, веселятся и пьянствуют. Не знают и не думают, с каким трудом идет охота, для них звери сами идут в руки… И считается, что все на одной охоте, одним делом заняты. Почему так? Такой несправедливости не должно быть. Все должны одинаково трудиться – ведь каждому достанется доля с добычи… Поговорить бы об этом со старейшинами и изменить правила охоты, запретить пить и есть одним, когда другие заняты делом».

Когда он снова въехал в лес, уже стемнело. Сплошным рядом, огораживая звериное стадо, горели костры. Слышно было, как по всему лесу рубили сухие дрова.

Ночью от улуса Тэмуджина прибыли две тысячи – шестая и восьмая, а под утро – остальные три тысячи.

VIII

Следующим утром приступили к вытеснению зверей из леса. Перед этим всю ночь, почти до утра шла подготовка. В темноте по лесу тыльной стороной облавного круга передвигались отряды из только что прибывших тэмуджиновских тысяч. Они располагались, занимая указанные вождями места. По заднему краю звериного стада расставили около ста восьмидесяти больших барабанов, привезенных из куреней прибывшими отрядами. Барабаны прежде брали на большие войны с татарами и чжурчженями, после они использовались на больших молебнах и тайлаганах, когда приносили жертвы военным богам, принимали в войско подростков или хоронили великих вождей и багатуров, а теперь привезли на облаву. Встречавшему новое пополнение Мэнлигу тысячники говорили, что взяли их по совету старейшин, узнавших о небывалом количестве зверей.

– Пришлось взять, – говорил Дохолху, вождь второй тысячи. – Пристали они, мол, возьмите, барабанный грохот донесет дух смерти, устрашит зверей, и будет легче выгнать их из леса.

Делали свое и шаманы. Собравшись на небольшой поляне, за кустами, брызгали хозяевам тайги и били в бубны, призывая на помощь духов всех предков племени. Просили их, чтобы явились в боевых порядках, устрашили звериные полчища и помогли выгнать их из леса.

На рассвете вновь взлетели сигнальные стрелы и тут же оглушительно загремели боевые барабаны. Страшные грохочущие звуки, похожие на раскаты летнего грома, неожиданные и непонятные для зверей сейчас, посреди зимы, разнеслись по лесу. Звери с задней стороны круга, откуда раздавался невыносимый грохот, в страхе ринулись вперед. Остатки кабанов и медведей, многочисленные волки и росомахи, стремясь уйти подальше от пугающих звуков, бросились на теснящихся перед ними копытных, кусая их в кровь, освобождая для себя место, погнали их дальше. Лоси и изюбры, обезумев, тысячными табунами понеслись напролом, ломая кусты, бодая рогами передних.

Как небольшой поначалу снежный ком в горах толкает и увлекает вперед огромную лавину, так и сейчас резкий испуг и без того переполненных страхом зверей дал толчок движению всего огромного стада.

Загонщики и стоявшие за ними войсковые отряды, разом подхватывая боевой клич, двинулись вслед за зверями, не давая им опомниться, пуская над их головами свистящие, воющие и звенящие на разные лады йори, стреляя по ним тупыми стрелами. По всему лесу, будто гнали побежденного в битве врага, раздавался мощный рев:

– Хура-ай!!!

Звериное стадо, раз сдвинувшись с места, в безумном страхе понеслось в сторону опушки; страх их передавался от задних к передним, и бежали теперь все неудержимым потоком, сметая на своем пути все, что не держалось на месте. Лишь толстые сосны и березы оставались неподвижными, но и с них слетала кора от ударов рогов, трения тяжелых туловищ. Трещали сучья палых деревьев, хрустели ветви измятых кустов и молодых порослей, а звери, напарываясь на них, обдирая шкуры и ломая ноги, исходили истошным ревом и воем. По лесу раздавался тяжелый, гудящий звук – похожий на шум таежной бури, выворачивающей стволы деревьев.

Скоро на опушку, где вчерашним вечером лишь в немногих местах выглядывали олени и косули, хлынула мешанина согнанного со всей таежной котловины зверья. Поднимая облако снежной пыли, несметное поголовье на расстоянии четырех перестрелов в ширину темной тучей вываливалось в открытую степь. Впереди лавой текли тысячные гурты косуль и кабарги, раньше других прибежавшие к краю тайги и во множестве скопившиеся перед опушкой; за ними, нагоняя их, косяками врезаясь в их гущу, словно быки и коровы в овечью отару, неслись изюбры и лоси, и вперемешку со всеми, испуганно шарахаясь из стороны в сторону, стараясь не попасть под копыта, мелькали зайцы и лисы…

Джамуха, Алтан с Даритаем и другие, находившиеся у костра, вскочив, выбежали вперед от костра, у которого они ночевали, укрывшись теплыми шубами. Их только что разбудили нукеры, и они собирались опохмелиться, поправить головы после ночного пира. Вглядевшись, поначалу они с радостным восторгом рассматривали выплывающие из леса звериные волны, но чем ближе они становились, тем заметнее проглядывались в их глазах беспокойство, а затем и нешуточный страх. Хотя за вчерашний день им не раз доносили, что добычи попало в круг невиданно много, на пьяные головы они не до конца осознавали смысла происходящего и теперь не ожидали, что перед ними окажется такая пугающая уйма зверей.

Первым подал голос Даритай.

– Назад! – испуганно вскрикнул он. – Давайте отойдем назад! Так они и нас затопчут, вы что, не видите?

– Подожди, не шуми раньше времени. – Алтан, видно, тоже не на шутку напуганный, однако, скрывая страх под беспечной усмешкой, посмотрел на Джамуху. – Тобши наш, наверно, знает, что делать.

– Чего тут знать, – дрожащим голосом настаивал Даритай. – Прикажите отступить загонщикам, надо же дать место зверям. Если надо будет, потом мы их снова потесним.

Джамуха молча взирал на стремительно приближающуюся в облаке взвихренного снега темную лаву и медлил, видно, не решив окончательно, надо ли отступить, или это не нужно и будет выглядеть как испуг, недостойный его высокого звания.

Тут на выручку всем пришел Мэнлиг, сказав:

– Да уж, лучше отступить и дать зверям выйти из леса, чем стоять помехой перед ними… ведь нашим труднее будет выгонять их. Пока они сами бегут, лучше не мешать им, пусть выходят.

Джамуха, для приличия помедлив еще немного, махнул рукой:

– Прикажите загонщикам отойти назад!

– Назад! – разом отозвались тысячники. – Передайте приказ, всем назад!

В нескольких местах просвистели сигнальные стрелы в обратную сторону.

Нойоны, сев на подведенных им лошадей, поскакали рысью, оглядываясь на все еще продолжающее бежать в их сторону звериное стадо. Нукеры, наскоро погасив костры, засыпав их снегом, скакали вдогонку.

Вскоре мчавшиеся впереди всего потока косули и олени, оказавшись на непривычно открытом месте, понемногу стали остывать от объявшего их страха, сбавили свой бег, перешли на шаг и наконец остановились. За передними, наталкиваясь на них, стали останавливаться и остальные.

Осела поднятая тысячами копыт снежная пыль, и стало видно, что следом за оленями из леса вышли волки и росомахи, остатки кабанов и медведей, и теперь самые последние выбегали из-за зарослей, стараясь не отстать от своих. За зверями по пятам следовали цепи всадников, за ними густыми толпами выходили отряды, поставленные в прикрытие.

Тэмуджин среди последних выезжал из леса. Он был удивлен тому, как легко удалось выгнать зверей.

«Сами выбежали из леса! – радостно недоумевал он про себя. – Стоило одних хорошенько напугать, как те переполошили других и понеслись все разом, а загонщики только поддавали шума… Выходит, что большое количество зверей легче напугать, чем малое, потому что они сами на себя наводят страх… Всегда считалось, что самое трудное – выгнать зверей, а тут они сами выскочили. Об этом надо подумать и поговорить со знающими людьми. Должно быть, таковы же и люди, они так же поддаются обману… Большую толпу людей легче напугать, чем малую. Это как-нибудь может пригодиться…»

Загонщики, тоже довольные легким исходом дела, весело перекрикивались:

– Всегда бы так: едва начали и уже управились!

– Никогда не подумал бы, что такое скопище будет так легко выгнать.

– Что же это значит?

– В прошлые годы на Ононе, помните, в десять раз меньшее стадо выгоняли, а хлопот было…

– Главное – суметь их хорошенько напугать…

– Да и то помогло, что кабанов да медведей заранее уничтожили, а с этими не так легко было бы…

– Остались одни олени, они и навели такую суматоху, сами на себя нагнали страху…

– Именно так!

– Убери самых сильных, а остальные побегут.

Огромное звериное месиво, отбежав от края тайги на два перестрела, неподвижно стало на месте, покрывая окрестные холмы и низины. Запыхавшись, звери стояли, напуганно озираясь вокруг. Над ними на утреннем красноватом солнце поднималось огромное облако пара.

Облавный круг выравнивал ряды, готовясь к главному. Сотники и десятники оглядывали цепи, совали запасных воинов туда, где пореже стояли загонщики, спешили укрепить преграду, закрывающую зверям путь назад. Вдоль опушки на расстоянии половины перестрела встали крупные отряды из вчерашнего пополнения.

Еще вечером, когда отряды из куреней еще не подошли, тысячники и старейшины, подсчитывая имеющиеся силы, решили из них составить восемь полутысячных и двадцать полусотенных отрядов и расположить их полукругом, закрывая зверям обратный путь к лесу – на случай прорывов. И те, разделившись, растянувшись на равное расстояние между собой, встали позади, подковой закрывая облавный круг от лесной опушки.

Объехав заднюю часть своего крыла, тщательно оглядев ряды и отряды прикрытия, Тэмуджин оставил вместо себя Сагана и вместе со старейшинами, нукерами и братьями поехал к месту стоянки тобши.

* * *

Когда он прибыл на место, нойоны все были уже в сборе и вместе с тобши стояли внутри облавного круга, готовясь к стрельбе. Из джадаранского крыла были здесь оба дяди Джамухи, трое старейшин и один из тысячников, а от киятского, кроме Алтана и Даритая, были прискакавшие, не дожидаясь Тэмуджина, Бури Бухэ с четырьмя племянниками. Собравшись вместе с многочисленными нукерами, все они теснились перед цепью загонщиков, оглядывали бурлящее шагах в трехстах перед ними, исходящее густым паром звериное стадо, весело перекрикивались.

Джамуха (по размякшей улыбке на красном от мороза лице было видно, что он хорошо опохмелился), увидев Тэмуджина, весело вскрикнул:

– А вот и наш Тэмуджин! Что-то долго ты ездишь, анда, одного тебя ждем!

– Поздно проснулся, видно, – засмеялся дядя Джамухи, тот, который на облаве был рядом с Тэмуджином. – Встал, а зверей уже выгнали из леса.

Толпа нойонов разразилась хохотом, смеялись и кияты, и джадараны. Тэмуджину не понравилась шутка джадарана, он лишь сдержанно улыбнулся и промолчал.

– Ну, теперь все собрались, больше ждать некого! – Джамуха блеснул глазами, весело глядя на него. – Что ж, анда, начнем?

– Пожалуй, пора! – сказал Тэмуджин, оглянувшись на своих старейшин.

– А чего тянуть, чего выжидать? – крикнул Бури Бухэ. – Поскорее с этим делом кончать надо.

– Да уж, делать дело так делать, – вставил свое слово Даритай.

Джамуха с уверенной улыбкой выехал вперед. Небрежно покачиваясь в седле, глядя на зверей, он медленно достал из колчана стрелу, приладил к тетиве.

– Ну, – он оглянулся на Тэмуджина, – покажи мне цель, анда.

Тэмуджин, видя, что нойоны опять приложились к крепкому и снова были пьяны, был внутренне раздражен и с трудом подавлял в себе неприязненное чувство. Он суховато ответил:

– Не буду брать на себя лишний грех. Выбирай сам.

– Ну что ж, – выдерживая достойный вид, спокойно промолвил тот, однако убрал улыбку с лица. – Выберу сам.

Он помедлил, оглядывая зверей, затем резко поднял лук, натянул тетиву и, наскоро прицелившись, отпустил. Стрела с упругим шорохом унеслась вдаль, и огромный лось-самец, стоявший с высоко поднятой головой в окружении других таких же лосей, как подкошенный рухнул на снег.

Далеко по рядам загонщиков прокатился восторженный крик.

– Джамуха-мэргэ-эн!!

– Хура-ай!! – доносилось с обеих сторон.

– Вот это истинная стрельба! – заискивающе глядя на Джамуху, приговаривал Даритай. – Слышал я, что Джамуха-зээ стреляет хорошо, а теперь и своими глазами увидел.

В это время со стороны киятского крыла к толпе нойонов приблизились трое всадников. Приняв их за каких-то посыльных или нукеров, нойоны поначалу не обратили на них внимания. Джамуха уже вынул вторую стрелу и приложил к тетиве, выбирая новую цель, когда всадники подъехали, и тут все увидели, что один из них – шаман Кокэчу. Двое других тоже были шаманы (Тэмуджин узнал их: они были из тех, что находились в киятском крыле, к которым Асалху посылал расспросить о Кокэчу, а те ответили, что ничего не знают).

Нойоны смотрели на прибывших, выжидая, что они скажут.

Кокэчу проехал к середине толпы, пристально посмотрел на Джамуху и остальных.

– Выслушайте меня и объявите своим воинам. Духи предков запрещают трогать больше половины стоящих здесь зверей. Остальных вы должны отпустить.

– Почему это? – возмущенно расширил глаза Бури Бухэ. – Чем мы провинились перед ними? Разве мало приносили жертвы?

Его поддержали некоторые нойоны и нукеры.

– Если мало, то восполним, – с готовностью говорил второй дядя Джамухи. – Вы нам только скажите, и вина покрепче выгоним, и все, что потребуется, отдадим…

– Если попалась в руки такая добыча, – недоумевающе пожимал плечами Даритай, – почему мы должны от нее отказаться?

– С таким трудом мы их выгнали… – вторили нукеры.

– Люди погибли.

– Ко мне скоро уйгурский купец приедет, – говорил другой дядя Джамухи. – Я обещал ему пятьсот оленьих шкур.

Кокэчу с неприязнью оглядел нойонов, сказал:

– Не нужно от вас ни вина, ни других подношений. И не в том дело, провинились вы или нет, а в том, что слишком много зверей к вам на этот раз попало. А вы не должны забывать древний завет: идти на охоту только тогда, когда голодны. А у вас уже сейчас добыто столько, что никакой голод вам не грозит. И вам разрешают взять еще. Если каждый воин выпустит по одной стреле, вместе с тем, что уже взяли, вам хватит на эту зиму. Зариться на большее – грех. – Он презрительно скривил губы. – Слишком уж жадные вы, готовы уничтожить все, что покажется перед глазами, потому предки и останавливают вас – для вашего же блага.

Нойоны, подавленно потупив взгляды, умолкли. Тут выступили вперед старейшины, киятские и джадаранские. Сарахай, сняв шапку, вошел в круг и оглядел нойонов.

– Только глупцы могут не понимать того, почему от нас это требуют: надо оставлять и на будущее. Не оставим зверей на приплод, тогда что нашим потомкам останется? Вы что, враги своим внукам и правнукам, не желаете им добра и изобилия? А вот что еще хуже: жадность разъедает душу человека. Это червь, который сидит внутри каждого, и если его перекормить, он непомерно вырастает, захватывает разум, и человек становится его рабом. Потому лучше не потакать этому зверю, держать его на привязи.

Говорили и другие старейшины, припоминая древние слова и поговорки, напоминали о том, что и звери, и люди живут на одной земле, под одним небом, что все люди произошли от зверей, и каждый род человечий имеет своим предком какого-нибудь зверя, а то и птицу или рыбу, и потому великий грех убивать их без большой надобности.

Долго увещевали старейшины нойонов, и те, поначалу возмутившиеся неожиданной вестью, понемногу остыли, соглашаясь с ними.

Наконец Джамуха, задумчиво сгорбившийся было в седле, слушая старейшин, встряхнулся, решительно сказал:

– Что ж, выпустим по одной стреле и на этом завершим охоту.

Тэмуджин, внимательно посматривавший на нойонов, изумленно подумал: «В какую-то пору и до них доходит разумное слово».

Часть третья

I

Отгремела облавная охота, и курени монголов, занесенные снегом, обдутые ветрами, притихли.

Со второго дня месяца хуса[15] начались большие бураны. По-волчьи завыла в степи вьюга, сдувая, вздымая с холмов тучи снега, заметая овраги и ложбины. Там, где еще недавно между куренями петляли протоптанные в снегу дороги, теперь залегли глубокие сугробы. Редкие путники, пробредая по ним верхом, намечали новые тропы, но скоро ветра заметали их, заравнивали бесследно.

В самих куренях редко кого можно было увидеть вне жилищ: выскочив на короткое время за аргалом, за льдом, заранее навезенным от реки и сложенным кучами, или еще по какой-то нужде, люди спешили обратно в тепло, к огню очагов.

Старики говорили, что это пируют три белых западных небожителя – Гурбан Салхин тэнгэри, и что это к добру, потому что ветра выдувают из земного мира все болезни и заразы. В точности как они и предсказывали, в течение девяти дней непрерывно бушевали ветра, на десятый они утихомирились, и тут подступили настоящие крепкие холода.

Теперь по утрам над куренями висели сизые морозные туманы. Солнце, не грея, белело сквозь мутную пелену, как ледяной комок, окованный серебряным ожерельем. Стужа сковала воздух так, что у людей, на малое время выскочивших из юрт, он застревал в горле, не давая вздохнуть полной грудью. Все мелкое зверье в степи и в лесу зарылось по норам, куропатки и тетерева попрятались под снегом, а воробьи и синицы, по птичьей своей глупости ведущие беспечную жизнь, не имея зимнего укрытия, падали замертво и тут же покрывались инеем, утопая в снежном покрове.

Ночами яркими кострами горело небо, не обещая скорого отступления холодов. Кони и коровы бродили по заснеженным пастбищам, обросшие пухом, покрытые толстым слоем инея.

Люди сидели по юртам, пригревшись у очагов. Мужчины, пользуясь выдавшимся бездельем, отсыпались, как медведи в берлогах, набирались сил. Выспавшись и вдоволь наевшись мяса (благо было что поесть после облавной охоты), они посиживали у себя на мужской стороне, осматривали оружие, поправляли луки, перебирали стрелы, счищая с них засохшую кровь, варили рыбий клей, чтобы поменять потрепанные оперения, вытачивали новые острия из крепких лосиных и изюбриных костей, ладили седла и узды, шлеи, подпруги, вили арканы…

Лишь на охрану табунов ежедневно выходили отряды молодых воинов. Пристыв к седлам, так же покрывшись инеем, как и охраняемый ими скот, они чутко сторожили зверей, берегли родовое богатство. Согреваясь, то и дело рысили вокруг табунов, пускали в небо свистящие стрелы, отпугивая появляющиеся на гребнях холмов волчьи стаи, ночами жгли костры. Выстояв положенные сутки и сменившись, они с радостным облегчением возвращались в теплые юрты, отдыхали до следующего выхода.

От безделья, затянувшего курени, пошли, как обычно, досужие разговоры, слухи и разные толки, которые в другую пору заглушались заботами по хозяйству, войной или охотой. Заводилами здесь были одни и те же непревзойденные сплетницы, которым, как всегда, обо всех все было известно, обо всем, что творилось в каждом айле, они узнавали первыми.

На этот раз пошли разговоры о жизни в меркитском плену жены Тэмуджина – Бортэ-хатун. Рассказывали, будто Джамуха во время похода захватил какого-то меркитского воина, служившего у своих нойонов, и выпытал о ней все. Тот, мол, и выложил, что когда меркиты напали на стойбище Тэмуджина, Бортэ сама вышла к ним, а вождь их Тохто Беки, увидев ее, запал на нее сердцем и взял ее к себе. И жила она там вовсе не как пленница, а как настоящая ханша, в неге и роскоши. Да так и осталась бы в меркитском племени, рожая тамошнему нойону детей, если бы сам Тэмуджин не заявился за ней с огромным войском. Говорили, что Джамуха на своих пирах рассказывает об этом, да еще посмеивается над Тэмуджином: мол, бедняга, не знает всего, что там было, а жена закрутила ему голову.

Известие это, откуда-то вдруг появившись, разом вытеснило все остальные толки, и теперь все только об этом и говорили. Завзятые сплетницы рассказывали о пребывании Бортэ у меркитов так складно, с разными подробностями, будто видели все своими глазами. И по пословице, что если долго идти дождю, то и камень размочится, слух этот прижился в курене – многие верили молве и разговоры о том не прекращались, с каждым разом обрастая новыми домыслами и присказками.

– Сами подумайте, кем в ту пору был Тэмуджин, а кем Тохто Беки, – брызгая слюнями, доказывала одна косоглазая баба, прибежав к соседям по морозу. – Этот был нищий, по лесам скрывался, а тот целым племенем владел. Куда, думаете, умная женщина пойдет? Она же не дура…

– Да уж, жить в курене у нойона – не то что в лесу с беглым разбойником… – задумчиво кивая, соглашалась соседка.

В другой юрте собравшиеся поболтать женщины обсуждали новость, перебивая друг друга:

– Хонгиратские женщины всем известны, уж они-то умеют завлекать мужчин.

– И вправду, это всему племени известно, – охотно соглашались одни.

– А кто видел это, кто говорит-то? – сомневались другие.

– Джамуха-нойон расследовал это дело.

– Служанки слышали, как он рассказывал об этом на пиру с джелаирскими нойонами.

– Нет, с элджигинскими.

– Какая разница, пусть хоть с восточными духами.

– А что же он прямо не расскажет обо всем Тэмуджину?

– Видно, не хочет вмешиваться в чужую жизнь…

Слух стремительно расходился, как зажженная по весне сухая трава, переносясь из айла в айл, перекидываясь в другие курени.

Ближние подданные Тэмуджина, издавна жившие в главном курене и знавшие его с детства, сочувствовали ему, сокрушались за него.

– Другого такого во всей степи не найти: храбрый, умный, честный, и за что ему такое несчастье? – недоумевали они. – Только что отбился от одной беды, начал жить, а тут другая напасть…

– Беда не выбирает, хороший человек или плохой, бьет всех без разбору, – вздыхали другие.

– Да чаще в хороших людей она и метит. Вы посмотрите, кто как живет: что ни вор или такой, что куска мяса в голодный день не выпросишь, те и живут счастливо, горя не знают, а добрые люди – они больше всех страдают.

– Оэлун-хатун всегда поможет в трудную пору, и раньше, при муже, такая же была, а разве мало она горя пережила?..

– Да уж, восточные духи не дремлют, им бы только услышать, где можно напакостить.

– И ведь не утаишь теперь, раз слухи пошли…

– Молодому тяжело такое пережить.

– И что за люди, что за радость всюду болтать об этом? Мало ли чего в жизни не бывает. Молчали бы лучше…

– Эх, люди что собаки, тем дай облаять кого попало, а этим – посплетничать о ком-нибудь. Да и ведь не кто-нибудь, а сам Джамуха-нойон выяснил это дело, значит, не зря болтают, что-то там было.

Иных заботило то, как Тэмуджин поступит, когда ему откроется тайна.

– Наверно, отправит ее к отцу, раз понесла от чужих, да еще от таких врагов.

– Другой казнит такую суку и правильно сделает.

– И Дэй-Сэсэн ничего не сможет сказать.

Известные сплетницы бегали из айла в айл как угорелые, несмотря на мороз, чихая и кашляя, разносили молву, взахлеб шептали в уши людям, и скоро слух дошел до самого Тэмуджина.

В один из дней к Бэлгутэю пришел его ровесник Дэгэй, десятник в его подростковом отряде, отозвал за молочную юрту и тихо сказал:

– По куреню идут нехорошие разговоры.

– О чем?

– О Бортэ-хатун.

– Что о ней говорят? – краснея, уже догадываясь, спросил Бэлгутэй.

– О том, как она на самом деле жила в плену.

– И как она там жила?

Тот замялся, не зная, какие выбрать слова для рассказа, но Бэлгутэй поторопил:

– Говори прямо, где, от кого, что слышал – слово в слово.

– Я был у моего дяди, он живет на южной стороне, – переводя дыхание, дрожа голосом, заговорил тот. – Просил меня помочь его жене управиться со шкурами, подавить кожемялку, а сам уехал на охрану овец. Ну, я и пошел, а там у нее соседок собралось человек семь или восемь. Сидят, болтают о чем попало. Ну и одна, жена косого Босхола, сама косая, рассказывает, как будто Бортэ-хатун в плену без ума полюбила главного меркитского вождя, и тот ее тоже. Мол, целыми днями они не выходили из юрты, а ходила она при нем голая. Тот, мол, баловал ее, спала она на собольих шкурах, ела из серебряной посуды, никакой работы не знала, а прислуживали ей десять рабынь, как ханше… А еще, мол, известно все это со слов Джамухи-нойона, будто он доподлинно разузнал и теперь всем рассказывает.

Отпустив нукера, Бэлгутэй позвал из юрты Хасара, рассказал ему об услышанном. Вдвоем они дождались Тэмуджина, когда тот в сумерках вернулся из поездки на южную сторону, где осматривал дозоры по границе.

Встретили его у коновязи. Тот, покрытый инеем, сгорбившись в седле, подъехал молча. Медленно сойдя с коня, обернулся к нукерам и, с трудом разжимая посиневшие от холода губы, хрипло сказал:

– Идите в свои юрты, грейтесь. Попозже расседлаете коней и отпустите.

– Брат! – окликнул его Хасар. – Надо поговорить.

Тэмуджин пристально оглядел их из-под заиндевевших ресниц, спросил с тревогой в голосе:

– Что случилось?

– Зайдем сюда, брат. – Хасар указал на пустую юрту, недавно поставленную для встреч с приезжими.

Вошли, пригибаясь под низким пологом. Бэлгутэй заранее здесь протопил, и было тепло. Тэмуджин, унимая дрожь в теле, передернул плечами, сказал:

– Расстегните мне пуговицы, руки онемели.

Скинув доху и оказавшись в длинном, до колен, полушубке, он нетерпеливо оглядел братьев.

– Ну, что у вас, говорите быстрее. Что-нибудь дома?

– Присядем, брат, мы тебе все расскажем, – сказал Хасар.

Тэмуджин, набираясь терпения, прошел на хоймор, сел, протянув руки к огню. Хасар посмотрел на Бэлгутэя:

– Рассказывай!

Тот, снова покраснев, часто уводя взгляд в сторону, пересказал слово в слово, что услышал от своего нукера.

Тэмуджин, внимательно выслушав его, долго молчал, застыв тяжелым взглядом. Он чувствовал, как вновь в нем поднимается тоскливая, нудная боль, которая, казалось, уже начала было забываться. Вспомнилось, что Бортэ в первое время после встречи с ним в меркитском курене была сама на себя не похожа, вспомнился страх в ее глазах вместо радости встречи.

«Полюбила меркита так, что потеряла ум и ходила при нем голая? И это Бортэ? Может ли такое быть? – с трудом удерживая на душе спокойствие, спрашивал он себя. – Или позарилась на богатство, на то, что рабыни прислуживали ей, ела из серебра – после нищей жизни со мной в лесу? Может быть, посчитала, что я уже не поднимусь на ноги после меркитского разгрома, пропаду беспомощный? Или побоялась, что сама пропадет в рабынях и решила выбрать лучшее для себя?..»

Он сидел сгорбившись, тупо глядя в огонь, и не находил ответа. Братья терпеливо ждали, изредка косясь на него, зная, какое страдание наносит ему упоминание о плене жены.

Тэмуджин давно было смирился с тем, что случилось с Бортэ, окончательно решив, что как бы он ни думал об этом, теперь ничего не изменить. Да и то смягчало его горе, что обернулся ее плен величайшим возвышением их семьи. Внутренне он приготовился принять ребенка, прижитого от врагов. Это решение укрепилось в нем еще и оттого, что на минувшей облавной охоте шаман Кокэчу объяснил ему так, что боги готовят его к ханству над многими племенами и, возможно, нарочно уготовили ему это, чтобы он сердцем уяснил, что для истинного хана все люди одинаковы. Да и другого пути, кроме как согласиться с этим, ему не виделось: при любом ином раскладе он терял Бортэ, а это было бы худшим из всего, что он мог выбрать. Как бы ни жила она в плену, что бы с ней ни случилось там, кого бы ни родила – со всем, даже самым худшим, он готов был примириться, потому что сама она была дорога ему. Без нее он не смог бы спокойно жить, как не мог в те дни, когда ее увезли меркиты.

«Если бы можно было разузнать в точности, как было на самом деле, может, легче бы мне стало, – горько раздумывал он. – Но, видно, так и не придется узнать всю правду. У Кокэчу расспрашивать подробности – лишний раз слабину перед ним показывать, да и стыдно, у Бортэ выпытывать – ее и себя мучить, да и обидно ей будет…»

Превозмогая боль на душе, он отставил мысль о жене, заставив себя подумать о другом.

– Говоришь, Джамуха-анда об этом всем рассказывает? – переспросил он, не отрывая взгляда от огня.

– Да, так говорят, – тихо ответил Бэлгутэй.

«А зачем ему это понадобилось? – мысленно спросил себя Тэмуджин. – То, что моя жена была наложницей у меркитов, что понесла от них, все и так знают. А рассказывать все эти подробности – для чего ему? На облавной охоте обманывал меня – это другое, но эти-то сплетни ему что дают? Что-то здесь не то. Да и не глупец он, чтобы не понимать, что рано или поздно я узнаю, что это он пускал слухи… А что, если сейчас же пойти к нему и прямо спросить?..»

– Но я что-то не верю этому, – простодушно промолвил Бэлгутэй. – Джамуха-анда ведь не говорил тебе ничего такого, а он, кажется, еще там, в меркитском походе намекнул бы тебе, если на самом деле так было…

Тэмуджин изумленно посмотрел на него, вникая в его слова.

– Верно ты говоришь! – разом приходя в себя от оцепенения, обрадованно воскликнул он и стал размышлять вслух: – Джамуха-анда, если бы тогда действительно выпытал что-то у меркитов, сразу сказал бы мне обо всем. Не мог он не сказать. Значит, выдумки все это, пустые разговоры.

Бэлгутэй радостно согласился с ним:

– Про Бортэ все – ложь! Она была верна и ждала тебя каждый день.

Тэмуджин глубоко вздохнул, не скрывая великого облегчения. Однако Хасар, все так же хмуро глядя в огонь, сказал:

– Про Бортэ – видно, что ложь, Джамуха ничего не узнавал, но он мог придумать все это попозже. Он ведь завидует тебе, вот и на облавной охоте все козни строил.

В словах Хасара виден был резон.

«Анда и вправду в последнее время сильно изменился, – стал думать Тэмуджин. – В меркитском походе он был мне истинным другом. Потому и ввязался вместе со мной в опасное дело – это лучшее доказательство. А что же после?..»

Он стал тщательно перебирать в памяти все недавние встречи с андой. В последний раз это было дней пять назад, перед его отъездом. Джамуха пришел, как обычно, подвыпивший, жаловался на морозы, что они не дают никуда выехать, а дома ему делать нечего, оттого он и запил.

«Как закончатся эти холода, – воодушевленно говорил он тогда, – поеду по своим войскам и табунам, займусь настоящим делом…»

Как ни вспоминал Тэмуджин, ничего такого, что ясно указывало бы на то, распускает он слухи про него или нет, он не мог найти.

«У меня ничего нет, чтобы подумать на анду, – размышлял Тэмуджин. – Но слухи идут… а может быть, не он, а кто-то другой их распускает. А кто?.. Если схватить тех, кто больше всех об этом болтает, и хорошенько допросить их, начать разматывать этот клубок, истину можно установить, но тогда поднимется шум, сплетни еще больше разгорятся, навыдумывают на сто лет вперед, и позора не оберешься, а враги будут смеяться. Нет, это не годится… Надо, чтобы поскорее все утихло, чтобы сплетники замолчали. Но как это сделать?..»

Взглянув на братьев, он спросил:

– Вы когда видели Бортэ? Она уже знает об этих слухах?

Те переглянулись, раздумывая.

– Я недавно видел ее, она проходила в молочную юрту, – сказал Бэлгутэй. – Была веселая… нет, она ничего не знает.

– Пусть бы и не слышала ничего, – вздохнул Тэмуджин и признался братьям в сокровенном: – Очень жалко мне ее, сердце разрывается, как подумаю, какие муки перенесла она там… Я ведь тоже был в плену, знаю, как тяжело в неволе, но я был у своих соплеменников, меня никто и пальцем не мог тронуть, а она – в чуждом племени, на чужой земле. Знаете, что там с ней делали? Все ее тело было синее от побоев… А теперь все эти разговоры, дыма ведь не утаишь, вонь так и будет идти… – Он скрипнул зубами, голос его налился злостью. – Ненавижу всех этих болтунов и бездельников, у которых больше нет заботы, кроме как чернить людей, обливать грязью. Видно, у этих ничтожных людей вся радость в этом. Вместо того, чтобы о своей жизни подумать, своими делами заняться, они будут ходить и рассказывать о других, днями и ночами болтать о том, что их не касается…

Он замолчал, ожесточенно глядя на очаг. Братья терпеливо ждали.

– Вот что мы сделаем, – наконец сказал Тэмуджин, и в глазах его блеснул знакомый холодный огонь. – Сейчас вы с Джэлмэ и Боорчи возьмете с собой нукеров, разыщете эту косую бабу, допросите и узнаете, от кого она все это слышала. Узнаете, кто еще в нашей части куреня болтает об этом, схватите всех и отрежете им языки.

Бэлгутэй испуганно покосился на него, но осмелился спросить:

– Брат, может быть, это слишком уж круто, может, их просто хорошенько отхлестать плетьми?

– Замолчи! – зло покосился на него Хасар. – С болтунами так и надо поступать. Моя бы воля, я их за волосы привязывал к хвостам диких жеребцов и пускал в степь.

– Сделайте так, как я сказал, – твердо повторил Тэмуджин. – От этого народу будет только польза: меньше пустых разговоров – больше времени на нужные дела. И объявите всем, что отныне я запрещаю всем упоминать про плен моей жены. Пусть все вобьют себе в головы: это никого не касается, кроме меня одного! Исполните все как можно быстрее и доложите мне.

Братья ушли. Слышно было, как проскрипели по снегу их шаги в сторону своей юрты. Вскоре у коновязи послышался глухой шум, негромкие голоса. Звякнули удила, донесся удаляющийся топот копыт.

Тэмуджин посидел, глядя на потухающие угли, успокаивая себя, и, выждав некоторое время, пошел в большую юрту.

У очага сидели все женщины его айла: мать Оэлун, Бортэ, сестрица Тэмулун и Хоахчин. Старая рабыня, увидев Тэмуджина, засобиралась к себе в молочную юрту, но Оэлун не отпустила ее.

– Сиди, сиди, допьем вместе архи, – сказала она, с улыбкой глядя на раздевавшегося Тэмуджина. – Не стесняйся нашего нойона, ведь было время, когда ты ему пеленки меняла, а теперь он вот каким человеком стал. Гордись!

– Я и горжусь… и радуюсь своей судьбе: на свете нет, наверно, ни одной такой рабыни, кроме меня, чтобы ела, да еще пила архи вместе со своими нойонами, – улыбнулась та. – Я всегда думаю, что жизнь у меня лучше, чем у многих вольных людей.

– Не говори так, – с улыбкой сказала Оэлун, подливая ей в чашку из домбо. – Никакая ты не рабыня, ты наш человек. А хочешь, мы тебя замуж выдадим? В любом нашем курене найдется старик, который согласится жить с тобой.

– Что ты говоришь, моя хатун!.. – со смехом замахала та. – Ты что, не видишь, какая из меня невестка? Ты еще калым за меня запроси.

– А почему бы и нет? Сама ты не низкого рода человек, а то, как попала к нам, с каждым может случиться. Вот и меня с оружием в руках пленил когда-то мой муж Есугей-багатур, а недавно и Бортэ наша испытала такое же, что тут говорить, все мы, женщины, одинаковы…

Тэмуджин, снимая волчий полушубок, слушал их разговор и подумал про себя: «И вправду, ничего тут необычного нет, наверно, у половины женщин такая судьба, нечего тогда и печалиться об этом…»

Он прошел на свое место на хойморе, сел и с бесстрастным лицом принял из рук жены чашу с горячим молоком.

Поздно вечером к нему пришли братья. Они вышли из юрты, и Хасар тихим голосом доложил:

– Шестерых самых болтливых поймали и сделали, как ты велел.

– Шума не было?

– Нет, только мужья их заартачились, но когда мы сказали, что это твой приказ, то сразу смирились.

– Вы им объяснили, за что я наказываю?

– Да, они все поняли и приняли это как закон.

– Хорошо, пусть ваши парни с утра походят по куреню и послушают, что люди говорят об этом.

– Хорошо, брат.

Вернувшись в юрту, Тэмуджин еще посидел немного, выжидая, не будет ли еще каких-нибудь вестей, и скоро, придавленный усталостью, лег отдыхать.

* * *

Ночью его разбудила Бортэ.

– Тэмуджин, вставай! Там какой-то шум, видно, что-то случилось.

– Что такое? – Тэмуджин резко приподнялся, огляделся вокруг. На ближнем камне очага горел светильник.

– Там какие-то крики. Вот опять, слышишь?

Он прислушался. Откуда-то и в самом деле доносились голоса.

«Уж не по вчерашнему ли делу? – Тэмуджин сел, встревоженно обдумывая: – Может быть, кто-то возмутился расправой со сплетницами, шум поднял? Что же тогда мне никто не сообщает?..»

Голоса доносились как будто с восточной стороны.

– Кажется, это в айле анды? – спросил он.

– Мне тоже так показалось. – Бортэ испуганно смотрела на него.

Тэмуджин быстро оделся, заткнул за пояс длинный кнут и мадагу, накинул на плечи доху и вышел наружу.

Ночной холод обжег щеки. В айле и вокруг него толпились нукеры охраны. У двери его юрты стояли двое с короткими копьями. На внешнем очаге кто-то, склонившись, разжигал огонь, торопливо выбивая искру, дул на дымящийся трут.

Нукеры настороженно и глухо переговаривались. От айла Джамухи слышались лишь отдельные голоса, казалось, что там уже стихает шум.

– Что там случилось? – спросил Тэмуджин у стоявших на страже.

– Точно не знаем, говорят, что Джамуха-нойон кого-то наказывает, – ответил один из них. – Мы туда не ходили, Джэлмэ-нойон велел нам оставаться в айле.

Из-за молочной юрты при свете разгорающегося костра показались Боорчи и Джэлмэ. Тэмуджин пошел к ним навстречу.

– Почему меня не разбудили? – сердито спросил их Тэмуджин.

– Решили не мешать отдохнуть с дороги, – пожал плечами Боорчи. – Был небольшой шум, да утих.

– Ну, и что там было?

– Джамуха-нойон приказал казнить своих сплетниц, а еще двоих мужчин зарубил сам. Эти начали заступаться за своих жен, их схватили, привели к нему, он и расправился с ними.

– Значит, он узнал о том, что я наказываю сплетниц, и решил взяться за своих? – Тэмуджин задумчиво посмотрел на нукеров. – Что это значит? А он не пьяный?

– Нет, с виду был трезвый… – Боорчи сдвинул на голове барсучью шапку, прикрывая от мороза правое ухо, сказал: – Мы, как услышали шум, подняли наших парней, а сами пошли посмотреть. Подошли, а там уже все закончилось, уже уносили зарубленных. Джамуха-нойон на вид не пьяный, но очень уж злой был, даже в лице изменился…

Джэлмэ добавил:

– Как он узнал, что говорят про него, будто он выпытал что-то от пленного меркита и теперь распускает слухи, – разозлился и тоже приказал схватить болтунов из своего улуса, приказал отрубить им головы. Нукеры его пошли по куреню с саблями в руках, кого находили, тех без лишних слов и рубили. У двоих мужья схватились за оружие, пытались защитить своих жен, тех поймали и приволокли к нему, а он их – своей рукой…

Тэмуджин подумал и окончательно убедился в том, что не Джамуха пустил слухи о его жене. «Если он открыто приказал казнить своих людей, да еще двоих сам зарубил, тогда это не он, – твердо решил он. – Джамуха хитер, а было бы слишком глупо убивать их явно: перед смертью те крикнули бы, что это сам Джамуха подговорил их. Если он сам был замешан, то убрал бы всех тихо, без шума. Но кто тогда пустил эти слухи? Видно, те, кому наша с ним дружба не нравится, кто желает развести нас. Кому же больше это нужно?»

– А где Хасар с Бэлгутэем? – он вспомнил о братьях и оглянулся при свете костра. – Почему их не видно?

– Они еще там стоят, – сказал Боорчи, – а мы посмотрели и сразу вернулись.

Велев нукерам распустить охрану, Тэмуджин пошел в айл Джамухи.

Из-за молочной юрты вышли Хасар с Бэлгутэем. Увидев его, они направились к нему, хотели что-то сказать, но Тэмуджин сердито набросился на них:

– Вы что болтаетесь там, где не надо? Чего вы там не видели? – блеснув на них негодующим взглядом, он прошел дальше.

В айле Джамухи горел огонь, но люди уже расходились. У большой арбы стояли несколько подростков, о чем-то приглушенно разговаривали. Тэмуджин узнал в них друзей Хасара и Бэлгутэя, на ходу поднял брошенный кем-то прут, пошел на них.

– Вы что тут делаете? А ну, быстро на свою сторону!

Узнав Тэмуджина, они врассыпную бросились от арбы.

Недалеко от внешнего очага несколько воинов охраны ходили с корзинами от аргала и снегом засыпали разлившиеся лужи крови, да у большой юрты стояли двое с копьями.

Сотник охранного отряда ходил с плетью в руке, указывал, куда сыпать снег. Тэмуджин спросил у него:

– Где Джамуха-анда?

Тот кивнул в сторону большой юрты, негромко ответил:

– Дома.

– Он один или кто-то еще там есть?

– Один, остальные в малой юрте.

Тэмуджин, склонившись под пологом, вошел в юрту. Джамуха, сидя за столиком, наливал себе из медного кувшина.

– А, анда пришел. – Он со стуком поставил увесистую посудину. – Проходи, садись. Я хотел дождаться утра и пойти к тебе, а ты сам пришел. Что ж, это хорошо.

– Видно, пришла пора поговорить нам по-настоящему, – вздохнул Тэмуджин, присаживаясь рядом.

Джамуха грустно взглянул на него.

– Выпьешь?

– Видно, придется. А то ведь пьяный трезвого не поймет.

Джамуха поднялся, взял с полки вторую чашу и налил ему так же, как себе, – до краев. По крепкому запаху, ударившему в нос, Тэмуджин понял, что это арза.

– Ну, за нашу дружбу.

– За нашу дружбу.

Оба выпили до дна.

– Есть будешь? – спросил Джамуха, морщась от выпитого.

– Нет, поел с вечера.

– Ну, тогда поговорим.

– Поговорим.

– Вот мы с тобой анды, – сказал Джамуха, отдышавшись, – самые близкие на свете люди. Наши души должны быть ближе, чем у родных братьев, потому что те не дают друг другу такую клятву, какую дали мы с тобой. Так?

– Так.

– А вот, прямо тебе скажу, нет между нами настоящей дружбы. Разве ты не видишь этого?

– Вижу.

– Но почему так? Почему мы не как одна душа, не как одна голова? Разве так мы задумывали, когда побратались?

– Я всегда готов относиться к тебе так же, как раньше…

– Нет! Не ври мне сейчас! – почти крикнул Джамуха, пронзая его горячим взглядом. – Ты не относишься ко мне так, как должен анда. Может быть, ты никогда и не относился ко мне по-настоящему дружески! Сейчас я так думаю, что на самом деле я никогда и не был для тебя андой.

Тэмуджин, опешив, недоуменно смотрел на него.

– Что ты говоришь! Когда это я к тебе относился плохо? Ты или опьянел от одной чаши или у тебя помутился разум.

– Не опьянел я, и разум мой не помутился. Знаю, что ты скажешь: мол, ничего плохого я не сделал, никакого повода не дал, чтобы так говорить. Верно? А ты подумай-ка хорошенько: разве ты меня считал таким же человеком, каким считаешь себя? Вспомни все, что было между нами за это время. Ты ни разу не обратился ко мне тогда, когда скрывался от Таргудая, не приехал ко мне, не подавал вести о себе, а я не знал, что с тобой, где ты находишься. Ты считал, что от меня никакой пользы не будет. А потом, когда приехал просить помощи у моего отца, чтобы забрать дочь у Дэй-Сэсэна, ты не ко мне обратился – не к своему анде, а прямо к моему отцу подошел. А я оставался в стороне, как какой-то несмышленыш, – и это твой анда! Когда меркиты украли твою жену, ты опять же сначала не ко мне обратился, а поехал в такую даль – к кереитскому хану. А ко мне уже после, да и то не сам приехал, а младших братьев прислал, будто к какому-то постороннему: мол, хочешь, иди со мной, а не хочешь, так и не надо, обойдусь без тебя…

Джамуха усмехнулся, ненавидяще глядя на него. Он с силой вытер злую слезу, стекавшую на щеку, и продолжал:

– А ведь ты, когда на тебя напали, мог приехать сначала ко мне, к своему анде, посоветоваться и вместе со мной поехать к кереитам. Но ты не так сделал. Да и там, в походе, ты больше на хана смотрел да на своего Мэнлига, а не на меня. Когда мы вернулись и пировали здесь, на берегу, все тебя расхваливали, как истинного победителя, а я опять оставался в стороне, будто был ни при чем… Как после всего этого, думаешь, я выгляжу перед народом? Как пустой, никчемный человек, которому даже отцовский улус – и тот с помощью анды достался, это ты ведь привел Тогорила сюда, ко мне на помощь. А люди все видят, все примечают! И как я должен теперь на тебя смотреть? Должен быть доволен после этого нашей дружбой?

Высказавшись, тяжело дыша, он отвернулся от него, горестно глядя в другую сторону. Тэмуджин смотрел на него, опешив, не находя слов для ответа. Первым порывом было возразить, привести свои доводы и доказать ему обратное, но его что-то остановило. Оставив желание спорить, он опустил взгляд, задумался.

Джамуха тем временем схватил тяжелый кувшин, налил себе и выпил разом, гулко проглатывая крепкую арзу.

«Вот что он носил в себе все это время, а ведь прежде ни разу об этом и словом не обмолвился, – изумленно размышлял Тэмуджин, – даже намека не подавал. А теперь, видно, накипело… Да и, если посмотреть с его стороны, есть что-то в его словах… Если признаться честно, то это правда, что я смотрю на него как на слабого, но ведь это так и есть на самом деле. Он не испытал того, что мне пришлось испытать. Когда умер его отец и дядья разграбили улус, они не бросили его совсем, как меня бросили мои дядья, он жил в своем курене, в сытости и безопасности. На него никто не охотился так, как Таргудай на меня. Оставался какой-то скот, слуги, ему не приходилось самому добывать пропитание. Бегства, скитания по тайге, плена, ежедневного страха быть убитым – всего этого он не знал. И отцовский улус достался ему без труда – не так, как мне. Когда его лишили улуса, он не бросился искать способ вернуть его, не метался в поисках пути, как я, а сидел сложа руки и плакал, как малолетний. Потому и смотрел я на него как на слабого. Но понять его как-то можно, анда есть анда, обидно ему выглядеть таким ничтожным. Надо его успокоить…»

В это время он уже не помнил о предупреждении шамана Кокэчу о том, что Джамуха ему не друг, а такой же, как все другие нойоны, соперник. Им сейчас двигало одно лишь чувство жалости к анде, стремление утешить его, заверить в своей дружбе.

– Джамуха-анда, послушай меня, – сказал Тэмуджин. – Я тебя понял, но и ты меня пойми. Да, может быть, я виноват перед тобой, что не оказывал должного почтения, как анде. Но где было мне время думать об этом, когда гибель преследовала меня, как коршун беспомощного суслика? Если бы тогда отец твой не согласился мне помочь взять свою невесту – мое имя навсегда покрылось бы позором на все племя. Ты только представь: жениха прогнали как безродного нищего, ведь хуже этого ничего нельзя и придумать! И кто из нойонов после этого стал бы со мной разговаривать? Когда мне было думать о приличиях? И на этот раз, когда ее увезли меркиты, ведь опять же я думал об одном: как поскорее вернуть ее. Ну, пришел бы я к тебе тогда сразу, а дядья твои заартачились бы, прогнали меня, они ведь не захотели бы враждовать с меркитами из-за меня. Они и против тебя восстали бы из страха, в твоем улусе поднялась бы смута, ведь могло быть так?.. А когда я вернулся от Тогорила, у меня уже и сил не было, чтобы снова садиться на коня, мне надо было отдохнуть перед походом, вот и отправил я к тебе своих братьев. К чужому человеку я поехал бы сам, но к тебе отправил братьев, как к своему. Понимаешь? Но я был без ума от радости, когда мне передали твои слова, что ты без раздумий поднял свое знамя и собрался со мной в поход. И сейчас я благодарен тебе за это и всегда буду помнить. Нет, Джамуха-анда, зря ты на меня обижаешься, никакого умысла у меня против тебя не было.

– Я же не говорю, что ты с умыслом это делаешь. – Джамуха устало махнул рукой. – Но все получается так… И как же нам теперь быть? Все порушилось, дружбы между нами нет. Ведь ты понял, что на этой охоте я хотел обмануть тебя и дал плохого газарши. И войско вдвое больше твоего я привел нарочно. Сильно я обижен был на тебя за все, вот и хотел перед людьми уравнять тебя с собой. Но не вышло, ты снова прославился, а я вновь опозорился.

– Брось ты об этом думать, забудь! – сказал Тэмуджин. – Я понял, почему ты это сделал, и понимаю тебя. Давай отныне будем с тобой равными и по-прежнему будем самыми близкими друзьями.

Джамуха недоверчиво покосился на него, будто стараясь угадать истинные его мысли.

– Давай! – вдруг решительно тряхнул он головой, загораясь глазами. – И начнем все сначала!

– Нет, почему же все сначала? – возразил Тэмуджин. – Между нами много хорошего уже было, мы крепко выручали друг друга, куда же мы это денем? Просто, как говорят старики, нам нужно подавлять между нами все плохое и возносить все хорошее – так мы и продолжим нашу дружбу.

– Ты прав, – Джамуха грустно покачал головой. – Снова ты оказался прав, а я неправ, да видно, так и будет всегда…

– Эх, Джамуха, опять ты за свое. Какой же ты обидчивый, даже словом поправить тебя нельзя. Ну, хорошо, пусть будет по-твоему, мы все начнем сначала. – Тэмуджин с дружелюбной улыбкой смотрел на него. – Хорошо?

– Нет уж, пусть будет по-твоему, потому что ты прав. Надо все делать правильно, неправильно делать нельзя. А я снова неправ, и потому нельзя делать так, как я говорю.

– Ну, брось, анда. Мы ведь не малые дети, надо делать все, чтобы было к лучшему. Вот ты посмотри, как все у нас хорошо – о чем нам еще жалеть? Мы вместе, нас поддерживает кереитский хан, мы с тобой – сильнейшие в монгольском племени нойоны, никто с нами теперь не справится. Потому мы и должны всеми силами крепить нашу дружбу… Вот сейчас разговоры пошли по куреню о моей жене, будто ты что-то разузнал про нее и рассказываешь. Разве я поверил этому, разве пошел на поводу этих пестрых языков? Я крепко подумал над этим и понял, что все это вранье, а потому взял и наказал этих сплетниц, чтобы больше не болтали. А потом и ты наказал своих, и мы вдвоем правильно сделали, пусть отныне никто не думает пытаться рушить нашу дружбу, верно? Ведь это кто-то нарочно придумал, я думаю, кому-то не по душе наша дружба, кто-то боится нашей общей силы. И мы никому не должны показывать, что между нами какая-то трещина, потому что туда они и будут бить, чтобы ослабить нас. Верно я говорю?

– Верно говоришь, анда. – Джамуха некоторое время задумчиво смотрел на огонь и вдруг, вновь воспрянув своей переменчивой душой, возбужденно заговорил: – Но кто-то ведь это придумал, а кто? Как ты думаешь, анда, кому это надо?.. Не-ет, это дело нельзя так оставить, завтра же надо взять всех, кто участвовал в этой болтовне, и допросить, огнем их жечь, но найти тех, кто сочинил эти сплетни.

– Нет, анда. – Тэмуджин покачал головой. – Если начнем ворошить это дело, разговоры разойдутся на все монгольское племя, а я не хочу этого. Пусть лучше так все и утихнет. Самых ярых болтунов мы укоротили, остальные теперь побоятся распускать языки. Давай на этом остановимся. И еще, ведь мы с тобой не знаем, кто на истоке этих сплетен. – Тэмуджин понизил голос, доверительно глядя на анду. – Это могут быть и дядья твои, или мои, или эти керуленские нойоны, а может быть, и Тогорил-хан.

Джамуха удивленно посмотрел на него.

– Тогорил? Ты так думаешь?

– Это может быть кто угодно, даже тот, на которого никогда не подумаешь. Тогорил ведь воровал табуны у нас с тобой, там, за Хилгой. Почему бы ему не попытаться нас с тобой разъединить, чтобы мы ослабли перед ним и больше от него зависели?

Джамуха застыл взглядом, задумавшись.

– Верно говоришь, может быть и так. Эх, что за люди вокруг, никому нельзя верить. – Он изумленно покачал головой. – Как можно жить среди таких людей?

– Мы их не изменим, надо как-нибудь жить с ними. Но если мы с тобой не порушим нашу дружбу, будем неразрывны, тогда мы никому не под силу.

– Ты прав, анда! Ах, как же ты прав! Да никакой мудрец с тобой не сравнится! Давай мы с тобой выпьем за нашу дружбу, потому что, верно ты сказал, нам вместе никакой враг не страшен.

– Давай выпьем.

Джамуха, воодушевленный новым оборотом дела, со стуком поставил перед собой чашки и налил, переливая через край.

– Будем отныне неразлучны! – Он высоко поднял свою чашу.

– Да, анда.

Глядя друг другу в глаза, выпили до дна.

– Надо сказать, чтобы нам приготовили еды побольше и повкуснее, – отдышавшись, сказал Джамуха. Он пошевелился было, чтобы встать. – Ты посиди, а я быстро.

– Нет, анда. – Тэмуджин остановил его за руку. – Утром хочу съездить на западную сторону. Пойду посплю, чтобы набраться сил.

– А я думал, мы с тобой посидим, поговорим. – Тот разочарованно смотрел на него. – А может, останешься, что ты там будешь делать, в степи, при таком холоде?

– Не могу, я уже передал тамошним тысячникам, что будем осматривать дозоры, они ждут меня.

– Что ты за беспокойный человек, анда, давай оставайся, – неотступно уговаривал его Джамуха. – Потом будет время, осмотрите все, а сейчас давай мы с тобой попируем, поговорим по душам. Я тебе еще девушек покажу, у меня есть, сам отбирал из меркитских пленниц. Лучшую подарю, какая будет тебе по душе.

– Нет, анда, у меня есть моя Бортэ, и люди сегодня будут ждать меня. Я пойду, анда, ты уж не сердись. – Тэмуджин обнял его за плечи, прижал к себе и поднялся.

– Ну что ж, непоседа ты, все хочешь вперед успеть. Ну, иди уж, а я тут посижу еще, подумаю один.

Тэмуджин вышел и, шагая к своей юрте, думал: «А он все такой же, не изменился. Хороший парень, но очень уж обидчивый – сколько он накопил всего за эти годы! Больше не нужно давать ему повода обижаться, и тогда, может быть, наладится все между нами, снова все будет хорошо…»

II

Бортэ еще до рассвета проводила Тэмуджина в поездку на западную сторону и осталась в большой юрте одна. Матери Оэлун нездоровилось: простыв, еще со вчерашнего дня она жаловалась на боль в горле и не выходила из своей юрты. Хоахчин вместе с рабынями в кожевенной юрте выделывала лосиные шкуры.

Бортэ вскипятила для матери Оэлун молока на топленом кабаньем жире, отнесла ей и, воспользовавшись одиночеством, принялась за выделку беличьих шкурок, во множестве навезенных с облавной охоты. Она решила к рождению ребенка сшить из них детское одеяло, чтобы было во что его заворачивать на холоде. В присутствии других, даже при матери Оэлун, она стеснялась что-то готовить для будущего ребенка, и теперь она торопилась наверстать упущенное. До родов, по ее подсчетам, оставалось не более месяца, а многое еще не было готово.

Убрав посуду, она удобно уселась перед очагом, зажгла светильники, подбросила в огонь аргала. Положив рядом с собой большой ворох перевернутых наизнанку шкурок, налила в чашку прокисшего молока и, набирая его в рот, маленькими струйками капая на шкурку, стала разминать ее руками.

Живот ее увеличился, и нагибаться ей становилось труднее. Меркитский отпрыск в ней (Бортэ даже не знала, от кого из тех мужчин она понесла) все чаще давал знать о себе, толчками напоминая ей, что пора подавать ему корма.

Бортэ с тревогой ждала того времени, когда придет пора ей рожать.

«Ребенок не от мужа! – каждый раз, словно ошпаренная, с отчаянием думала она. – Как мне пережить этот позор? Все у нас шло хорошо, жили дружно, и вдруг… За что же меня так наказали боги? Разве я перед ними так уж сильно нагрешила?»

Она мысленно перебирала всю свою жизнь с малых лет, сколько могла себя помнить, гадала, когда она могла сделать что-то неугодное богам или духам. Больших грехов, она была уверена, за ней не могло быть. С ранних лет она приучена была осторожно обращаться с водой или огнем, в ручей или реку не лезла с грязной посудой, к очагу не поворачивалась спиной, не забывала положить в огонь масла или мяса. Всегда старалась не пролить молока на землю, перед онгонами вела себя прилично…

«Забыла угостить какого-нибудь большого духа, когда нужно было? – перебирала она в памяти возможные случаи. – Или не поклонилась на святом месте? Но такого не может быть, разве что в самом раннем детстве… Найти бы какую-нибудь шаманку и расспросить обо всем подробно…»

Но шаманок поблизости не было, а у Кокэчу, который иногда приезжал к ним в гости, спрашивать было неловко…

Одно лишь утешало Бортэ, что Тэмуджин по-настоящему жалеет ее и ни разу ни словом, ни взглядом не показал недовольства ее беременностью от меркитского плена. Он был даже по-мужески заботлив к ней. Несколько дней назад, увидев, как она снимает с огня котел с мясом, он недовольно сказал, обращаясь ко всем:

– Почему она поднимает тяжелое, разве некому ей помочь? Тогда приведите сюда меркитских пленниц, пусть с утра до вечера прислуживают ей.

Присутствовавшая при этом Хоахчин, видно, приняла это на свой счет или не желала допускать в большую юрту чужих – теперь она все свободное время старалась находиться при ней, помогала, как могла. Лишь по утрам она неизменно находилась в молочной или кожевенной юрте, задавая работу рабыням – тем же меркитским пленницам.

Мать Оэлун также была ласкова и добра с невесткой, хотя она строго следила за тем, чтобы она не простужалась, требовала надевать теплые чулки и козью безрукавку. Частенько бывало, что она по-матерински ругала ее, увидев, как она второпях, неодетая перебегает из юрты в юрту.

Лишь младшие братья по-прежнему сторонились ее, но Бортэ терпела, делая вид, что не замечает их отчужденности. Перед снегами она сшила для них по паре чулок из козьей шкуры, и те надевали – видно, боясь гнева матери Оэлун.

Бортэ взялась уже за четвертую шкурку, когда заметила, что огонь в очаге стал ослабевать. Потянувшись, она наклонила корзину для топлива – на донышке оставалось лишь несколько мелких кусков. Отложив шкурку, она с усилием поднялась, чувствуя, как затекли и онемели у нее ноги; прошлась, хромая на правую – в ступнях покалывало; подождала, пока ноги ее медленно ожили, наливаясь кровью.

Она подбросила остатки аргала в очаг и, набросив на плечи доху, вышла с пустой корзиной из юрты.

Морозный наступал рассвет. На востоке под серой полосой неба занималась красноватая заря – словно под пеплом теплились угольки лучей все еще скрывавшегося за холмом солнца. «А Тэмуджин с нукерами уже далеко, – подумала она мельком, – наверно, уже много холмов перевалили…»

Унимая дрожь в теле, она огляделась. Снаружи никого не было. Из кожевенной юрты прямо к небу валил густой, темный дым. Из юрты нукеров и младших братьев доносились негромкие голоса, между ними послышался короткий смешок Тэмугэ.

– Тэмугэ! – крикнула Бортэ.

Голоса в юрте стихли, но никто оттуда не выглянул, не отозвался.

– Тэмугэ! – еще раз крикнула Бортэ.

Было все так же тихо. Полог юрты не пошевелился.

– Тэ-му-гэ! – раздельно выкрикнула еще раз Бортэ.

Глухая тишина висела в воздухе. Не дождавшись, она убедилась, что младший брат отказывается ей подчиняться, а другие братья, чьи голоса тоже были слышны только что, не спешат образумить его.

На ее крик из кожевенной юрты вышла Хоахчин, поспешно подошла и взяла из ее рук корзину.

Чувствуя, как обида и отчаяние душат ее, Бортэ вернулась в юрту. Это был первый случай, когда младшие братья открыто пренебрегли ее зовом, отказали ей во внимании. Для невестки это было жестоким оскорблением и говорило том, что в будущем нелегка будет ее жизнь в кругу родных мужа. До сих пор с их стороны не было такого враждебного выпада, как сейчас, и она все надеялась, что отношения между ними со временем наладятся.

«Что ж, если сейчас не наладилось, то рассчитывать на будущее, видно, нечего, – с тоской подумала она. – Они вырастут, и, может быть, еще не такое придется мне от них испытать. Тэмуджину некогда будет за всем присматривать, а жаловаться мужу на его родственников – для невестки хуже нет позора. Видно, отныне при них мне нужно как-то по-другому держаться…»

Огонь в очаге догорал, и в юрте становилось прохладно. Она прошла к своему месту, не снимая шубы, села. Чувство незаслуженной обиды, подступив к самому горлу, не отпускало. Надвинув на глаза лисий малахай, не вытирая стекающих по щеке слез, она впервые ощутила тоскливое одиночество в айле мужа и неуверенность в себе.

За пологом послышались шаркающие в снегу шаги Хоахчин, но Бортэ так и не пошевелилась, не вытерла слез и не сделала вида (как обычно она поступала), что нисколько не обижается на выходки младших братьев, что они даже веселят ее.

Хоахчин, согнувшись, прошла с тяжелой ношей к очагу, опустила корзину, стала подбрасывать в огонь. На лице ее проглядывалось какое-то несвойственное ей прежде суровое, решительное выражение. Молча управившись со всем и дождавшись, когда огонь разгорится, Хоахчин вышла. По звуку ее шагов Бортэ показалось, что она направилась в сторону юрты матери Оэлун. Первой мыслью у нее было броситься вслед и остановить Хоахчин, чтобы та не сообщила о случившемся свекрови, но почему-то она не сделала этого, мысленно махнув на все рукой.

Бортэ скинула с плеч шубу, успокаиваясь, вытерла насухо слезы и снова взялась за шкурки. Она надеялась в работе забыть о своем горе, привести себя в обычное состояние. Но вскоре снаружи донеслись голоса. Прозвучал негодующий голос матери Оэлун. Бортэ отложила в сторону шкурку, прислушалась.

Мать Оэлун, как было слышно, прошла к юрте сыновей. Скоро громкий ее голос зазвучал глуше – она была уже в юрте, – и почти сразу же донесся тонкий пронзительный вскрик Тэмугэ.

Бортэ вскочила на ноги и, еще не зная, как дальше ей быть, стояла на месте. Крик Тэмугэ повторился снова и почти сразу слился в сплошной пронзительный рев – видно, мать Оэлун не на шутку наказывала его.

Бортэ снова набросила на плечи шубу, вышла наружу. Крики из юрты братьев не прекращались. Она быстро пошла вперед, вслушиваясь на ходу. Сквозь тонкие вскрики Тэмугэ отчетливо слышался резкий и частый свист ремня (мать Оэлун носила с собой витый ремень, которым она в последнее время, с тех пор как они стали жить в курене, часто грозила своим озорным сыновьям за разные проделки).

Она вошла и увидела, как у левой стены на коленях ползал и извивался от боли голый по пояс Тэмугэ, а мать Оэлун с неузнаваемо ожесточенным лицом осыпала его не по-женски крепкими ударами. Спина у того вспухала красными полосами, кое-где кожа порвалась и из ранок просачивалась кровь. Тэмугэ с каждым ударом выгибался, как большая рыбина, выловленная из воды и брошенная на берег. Он тонко вскрикивал, но вопли его слабели, превращаясь в один непрерывный щенячий визг. Лицо его исказилось от боли.

Бортэ испуганно подбежала к матери Оэлун, схватила ее за руку.

– Мать Оэлун, простите его! – крикнула она, падая перед ней на колени, заслоняя собой Тэмугэ. – Он еще мал, потом все поймет и образумится.

Та нехотя опустила поднятую для очередного удара руку и, тяжело дыша, с негодованием смотрела на сына.

– В семь лет – мал? В таком возрасте иные сами себя прокармливают – охотятся на зверя, пасут скот, а этот живет на всем готовом и еще косится на тех, кто кормит его, одевает. А ну, на колени перед невесткой! Кланяйся! – Она взглянула на Бортэ, сурово велела: – А ты встань.

Бортэ поднялась. Тэмугэ все еще валялся на четвереньках, обессиленно всхлипывая под нос.

– На колени перед невесткой! – гневно вскрикнула мать. – Не то прямо тут забью до смерти и выброшу собакам на съеденье.

Она решительно подняла руку с ремнем, готовясь продолжить побои. Тэмугэ испуганно вздрогнул, поспешно встал на колени перед Бортэ.

– Говори: почтенная моя невестка, простите меня, больше никогда не ослушаюсь вас, всегда буду выполнять ваши приказы.

Тэмугэ, глотая слезы, стал повторять.

– Громче!

– …больше никогда не ослушаюсь, всегда буду выполнять ваши приказы, – дрожа голосом, произнес Тэмугэ.

– Кто в прошлый раз говорил о Хучу: «Я, правнук монгольского хана, не обязан играть с меркитским отродьем?»

– Я, – виновато сказал Тэмугэ.

– Чем, скажи мне, ты, монгольское отродье, лучше меркитского? У тебя что, не такие же две руки и две ноги? Мой первый муж был меркит, так, может быть, ты и меня будешь презирать за это? – с красным от злости лицом она гневно смотрела на сына.

Тэмугэ, опустив голову, замотал головой.

– Я вас всех спрашиваю. – Она обернулась к правой стене, где в ряд сидели остальные братья. – Вы и меня будете попрекать этим? Так я вам скажу: меня ваш отец, прославленный Есугей-багатур, почитал и уважал больше, чем любую другую женщину во всем монгольском племени, никому не давал в обиду, и после того меркита я ему родила всех вас.

Бортэ, покосившись, увидела сидевших у стены других братьев. Они, видно, недавно проснулись и были в одних нижних штанах. Низко опустив головы, виновато сопели под нос.

Оэлун, грозя им ремнем, говорила:

– Вбейте в свои глупые головы: меркиты такие же люди, как вы, они ничем не хуже вас, хоть и враги. А вы ничем не лучше других, хоть и потомки Хабула. Из вас, сыновей Есугея, пока что один-единственный – ваш старший брат – доказал, что он достойный потомок своих предков. А вы еще ничем себя не показали, чтобы так бахвалиться. Истинные мужчины не хвастливыми речами, а большими делами показывают свое достоинство. А что вы свершили такого, что можно было бы сказать, что чего-то стоите? Это ваш брат вытянул вас наверх, благодаря ему вы ходите задрав носы. Если бы не он, не его ум и отвага, вы и сейчас скитались бы по лесам и неизвестно еще, кем прожили бы на этой земле. Вот что вы должны знать. А раз так, то вы всеми силами должны стараться помогать своему брату, поддерживать его, и только тем вы сможете показать, что хоть чего-нибудь стоите на этой земле. А что вы вместо этого делаете? Вы портите ему жизнь, рушите его семью – бросаете палки в колеса телеги, на которой все сидите и которую он тащит изо всех сил. Если нет у вас ума, чтобы понять это, то и не называйте себя потомками великих людей, вы – выродки, которые только и делают, что позорят свой род, тянут его вниз. Понятно вам это или нет?

– Понятно, – вразнобой произнесли те, со страхом глядя на мать, впервые видя ее в таком гневе.

– Пойдем отсюда. – Мать Оэлун повернулась к двери. – А они пусть посидят тут и подумают своими черными головами. Сегодня не будем их кормить, говорят, мудрецы голодают, когда хотят, чтобы в голове появилась ясность. Вот пусть и у них немного прояснится. А ты запомни, – она еще раз обратилась к Тэмугэ, – если еще раз услышу, что ты снова показываешь норов, своей рукой вырву твою печень и брошу черной собаке. Понял ты меня?

– Понял.

– Все запомнили, что я вам сказала?

– Запомнили, – подавленно отвечали братья.

Бортэ за руку вывела разволновавшуюся свекровь наружу. Та сделала несколько шагов, встала, взявшись за стену юрты, жадно вдохнула холодного воздуха.

– Двадцать восемь лет живу на этой земле, – сказала она горестно. – И вижу одно и то же: войны и вражду между людьми. Думаю: появился бы кто-нибудь такой, чтоб остановил всех, заставил жить мирно. Даже дети, не успели еще и людьми стать, уже вражду заводят, зубы показывают. Что это за жизнь, кончится это когда-нибудь или нет?

Бортэ, не зная, что сказать в ответ, молчала.

III

Тэмуджин вернулся с западных границ через четыре дня. На той стороне улуса теперь размещались немалые части его владений, и потому те земли требовали к себе большего внимания. Еще осенью, когда прибыли возвращенные от Таргудая отцовские владения, подданные в основном были размещены посередине улуса, под защитой воинских куреней, а стада и табуны были отогнаны на западные окраины, где было много свободных пастбищ. Туда же, для охраны скота и укрепления границы, Тэмуджин переместил четыре войсковые тысячи, многие айлы табунщиков и пастухов. От этого улус его значительно расширился в ту сторону, приблизившись к границам кереитских владений.

В начале зимы, когда курени и стойбища перекочевали на южную сторону Керулена, к нему поступили первые сообщения о том, что на западной стороне неспокойно от кереитов, что те враждебно восприняли новое соседство и пытаются вытеснить их с пастбищ. Не обошлось без столкновений с их пограничными караулами, которые требовали от тэмуджиновских табунщиков отогнать свой скот. Тэмуджин тогда приказал своим табунщикам исполнить требование кереитов и отойти назад. Возмущенным своим тысячникам и сотникам, считавшим, что те земли до сих пор были ничейными, и рвавшимся указать соседям место, он велел воздержаться от прямых столкновений и не заводить лишней вражды.

Некоторое время со стороны кереитов не было вестей, но в последние дни они вновь стали приближаться со своим скотом к тем урочищам, где пасся скот Тэмуджина. Было похоже, что они не прочь потеснить его владения и дальше. В таком положении он и решил осмотреть те земли своими глазами, чтобы позже съездить к Тогорил-хану и договориться об общих границах.

В эту свою поездку он вместе с тысячниками Дохолху и Асалху осматривал пограничные земли, проезжая от урочища к урочищу вдоль кереитских владений. Издали оглядывая их стойбища и курени, они устанавливали, какие места нынче кереитами заняты, а какие – свободны, и запоминали, чтобы на следующий год соседи не вздумали заявлять права и на другие урочища. Уже сейчас многие места, которые прежде пустовали, как видел Тэмуджин во время своих прошлых поездок к кереитскому хану, теперь были заняты их стойбищами и табунами. Пора было установить твердые границы, чтобы каждая сторона знала свои и чужие владения.

Тэмуджину было понятно, что кереиты, обеспокоенные тем, что на этих землях появились монголы, спешили занять побольше свободных прежде земель и не пустить их на лучшие угодья. Неясно было одно: самовольно действовали здешние владельцы, когда прогоняли его табунщиков, или по приказу самого хана.

«Как бы там ни было, нельзя вступать с ним в спор из-за пастбищ, – размышлял он. – Но и бесконечно отступать нельзя. Скота у меня прибавилось, уже сейчас становится тесновато, а на будущие годы пастбища будут нужны. Надо хорошенько подготовиться к разговору с ним, обдумать свои доводы».

Перед возвращением он наказывал своим тысячникам:

– Кереиты наши союзники, поэтому старайтесь сохранить с ними дружбу. А вы, я вижу, не прочь и подраться с ними?

– Ну, так они нас вовсе за людей перестанут считать, – угрюмо проворчал Дохолху. – Что это такое, мне один из них говорит: уходите вон за те сопки. А я впервые его вижу, не знаю, кто он такой, нойон или простой сотник. У них ведь и какой-нибудь десятник разодет так, что от китайского нойона не отличишь. Ну, я ему и говорю, что, если захочу, прогоню его самого вот за те сопки, и указал на западную сторону.

Нукеры, ехавшие позади и слушавшие их разговор, весело рассмеялись.

– Ты что, так ему и сказал? – переспросил Тэмуджин, не обращая внимания на смех.

– Так и сказал, а почему я должен был промолчать? – недоуменно пожал тот плечами.

– Почему? – Не скрывая раздражения, Тэмуджин в упор посмотрел на него. – Потому что такими словами ты мог распалить его на драку, и неизвестно, что между вами вышло бы. Порушить дружбу можно в один день, а наладить трудно за годы. Забыл, кто нам помог расправиться с меркитами? Ты тут подерешься с ними, а мне потом с ханом разговаривать.

– Ладно, теперь все ясно, – звучно скребя голову твердыми, как медвежьи когти, ногтями, вздохнул тот. – Значит, не будем вступать с ними в споры, будем мирно разговаривать.

– Только так! – Тэмуджин с трудом сдерживая себя, стараясь говорить спокойно, объяснял тысячникам и сотникам. – Вы не простые воины, потому и должны уметь не только воевать, но и вести разговор с людьми. А для этого надо думать головой и поглубже на все смотреть: что из этого выйдет, не повредят ли нам наши же слова и действия.

– Но если они придут с набегом, придется воевать, – сказал Асалху. – Не будем же стоять и смотреть на них.

– Если увидите, что гонят наши табуны, тогда уж бейте, но и здесь вы не должны быть зачинщиками, – строго предупредил Тэмуджин. – Если случится стычка, рассчитывайте, чтобы на нас было меньше вины, чем на них. И что бы ни случилось, перед тем, как что-то сделать, хорошенько думайте. А не так, как некоторые: сначала натворят, а потом смотрят: что же получилось. Понятно вам?

– Понятно, – ответили они, незаметно переглядываясь между собой.

Отъезжая, Тэмуджин добавил:

– Но я думаю, что прямо они нападать не будут, самое большее, что могут, – это исподтишка отгонять табуны, помните, как в меркитском походе они делали. Ну, тогда уж выйдете в погоню и насядете им на хвост, они сами бросят все и уйдут.

– Пожалуй, это верно, – согласился Дохолху. – На большее они вряд ли пойдут. Гонора много, а духу маловато.

– Ну, вот и делайте все соразмерно им.

Ясным закатным вечером Тэмуджин подъехал к своему куреню, рысью спустившись по длинному склону сопки. За ним на почтительном расстоянии следовали пятеро нукеров во главе с Бороголом.

Прошло уже дней восемь, как он отправил Джэлмэ и Боорчи с большей частью охранного отряда к Мэнлигу. Тот до сих пор жил отдельно, своим стойбищем, перекочевав на эту сторону выше по реке. В прежние годы, будучи нойоном отцовской охраны, он прославился тем, что его отряд был лучшим во всем племени. Каждый из его воинов на полном скаку в любую из сторон мог попасть в чучело на расстоянии трехсот шагов, выпуская стрелы одну за другой, на облавных охотах с тридцати-сорока шагов броском копья убивал медведя или лося, в сражениях рубил человека надвое и искусно бился двумя мечами или топорами одновременно, кнутом мог обезоружить противника и арканом обездвижить человека… И Тэмуджин на десять дней отправил своих нукеров к нему для того, чтобы тот провел с ними учения, передал им воинские искусства.

Солнце недавно скрылось за дальней горой, и весь западный склон неба был покрыт огненной полосой, будто там, за горами, шли пожары, горели леса. Редкие кучки облаков на востоке краснели по бокам, как потухающие в костре угли.

«В эти дни, кажется, немного потеплеет, – удовлетворенно подумал Тэмуджин, пристально оглядывая небо. – Надо съездить еще на север, за реку, и проведать оставшиеся там тысячи. По теплу и поеду…»

Он проехал по куреню, приветливыми кивками отвечая на поклоны встречных. Подданные, освоившись на зимней стоянке, жили спокойной, беспечной жизнью. Шагом продвигаясь между айлами, Тэмуджин поглядывал по сторонам. Около небольшой серой юрты мужчина лет тридцати, бывший отцовский табунщик, обжигал на внешнем очаге большую кабанью голову и длинным охотничьим ножом скоблил опаленную шерсть. Ему помогали двое сыновей, подростков лет по девяти-десяти – за уши придерживая тяжелую окровавленную голову зверя. «С облавной охоты запас», – мельком отметил Тэмуджин, издали глядя на них.

В другом айле жеребилась молодая рыжая кобыла. Толпа женщин и детей, окружив ее со всех сторон, помогали ей. Старуха, стоявшая сзади, зачем-то быстро отошла в сторону, и Тэмуджин увидел, как из-под хвоста кобылы высунулась голова жеребенка.

«Хорошая примета: прибыль идет…» – вдруг радостно подумалось ему.

У него теплело на душе, когда он видел, как налаживается жизнь в его курене и люди ходят вокруг спокойно, озабоченные мирными делами. «Вот что значит сила войска, когда никто не может позариться на улус, порушить спокойствие подданных», – удовлетворенно размышлял он.

Приблизившись к своим юртам, он оглянулся и махнул рукой Бороголу, давая ему знак отпустить воинов на отдых.

Он подъехал к коновязи, слез с коня, и тут из большой юрты быстро вышел Бэлгутэй, с раскрасневшимся лицом подошел к нему.

– Джамуха-анда зарезал двоих своих дядей.

– Каких дядей? – ошеломленный неожиданным известием, удивленно оглянулся на него Тэмуджин. – Когда?

– Сегодня днем. Каких – не знаю, я туда не ходил. Хасар еще днем поехал за тобой, но, видно, разминулся, если вы не встретились, другой дорогой направился.

IV

После того как завершилась облавная охота и войска вернулись в свои курени, Джамуха, обдумав все, что произошло там, на охоте, вынес для себя твердое решение: по-настоящему взяться за свое войско. Нынешняя облава открыла ему, какое неизмеримое преимущество имеет по сравнению с ним в военной силе анда Тэмуджин, как безупречно обучены и подготовлены его отборные тысячи, и как слабо, распущенно оказалось его джадаранское войско. И если до этого он снисходительно усмехался, когда ему доносили, что анда опять выехал к своим войскам и проводит учения, думая: «Недавно получил отцовское войско и все насмотреться на него не может», то сейчас он понял, что анда не простыми играми занимался.

«Вот что значит учить войско! – Пораженный неожиданный открытием, он теперь спешил наверстать упущенное. – А мои люди сидят по своим куреням, пьянствуют, разленились, расшатались, надо хорошенько подтянуть их. Анда, что ни говори, в этом оказался прав: ведь любые, даже хорошо обученные кони в вольном табуне разучиваются, так же и люди…»

Для начала он решил проведать курени своих воинов, посмотреть, как они устроились на зимних пастбищах, поговорить с тысячниками. В ночь он побрызгал арзой восточным военным богам, но сам лишь пригубил, чтобы опять не потянуло к питью, а наутро, как вышло солнце, выехал в дорогу.

В сопровождении десятка нукеров выезжая из куреня на восточную сторону, он увидел спускавшихся навстречу по заснеженному склону сопки нескольких всадников. Двое ехали впереди и около шести-семи воинов плотной толпой следовали за ними.

«С востока едут… киятские дядья были недавно, значит, это отцовские братья или кто-то из керуленских, – досадливо подумал он, придерживая коня и всматриваясь. – Кто же это?.. Не дадут мне своими делами заняться…»

Он устал от многих пиров, длившихся с небольшими перерывами еще с осени, со времени возвращения из меркитского похода, продолжившихся и после облавной охоты. За последние несколько дней, безвылазно полеживая в своей юрте, не принимая никого из подданных, он протрезвел окончательно и теперь твердо решил взяться за дела по улусу.

Прикрывшись ладонью от встающего над холмом солнца, глядя на всадников, он раздумывал: «Что бы такое им сказать, чтобы отказаться от застолий да поскорее отделаться от них?..»

Всадники спустились в низину и приближались тихой, неторопливой рысью. Когда они подошли перестрела на полтора, в двоих передних Джамуха с досадой узнал своих дядей, отцовских братьев – Хя и Бату-Мунхэ. В груди у него тоскливо заныло, тревожно забилось сердце. Эти двое сородичей были для него самыми ненавистными – это они после смерти отца верховодили в разграблении его улуса. Они были самыми сильными среди других, имели довольно крупные войска, а главное, их беспрекословно слушались остальные, и потому Джамуха чувствовал с их стороны опасность.

Джамуха еще осенью обещал им долю от своей меркитской добычи и каждый раз, вспоминая об этом, досадовал про себя. Те время от времени напоминали ему об этом, но пока не слишком торопили, видно, не желая, чтобы люди со стороны подумали, что они вновь взялись грабить племянника, и считая, что он никуда от них не денется. Но сейчас Джамуха почему-то уверенно почувствовал, что они приехали, чтобы окончательно поговорить с ним об этом.

«Больше незачем им ко мне ездить, – думал он, пристально глядя на них. – Едут одни, без остальных, наверно, чтобы захватить лучшие куски…».

Когда те приблизились шагов на триста, Джамуха понемногу изменил выражение своего лица, перестал хмуриться. Он силой заставил себя улыбнуться, растягивая застывшие под холодным порывистым ветерком губы, и направил коня к ним навстречу. Те придержали лошадей и теперь ехали быстрым шагом по ровному, обдутому ветрами неглубокому снежному покрову. Подбоченившись, со сложенными короткими плетками в руках, они с суровыми лицами поглядывали на него. Подъезжая, несколько смягчили свои взгляды, но смотрели все так же строго, как старшие на младшего.

Джамуха предупредительно остановил коня в десятке шагов от них и радостным голосом приветствовал их.

– А я смотрю: кто это едет к нам в курень? – с беспечным, веселым видом заговорил он. – Как поживаете, дядья мои, все ли у вас благополучно?

– Что с нами может случиться, – негромко проворчал Хя-нойон и оглядел под ним буланую красавицу-кобылу, подаренную Тэмуджином, любуясь, смерил ее от головы до ног. – А ты что, куда-то собрался? Мы к тебе поговорить приехали.

– Да хотел проведать некоторые табуны. – Джамуха пренебрежительно махнул рукой. – Но теперь, когда дядья приехали, повременю, а дела подождут. Поедемте ко мне, там и поговорим.

Он первым повернул коня, с улыбкой оглядываясь на дядей, увлекая их за собой.

Они шагом проехали по куреню. Джамуха, в душе глубоко придавив досаду, все так же насильно удерживая беспечную улыбку, ехал между дядьями. Казалось ему, что дядья не почет ему оказывают, взяв его в середину, а охраняют, чтобы он не сбежал от них.

Подъехав к своей коновязи, он проворно спрыгнул с седла и принял у гостей поводья. Выскочившие из юрт мать и братья, кланяясь, помогали им сойти с лошадей. Их пригласили в большую юрту, проводя под руки, усадили на почетное место. На столе тут же появились большой медный кувшин архи, тарелки с нарезанной холодной кониной и конским же брюшным жиром. Нукеров завели в малую юрту и накрывали им отдельный стол.

Дядья Джамухи, важно подбоченившись, выжидали, с усмешкой на поджатых губах поглядывая на прислуживавших им хозяев.

Джамуха у внешнего очага, сбросив на снег дэгэл и засучив рукава рубахи, быстро заколол трехлетнюю, еще не жеребившуюся кобылу. Едва содрав шкуру с живота, распоров брюхо, он с кровью вырвал печень и почки. Оставив неразделанную тушу, уходя, он крикнул рабам, возившимся с санями у кожевенной юрты, чтобы дорезали ее.

Он занес печень и почки в большую юрту и, нарезав на берестяном подносе тонкими ломтями, поставил перед гостями. Те попивали поданный матерью айраг и теперь снисходительно смотрели на Джамуху, изо всех сил старавшегося угодить им. Тот торопливо вытер окровавленные руки поданным матерью чистым куском замши, расправил рукава и присел рядом с дядьями. Улыбаясь, стал наливать архи.

Стараясь задобрить своих гостей, он задумал во чтобы то ни стало отделаться от них с меньшими потерями, делясь с ними своей меркитской добычей. Сначала нужно было хорошенько угостить их, напоить, а после уговорить пожалеть его и не забирать слишком много.

К полудню, когда солнце через открытый дымоход заглядывало на онгоны, втроем они сидели уже хорошенько подвыпившие. Мать, положив им на стол все нужное и оставив молодую рабыню прислуживать им, ушла в другую юрту.

На широком китайском столе громоздились тяжелые медные тарелки с остывшей кониной. Чернели, заплывшие кровью, недоеденные куски сырой печени, вперемешку с ними валялись желтые растаявшие полоски внутреннего конского жира. В чашах желтым жиром блестел остывший суп.

Хя-нойон, сидя рядом с Джамухой на хойморе, с побуревшим от выпитого лицом, злобно выговаривал ему:

– Не-ет, парень, ты не думай, что от нас можно так просто отделаться. У тебя больша-ая вина перед нами. Ты весной привел сюда кереитского хана… – Заметив, что Джамуха порывается что-то сказать, он властно двинул рукой: – Молчи! Знаю, что это анда твой привел… Но какая нам разница? Ты прикрылся от нас, от родных дядей, чужим ханом, опозорил нас перед всеми. Понимаешь ли ты: с помощью чужих людей вознесся над нами, джадаранскими нойонами. И ты думаешь, мы так и будем ходить под тобой? Хе-хе, ты еще не знаешь своих дядей. Хан твой далеко, сегодня он жив, а завтра нет, а эти киятские бродяги, что осенью к тебе приблудились, не в счет, они от собственной тени шарахаются. В любое время ветер погонит их куда-нибудь в другую сторону, а мы всегда будем рядом, мы потом можем разодрать тебя на части и съесть. И анда твой не поможет. Сегодня он с тобой, а завтра к своим борджигинам уйдет, – он зло ухмыльнулся, – да и дружба ваша как весенний снег… Ведь ты на этой облаве, говорят, попытался обойти его, обманом своих войск побольше привел, а потом и газарши плохого подсунул, да ничего не вышло, а? Мы все знаем, у нас везде свои глаза… Какая же это дружба? Думаешь, он после этого будет с тобой до конца? Да и оба вы кто есть на самом деле? Вы вдвоем подлизались к кереитскому хану, как негодные щенки к чужой суке, и думаете, что теперь для всех недоступны? Хан ваш, еще раз говорю тебе, не вечен. Вот и подумай про все это потом, когда будет время, а сейчас не спорь с нами и, по обычаю, с нами, дядьями своими, поделись поровну. Ишь ты, какой хитрый, – он оглянулся на Бату-Мунхэ, усмехнулся, – какой-то сотней голов хотел отделаться. Я тебе еще раз скажу, мой племянник, ты от нас никуда не денешься, и в нас твоя сила, от нашего многолюдства тебя считают большим нойоном, потому и не зли нас лишний раз…

Джамуха слушал, изо всех сил сжав кулаки под рукавами. Внутри у него все дрожало. Казалось, неимоверная сила давит на него, и нет ему спасения от этой темной, вяжущей по рукам и ногам силы – страха перед единокровными дядьями, братьями своего отца.

Борясь с этим страхом, он украдкой взглянул на Хя-нойона. Тот расстегнул две верхние пуговицы шелковой рубахи, под синей китайской тканью открылась бурая, крепкая, вся в жилистых мышцах, шея. Под левой скулой у него краснела едва заметная полоска – он только что чесал шею – осталась царапина от ногтя…

Джамуха вдруг неуловимым движением схватил со стола свой небольшой, для еды, нож и с силой воткнул его прямо в красную полоску на шее дяди, на которую он только что смотрел… Дядя от неожиданности выпучил глаза, удивленно уставился на него, задыхаясь, и тут же, с застывающими глазами, с тяжелым грохотом упал всем туловищем на стол, заливая его бурой кровью, ручьем бьющей из раны. Полетели со стола чаши, тарелки с мясом…

Бату-Мунхэ, сидевший за ним, опьянев и почти засыпая, встрепенулся, с трудом осознавая, что происходит, но Джамуха уже прыгнул на него из-за туши притихшего Хя и, крепко вцепившись левой рукой ему в шею, повалил на бок. Крепкий телом дядя попытался ему сопротивляться, но другой рукой Джамуха выхватил из-за своего пояса большой нож и воткнул ему в спину, глубоко вонзая лезвие ниже правой лопатки. Тело у того тут же обмякло.

Джамуха оттолкнул его, тот повалился на спину, уставившись открытыми глазами в потолок. Сзади раздался тонкий вскрик и тут же смолк. Джамуха резко оглянулся: у восточной стены сидела рабыня, широко открытыми глазами смотрела на него, крепко прижав ладонь ко рту.

Джамуха внушительно посмотрел ей в глаза, прошептал:

– Сиди тихо, а то убью!

Он вытер нож о штаны, убрал в ножны и, поглядев в щелку полога, вышел из юрты.

Снаружи никого не было, лишь оседланные лошади гостей переминались вокруг коновязи. Солнце, добравшись до зенита, светило ярко и тепло. Блестел снег. В курене было тихо, лишь где-то на южной стороне озлобленно лаяла чья-то собака. В юрте для гостей, рядом с молочной, угостившиеся крепким нукеры дядей негромко и слаженно пели старинную походную песню.

Джамуха быстро прошел к материнской юрте, стоявшей рядом, нырнул под полог.

У очага сидели мать Хуриган, жена с ребенком и младший брат Тайчар. Мать разливала по чашам горячую арсу. Она взглянула Джамухе в лицо и, почуяв неладное, встревоженно спросила:

– Что случилось, сынок?

– Я их убил.

– Что-о? – мать уронила длинный ковшик в котел, испуганно сжала кулачки у груди, уставилась на него.

Младший брат и жена сидели, застыв на месте.

Мать, оправившись от первого испуга, резво вскочила на ноги и подошла к нему, оглядела.

– Тебя они не задели?.. Что у вас там случилось?

– Тихо! – Джамуха, опасливо оглянулся. – Не шумите. Тайчар, ты беги к сотнику, пусть он поднимет воинов с оружием и окружит малую юрту. А вы сидите здесь. Я пойду к анде. И чтобы все было тихо, поняли?

Он вышел и, оглядевшись, быстрым шагом пошел к айлу Тэмуджина. Идя по морозу, чувствовал, как разом протрезвела у него голова, и слышал лишь, как гулко стучит в груди сердце.

Тэмуджина с нукерами не оказалось дома. Остальные его домочадцы, видно, только что собрались в большой юрте к столу.

Джамуха вошел и, едва поклонившись матери Оэлун, приложив руку к груди, поймал взгляд Хасара, кивком позвал его.

Вышли оба наружу. Хасар выжидающе смотрел на него.

– Где брат? – спросил Джамуха. – Он что, до сих пор не вернулся?

– Нет.

– А когда приедет?

– Еще вчера должен был.

Джамуха взял его за руку.

– Вот что, Хасар, я убил своих дядей, они сейчас лежат в моей юрте…

– Всех? – тот изумленно посмотрел на него.

– Нет, двоих – Хя и Бату-Мунхэ. Ты сейчас поезжай к брату как можно скорее, сообщи ему об этом и скажи, что прошу его приехать. Мне надо с ним посоветоваться.

Хасар еще несколько мгновений смотрел на него, все так же удивленно расширив глаза, и сказал:

– Сейчас же заседлаю коня и поеду.

Джамуха наконец отпустил его руку и, повернувшись, медленно, как пьяный, побрел назад, в свой айл.

V

Тэмуджин, не заходя в свою юрту, прошел в айл Джамухи. Там стояла большая толпа воинов с копьями, при луках и стрелах. На внешнем очаге горел огонь, вокруг него сидели нукеры анды, у юрты для гостей стояла охрана.

Спросив Джамуху, он зашел в большую юрту. Тот был один; увидев его, он резко вскочил и пошел к нему навстречу.

– Анда, наконец-то… ты где был? Целый день тебя жду.

– Расскажи, что у тебя случилось. – Тэмуджин присел к очагу.

– Я зарезал двоих, Хя и Бату-Мунхэ… Приехали ко мне утром, начали требовать долю с меркитского похода, ну, ты знаешь…

Джамуха, запинаясь от волнения, рассказал ему все.

– Сам не помню, как все вышло, – дрожа голосом, сказал он. – Сейчас они лежат там, в юрте. Нукеров их связал и посадил с ними же… Но пока никто об этом не знает, и надо что-то делать… Анда, скажи, что ты думаешь. В голове у меня сейчас мутно, ничего не понимаю.

Тэмуджин подумал.

– Я тебе так скажу: а это хорошо, что ты их убил.

– Что-о?.. – Джамуха широко раскрытыми глазами смотрел на него. – Ты что, шутишь? Что же тут хорошего?.. А что люди скажут? Остальные возмутятся, шум поднимут…

– Это единственное, что ты должен был сделать в таком положении. Иначе они тебе не дали бы спокойной жизни.

Джамуха обескураженно смотрел на него, казалось, потеряв способность понимать что-нибудь.

– Ничего не бойся, ведь ты старший нойон в своем роду. Забыл?.. Остальные дядья должны принять это, как волю старшего. Да они больше испугаются, чем возмутятся, и теперь будут бояться лишний раз задевать тебя. Понял?.. Сейчас ты отправь к ним посыльных с извещением, что казнил этих двоих за то, что непочтительно обращались к тебе. Прикажи им прибыть на похороны в твой курень. Похороны возьми на себя. Домочадцам убитых, женам и детям, прикажи прибыть со всем нужным для проводов к предкам. Все дела возьми в свои руки и сам распоряжайся всем. А сейчас на всякий случай подними свое войско и подтяни к куреню. Я тоже подведу сюда несколько своих тысяч, чтобы видели все. Но главное, ты сам должен твердо осознать, что поступил правильно, и вести себя как следует. Эти двое нарушили порядок, перестали тебе подчиняться, да еще требовали отдать им твое имущество, будто ты был у них в долгу. Это никуда не годится, и только так, и никак иначе, ты должен был поступить. Они сами виноваты во всем, ведь еще немного, и силой стали бы отбирать у тебя табуны. А у тебя законом данное право казнить любого из них за непослушание.

Джамуха, начиная понимать его, послушно закивал головой и скоро воодушевился. Теперь он увереннее смотрел вокруг.

– Ну, анда, ты мне хорошо вправил голову. А то я тут один совсем запутался, и посоветоваться было не с кем… А что с их улусами теперь делать? У них ведь немало владений.

– У них есть сыновья?

– Есть, но малолетние, по восемь-девять лет, одному одиннадцать.

– Отдай им все, вместе со знаменами, так будет правильно. Ничего себе не бери.

– Хорошо, анда, я все понял. – Джамуха, воодушевившись, переспросил: – Я сейчас же вызываю все свои тысячи. А ты поднимешь свои?

– Да, три моих тысячи завтра утром будут стоять рядом с куренем, на западных холмах. Этих хватит, у твоих дядей не так уж много войск, да и раздроблены они все.

С великой благодарностью улыбнувшись, Джамуха обнял его.

– Что бы я без тебя делал!

VI

Хоронили убитых нойонов всем джадаранским родом. Положили им в могилы все нужное, от оружия до котлов и чашек, забили заседланных боевых коней, по двое рабов отправили с ними в другой мир. Джадаранские шаманы проводили покойников, передали их во владения предков.

Джамуха строго следил за родственниками на похоронах, чтобы никто не плакал, не издавал лишних звуков. Зло прикрикнул он на вдову Хя-нойона, тетушку Шубун, которая расплакалась было, когда опускали мертвого мужа в яму, и та испуганно умолкла, прикрыв искусанные губы рукой.

На следующий день после похорон, ранним утром, шестеро дядей Джамухи сидели перед ним в большой юрте, в один ряд, примостившись ниже очага, поближе к двери. Слева к ним жались двое подростков – старшие сыновья покойных. Ближе к Джамухе, по правую сторону сидел один лишь верный дядя Ухэр.

Опустив головы, дядья застыли с недоуменными, потерянными лицами. Некоторые из них украдкой взглядывали на Ухэра, будто прося его воздействовать на племянника, выпросить у него прощения.

В очаге горел сухой конский аргал, сизо-желтый дым прямо уходил в наполовину открытый дымоход. Джамуха долго выдерживал время, в тусклом свете огня оглядывая застывших в напряжении, испуганных нойонов рода. Вот такими он и желал видеть их всегда – не важными и самоуверенными, не наглыми и веселыми, как они обычно держали себя при встрече с ним, а смирными и угодливыми, вежливыми и покорными, какими они были раньше перед его отцом.

Выждав, он начал негромким, но мстительным, не обещающим ничего хорошего голосом:

– Вы помните, как этой весной давали клятву подчиниться мне и слушаться во всем? Вы на глазах у народа рубили жертвенного жеребца, пили его кровь и говорили: «Пусть так же вытечет из нас кровь, если мы нарушим нашу клятву». Помните или нет?! – до крика повысил он голос.

– Помним, помним, чего уж там, – забормотали нойоны, пряча виноватые взгляды. – Ты уж прости нас…

– Так почему вы не держите своего слова?! – не в силах сдерживать себя, запальчиво кричал Джамуха. – Вам, видно, как баранам, все время нужен кнут, чтобы не забывали порядка. Зудит у вас где-то, не дает спокойно сидеть… Вы знаете, когда в стаде заводятся негодные бараны, которые уводят других туда, куда не надо, их режут. Так вот, если кто-то среди вас будет поднимать смуту, с таким я поступлю так же, как с этими двоими! Право на это у меня есть: вы сами дали мне его, когда клялись и говорили мне: пусть отрубят нам головы… Ваши слова или нет?

– Наши…

– Вот! Отныне так и запомните: кто хоть в самом малом ослушается меня, я тому без слов отрублю голову. Запомнили?

– Да.

– Теперь поговорим о наследстве покойных… – Джамуха помедлил, покосившись на дядей. Заметив, как они напряглись, выжидающе взглядывая на него, зло улыбнулся: – Что, думаете, будем делить улусы покойных?.. Нет уж, у меня не такой закон, чтобы грабить сородичей. Владения покойных полностью отдадим их сыновьям, со знаменами. Но из войск я оставлю им только по три сотни воинов, остальных вместе с семьями забираю себе, чтобы в будущем не думали затевать смуты. – Он пристально оглядел понурые лица нойонов и, не дождавшись ответа, обратился к сидевшим у правой стены подросткам: – Вы, мои двоюродные младшие братья, должны понять одно: я отправил ваших отцов на суд к моему отцу, к их старшему брату, потому что они не хотели меня слушать. Пусть это будет вам назиданием: я по наследству старший в роду и все должны подчиняться мне, как сыновья подчиняются своим отцам. Теперь я вам отец! Помните, что каждого, кто не послушается меня, я буду отправлять к предкам, на их суд, пусть они и воздают им по делам их. Понятно вам или нет?

– Понятно, – дрожа от страха, едва слышно пробормотали они.

– Пока вам не исполнится по тринадцать лет, жить будете одним куренем, в одном айле, и за вами будет присматривать дядя Ухэр. Оставшиеся ваши войска будут подчиняться ему, и жить он будет при вас. Кому что неясно? – Джамуха властно оглядел всех, ожидая ответа.

Все молчали, не поднимая глаз.

– Тогда, если всем все ясно, поезжайте по своим улусам и сидите тихо, пока я вас не позову. Но если узнаю, что кто-то из вас затевает смуту, связывается с другими родами или распускает какие-то слухи, готовьте свои шеи для моей сабли, приеду и своими руками зарублю. Езжайте по домам!..

Все торопливо встали, кланяясь, пятясь задом, толкаясь у двери, вывалились наружу. Джамуха, подперев правое бедро кулаком, весь подавшись вперед, мстительным и победным взглядом смотрел им вслед.

* * *

В следующие несколько дней Джамуха переселил на свои земли две с половиной тысячи воинов Хя-нойона и две тысячи сто восемьдесят – Бату-Мунхэ. К их тысячникам он отправил посыльных с приказом, и тем не оставалось ничего, как подчиниться. Джамуха и не сомневался в том, что те не воспротивятся ему.

«Наоборот, они должны быть рады, – уверенно думал он. – Каждому лучше жить в большом улусе: безопаснее, да и добычи побольше в случае какого-нибудь похода, как на меркитов прошлым летом».

Джамуха в назначенный день выехал к ним навстречу и встретил их в степи, когда те подошли во главе своих кочевий, и велел расселиться по южной стороне его владений, указав каждому место для основания куреня. Он объявил им свои условия и жестко предупредил их:

– Если будете послушны мне, как своему нойону, то останетесь на своих местах и не будете ничем ущемлены. А начнете затевать смуты, заменю вас другими, и тогда хорошего от меня не ждите.

И теперь в собственном его улусе насчитывалось четырнадцать с половиной тысяч воинов, а остальные дядья со своими войсками стали полностью послушны ему.

Безмерно было ликование Джамухи!

«Наконец-то я полностью взял в свои руки всех, до последнего джадаранского подданного, – радовался он, и опять же его мысли незаметно, будто украдкой, потянулись к сравнению себя с андой: – У меня вдвое больше войска, теперь-то уж я не уступаю ему ни в чем, а даже превосхожу!»

Мысли эти у него вновь перешли в грезы о властвовании в монгольской степи, о ханстве, о славе великого повелителя, которому подчиняется множество других родов, тумэнов войск…

«Может быть, начнется какая-нибудь большая война с татарами или с чжурчженями… – порывисто проносились в голове у него мысли. – Я возглавлю войска монголов, ведь теперь я самый большой властитель, кроме меня теперь некому. Мы наголову разбиваем врагов, а потом меня поднимают на ханство… А может, и без войны все будет. Ведь джелаирский Тохорун тогда говорил при остальных нойонах: „Мы поддержим тебя, а не Тэмуджина“. Что можно иметь в виду, говоря такие слова, если не ханство? Да и чем им будет плохо, если я буду у них ханом? Ведь ханство всегда лучше, чем просто племя, да и перед другими почетно, перед теми же татарами и даже кереитами. Как бы мне начать с ними разговор об этом? Должно быть, теперь-то они будут посговорчивее, когда я своих непослушных нойонов казнил и весь джадаранский род полностью в моей власти. Вот и борджигинские кияты теперь со мной. Только надо придумать, как вернее подступиться к этому делу, задарить кого-то, кому-то что-то пообещать… А Джамуха-хан – звучит хорошо. Как это было бы прекрасно!»

Лишь небольшая загвоздка омрачила радость Джамухи. Пришлось ему на этот раз поделиться частью подданных с дядей Ухэром, отдать ему триста воинов с семьями – за то, что тот после смерти отца был с ним рядом и не покинул его. Ухэр сам начал разговор об этом на другой день после того, как новые войска прибыли в улус Джамухи.

Отозвав его в малую юрту, где они часто посиживали вместе в ту тяжелую пору, когда умер отец и Тогорил-хан еще не приходил к ним, тот сказал:

– Я единственный из братьев твоего отца, оставшийся верным после его смерти. У меня маленький улус, потому что я никогда ничего не требовал для себя, а все помогал твоему отцу. Но теперь, когда у тебя такое пополнение, имею право сказать: ведь и мне по справедливости полагается какая-то доля. И отец твой, глядя с небес, одобрит, если выделишь мне кое-что.

И Джамуха, скрепя сердце, досадуя, что придется отрывать от себя немалый кусок, выделил ему триста воинов. У того своих было всего около пятисот воинов, и по лицу его было видно, что Ухэр остался недоволен: он, видно, надеялся, что получит побольше – может быть, тысячу, чтобы среди нойонов обрести какой-то вес, но Джамуха решил, что ему хватит и этого. Ухэр, не споря с ним, подавив тяжелый вздох, увел полученные три сотни в свой улус.

«И этот тоже не без корысти, – неприязненно подумал о нем Джамуха, вдруг охватываясь внезапной злобой. – Что за люди вокруг, лишь бы что-нибудь урвать, отхватить… Ну, подождите, придет время, я вам покажу, кто здесь хозяин всего».

VII

Вскоре Тэмуджин узнал о том, что случилось дома в его отсутствие между Тэмугэ и Бортэ.

На другой день после похорон джадаранских нойонов поздним вечером он сходил к Джамухе спросить, все ли спокойно в его улусе. Поговорив с ним немного, он вернулся и зашел в юрту младших братьев. Те, насытившись вечерней едой (мать Оэлун в этот вечер наварила полный котел кабаньих ребер и позвонков), только что пришли к себе и перед сном посиживали у огня.

Тэмугэ сидел без рубахи, а Хачиун мазал ему спину медвежьим жиром. Вспухшие от побоев полосы заживали, но местами, где была содрана кожа, загноилось и покрылось коростой.

Тэмуджин удивленно оглядел его спину и спросил:

– Что это с тобой, младший брат? Кто это тебя так побил?

Тот, опустив голову, промолчал. Тэмуджин оглядел братьев, посмотрел на Хасара, сидевшего у правой стены, зашивая порванный ремень стремени.

– Не я это. – Почувствовав на себе взгляд брата, тот усмехнулся и склонился над седлом, откусывая нить из сухожилия.

Тэмуджин посмотрел на Хачиуна и Бэлгутэя – те сидели с равнодушными лицами, показывая, что их это тоже не касается.

– Пусть сам расскажет, – сказал Хасар, убирая седло в сторону, и сурово посмотрел на Тэмугэ. – Что молчишь? Рассказывай… не видишь, что брат опять на нас подумал, что мы обижаем тебя, бедного.

Тэмуджин снова посмотрел на младшего. Тот, помявшись, моргнул испуганными глазами, признался:

– Я не послушался невестку Бортэ. За это мать меня побила ремнем.

Тэмуджин тяжело вздохнул. Зная о том, что младшие из братьев не желают примириться с меркитским «наследником» (как они между собой называли будущего ребенка Бортэ), он, хотя давно уже собирался поговорить с ними, покончить с новой враждой в семье, все откладывал, внутренне избегая всякого воспоминания об этом несчастье. Да и за ежедневными заботами о делах улуса он часто забывал об этом, как и о многом другом в собственной семье.

Он прошел на хоймор, сел у огня.

– В чем ты не послушался ее? – спросил он.

– Она позвала меня, а я не пошел.

– Почему?

Тот шмыгнул носом, снова опустил голову. Тэмуджин терпеливо ждал ответа. Не дождавшись, он внушительно повторил:

– Скажи мне: почему ты это сделал. Для каждого поступка у человека должна быть причина, и если он не двуногое животное, а человек, то должен уметь сказать, почему он сделал то или это. Так вот, скажи мне ясно, почему ты не пошел, когда тебя позвала невестка.

Помедлив, дрожащим голосом Тэмугэ сказал:

– Я не хочу, чтобы она рожала меркитского ребенка.

Тэмуджин недоуменно склонил голову набок, глядя на него, усмехнулся.

– Так ведь она и сама не хотела рожать такого ребенка, но ничего не может с этим поделать. Тебе в такие годы пора бы уж и поумнеть, научиться отделять одно от другого. Что могут изменить эти твои проделки, ты не подумал об этом?..

Тэмугэ молчал.

– Вот ты говоришь, что не хочешь, чтобы у нас родился меркитский ребенок. Так?

– Так, – со слезой выдавил из себя тот.

– Но как же нам быть, если Бортэ придется рожать? – спросил Тэмуджин. – Она ведь не может теперь не родить.

Тот молчал, тяжело сопя.

– Если считать по-твоему, нам остается одно: разрезать ей живот, вырвать ребенка и выбросить. А раз так, то возьми это. – Тэмуджин вынул из-за пояса свой нож и протянул ему. – Иди и вскрой ей живот. Вырви ребенка и брось собакам.

Тот со страхом взглянул на него, отрицательно замотал головой.

– Почему ты не хочешь это сделать? – спросил Тэмуджин.

– Тогда она умрет сама.

– Выходит, ты не хочешь, чтобы она умерла?

– Нет.

– Значит, зла ты ей не хочешь?

– Нет.

– Так чего же ты разводишь смуту? – возмущенно повысил голос Тэмуджин. – Зла ей не хочешь, а сам строишь ей козни, мучаешь ее. Как она сможет избавиться от ребенка? Тебе семь лет, давно уж не маленький, а не можешь уразуметь того, что можно, а чего нельзя сделать.

Тот виновато моргал, кулаком вытирая стекавшие слезы.

– Ведешь себя как самый никчемный глупец! – ругал его Тэмуджин, давая волю гневу. – Сколько крови ты выпил и у невестки, и у матери, начиная с осени. Им и так нелегко – кормить и одевать всех вас, а тут еще ты выставляешь свой дурной норов. Ты что, думаешь, им больше заботы нет, кроме как твои повадки терпеть, увещевать тебя? Ждать, когда поумнеешь и начнешь понимать? Запомни: такой ты никому не нужен, ни в семье, ни в улусе – от тебя один только вред. Так нам лучше тебя прогнать, чтобы не сеял смуту, не мешал нам жить. Сейчас ты к Бортэ не подошел, а вырастешь, в пору войны ко мне или к братьям вовремя не подойдешь, если тебе что-то не понравится. К чему в нашем роду такой человек?

Тэмугэ плакал, тихо всхлипывая под нос.

– Я тебе еще раз повторю, чтобы, наконец, дошло, – понижая голос, сказал Тэмуджин. – Я не терплю глупых людей, потому что все беды – от них. И ты, младший сын Есугея, не должен быть таким, этим ты оскорбляешь нашего отца. Ты должен изо всех сил напрягать свой ум, обдумывать каждый свой шаг: зачем ты делаешь то или это, что из этого выйдет, какая будет польза. А как ты вместо этого поступаешь? Ты говоришь, что не хочешь зла своей невестке, а сам, наоборот, делаешь все ей назло. Разве так поступает разумный человек? На то и есть у человека голова, чтобы думать, а не только носить на ней лисью шапку. Дед Тодоен говорил: любой человек, если все время думает, напрягает свой ум, со временем становится разумен, так же как если он все время борется, напрягает свое тело, становится силен. Поэтому ты должен все время думать над тем, что делаешь. Понятно тебе или нет?

– Понятно.

– Но и это не все. – Тэмуджин все так же жестко смотрел на младшего брата. – Глупые люди обычно бывают подлыми. Потому что глупый ум не может различать подлость от благородства. Разве не подло ты поступил, когда за моей спиной осмелился ослушаться невестку? Почему ты при мне не показывал свой норов? Кажется, ты не перечил ей, когда я был рядом. А тут вдруг осмелел. Так хорошие люди не делают. Даже раб, если он приличный человек, так не поступает. Отныне чтобы я никогда не видел такого от тебя. Запомнил?

Тот закрыл лицо ладонями, кивнул головой.

– И вы все запомните то, что я сказал, – Тэмуджин оглядел остальных. – Каждый из вас должен посмотреть на себя со стороны, обдумать свои привычки и отбросить все негодное. Чтобы, глядя на вас, никто не мог и подумать, что сыновья Есугея глупые или неблагородные люди. Поняли все?

– Поняли, – почти разом ответили Хачиун и Бэлгутэй.

Тэмуджин посмотрел на Хасара. Тот, отводя взгляд, улыбнулся:

– Знаю я это давно, ты уже не раз говорил.

– Для того и повторяю вам, чтобы вы навсегда запомнили это, – сказал Тэмуджин. – И еще раз повторю, чтобы крепко взяли себе в головы: Бортэ ни в чем не виновата и она ничего не может сделать в этом положении. А раз так, нельзя от нее требовать больше того, что она в силах сделать, – это глупо. Мы не можем и отказаться от нее самой, прогнать или отправить к отцу. Это подло – отталкивать своего человека, попавшего в беду. Мы не сделаем этого, потому что мы не глупые и не подлые люди. И поэтому, когда она родит, я приму ее ребенка как собственного сына. И если я, ее муж, принимаю его как своего, то и вы, мои младшие братья, должны поступить так же. Пусть этот ребенок станет для вас родным племянником, так же, как мне родным сыном. И об этом больше не должно быть разговоров. Понятно?

– Понятно! – вразнобой протянули те, удивленно глядя на брата.

– Теперь все ложитесь спать. На рассвете я выезжаю на северную сторону, Хасар и Бэлгутэй поедут со мной. А вы вдвоем останетесь в доме за мужчин, поэтому оденьтесь в лучшие одежды, нацепите серебряные ножи и огнива и ведите себя как взрослые.

– Знамя с собой будем брать? – спросил Хасар.

– Незачем, поедем без знамени. – Тэмуджин, вставая, взглянул на Тэмугэ и положил руку ему на плечо. – А ты больше не плачь, уже не маленький. Чтобы отныне никто не видел твоих слез. А то что люди скажут: младший сын Есугея-нойона уже такой большой, а плачет, как годовалый ребенок… Верно?

– Верно, – сказал тот и с силой вытер последнюю слезу на щеке.

– Ложитесь, – повторил Тэмуджин и вышел из юрты.

VIII

Алтан на облавной охоте внимательно присматривался ко всему, что происходило здесь, среди новых для него людей. Просидев все время у костра тобши, вслушиваясь в разговоры нойонов и тысячников, он старался побольше разузнать о том, каково нынешнее положение среди керуленских родов. Тщательно выуживая из услышанного главное, обдумывая их, он исподволь выяснял для себя, у кого сейчас на Керулене больше силы и влияния, кто от кого зависит, кому должен, с кем дружит…

Однако главное внимание он обращал на отношения между Тэмуджином и Джамухой. Пристально следил за ними, за их поведением, за словами и жестами, и по тонким, едва уловимым признакам стал понимать, что у них не все так гладко, как могло казаться со стороны. Приглядевшись, он убедился в одном – в том, что между ними подспудно зреют вражда, соперничество за верховенство.

Вернувшись с облавной охоты, взволнованный своим открытием, он тут же стал обдумывать, как ему лучше воспользоваться создавшимися отношениями между двумя сильнейшими, но все еще юными, не заматеревшими в интригах и ловушках нойонами. Дня два он не выезжал из своего айла, охваченный думами, никого не впускал к себе, ни с кем не разговаривал. Надо было выловить из создавшегося положения наибольшую выгоду. Ясно было, что в конце концов один из двоих выйдет победителем, подчинит или прогонит другого – когда в одном табуне два вожака, иного конца и быть не может. Надо было заранее выбрать, к кому из них пристать с самого начала, и не ошибиться.

Поначалу, когда на облавной охоте их киятское крыло, возглавляемое Тэмуджином, оказалось несравненно сильнее джадаранского, он подумывал: «А не оставить ли Джамуху и не перейти ли к Тэмуджину?» Несмотря на прежнее свое неприязненное отношение к сыну Есугея, умом он признавал, что сила в нем есть и, возможно, в будущем он станет самым влиятельным нойоном в монгольском племени. И то было ясно ему, что главная заслуга в том, что их киятское крыло на этой облаве оказалось лучше джадаранского, принадлежало отборному, выученному до мозга костей войску Тэмуджина. И то, что они, все кияты, выступали в одном крыле на этой охоте, уже делало возможным объединение с ним.

«Что ни говори, в нем есть одно, что выгодно мне: он честен, не обманет… – перебирал он в уме повадки племянника. – С таким хорошо жить в смутную пору, когда кругом войны и неполадки, – знаешь, что не бросит, прикроет. Да и одного мы рода, а по возрасту я старший, и он признает это – на облавной охоте отдал мне право брызгать и подносить предкам. При таком раскладе я уж сумею занять приличествующее положение при нем. А со временем, когда укрепится киятский улус, буду иметь в племени не меньший вес, чем когда-то дед Тодоен…»

Однако как раз в эти дни, когда Алтан был занят выбором между двумя этими нойонами, по куреням разнеслась весть о том, что Джамуха казнил своих старших дядей, окончательно подчинив себе весь джадаранский род. И тогда он вновь внутренне переметнулся к Джамухе.

«У этого теперь полных два тумэна, численно он в два раза сильнее Тэмуджина. Значит, так тому и быть, – уже по-другому думал он. – Надо примыкать к нему. Если умело пристроиться под боком у сильного властителя, то и силой его можно пользоваться не хуже, чем он сам…»

И тут же он вновь был настроен против Тэмуджина, неприязненно думал о нем:

«Гордый, неуживчивый, старших ни во что не ставит, не договоришься с ним ни о чем. Ну, если так, то посмотрим, чем кончит. Отец таким же гордым был, а где он сейчас? Очень может быть, что и этому недолго осталось, у таких прытких обычно жизнь бывает короткая…»

Обдумав все свои действия до мельчайших подробностей, он под конец зимы, в последний день месяца ехэ улаан[16], взяв приличествующий случаю подарок и большой туес крепчайшей арзы, поехал в гости к Джамухе. Поначалу он собирался взять с собой Даритая и Бури Бухэ вместе с племянниками, думая, что нагрянуть всем родом будет весомее, но после раздумал: такой разговор удобнее вести наедине, да и лучше одному держать поводья в этом деле.

«Они только мешать мне будут, – подумал он. – Пока не надо их вмешивать. Я один до этого додумался, один я и должен повести дело, а они потом подтянутся и будут делать то, что я скажу».

Он взял с собой одного Хучара, который теперь сопровождал его во всех важных поездках.

В дороге, оторвавшись от своих нукеров, чтобы те не слышали их разговора, он поучал племянника:

– Ты не хмурь лицо, чего ты нахохлился, будто едешь на встречу с восточным чертом, а не с обычным человеком. То, что было между вами в детстве, надо забывать. Веди себя так, как будто вы с ним были лучшими друзьями… Сейчас другое время, не то, что было прежде, когда кияты возвышались над всеми. Теперь, чтобы достичь своего, надо учиться приноравливаться. Даже волк, попав в трудное положение, хитрит не хуже лисы. С Джамухой нам теперь надо быть как можно ближе. Ты вот что сделай: подружись с его младшим братом, как его зовут, Тайчар, что ли?.. Ну вот, подари ему какой-нибудь свистунок от стрелы или бабки. И постарайся вызнать у него все, что в их улусе творится, кто кому враг, кто друг. Что у них было в эти годы, что ожидается в будущем – все может нам пригодится, понимаешь?

– Понимаю.

– И улыбайся всем в лицо. Улыбайся даже тогда, когда у тебя рука зудит, чтобы убить. Тогда никто не будет знать, что у тебя на душе, а ты тем временем вырвешь себе все, что хочешь…

Джамуха встретил их радушно. Почти все последнее время – после пополнения улуса и укрепления своей власти – он пребывал в добром духе. Удовлетворенный удачным исходом всего, что касалось его дядей, он теперь проводил время в отдыхе и веселье. Даже к усилению своего войска, на что нацеливался после облавной охоты, он охладел душой, до поры отложив это дело. «Это теперь от меня никуда не уйдет, – расслабленно думал он теперь. – У меня и так несметные силы».

В большой юрте у него все время был накрыт стол, стояли высокий медный кувшин с китайским вином и деревянный домбо с арзой. Жена с ребенком, который оказался слишком крикливым, перешла в юрту матери.

Полеживая среди подушек на хойморе, он слушал протяжные песни, которые ему напевали в один голос три красивые меркитские девушки, когда к нему явились гости. Когда ему доложили о них, он движением руки отпустил девушек (те замолкли на полуслове и быстро удалились) и приказал впустить прибывших.

Алтан вошел с торжественным выражением на лице, церемонно поклонился онгонам предков Джамухи, поздоровался с ним самим. Хучар, наученный дядей, глядел с приветливой улыбкой и тоже вежливо поклонился. Джамуха, выжидающе оглядывавший их, молча склонил голову в ответ.

Алтан заговорил первым:

– Джамуха-зээ, мы прослышали, что улус твой укрепился и пополнился людьми, и мы с племянником приехали, чтобы от нашего рода поздравить тебя с великим свершением. Все кияты радуются твоему усилению и желают тебе еще большего возвышения, – и, выдержав время, поглядев, как тот воспринимает его слова, многозначительно добавил: – И есть у меня к тебе важный разговор.

Джамуха, с достоинством приосанившись, радушно указал рукой на правую сторону, пригласил:

– Проходите, мои нагаса, присаживайтесь и отдохните с дороги. Поговорим, если есть разговор, отчего же не поговорить.

Служанка тут же подошла к столу, поставила новые чашки и взялась было за кувшин, но Джамуха махнул ей рукой и сам налил гостям китайского вина.

Алтан взял свою чашу и вновь заговорил.

– Годы мои уже не молодые, – он с умудренной вескостью покачал головой, – а с годами человек предается размышлениям. Вот и я в последнее время все думаю: как наши роды будут жить в будущем, как дети наши будут жить, как для их блага мы должны устроить наши улусы. И вот, когда вижу, что появляются новые вожди, сильные, умные, я радуюсь этому. А глядя на тебя, Джамуха-зээ, я теперь все больше убеждаюсь: вот будущий властитель в нашей степи, вот кто должен вести всех нас! И я сейчас хочу выпить за то, чтобы как можно больше родов вступило под твое знамя и чтобы, наконец, мы подняли тебя на ханский трон!

Джамуха, впервые услышав из чужих уст то, что держал в своих самых сокровенных мыслях, опешил от столь прямых речей родственника по матери. Тут же забыв про свой покровительственный, важный вид, который напустил было на себя, он с изумленным волнением уставился на него. Видно было, как под лосиной замшевой рубахой вздымается его грудь.

Торопливо выпив следом за гостями, он поставил свою чашу и ждал, что тот скажет дальше.

Тем временем Алтан, закинув свою первую наживку, нарочито неспешно рылся в переметной суме, которую подал ему Хучар. Наконец он вынул из нее красный шелковый сверток и, высоко приподнимая его обеими руками, с поклоном подал Джамухе.

– В честь нашего с тобой родства, как дядя по матери своему племяннику, преподношу тебе этот подарок.

Джамуха вежливо принял сверток, приложившись к нему лбом, развернул его – это оказался китайский халат с вышитым по спине зубастым черным зверем с оскаленной мордой. Восхищенно цокая языком, рассматривая искусно вышитый рисунок, Джамуха качал головой.

– Лучшие наши девушки старались, – благодушно говорил Алтан и показывал на Хучара: – Когда шили, мерили вот по нему. Ему он немного просторный, а тебе должен быть впору. А после тебя и младший брат доносит. А где он сейчас? Вот Хучар хотел с ним познакомиться.

Джамуха хлопнул в ладоши и велел позвать младшего брата. Занимая время, он снял с себя рубаху и, надев халат, стал поворачиваться перед очагом, любуясь, как на блестящей китайской ткани переливаются блики огня. Халат оказался ему впору; теперь и Алтан зацокал, восхищенно воскликнув:

– Да ты в нем не хуже чжурчженских нойонов смотришься! Ничем не отличить, такие же были, когда приезжали к моему отцу.

Скоро пришел Тайчар, и Джамуха, почтительно указывая на гостей, говорил младшему брату:

– Вот, приехали к нам сородичи нашей матери, а это Хучар, твой сверстник, принимай его по-родственному, покажи ему наш курень. Ну, вы вдвоем идите, там и поговорите между собой, познакомьтесь хорошенько, а у нас тут свой разговор.

Младшие ушли, и Джамуха, не скрывая любопытства, вновь выжидающе уставился на гостя. Тот многозначительно прищурился.

– Джамуха-зээ, ведь я сейчас о ханстве не просто так заговорил.

Джамуха взволнованно подался вперед, едва удерживая дыхание. Он теперь держался как молодой племянник рядом со старшим родственником, почтительно и вежливо.

– Теперь, когда ты окончательно выделился среди других нойонов, поднялся над всеми, самое время подумать о ханстве, – наставительно заговорил тот. – Надо сделать так, чтобы нойоны избрали тебя на трон.

– Вы считаете, что сейчас это возможно? – осторожно спросил Джамуха.

– Я говорю, что самое время! – поправил его Алтан. – Ты посмотри, какое сейчас наступило положение. Ты восстановил власть над всеми своими джадаранами, и теперь у тебя под рукой два тумэна. Этим ты далеко опередил Тэмуджина, а об остальных и говорить нечего. К тому же прошлой весной кереитский хан назвал тебя своим младшим братом, а Тэмуджина – всего лишь сыном[17]. Что из этого следует? А то, что из вас двоих хан тебя признает старшим. Ну, а теперь, когда у тебя сил стало вдвое больше, чего еще выжидать? Надо хватать то, что само идет в руки. Понимаешь?

– Понимаю, – выдохнул тот.

– Вот и хорошо. Если ты понимаешь это, то видишь, что сейчас ханский трон стоит прямо перед тобой – только сделай шаг и займи его. И потому нам сейчас самое время действовать. Остальные керуленские нойоны после того, как ты казнил отцовских братьев, поостерегутся, чтобы противиться тебе. Они без лишних слов встанут под твою руку. Однако, чтобы охватить все племя, остаются борджигины, а я их возьму на себя.

– Но как же они пойдут ко мне? – удивился Джамуха. – Где они, а где мы? Кто их к этому принудит?

– Об этом я сам позабочусь, – сказал Алтан. – Правда, Таргудай со своими тайчиутами и некоторые другие не пойдут, они и слышать не захотят об этом, это ясно, но там сейчас немало и таких, которые ищут себе надежного места, желают устроиться под чьим-нибудь крылом, у кого побольше силы. Вот мы их и позовем под твое знамя. И получается, что основа для ханства у нас уже есть: тут керуленские, а тут и ононские, и даже кереитский хан тебя поддержит. Ведь так?.. А остальные присоединятся потом, когда поймут, что, кроме как в твое ханство, им деваться больше некуда. Понимаешь?

– Понимаю, дядя Алтан, – наконец с просветлевшим лицом улыбнулся Джамуха. – Как вы все хорошо обдумали!

– Ну, что теперь скажешь, умен твой нагаса?

– Очень умен!

– Стоит к нему прислушиваться?

– Надо прислушиваться!

– Ну, раз так, давай выпьем за наше дело.

– Давайте, дядя Алтан.

Джамуха налил, и они, молча глядя друг другу в глаза, понимая друг друга без слов, подняли чаши и выпили.

Алтан, исполнив свое дело, принялся закусывать жирной, хорошо проваренной лосятиной, отрезая ножом от огромной левой лопатки на берестяном подносе, улыбчиво поглядывая на племянника. Он звучно, по-волчьи чавкал, с наслаждением поглощая кусок за куском.

Джамуха сидел, словно отрешившись от всего. Молча, с восторженной улыбкой в глазах он взирал куда-то вдаль. От неожиданно открывшейся возможности свершения своей давней мечты он как будто растерялся и был взволнован так, что ему словно перебило дыхание и не хватало воздуха. Он несколько раз глубоко вздохнул, с трудом свыкаясь с мыслью о скором свершении того, что казалось почти непостижимым. Вдруг он быстро налил в свою чашу арзу и жадно выпил, почти не почувствовав горечи крепкого вина и не заметив удивленного взгляда дяди.

Он явственно представил себе, как множество нойонов керуленских и борджигинских родов, по обычаю собравшись в верховье Онона на виду священной горы Бурхан-Халдун, приносят ему клятву, саблями рубят псов и жеребцов, пьют их горячую кровь и провозглашают его своим ханом…

«Джамуха-хан!!! – слышался ему рев всего народа, и он восторженно осознавал: – Я монгольский хан!..»

Но вдруг среди лиц, улыбающихся ему заискивающе и подобострастно, которые он в своем горячем воображении видел перед собой, промелькнуло одно, близко знакомое, и тут же все рухнуло, исчезло, и вновь вернулась серая, будничная явь…

«Тэмуджин, анда… А он-то где будет в это время? – растерянно спросил он себя. – Как он отнесется ко всему этому?..»

– Дядя Алтан, тут есть еще одно препятствие… – Джамуха нерешительно посмотрел на него.

– Какое? – спросил тот, перестав жевать.

– Мой анда, Тэмуджин. Он, я думаю, не будет согласен давать мне клятву как хану. Мы ведь равные люди.

Алтан усмехнулся, пренебрежительно махнул рукой.

– И пусть не дает, кому он тогда будет нужен. Когда тебе подчинятся десятки родов и большинство монголов будут под твоей рукой, ты не будешь нуждаться в его дружбе. А он пусть живет по-своему. Хочет, пусть дружит с тобой, не хочет, пусть откочует.

– Он ведь анда все-таки, – Джамуха смущенно улыбнулся. – И помог мне немало.

– Брось! – уже беря власть над ним, решительно махнул рукой Алтан. – Тебе вот что надо понять и крепко запомнить: никогда никакой хан не приходил к власти с такими мыслями, как ты сейчас. Ханство – это не детские игры. Знаю это, потому что сам я из ханского рода, а отец мой был последним ханом у монголов. И раз я сын хана всего монгольского племени, то имею право лично провозгласить тебя на монгольский трон, а ты должен послушаться меня и разом отречься от всех своих старых друзей. Я тебя сделаю ханом, и я должен быть единственным твоим другом. Если ты действительно повзрослел умом, ты это поймешь, а если нет, то ничего у тебя не выйдет, а Тэмуджин захватит все, что ты не смог взять. Крепко возьми себе в ум: не возьмешься за ханство ты – все захватит он, твой анда. Уж он-то не будет считаться с тем, кто ему анда, кто брат, кто сородич. Если говорить прямо, он и есть главный наш с тобой враг. Вот кого надо опасаться, против кого надо выстроить нашу защиту. А то, что он тебе помог, – так он сделал это со своим расчетом: ведь ему было выгодно, чтобы ты завладел отцовским улусом: кто в племени, кроме тебя, мог ему помогать? Ну, ты ему помог в меркитском походе, вот вы и в расчете, теперь ты ничего ему не должен. А если будешь цепляться за старую дружбу, то знай, что таким путем не становятся большими властителями. Хан не должен пускать слезы по старой дружбе. Хан – это вожак в табуне, ему неведомы иные мысли, кроме власти. Ты понял?

Джамуха снова налил себе и выпил. Ожесточенно вытер рукавом губы, отвердел взглядом.

– Я все понял, дядя Алтан.

– Теперь ты не оступишься от намеченного? – допытывался тот. – Твердо будешь держаться нашего пути?

– Да, теперь я буду тверд.

– Ну вот, так будет лучше. – Алтан взял из-за спины свою суму и достал из нее увесистый туес, поставил на стол. – Что ж, племянник, главное сейчас мы с тобой решили, а теперь нужно поговорить обо всем подробно. Я тебе буду говорить о том, как нужно смотреть на людей вокруг, на нойонов, на роды, на все наше племя. Расскажу, кто у нас чего стоит, кто кому должен, с кем нужно дружить, а кого избегать. Все я тебе объясню, разложу по косточкам. Ну, что, поговорим?

Джамуха загоревшимися глазами блеснул на туес.

– Поговорим, дядя Алтан! И хорошенько попируем.

Он хлопнул в ладоши, оглядываясь на полог на женской стороне, за которой в готовности ждала его повелений служанка.

IX

Весна того года в монгольской степи подходила долго и трудно. Так же, как осенью долго не наступали холода и держалось тепло, так и сейчас морозы не хотели уходить, держались до последнего. До начала месяца хагдан[18] не таял снег, лишь заледенев поверху, он не давал скоту пробить его копытом и добраться до старой травы. Во многих местах, особенно по среднему Онону, наступила бескормица, в стадах и табунах начался падеж. Многие роды стали откочевывать в другие земли: одни во главе с тайчиутами ушли на Агу и Хангил, где снега было поменьше, другие вместе с бэлгунодами и бугунодами захватили лучшие места на Ингоде, в верховьях Сухэ и Хилги, потеснив тамошние мелкие племена, а некоторые, такие как оронары, сониды, арулады, буданы, баруласы, не имея другого выбора и отчаявшись, рискнули: перебросились далеко на юг, пройдя мимо керуленских владений, на сухие гобийские степи. Не глядя на опасность того, что там на них могли напасть и онгуты, и чжурчжени, они пережидали время до схода снегов. К счастью, враги так и не успели прознать об их присутствии здесь, поблизости от них – видно, у самих были не меньшие хлопоты с весенней порой, – и те улусы позже благополучно вернулись на Онон.

На Керулене было полегче, здешние улусы перегнали скот на южную сторону своих владений, где лучше выдувались снега, и пережили бескормицу без больших потерь.

Тэмуджин в сопровождении полусотни своего охранного отряда полтора месяца ездил по южной стороне своего улуса, по пастушьим стойбищам, проверяя состояние табунов и пастбищ. Больше всего он стремился сберечь поголовье лошадей, перемещая их на лучшие угодья, и поэтому заставлял табунщиков шевелиться, стараться изо всех сил, чтобы не было потерь. Чтобы освободить часть пастбищ, ему тоже пришлось отправить несколько табунов подальше в южные степи под охраной войсковых отрядов. К этому его привели новые столкновения с кереитами. В середине месяца бага улаан[19] в его западные урочища вновь вклинились кереиты со своими табунами – у них тоже в эту зиму хозяйничала бескормица. Две сотни из отряда Сагана преградили дорогу кереитским табунам, тех тоже прикрывали свои отряды, и между ними произошла стычка – пока только на кнутах и дубинах. Подоспело подкрепление из второй тысячи, курень которой стоял поблизости, и общими усилиями прогнали тех кереитских табунщиков обратно, за сопки.

Тэмуджин, узнав об этом, на завтрашний день съездил к кереитскому нойону, хозяину тех табунов – дальнему родственнику Тогорила. Они поговорили и уладили все по-мирному, придя к согласию, что сейчас им не до вражды, так как всем нужно заняться спасением скота. Вместе распив малый туес арзы, они договорились совместно отправить свои табуны на отгонные пастбища – подальше на юг, в гобийские степи, и там подержать их до весны, пока не сойдет снег. На другой день около пяти тысяч тэмуджиновских лошадей двинулись вместе с кереитскими табунами на юг. Послана была с ними и сильная охрана – вместе с кереитскими войсками отправились тысячи Асалху и Дохолху, усиленные полутысячей Сагана.

Лошадей кое-как удалось сохранить, но не хватило пастбищ для коров и овец. Подумав, Тэмуджин приказал резать их в тех местах, где нечем было им кормиться, чтобы сохранить мясо и шкуры. Под нож было пущено до тысячи восьмисот коров и четырех с половиной тысяч овец. Мясо он приказал поделить между бедными айлами и рабами, из коровьих шкур велел изготовить тетивы (в зимнее время лучшие тетивы – из шкуры голодной коровы), из лучших костей – наконечники для стрел, а овечьи шкуры пошли на дохи пастухам да табунщикам, для зимних караулов. Ему сообщали, что люди остались этим довольны.

В самом конце месяца, при первых признаках настоящего потепления, дождавшись, когда южные склоны сопок наконец оголились и скот с жадностью набросился на них, утоляя многодневный голод, Тэмуджин возвратился в курень.

Поздней безлунной ночью в сопровождении Боорчи с полусотней охраны он въехал в свой айл и слез с пошатывающегося от усталости коня. Он привязал поводья к коновязи, собираясь идти в большую юрту, как вдруг услышал оттуда пронзительный младенческий плач. Оторопев от неожиданности, с трудом осознавая, чей это голос (что Бортэ в его отсутствие родила ребенка), Тэмуджин чувствовал, что не может сделать в сторону своего дома ни шагу. Он вдруг ощутил во всем своем теле непосильную усталость, будто только сейчас на него навалилась вся тяжесть непрерывных трудов последнего времени, и – нежелание идти в юрту, туда, где теперь был меркитский ребенок.

Он хотел присесть на корточки и передохнуть, опершись спиной к столбу коновязи, но вовремя опомнился, оглянувшись на воинов охраны, не смевших без приказа сойти с лошадей.

– Вы идите к себе. Отдыхайте, – усталым, приглушенным голосом сказал он.

Те сошли с лошадей и гурьбой поспешили из айла, в сторону своих юрт. Рядом остался Боорчи, но Тэмуджин сказал и ему:

– Ты тоже иди, а я немного побуду тут. Потом пойду.

Тот понимающе кивнул, наскоро привязал обоих коней и пошел в юрту братьев.

Плач ребенка в юрте стих, и тогда послышался говор Бортэ, она что-то приговаривала тоненьким голосом, утешая его. В голосе ее Тэмуджину отчетливо слышалась материнская ласка, жалость к ребенку, и от этого вдруг разгорелись в нем неосознанная злоба, ревность.

С самой осени, с первых дней после ее плена, когда он переболел душой и свыкся с беременностью жены, за все эти месяцы он не ощущал каких-то острых чувств, думая об этом. «Раз это случилось, значит, так тому и быть», – думал он, раз и навсегда решив смириться с неизбежным. Да и непрерывные заботы по улусу и войску, которыми он все это время был занят, не давали ему раздумывать над этим.

Спокоен был он и недавно, когда увещевал Тэмугэ и говорил братьям, что примет ребенка, и велел им отнестись к нему, как к своему. Однако сейчас, своими ушами услышав голос меркитского отпрыска, то, как громко кричит он в его юрте, Тэмуджин вдруг охватился чувством вражды, острой неприязни. Ему захотелось пойти и вырвать ребенка из рук жены, бросить его собакам, чтобы не осталось в их айле следов ее меркитского плена. Но ему тут же представилось лицо самой Бортэ при этом, ее страдание, слезы. Он знал, что жена не воспротивится ему, не скажет ни слова против, если он это сделает, не заплачет в голос, да и потом ничем не напомнит о случившемся. Но, лишившись ребенка, она будет страдать тайно, останется у нее боль на сердце, с которой будет жить дальше, а это было бы Тэмуджину невыносимо.

Вздохнув глубоко и зачем-то поглядев на звезды, будто примечая время, он пошел к юрте.

Войдя, Тэмуджин заметил, как при свете очажного огня Бортэ испуганно взглянула на него, вздрогнув, и как будто теснее прижала ребенка к себе – тот сосал ее грудь.

Встав у двери, он смотрел на них – на свою жену и сосущего ее грудь ребенка. Младенец, обернутый в пышное, голубоватое беличье одеяло, лежал, закрыв глаза, засыпая, и посасывал, прижимаясь крохотным лицом к соску матери.

Он вновь почувствовал, как остро и горячо вспыхнула в нем злоба, вспомнил, как прошлым летом на их поляне в горной долине Бурги Эрги три меркитских нойона надругались над его Бортэ в этой же самой юрте, а теперь их отпрыск нежился здесь. Лютая ненависть заклокотала в нем, а правая рука без его воли потянулась к рукояти мадаги на поясе.

Бортэ подняла взгляд на него и посмотрела жалобно, чувствуя, что творится у него в душе. Глаза ее медленно наливались слезами, две крупные капли стекли по щекам, но она не мигая смотрела на него, будто говоря: «Я честна перед тобой и готова принять все, что ты решишь».

Тэмуджин быстро остыл от ее взгляда, тронутый жалостью к ней самой, молча разделся, повесил оружие на западной стене, сел на хойморе.

Бортэ, повернувшись, отложила заснувшего ребенка в сторону и встала. Родив ребенка, она вновь стала стройной и выглядела сильно похудевшей. Она легко и быстро прошла к восточной стене, принесла и поставила на огонь высокую железную треногу, захваченную у меркитов, подвесила заранее приготовленный котелок с вареным мясом.

За Бортэ давно все заметили способность угадывать время, когда Тэмуджин вернется из поездки, будто она чувствовала его на расстоянии, и привычку на всякий случай оставлять на ночь приготовленную еду, чтобы он, прибыв, мог сразу же утолить голод. Угадала и на этот раз, и Тэмуджин, всегда ценивший ее за это, вновь ощутил в себе теплое благодарное чувство к жене за то, что и сейчас она не забыла про него, и теперь понемногу оттаивал душой.

Он поглощал кусок за куском мягкие, разваренные спинные части медведя с жирными прожилками, с наслаждением насыщая истомившийся от голода желудок. В последний раз он ел только утром, перед выездом из куреня девятой тысячи, находящейся на самой южной грани земель улуса.

Бортэ налила в деревянную чашу горячий суп, приправленный сухими корнями горного лука.

Выпив подряд две чаши и окончательно насытившись, он отпустил ремень на рубахе, расслабленно облокотился на подушку.

– Парень или девочка? – спросил он уже почти равнодушно.

– Парень, – тихо сказала Бортэ.

– Когда родила?

– Позавчера.

– М-м…

Помолчали.

– А с последом что сделали?

– Собаке отдали.

– Какой?

– Черному псу.

– Джучи?

– Да.

– Он съел весь послед?

– Сказали, что весь.

– Это хорошо. Джучи хороший пес, его никакой ада[20] не осилит. Значит, он и будет оберегать ребенка от злых духов.

Бортэ смущенно улыбнулась, промолчав, не зная, что ответить.

– Ну что ж, теперь надо укладывать ребенка в зыбку – положим его в нашу, родовую, в которой лежали все мы.

Бортэ с великой благодарностью и теплотой взглянула на него, схватила его руку и прижала к своей теплой груди. Уронив голову, она впервые за долгое время заплакала в голос, обливая его руку горячими слезами.

Тэмуджин, освобождая от нее руку, досадливо проворчал:

– И что вы за народ – женщины. Когда плохо, плачете, когда хорошо, опять плачете. Давай уж как-нибудь обойдемся без этого, не люблю… Да и пора уже спать, завтра, я думаю, будет хлопотный день.

Бортэ засмеялась, вытирая слезы, встала легко и быстро начала стелить. Тэмуджин посмотрел на спящего младенца, тот спал, высунув темное, крохотное лицо из пеленки. Он придвинулся к нему, потянулся и осторожно взял почти невесомое тельце, завернутое в одеяло, склонил над ним лицо. От него пахло мягким младенческим духом, густо смешанным с родным, молочным запахом Бортэ. И как-то разом, будто теплым ветерком сдуло с его души остатки холода и враждебного чувства.

– Ну что, парень, – улыбнувшись, сказал Тэмуджин, – раз тебя будет охранять наш пес Джучи, значит, и имя твое будет – Джучи. Тогда злые духи не отличат тебя от пса и побоятся нападать.

Бортэ, сидя на постели, счастливо улыбнулась:

– Джучи[21] – хорошее имя. Настоящее, мужское.

X

Рано утром Тэмуджин созвал семейный совет. Мать Оэлун сходила и позвала братьев в большую юрту. Те пришли приодевшиеся, в новых лисьих и выдровых шапках, в ременных поясах, со свисающими серебряными ножами и огнивами.

Поклонившись онгонам, братья расселись на мужской стороне. Не выспавшись, они молча поглядывали на мать и старшего брата, борясь со сном, выжидали начала.

С женской стороны сели мать, Бортэ и Тэмулун. Меркитского Хучу после поклона онгонам Хоахчин увела в молочную юрту.

Тэмуджин, оглядев всех, коротко огласил:

– По обычаю мы должны свершить обряд уложения ребенка в колыбель.

Хасар пожал плечами, щуря глаза на огонь:

– Так всегда и делается…

– Надо будет новую зыбку сделать, – подавляя зевоту, сказал Бэлгутэй. – А кто будет ее делать, кому закажем?

Тэмуджин ответил:

– Не нужно новой зыбки. Будем укладывать в нашу, родовую.

Братья подняли головы, недоуменно посмотрели на него. По их лицам было видно, что они этого не ожидали.

– Как это в нашу?.. – подал голос Хачиун и замолчал, опустив взгляд.

– Ну, говорите, – Тэмуджин требовательно посмотрел на Хасара.

Тот, только сейчас окончательно стряхнув с себя сон, выпрямился на месте. Словно услышав что-то нелепое, он коротко хохотнул.

– Разве нельзя обойтись без того, чтобы укладывать его в нашу зыбку? Почему бы ему другую, такую же не сделать?

Бэлгутэй поддержал его:

– Еще дед Тодоен говорил нам, что эту зыбку сам Хабул-хан своими руками сделал. Сказал, что это святыня рода, мол, берегите и гордитесь, что вашей семье досталась…

– Хабул-хан воевал с меркитами, – подхватил Хачиун. – А тут выходит, что в эту зыбку его же врагов станем укладывать?

Высказавшись, братья умолкли. Снова установилась тишина. Бортэ сидела, опустив голову, словно сейчас шел суд над ней, держа на руках младенца и напряженно ожидая решения. Мать с отчужденным лицом смотрела на огонь, сложив руки на животе. Тэмугэ украдкой поглядывал на других.

Тэмуджин, еще вчерашним вечером ощущавший на сердце враждебное чувство к ребенку, понимал братьев: и у них однажды испытанный страх перед меркитами, ненависть к ним не могли забыться так легко и безвозвратно. Он решил разумными доводами переубедить их.

Собравшись с мыслями, он заговорил:

– Все знают, что Хабул-хан воевал с меркитами. Но он воевал не ради вражды, а только чтобы утихомирить их и объединить со всеми. Он никогда не стремился разжигать вражду между племенами, наоборот, он жизнь свою положил на то, чтобы всем объединиться и зажить в мире. Это одно. А другое: если посмотреть вокруг, то кто с кем не воевал раньше? Разве вы найдете таких? Воевали, а потом мирились, да еще сватались, пускали общее потомство. Потому и не нужно все время держать на сердце злобу… Вы на себя посмотрите, мы ведь сами этой осенью ходили с оружием на своих же сородичей – киятов, на Таргудая, своего соплеменника. Но разве для того мы это делали, чтобы распалить вражду между нами? Нет, только чтобы усмирить их и восстановить справедливость… А Хабул-хан часто устанавливал дружбу со старыми врагами, заключал с ними союзы, этим он и укреплял свой род. И он поймет меня, потому что я делаю все, чтобы укрепить нашу семью. А чтобы семья наша была крепкая, у нас все должны быть равны – чтобы в будущем не было повода для раздоров. Что это будет за семья, если одни лежали в одной зыбке, а другие – в другой? Это не годится, так у нас не будет мира. Поэтому кто раз попал в нашу семью – даже этот меркитский Хучу, – тот должен быть равным со всеми остальными. Только тогда будет у нас порядок, не будет споров и дрязг. Верно я говорю? – Тэмуджин посмотрел на Хасара.

Тот пожал плечами и промолчал. Глаза его настороженно, как у собаки, когда она увидит что-нибудь недоступное ее разуму, бегали, переходя с одного предмета на другой. Было видно, что он раздумывает над его словами.

Тэмуджин посмотрел на остальных.

– Кто хочет сказать? Говорите.

Братья молчали.

– Вы согласны со мной?.. Или против?

Хасар, как было видно, так и не придя ни к какому твердому решению, неуверенно проговорил:

– Ты всегда сам думал за нас. Ты и решай теперь…

Тэмуджин, недовольный его ответом, спросил:

– А вы разве не должны думать вместе со мной, заботиться о будущем семьи?

Тот снова недоуменно пожал плечами. Помолчав, он сказал открыто:

– Я в таких делах ничего не понимаю. Если спросишь, как поступить с каким-нибудь врагом, я знаю, что сказать. Здесь – не знаю. Может быть, верно говоришь… но я сделаю так, как ты решишь.

Остальные сидели, отрешенно насупившись, опустив головы.

Тишину прервала мать, она решительно сказала:

– Ты наш нойон, ты будешь отцом ребенка, значит, главное слово за тобой, а уж мы во всем тебе подчинимся. Сейчас мы решили это дело в своей семье, но по обычаю нужно согласие и других сородичей. Поэтому на обряде должны присутствовать твои дядья и двоюродные братья – чтобы в будущем никто не мог сказать, что было какое-то нарушение, а потому, мол, незаконно.

Тэмуджин подавил вздох. «Придется, раз так нужно», – подумал он. На предстоящем обряде ему больше всего не хотелось видеть предателей своего отца.

– Мы их позовем, – сказал Тэмуджин.

– Позвать-то позовем, но приедут ли они? Однажды они нас пригласили к себе, когда мы скрывались в ононских горах, но ты отказался идти к ним. Как бы они не припомнили нам это.

Тэмуджин задумался. Поразмыслив, он пожал плечами:

– Ну, тогда был другой случай. Они меня не на родовой обряд приглашали, а жить с ними. Я отказался, и они знают почему: потому что они бросили нас на погибель. Но мы выжили и сейчас приглашаем их на родовой обряд, и они обязаны приехать. Да у них теперь и повода нет отказаться. Вот и на этой облаве мы с ними вместе были, в одном крыле, даже вместе брызгали нашим предкам. И живем теперь мирно, рядом, хоть и не в одном курене.

– Они нарочно могут не приехать. Чтобы потом очернить тебя перед соплеменниками, обвинить, что принимаешь в свой род чужих.

Тэмуджин снова задумался. То, что говорила мать, имело резон, в будущем это могло стать каким-то пятном на их семье. Но он махнул рукой, решительно сказал:

– Ну, если так, пусть и не приезжают. Дело это касается нашей семьи, как мы сейчас решили, так и будут поступать наши потомки, у них не будут спрашивать. Я их приглашу, а они пусть выбирают, приехать или отказаться. Но одного из них, для порядка, я смогу попросить приехать.

– Кого же это? – спросила мать.

– Унгура.

Та удивленно посмотрела на него.

– Этот чем лучше других? Не он ли задирал нос, когда дядья хотели отобрать наше знамя?

– Я с ним разговаривал на этой облавной охоте. Видно было, что он не держит вражды на меня, да и по разговору было заметно, что вошел в ум. Думаю, он приедет, если позову. Еще я приглашу Кокэчу, ведь он знает всех наших предков. Будут ближние нукеры отца, деда Бартана, а в курене Сагана есть даже один старец, бывший нукер прадеда Хабула – они тоже будут за нас просить, и предки нам не откажут. Главное ведь, чтобы предки были согласны, а эти – как хотят.

– Хорошо. – Мать помолчала, раздумывая, и сказала: – Тут есть еще одна сторона, и мы должны обговорить это сейчас.

Все посмотрели на нее.

– Просто усыновить ребенка и растить его в семье – это одно. – Мать внушительно смотрела на Тэмуджина. – Но иное – укладывать его в родовой зыбке: тогда он станет наследником, наравне с другими…

– Знаю, – быстро сказал Тэмуджин. – Потому я сейчас выношу закон: если у меня потом будут другие дети, то этот ребенок станет наследником наравне со всеми. Если других детей не будет и я умру рано, то всем улусом будет править Хасар, а этому ребенку должна достаться равная со всеми доля.

– Ты это окончательно решил? – строго переспросила мать, испытующе глядя на него.

– Да.

– Что ж, так мы и сделаем, если это случится… – Она подала знак Бортэ, и та принесла маленький кувшин с арзой. – Выпейте за свой закон, и чтобы потом я иного не слышала, если наступит пора исполнить его.

Тэмуджин отлил несколько капель на огонь, затем поднялся с кувшином и чашей в руках, подошел к онгонам. Обращаясь к предкам поименно, прося благословения, отлил перед каждым онгоном по нескольку капель. Вернувшись, он наполнил чаши на столе. Взяв свою чашу, он снова оглядел братьев.

– Все согласны с моим решением?

– Да, – сказал Хасар, и за ним повторили остальные.

– Кто не согласен?

Все промолчали.

– Тогда выпьем и будем держаться этого закона до конца.

Хасар и Бэлгутэй выпили одновременно с ним до дна, а младшие пригубили свои чаши и отдали Тэмуджину. Тэмуджин пригубил от каждой и передал матери. Та пригубила одну и отдала Бортэ, другую выпила сама. Бортэ пригубила и отдала Хасару. Тот выпил половину, остальное отдал Бэлгутэю. Закон в семье по новорожденному ребенку был принят.

Затем стали обсуждать проведение обряда. С приглашением к сородичам решили отправить Хасара с Бэлгутэем.

– Поезжайте сейчас же, – приказал им Тэмуджин.

– А кому передать? – спросил Хасар. – Дяде Даритаю? Он ведь самый ближний.

– Нет. – Тэмуджин подумал. – Ему не надо.

– Почему?

– Потому что он, самый ближний нам человек, предавал нас наравне с другими. Сейчас там всеми заправляет Алтан, ему и передайте наше приглашение, скажите, что зовем всех. Если он не примет, заедете ночевать к Унгуру и скажете, что я хочу с ним встретиться. Пусть приедет вместе с вами или назовет место и время встречи.

После утренней еды братья под присмотром матери оделись в лучшие одежды и, взяв из своего подросткового отряда два десятка нукеров, с восходом солнца выехали из куреня на восточную сторону.

* * *

Проводив братьев, Тэмуджин долго сидел у очага, думал. На вопрос Бортэ, не нужно ли ему чего-нибудь, он отрицательно качнул головой, и та, укутав ребенка, прихватив несколько беличьих шкурок для шитья, ушла к матери Оэлун.

«Что это будет за человек? – Вопрос о родившемся ребенке, вдруг зародившись в нем, не уходил из головы. – Станет ли мне как родной? И будут ли потом у меня свои дети? Как бы это узнать?..»

Он вспомнил о Кокэчу и быстро оделся. Вышел из юрты и, сев на одного из коней, стоявших у коновязи, рысью направился на западную сторону. На стук копыт из юрты нукеров выскочил молодой парень, но, узнав его, не решился окликнуть и лишь с изумлением посмотрел ему вслед.

За куренем он направил коня к реке. Приблизившись к тальникам, красневшим на утреннем солнце, держась в десяти шагах от зарослей, по протянувшейся длинной и узкой проталине пустил коня во весь опор. Он спешил к стойбищу Мэнлига, стоявшему выше по реке.

Стойбище из полутора десятков юрт, где жили со своими семьями Мэнлиг и пятеро старых отцовских нукеров, стояло недалеко, всего в шести-семи перестрелах от куреня. Уже за третьей излучиной вдали, за красноталовыми кустами он увидел расположенные вдоль берега айлы. Всмотрелся, напрягая зрение: над небольшой, пятистенной юртой шамана поднимался желтый дымок. «Кажется, он дома, если это не братья в его юрте», – неуверенно подумал он.

На стук копыт из большой юрты вышел Мэнлиг. Он удивленно взглянул на него и, поздоровавшись, спросил:

– Все ли хорошо у вас? Не случилось чего-нибудь?

– Нет, Мэнлиг-аха, я тебе потом все расскажу, а сейчас хочу поговорить с Кокэчу. Он дома?

– Ночью приехал с Бурхан-Халдуна и теперь спит. Я его разбужу, пойдем.

Они вошли в малую юрту. Кокэчу уже встал и сидел за маленьким столиком у очага.

– А ты уже встал? – удивился Мэнлиг и с улыбкой оглянулся на Тэмуджина. – Я ведь недавно заходил сюда, возжег огонь в очаге, а он лежал и храпел тут… Ну, вы поговорите о своем, я буду в большой юрте.

– Хорошо, брат Мэнлиг, я потом зайду к вам. – Тэмуджин прошел вперед и сел по правую руку шамана.

Кокэчу, придерживая на голых плечах ягнячий халат и потянувшись, железным крюком пошевелил аргал в очаге, потом взял деревянный домбо, налил в чашу какой-то отвар, спросил:

– Будешь?

– Налей.

Кокэчу подал ему наполовину наполненную медную чашу.

– Ну, что хочешь спросить?

– Моя жена родила.

Кокэчу пожал плечами.

– Случилось то, что должно было случиться.

Тэмуджин отпил из чаши и поставил на стол.

– Я хочу узнать, что это будет за человек.

– А я давно посмотрел на него, еще осенью, до того, как вода в реке не замерзла.

– И каким он будет?

Кокэчу улыбнулся.

– Тревожиться тебе об этом нечего. Будет он и умен, и силен, и тебе послушен. Увидишь, он немало прославит твой род. Правда, жизнь у него будет недолгой, не превысит возраста твоего отца, но потомство даст хорошее.

– Благодарю тебя, брат Кокэчу. Это я и хотел узнать… А еще… будут у меня свои дети?

– И здесь можешь не тревожиться, будут и свои.

– Сыновья?

– И сыновья будут.

– Сколько?

– Э-э… ты уже за грань переходишь. Об этом лучше не говорить – восточные духи не дремлют.

– Понимаю, брат, и я очень благодарен тебе.

– Главное, потом не забудь эти слова.

– Не забуду. Я хочу принять ребенка в свой род, завтра или послезавтра, пока луна прибывает, нужно свершить обряд. Надеюсь на тебя, помоги обратиться к предкам.

– Приду, куда же я денусь.

Выйдя от него, Тэмуджин зашел к Мэнлигу, посидел, угостился поднесенным архи и, пригласив всех на обряд, поехал домой.

XI

Киятские нойоны, получив приглашение от семьи Тэмуджина, тоже собрались на свой совет.

Алтан принял послов с приличествующим почтением, не глядя на их малолетство и то, что они, родные его племянники, каких-то три-четыре года назад на его глазах бегали по куреню сопливые и голопузые. Он вежливо выслушал их и велел накрыть для них стол. Поговорив немного, расспросив о здоровье матери Оэлун, о других новостях в их семье, он оставил с ними Хучара с Тайчу, а сам вышел. Созвав в малую юрту братьев и старших племянников, он надолго уединился с ними.

О том, что жена Тэмуджина понесла от меркитов, кияты были наслышаны еще осенью, вскоре после меркитского похода. В первое время они на все лады обсуждали эту новость, прикидывая, к чему могло случиться такое событие, что это за примета, не проклятие ли для рода киятов. Перебрав все возможные исходы, согласились на том, что это, должно быть, наказание самому Тэмуджину – за его чрезмерную гордость. И, выжидая, как теперь Тэмуджин поступит с такой женой, они были уверены, что он отправит ее обратно к родителям, откажется от нее. Но время проходило, тот продолжал жить с ней, и даже как будто по-прежнему дружно. Удивляясь этому, они гадали, как он в таком случае поступит с ребенком.

– Как-нибудь избавится от чужака, – уверенно говорил Даритай, когда в очередной раз зашел разговор об этом. – Тэмуджин, что ни говори, парень не промах, найдет какой-нибудь способ.

– Еще не хватало, чтобы в нашем роду меркиты затесались, – возмущенно повторял Бури Бухэ. – Ясно, что он должен уничтожить такого приблудка.

Алтан, проницательно щуря глаза, выстраивал свои догадки:

– Убить-то не убьет, он как отец его постарается приличие соблюсти, да и Оэлун не такая, но выход они найдут.

Но теперь, узнав, что Тэмуджин не только не думает избавляться от ребенка, но еще собирается принимать его в свою семью, свершать родовой обряд, который полагался только кровным наследникам, все они были несказанно удивлены.

– Этому поверить нельзя! Что слышат мои уши? – первым возмутился Даритай, выслушав Алтана. – Да он что, совсем голову потерял с этой своей хонгиратской сукой? Не-ет уж, хватит, хватит ему сумасбродничать, это не детские игры… Слышишь, Алтан, нельзя нам позволять такое, надо поехать к нему и заявить, что мы против… Вот до чего дошел без родительского кнута, уж что-что, а этого Есугей не допустил бы. Ведь это же надо дойти до такого! Ладно, что знамя не хотел отдавать, но теперь-то… ясно, что никто из предков не одобрит его.

С ним полностью был согласен Бури Бухэ.

– Да я ведь давно вам говорил! – кричал он, покрывая другие голоса. – Еще когда он отказался идти к нам из ононских гор, когда за ним охотился Таргудай, я первый сказал, что он сумасшедший…

– Позор на все племя! – глядя на дядей, злорадно улыбнулся Сача Беки. – Видно, так он жену свою ублажает, а та уж взяла его в свои руки. Верно говорят: хороший мужчина холит коня, а плохой – жену.

– Так и скажем ему, – повторил Даритай, – мол, в своем айле делай что хочешь, а это касается всего рода, и мы не позволим.

– Поедем! – с готовностью кричал Бури Бухэ. – Я так и скажу ему: хватит, скажу, тебе беситься, пора и за ум браться.

Лишь Унгур сидел, не проронив ни слова, искоса поглядывая на других, да Алтан, не слушая никого, все думал о чем-то про себя. Наконец, придя к какому-то решению, он поднял руку, требуя тишины.

– Я думаю, мы не будем ему мешать, пусть он делает свое.

– Как это – пусть делает?! Что ты говоришь, брат Алтан?! – Бури Бухэ заревел, изумленно заглядывая ему в лицо. – Что это такое, еще меркитов среди нас не хватало…

Даритай и племянники выжидающе смотрели на Алтана.

– Я же не говорю, что это хорошо. – Тот с тонкой улыбкой смотрел на Бури Бухэ. – Я тоже считаю, что это худшее, до чего может дожить человек. Но мы не будем мешать ему, потому что этим он только себе делает плохо, а не нам. На него одного это пятно ляжет. Сача Беки правильно сказал: это позор на все племя. Так и есть, теперь к такому человеку у соплеменников не будет доверия, а это нам на руку. Он сам себя порочит, себе же роет яму. Понимаете? При этом Джамуха усиливается, а мы будем при нем. Так что пусть Тэмуджин усыновляет меркитского отпрыска. И мы поедем к нему, раз он приглашает, но не будем ему ни в чем перечить. Не нужно злить его лишний раз, настраивать против себя. Кто знает, как в будущем жизнь повернется, может быть, он еще нужен будет нам, потому и не будем ссориться с ним чересчур. Поедем, не дадим ему лишнего повода сказать, что мы были против него. Посидим, посмотрим на все и вернемся, с нас от этого не убудет. Зато потом у нас будет еще одна стрела против него – мы всегда можем шепнуть людям, указать на этот его изъян… Но сейчас мы не будем препятствовать: пусть себе роет яму, а мы даже поможем ему. Ну что, верно я говорю?

Даритай, уже при последних словах смотревший на него с улыбкой, радостно воскликнул:

– И как ловко ты всегда придумываешь! Видно, тебе какие-то духи подсказывают. Так мы и сделаем, пусть он роет себе яму. Так даже лучше.

– Да делайте вы как хотите! – махнул рукой Бури Бухэ. – Не понимаю ничего в ваших хитростях. И я не поеду к нему… Архи у меня своего хватает, а у такого человека я пировать не буду.

– Я тоже не поеду, – сказал Сача Беки. – Я и видеть его не хочу.

– Правильно, Сача, да ты весь в меня пошел! – вскрикнул Бури Бухэ и хлопнул его по плечу, заставив его побледнеть от боли. – Пусть хитрят да договариваются другие, а мы с тобой не такие, верно? Мы можем только прямо говорить!..

Даритай испуганно оглянулся на них:

– Как это вы не поедете? Ехать, так всем!

Алтан, поразмыслив про себя, положил руку ему на плечо.

– Пусть не едут, может быть, это и хорошо. Этим мы тоже покажем, что не очень-то одобряем, а приехали только из приличия.

Даритай, то оглядываясь на Бури Бухэ, то вновь поворачиваясь к Алтану, раздумывая, под конец сказал:

– Да и я, пожалуй, не поеду… нет… а, ну уж ладно, съезжу с вами. Зато потом он не сможет ни в чем нас обвинить.

Алтан насмешливо посмотрел на него:

– Вот и хорошо. А то я подумал было, что мне с одним Унгуром придется ехать.

* * *

Послы Тэмуджина, получив утвердительный ответ, уехали в тот же день. Ушли к себе и Даритай с Унгуром, сославшись на неотложные дела. Бури Бухэ отправил домой Сача Беки с Тайчу (эти двое жили в его айле), передав с ними приказ своим женщинам: перегнать два кувшина арзы и сварить котел медвежьего мяса, а сам задержался у Алтана.

Выждав, когда они остались наедине, Бури Бухэ посмотрел на него в упор:

– Давай, брат, выпьем вместе, поговорим по душам. Давненько мы с тобой не сидели, ведь ты все время то к Джамухе, то к другим керуленским нойонам ездишь, а про нас совсем забыл.

Алтан усмехнулся, поняв, что тот требует от него дарового угощения, сберегая свое архи, дорогое в весеннее время.

– Нет уж, брат Бури. Как я могу сидеть с тобой и пить архи, когда к Тэмуджину надо ехать? Я что, пьяный поеду к нему? Нет уж, сделаем все дела, а потом соберемся вместе и попируем.

– Да что за человек этот Тэмуджин перед нами? – возмущенно вскрикнул Бури Бухэ. – Хан он, что ли? Почему нельзя выпившим к нему приехать?

– Кто бы ни был он, а считаться с ним теперь приходится, – уже без улыбки промолвил Алтан. – К нему нужно ездить трезвым. Да и с Джамухой мне надо встретиться, кое-что сказать ему…

Бури Бухэ отстал, поняв, что на этот раз не удастся уговорить его, однако продолжал чертыхаться:

– Вот вы раньше Таргудаю все кланялись, и что из того вышло? Он обманул нас, обобрал, и мы еле убежали от него. А теперь нового онгона себе нашли? Да мне он – тьфу! Я к нему и пьяный могу приехать, понравится ему или нет…

Алтан раздраженно махнул рукой.

– Ладно, Бури, ведь ты сам признал, что в этом ничего не понимаешь. Потому мне и приходится за всех вас думать. Вот и сейчас надо без ошибки решить, как все сделать так, чтобы потом нам всем не пожалеть. Поэтому ты иди, не мешай мне…

Тот замычал недовольно, скрипнул зубами и молча вышел из юрты. Ругаясь и плюясь, он пошел к коновязи, сел на коня и рысью выехал из айла.

Алтан велел позвать Хучара.

Тот пришел в большую юрту, где столы с угощением были уже убраны, сел к очагу, приготовившись слушать.

– Сейчас поедешь к Джамухе, – сказал Алтан. – Мне сейчас лучше там не показываться. Скажешь ему, что Тэмуджин нас пригласил на свой обряд с меркитским отпрыском. Его, конечно, тоже пригласят. Так вот, передай ему от меня, чтобы не вздумал отговаривать Тэмуджина от этого дела, потому что это нам выгодно. Пусть поддакивает и соглашается с ним во всем…

XII

В айле Тэмуджина все было готово к обряду. Еще с вечера перед онгонами на белом войлочном коврике стояла потемневшая от старости, но все еще добротная зыбка из бересты, с гладкими обручами из ивовых прутьев, к которым были привязаны свежие перья филина. Застлана она была мягкой белой овчиной и покрыта синим шелковым одеяльцем. По наружным стенкам ее на мертвых узелках висели маленькие, пожелтевшие от старости мешочки с пуповинами всех, кто прежде лежал в этой зыбке, – деда Бартана, деда Тодоена и их братьев: хана Хутулы (отца Алтана), Хутугту-Мунгура (отца Бури Бухэ), Ухин-Бархага (деда Сача Беки и Тайчу); после них – Есугея, Даритая, рано погибших Мунгэтэ и Негуна (родителей Унгура и Хучара); самого Тэмуджина и его младших братьев. Зыбка эта, родовое гнездо киятов, сделанная руками Хабул-хана, по наследству перешла к его сыну Бартану, от него – к Есугею и потому хранилась в их семье.

Со вчерашнего дня в айле было чисто убрано. Сани и арбы, прозимовавшие у молочной и кожевенной юрт, были передвинуты наружу айла; места у коновязи и между юртами были очищены от мерзлых куч конского и коровьего аргала. Также было убрано вокруг айла, у юрт охранного отряда и рабов.

Рано утром из ближнего стада привезли большого белого барана, и Тэмуджин сам зарезал его, разделал тушу по костям. Женщины в молочной юрте еще с вечера выгнали архи, арзу и хорзу, а с утра наварили сметаны и затем, отмыв бараньи кишки, отварили мясо и кровь.

Когда красноватое солнце едва приподнялось над восточными холмами, за куренем показались сородичи-кияты. Хачиун с Тэмугэ, высланные в дозор сторожить их приезд, примчались оттуда бешеным галопом, огласили айл криками:

– Едут дядья!

– Впятером едут!

Мать Оэлун, выйдя из молочной юрты, взволнованно расспрашивала их:

– Кто из них едет? Дядья – все?

Хачиун, едва удерживая поводьями рвущегося коня, сгибая пальцы на руке, перечислял:

– Дядя Даритай, дядя Алтан, дядя Бури, брат Унгур и брат Хучар.

– С нукерами?

– Нет, без нукеров.

Мать тут же распорядилась:

– Уберите лишних лошадей от коновязи. Хасар, Бэлгутэй и Хачиун, втроем будете встречать сородичей!

Тэмуджин с Бортэ сели перед очагом. Бортэ держала в руках закутанного в одеяльце ребенка. За посаженную мать по уговору должна была быть мать Джамухи. За ней послали подросшую Тэмулун.

– Скажи, что сородичи уже подъезжают! – крикнула ей вслед мать Оэлун, второпях присев перед бронзовым зеркалом, наматывая на шею длинные коралловые бусы. – Пусть поторопится.

Та пришла принаряженная, в высокой собольей шапке и пепельного цвета шелковом халате, приветливо поздоровалась со всеми, поклонилась онгонам и заняла место у зыбки с женской стороны. Напротив, с мужской стороны, уже сидел Тэмугэ.

– Значит, мы с тобой будем укладывать ребенка в зыбку? – насмешливо глядя на него, спросила его Хуриган-эхэ.

– Да! – Тот, важно подбоченившись, смотрел на нее.

– Ну, тогда не ошибись, хорошенько подумай, прежде чем отвечать мне, а то, как бы беды не вышло.

– Не ошибусь, – так же важно отвечал тот. – Я все знаю.

Мать Оэлун, с улыбкой косясь на них, присела к очагу, усадив за собой Тэмулун. Рядом с ней стоял большой деревянный бочонок, наполненный пенным молоком, – это был утренний удой со всего коровьего стада. Остальные братья вышли встречать гостей.

Снаружи донесся неторопливый топот копыт. Тут же послышались голоса Хасара и Бэлгутэя, громко приветствовавших сородичей. Те отвечали и что-то спрашивали. Среди остальных слышался хриплый, похмельный голос Бури Бухэ:

– А почему он сам не встречает сородичей? Что?.. Ладно, посмотрим…

Братья приглашали гостей в юрту. Полог приоткрылся, впустив яркий утренний свет, и первым, шагнув через порог, вошел Алтан. Он был в дэгэле, покрытом темно-красным шелком, и новом лисьем малахае. За ним следовали остальные, так же принаряженные, в разноцветных шелковых одеждах.

Алтан со строгим лицом, не взглянув на хозяев, прошел на западную сторону и устремил взор на онгонов. Сняв шапку, приложив руку к груди, произнес:

– Как поживаете в верхнем мире, почтенные наши предки и сородичи? – и низко им поклонился.

За ним проследовали остальные и так же кланялись, обращая свои приветствия «деду Хабулу», «дяде Бартану», «брату Есугею», заверяя, что помнят и чтят их. Вернувшись на место, они наконец взглянули на сидящих.

– Ну, с хорошим днем вас! – со скорбным лицом глядя на Тэмуджина, промолвил Алтан. – Вы пригласили нас на обряд, вот мы и прибыли.

– С прибылью вас, – коротко сказал Даритай, покосившись на ребенка в руках Бортэ.

– Позвать позвали, а встречают, будто каких-то проходимцев, – недовольно бурчал Бури Бухэ. – Хозяин в юрте сидит, как чжурчженский хан…

Тэмуджин встал со своего места, подавляя в себе неприязнь, указал им рукой:

– Садитесь с нами, уважаемые дядья и братья. Не будем считаться да придираться друг к другу, к чему хорошему это приведет? Лучше посидим вместе, поговорим по-хорошему да исполним обряды.

Оэлун поднесла гостям по чаше молока.

Скоро пришли Джамуха с братом Тайчаром. Поприветствовав всех, они заняли свои места пониже сородичей-киятов. Недолго погодя прибыли Мэнлиг и Кокэчу, подошли четверо старейшин, нукеров деда Бартана, и один древний старец с посохом – ближний нукер прадеда Хабула. Этому, как слышал Тэмуджин, было уже далеко за семьдесят лет, но он до сих пор скакал верхом и жил при войске, в тысяче Сагана. От предложения перейти в большой курень неизменно отказывался, мечтая умереть в войске, а еще лучше – на коне, в битве с врагами.

Выждав, когда все угостились и поговорили о новостях, о прошедшей зимовке, о видах на весну, Тэмуджин вежливо обратился ко всем:

– Ну, все приглашенные прибыли, к обряду все готово. Пожалуй, пора приступить к делу?

– А чего еще ждать? – проворчал Бури Бухэ. – Скорее начнем и скорее закончим… а там найдется, наверно, чем нам горло промочить.

Гости встали, толпясь, стали выходить из юрты.

Солнце поднялось на высоту копья, день начинался ясный, безоблачный. На внешнем очаге жарко горели смолистые сучья, привезенные вчера из тайги.

Кокэчу, наскоро облачившись в свои шаманские одежды, в шлеме с закрытым бахромой лицом, подошел к очагу. Тэмуджин, стоя позади него, держал в руках туесы с молоком и архи. Оэлун держала широкую бронзовую тарелку с кусками парящего на холоде мяса. К ней жалась Бортэ с ребенком на руках.

Кокэчу взял из рук Тэмуджина сначала молоко и, приговаривая молитвы, стал лить на огонь, затем так же полил и архи. Потом взял из рук Оэлун мясо и масло, так же с молитвами побросал в огонь.

Угостив богов, они отошли от костра. Кокэчу взял в руки бубен с колотушкой, постоял, замерев на месте, будто прислушиваясь к чему-то, и потом стал медленно стучать по натянутой бычьей шкуре. С каждым стуком тело его подрагивало, медные и серебряные подвески на дэгэле тонко позванивали, бахрома на лице мелко потряхивалась. Толпа гостей, став широким кругом, притихла, потупив лица, украдкой посматривала на шамана.

Кокэчу, все громче постукивая в бубен, обратил лицо к небу, громко начал свое призывание:

Сэг, сэг, сэг, сэг, сэг, сэг, сэг!..

Белые боги – правнуки солнца,

Черные боги – потомки луны,

Ваши владения – вечное небо,

Ваши собранья – в созвездье Мушэд[22].

Вам открываются темные тайны,

Вы узнаете доподлинно, точно

Что нас постигнет в ближнее время,

Что ожидает нас в дальнюю пору,

Что приведет нас к блаженству и счастью,

Что опрокинет в пучину страданий…

Прошлою осенью я обращался,

К вам от подошвы Бурхана-халдуна.

В ночь полнонолунья огонь возжигал я

В капище старом, вином окропляя.

Спрашивал я о ребенке дареном

Волею неба потомку Хабула.

Вы сокровенную правду открыли,

В уши вложили мне с громом небесным;

Я среди белых, сверкающих молний

Стоя, услышал грохочущий голос:

«…К вам он явился с севера, чтобы

Страны на севере к вам преклонить,

Будет он первым из воинов хана,

Кто завоюет лесные народы,

Кто приведет их под синее знамя,

Кто огласит им отцовский закон.

Люди те темные, дикие нравом,

Бешеным зверям и птицам подобны.

Яд выдыхают уста их клыкастые,

Черная печень их желчью вскипает,

С детства привычны к кровавым побоищам,

Кровью людскою сызмальства вспоены,

Войны и битвы – им игры желанные…

Их приведет этот мальчик к покорству,

Примет их в руки крепко и властно,

Плетью приручит, сделает верными

Псами стремянными, ловчими птицами,

С ними он дальние земли на западе

Путь до которых – многие месяцы,

К синему знамени предков преклонит,

Имя отца до последнего моря,

На остриях своих стрел он проносит…»

Так отвечали мне ханы небесные.

Нынче же я вопрошаю смиренно

Предков почтенных, стоящих в начале

Кият-борджигинов, старших и младших.

Хана Хабула прошу отозваться,

Дать свое слово законное, правое.

Можно ли класть в эту зыбку породную

Мальчика, ныне рожденного матерью

В доме у отпрыска вашего славного.

Джучи-Хасар[23] – ему имя отважное,

«Сын Тэмуджина» – будет он зваться…

Тэмуджин, вслушиваясь в шаманское призывание, поначалу испытывал приятное чувство, изумляясь искусному описанию будущих подвигов ребенка и намекам на величие их ханства, а затем вдруг встревожился.

«А если на небе возмутятся и не разрешат укладывать ребенка в зыбку? – мелькнула в голове мысль. – Слишком уж Кокэчу приукрашивает, дает волю языку, а предкам может не понравиться преждевременное бахвальство. Рассердятся и запретят даже прикасаться к зыбке, и окажусь я в глупом виде. Дядья посмеются надо мной, они, видно, и так недовольны…»

Он украдкой взглянул на них. Бури Бухэ, растягивая губы в насмешливой улыбке, что-то говорил на ухо Даритаю. Тэмуджин напряг слух, едва слышно уловил:

– Это же вранье, где такое видано? Пусть еще скажет, что самих мангадхаев[24] завоюет и в плен приведет…

Даритай, тонко улыбаясь в ответ, махнул рукой: мол, пусть себе болтают…

Кокэчу вынул из-за пазухи свою медную шаманскую чашу, не глядя, протянул руку назад, взял поданный Тэмуджином туес с арзой. Наливая в чашу, он с силой побрызгал в небо – на восемь сторон, поворачиваясь по ходу солнца. Затем он резко бросил чашу вверх. Та замелькала в воздухе, переворачиваясь, поблескивая на солнце, и упала на землю. Все устремили взгляды на нее. Чаша сидела на донышке. Кокэчу поднял ее, так же старательно побрызгал в небо и снова бросил. Чашка снова упала на донышко. Еще раз побрызгал шаман, бросил, и снова чашка упала на донышко, глядя влажной от вина красноватой медью в синее безоблачное небо.

– Предки разрешают укладывать ребенка в родовую зыбку! – огласил Кокэчу.

В толпе тут же прорвался оживленный гомон, гости громко обсуждали случившееся. Оэлун с торжествующей улыбкой повернулась к Бортэ, обняла ее. Та с прослезившимися глазами счастливо смотрела вокруг.

Хозяева стали приглашать гостей в юрту.

Алтан в это время, сузив глаза, задумчиво посматривал вокруг. Даритай склонился к нему, украдкой косясь по сторонам, обиженно зашептал:

– Что же это такое?.. Выходит, им все можно? Творят что хотят, и все им с рук сходит. Где же справедливость?

– Видно, пожалели их предки…

– Я что-то не пойму, – хрипел им в уши Бури Бухэ, толкая локтем. – Это что, сам дед Хабул разрешил им, что ли?

– Спроси у шамана.

– А может, он там, наверху, давно из ума выжил, а мы все молимся ему? Может, зря все это?..

– Тихо ты! – шикнул на него Алтан. – Не шуми зря, об этом мы потом поговорим. Кто знает, может быть, дед Хабул сейчас на каком-нибудь пиру сидит, выпил, опьянел, а эти лезут к нему с вопросами, про какую-то зыбку спрашивают. Дед спьяну не понял и разрешил, а потом протрезвится и накажет. Все может быть.

– Точно ты говоришь! – округлив глаза, сипло прохрипел тот. – На пьяную голову все может быть… ладно, пусть они вытворяют, им же потом отвечать, верно? А мы хоть архи ихнего выпьем, раз приехали.

В юрте все расселись по местам.

Мать Оэлун взяла с медного блюда на столе приготовленную заранее баранью лытку и подала посаженной матери. Тэмуджин вынул из колчана новую стрелу с синим оперением и также поднес посаженной матери. Бортэ развернула теплое одеяло и отдала ей ребенка голышом.

Хуриган-эхэ осторожно приняла его, а тот, почувствовав холод и чужой, не материнский запах, заорал звонким, сверлящим голосом, вызвав одобрение у присутствовавших стариков.

– Глотка неслабая, – качали они седыми головами. – Жить будет.

– С таким голосом как не выжить?..

– О-о, как громко ревет! Сразу видно, что нойон.

– Такого и в битве далеко услышишь, и на охоте слова не пропустишь.

– Что говорить, крепкий парень уродился…

Хуриган, одной рукой прижимая ребенка к себе, в другой держа лытку со стрелой, обратилась к сидящему рядом Тэмугэ:

– Кого положить в зыбку, ребенка или кость?

– Ребенка! – криком ответил тот.

– Кого положить в зыбку, ребенка или кость? – повторила она громче.

– Ребенка!

Хуриган-эхэ помедлила и раздельно, будто с угрозой, спросила еще раз:

– Кого положить в зыбку, ребенка или кость?

– Ребенка!

Младенец в руках у Хуриган-эхэ кричал во все горло, отчаянно отбиваясь руками и ногами.

– Кого уложить в зыбку, стрелу или ребенка? – задала та новый вопрос.

– Ребенка!

– Кого уложить в зыбку, стрелу или ребенка?

– Ребенка!

– Кого уложить в зыбку, стрелу или ребенка?

– Ребенка!

– Как положить ребенка, вверх или вниз головой?

– Вверх!

– Вверх или вниз головой?

– Вверх!

– Вверх или вниз?!

– Вверх!

Хуриган отдала кость и стрелу Тэмугэ, а исходившего криком ребенка наконец уложила в зыбку. Оэлун и Бортэ стояли тут же, наготове; втроем они, суетясь, утешали младенца, пеленали в ягнячьи шкуры. Женщины по очереди покачали зыбку, спели ему хвалебные песни, затем Бортэ осталась кормить его, а Оэлун с Хуриган начали угощать гостей.

К полудню пир был в самом разгаре. Приодетые к празднику рабыни уже по третьему разу сменяли блюда с мясом, вареной сметаной, сырой печенью, почками, сердцем и другой снедью, заносили новые кувшины с архи и арзой. Гости уже сказали слова благопожеланий, поднесли подарки новорожденному – у зыбки горкой лежали теплые одеяльца, детские штаны и халатики, шапочки и гутулы на вырост, на них же сложены были маленькие ножички, тоненькие ивовые луки с надетыми тетивами, крохотные колчаны со стрелами-годоли, бараньи бабки, обереги и подвески из орлиных, рысьих, медвежьих когтей, собачьих и волчьих клыков…

Подвыпившие гости посиживали за столами, вели задушевные беседы. Разноголосый гомон разносился по юрте. Повеселели, разговорились даже старики, бывшие нукеры деда Бартана и прадеда Хабула. Обычно сдержанные и суровые на людях, теперь они, выпив крепкого и расчувствовавшись, благодушно общались с молодыми. Одного из нукеров деда Бартана окружили младшие братья, тот им рассказывал о случае на давней войне с татарами.

– Мне тогда еще пятнадцати лет не исполнилось, – старчески осиплым голосом рассказывал тот. – А Есугей-нойон тогда еще и не родился. Я в ту пору все время рядом с Бартан-багатуром находился. Один раз я его в битве выручил: на него сзади мечом замахнулся татарин, уже хотел ударить, а я успел подскочить к нему сбоку с топором… шею ему наполовину разрубил. Мне прямо в лицо плеснуло горячей кровью, как из ковша, а тогда зима была… в рот мне попало на три больших глотка… я и проглотил. Тогда я впервые отпробовал вражеской крови – настоящим воином стал!.. А после битвы Бартан-нойон меня отхлестал плетью.

– А за что же он вас отхлестал? – удивленно спросил Хасар, восторженным взглядом взиравший на него сбоку.

– За провинность! – Старик строго сдвинул седые брови. – За то, что взял из кучи татарскую мадагу, когда еще не делили добычу. Позарился я на рукоятку из белой кости, на конце ее вырезана была голова невиданного зверя, а сама кость белая, как сметана… Ну, а я тогда молодой был, глупый и дерзкий, так и сказал своему нойону: разве не могу взять всего лишь одну мадагу, когда вам в битве жизнь спас. А он мне ответил: «А что другое ты, мой нукер, должен был делать в битве?..» Вот какие мудрые слова он сказал! Я тогда сразу в ум вошел, понял, что такое нукер. Потом уже, перед тем, как возвращаться из похода, Бартан-багатур выстроил все войско и среди других похвалил и меня. А то, что побил, он правильно сделал, – закончил он свой рассказ. – Что будет, если каждый будет хватать из добычи, какой это порядок?

Тэмуджин расспрашивал другого старейшину, бывшего нукера прадеда Хабула, о том, как тот ездил в Китай и как чжурчженский хан принимал его.

– Хабул-хан плавал и нырял не хуже выдры, по Онону с одного берега до другого под водой мог проплыть, – надсадным старческим голосом рассказывал тот. – А тогда, в гостях у чжурчженского хана, когда подходило время пира, он сказал, что южная страна очень жаркая для монголов, и он хотел бы пировать у реки. Тот согласился, и столы накрыли на берегу Хатунай-гола[25]. На пиру Хабул много ел и пил, показывая, что доверяет хозяевам. Но время от времени, под видом того, что ему нужно охладиться, он купался в реке и подолгу заныривал, а на глубине выблевывал все съеденное и выпитое. Когда чжурчженский хан спросил его, почему он так долго находится под водой, Хабул отвечал, что внизу вода холоднее, и он после этого бодрее себя чувствует…

Тэмуджин, слушая старика, подумывал вскользь: «Хабул-хан не раз ездил в Китай на переговоры, Амбагай-хан и Ухин-Бархаг были там казнены, а мне когда-нибудь приведется ли там побывать?..»

Киятские нойоны сидели на пиру понурые, почти не вступали в общие разговоры. Словно чем-то обделенные, они кривили лица в насмешливых ухмылках. Алтан и Даритай с язвительными лицами перешептывались между собой. Бури Бухэ зло чертыхался, бурчал под нос, но пил много и жадно, часто хватая со стола кувшин и наливая себе одному. Выпив, он с хрустом рвал зубами бараньи хрящи, медленно и тяжело жевал, шевеля желваками, зло поблескивая вокруг мутными глазами.

Тэмуджин посматривал на них и не мог угадать, чем дядья недовольны: то ли они ожидали, что им здесь будут оказаны особые почести, как старшим сородичам, что им будут подносить ценные подарки, или думали, что хозяева должны были просить у них особого разрешения на принятие младенца в киятский род. На всякий случай, чтобы этот праздник не явился началом каких-то новых обид и счетов между ними, Тэмуджин решил перед отъездом дядей особо поблагодарить за участие в обряде и каждому преподнести весомый подарок. Он уже обдумывал, чем одарить их, но дальнейшее разом перечеркнуло его задумку.

Бури Бухэ под конец, насытившись и опьянев, заснул за столом, свесив голову на грудь. Сидевшие рядом, стараясь не разбудить его, негромко беседовали между собой. Однако тот вскоре проснулся, огляделся вокруг, приходя в чувство. Взял со стола чашу с арзой и выпил двумя глотками.

– Что это за арза? – поморщившись, он со стуком поставил чашу на стол. – Вы в нее воды добавили, что ли?

– Что ты говоришь, брат Бури? – удивленно посмотрела на него мать Оэлун. – Видно, тебе что-то почудилось.

Во время пира она особенно старалась ублаготворить старших сородичей и смотрела за тем, чтобы перед ними неизменно было и горячее, и крепкое, и теперь было видно, как изумили ее слова деверя. Однако она знала несносный нрав Бури Бухэ, умение его на ровном месте затеять свару, и поэтому попыталась сгладить положение.

Она примирительно улыбнулась:

– Говорят, у того, кто часто пьет хорзу, арза на вкус не отличается от воды. Так и ты, видно, потерял вкус?

Но тот, уже наливаясь злобой, непримиримо вскинул голову:

– Нет уж! Ты мне не говори. Я и арзу, и хорзу получше вас всех знаю. Я этого питья столько выпил, что вам за всю жизнь не выпить!

Вокруг все примолкли, прислушиваясь к их разговору.

– Брат Бури, послушай. – Мать Оэлун смутилась и, не находя других слов, сказала: – Тебе показалось, никто тебе в вино воду не добавлял.

Даритай, хранивший обиду на Оэлун еще с той поры, как она отказалась выходить за него замуж, поддержал Бури Бухэ.

Он хихикнул, расплываясь в пьяной улыбке:

– Говорят, однажды восточный дух угощал западного: налил ему в чашу свою мочу и до полысения доказывал, что это китайский архи. Ха-ха-ха…

Но его смеха никто не поддержал. Оэлун вспыхнула и уже без улыбки сказала:

– Вы вдвоем напились здесь, не отказывались, ни одной чаши не пропускали, а теперь начали выдумывать неведомо что. Не знаю, что вы там надумали, но прошу нам праздник не портить.

Бури Бухэ, глядя на нее красными от злобы глазами, крикнул:

– А что это у вас за праздник? Принимаете в наш род всяких врагов и думаете, что никто вам и слова не скажет? Нет уж. Я молчать не буду. Вы опозорили нас перед всем племенем!

Тэмуджин, слушая его, стал догадываться, что слова пьяного дяди – не только его собственные мысли. «Они все обсудили между собой и вместе оценили наш поступок, – подумал он. – Что ж, посмотрим, что еще скажут».

Чувствуя растущую на сердце тревогу, он ждал, когда скажет слово Алтан, чтобы после ответить дядьям. Он уже знал, как ответит им: предки только что на их глазах разрешили уложить ребенка в родовую зыбку и их обвинения не только ничего не значат, но идут против высшей воли. Еще он собирался им напомнить, что дядья сами совершили неизмеримо больше вреда для своего рода, переметнувшись к тайчиутскому Таргудаю и вместе с ним пытаясь уничтожить семейство своего брата Есугея. И что он, Тэмуджин, не помня обиды и считая, что между ними наступил мир, собирался заступиться за них перед своим отцом и всеми предками, а они снова начинают никому не нужную вражду…

В это время мать Оэлун, решив сдержать свое возмущение, старалась успокоить братьев покойного мужа и, как могла, пыталась вернуть разговор в мирное русло:

– Уважаемые братья, вы уж не будьте так строги к нам, может быть, угощение наше не так богато и арза не такая крепкая, но ведь мы от всей души постарались, – говорила она, и было видно, что она неловко чувствует себя перед гостями. – Вы, наверно, привыкли за богатыми столами пировать…

Однако Бури Бухэ, уже распалившись, не мог остановиться и кричал ей в ответ:

– Не в столах ваших дело! Мы не голодные, чтобы слюни пускать на ваши угощения. Главное: кто вы такие, чтобы на нас, киятских нойонов, посматривать свысока? Если вам улус большой достался, то все вам позволено, что ли? Нет уж! Мы, ваши дядья, – старшие в киятском роду, и мы должны все решать! А вот ты – кто такая? Случайно к нам попала от какого-то бродячего меркита, а спеси как у найманской ханши. Теперь и невестка твоя от меркитов принесла, а Сочигэл ваша, та и вовсе с ними осталась. Сейчас она там, наверно, из-под мужчин не вылазит, штаны не успевает надевать… Для чего больше, скажите мне, она там осталась? Я-то ее знаю, у нее же течка круглый год! Скоро, может, и она появится с таким же отродьем, вы и того щенка в наш род примете? А мы вам не позволим!..

– Замолчи, Бури Бухэ! – краснея, со слезами на глазах вскрикнула Оэлун.

– Чего замолчи? Чего замолчи?! Тебе правда не по нутру? А я всегда буду говорить правду! Я никого не побоюсь, и там, наверху, ответ буду держать перед предками, как и держал всегда перед ними! Сам дед Хабул меня стегал плетью, и дядя Амбагай, и дядя Бартан, все меня били, но ничего, я все выдержал, человеком стал. А вы-то… что за семья такая, одни меркитские суки, ха-ха-ха… И что вас к северу так тянет? А ты, Бэлгутэй, что так смотришь на меня?

– Я убью вас! – крикнул тот, глядя на него широко открытыми глазами, не вытирая стекавших по обеим щекам слез.

В юрте стало так тихо, что слышно было, как поддувал за стеной ветерок и где-то далеко кто-то рубил дрова. Мать Оэлун оторопело взглянула на пасынка и, еще больше растерявшись, накинулась на него:

– Ты что тут болтаешь, кого ты можешь убить? – Она не знала о том, что он сотворил в меркитском походе с семьями напавших на их стойбище воинов.

Тот, будто не слыша ее, упорно смотрел на Бури Бухэ.

– Ты что, угрожаешь мне, своему дяде? – Бури Бухэ насмешливо хохотнул. – Ха-ха-ха, ишь ты, сопли еще не просохли, а туда же. Думаешь, напугал меня? Если тебе не по вкусу мои слова, так поднимись!.. Что, боишься? Правильно, бойся меня, потому что я тебе хребет одной рукой сломаю, как новорожденному ягненку. Или возьму за обе ноги, размахнусь и об землю – кости рассыплются… Но ничего, мать твоя новых нарожает. Она теперь в убытке не останется, ха-ха-ха!

Тэмуджин, так и не дождавшись слов от Алтана, хотел было встать, чтобы позвать нукеров и приказать схватить распоясавшегося Бури Бухэ, вывести из юрты и избить до полусмерти, но тут почувствовал, как сидевший рядом с ним Кокэчу сжал ему локоть.

– Ни слова в ответ, – тихо сказал тот, по-прежнему бесстрастно глядя вперед. – Сиди, как будто ничего не слышишь.

И Тэмуджин, сжав зубы, отказался от своей мысли, полагаясь на совет шамана.

Наконец в разговор вмешался Алтан. Тая насмешливую улыбку в губах, он взял Бури Бухэ за локоть.

– Ну, хватит, хватит, ты уже достаточно сказал. Поедем домой, мы там своим кругом посидим.

– Верно говоришь, поедем лучше домой, мы не желаем здесь сидеть! – Бури Бухэ победным взглядом окинул собравшихся. – У нас дома и своей арзы хватит, чтобы напиться, нам от вас ничего не нужно.

Алтан дал знак Хучару и Унгуру, те вывели под руки Бури Бухэ из юрты. Даритай, поджав губы, ни на кого не глядя, быстро вышел следом. Алтан задержался на короткое время, посмотрел на хозяев.

– Вы уж не сердитесь на нашего Бури. Сами знаете, как выпьет, так и болтает сам не знает что. Какой с него спрос?

Он развел руками, показывая, что сожалеет о случившемся, и, сокрушенно вздыхая, вышел наружу.

В юрте зависла тяжелая тишина. От коновязи некоторое время доносились голоса, перезвяк удил, и наконец послышался удаляющийся топот копыт. Уже за айлом раздался веселый смешок Даритая и за ним густой, утробный хохот Бури Бухэ.

– Ну, я им сказал так сказал! – на всю округу кричал тот. – Я ни перед кем молчать не буду!..

Тэмуджин, застыв с каменным лицом, со стиснутыми зубами, долго не мог разжать онемевшие кулаки под столом.

XIII

С начала месяца хагдан весна решительно повела свое наступление по всей степи, не давая зиме зацепиться ни на день, вытесняя ее куда-то прочь, за дальние горы и леса. На небе все больше места отвоевывало солнце, неизменно удлиняя свой путь. Заметно было, как все дальше к востоку отодвигалось место его восхода и к западу – место заката. Хотя зима, не желая уходить добровольно, ночами все еще пыталась отвоевать уступленное, нагоняла холода, днями тепло уверенно забирало свое, прогревая все, что попадалось перед ней в степи. Под яркими лучами потемнели, осели в оврагах сугробы, на склонах все шире выступали проталины. На оголившихся желто-бурых склонах набирал силы выживший в бескормицу скот.

Люди, оправившись от сумятицы дальних кочевок и перегонов, от пережитых потерь в стадах и табунах, понемногу налаживали жизнь. Каждый, как мог, пытался восстановить поголовье своих стад.

Из куреней, расположенных по Онону, мужчины, собравшись большими толпами, с навьюченными лошадьми в поводу отправлялись в дальний путь – к кереитам и найманам. Везли они припасенные на этот случай, дорогие в тех краях собольи, беличьи, лисьи, бобровые, медвежьи, волчьи, оленьи, росомашьи, выдровые, нерпичьи шкурки (добытые на охоте или приобретенные в прежние времена у северных племен) – обменивать на кобыл, коров, овец…

Те, кому нечего было обменивать, снова шли в тайгу – добывать звериное мясо, иные кололи и ловили рыбу, нанимались в пастухи, отдавали сыновей в услужение нойонам и богатым соплеменникам – каждый по-своему думал, как прокормить свои семьи.

Некоторые из отчаянных, сбившись в разбойничьи стаи, шли в набеги на найманов на дальнем западе, на татар на востоке либо на мелкие племена по северным долинам – Селенге, Уде, Хилге, Сухэ, Ингоде, Шэлгэ – грабить и воровать.

А в это время поджидало монголов худшее потрясение.

В середине месяца, едва поправился скот, татары двумя тумэнами войска напали на восточные борджигинские улусы. Стремительной лавой пройдясь сначала по Улзе, они перекинулись на долину Онона. Вел их злейший враг монголов – Мэгуджин-Соелту из рода алчи, хан северных татар. В прошлую войну он потерпел сокрушительное поражение в битве у Джили-Буха от киятского Есугея, лишившись имени непобедимого воина, а теперь, видно, решил отомстить монголам и вернуть старую славу. Долго он выжидал удобного времени, чтобы отыграться, и наконец-то дождался. Борджигины теперь ослабли, от былой их силы мало что осталось. Союз их во главе с Таргудаем развалился еще осенью, а теперь, еле перезимовав вразброд, кто в северных межгорных долинах, кто в южных гобийских пустынях, они только что вернулись на Онон и еще не успели по-настоящему оправиться.

Татарский набег был столь внезапен и сокрушителен, что ни один из монгольских улусов не смог собраться с силами и оказать сопротивление. Охваченные страхом, люди врассыпную бежали из куреней в леса и камыши, скрывались в оврагах, в прибрежных тальниках – каждый старался спастись от несущейся лавины смерти. Многих в открытой степи настигали татарские разъезды, завидев издали, облавили как зверей, отрезая им пути, расстреливали на расстоянии, окружали и рубили мужчин, а женщин с детьми угоняли в плен.

Татары шли двумя крыльями, продвигаясь по обоим берегам Онона. Не встречая почти никакого сопротивления, они чувствовали себя хозяевами на монгольской земле и, исполненные давней ненависти к монголам, бесчинствовали вовсю, давали волю мести за свое поражение в прошлой войне. Ночами, останавливаясь в захваченных куренях, они требовали вина и мяса, а наевшись и напившись, буйствовали и грабили беспомощных жителей. Уходя, увязывали на вьючных лошадях мешки с одеждой, тканями, шкурами, посудой, сбруей, седлами – забирали все сколько-нибудь ценные вещи, разбирали и увозили добротные юрты.

В одном из бесудских куреней ставшие на постой пришельцы особенно распоясались. Озверев от безнаказанности, они стали хватать и насиловать молодых женщин и девушек, надругались над женой и десятилетней дочерью старшего нойона. К предводителю татарского отряда подошли возмущенные старейшины и потребовали прекратить бесчинства, а тот в ответ приказал живьем зажарить их на кострах. И долго – даже через многие годы – как говорили люди, на месте того куреня пахло жареной человечиной, а ночами слышались жуткие крики замученных стариков…

В течение нескольких дней пройдясь вверх по долине и немного не дойдя до Хурха, в том месте, где Онон поворачивает на северо-восток, татары наконец, нагрузившись добычей, повернули назад. К востоку от этого места по основному течению Онона был угнан почти весь скот, догола ограблены курени, множество людей уведено в рабство. А уцелевшие монгольские воины, так и не дождавшись от своих нойонов никаких призывов и приказов к действию, не зная, где они находятся (те на лучших лошадях бежали быстрее всех), держались разрозненными кучками вблизи своих куреней, прячась за гребнями увалов, по оврагам и лесочкам. Скрипя зубами, они смотрели, как уходят на восток многотысячные татарские колонны, угоняя их скот, жен, сестер, сыновей и дочерей.

Таргудай со своим улусом в это время, недавно вернувшись с Аги, находился всего в полудне пути выше по Хурху. Татары, видимо, об этом не знали, и вражеский набег до него не дошел. Избежав нападения, он на следующий день после ухода татар принес в жертву богам трех лошадей и столько же рабов, утверждая, что это они уберегли его от беды. Получилось так, что больше всех пострадали от врагов именно те улусы, которые осенью первыми откочевали от него и ушли на восток. Те, кто видел в эти дни Таргудая, рассказывали, что он был без ума от радости, пил архи прямо из кувшинов, от души веселился и хохотал.

– Возомнили о себе невесть что, а боги наказали их, указали им место, – ликовал он. – Нечего было от меня убегать. Разбрелись, как бараны без пастуха, вот и стали волчьей добычей. Пусть, пусть их еще пощиплют, пусть на них еще чжурчжени нападут. Это будет им на пользу, наберутся ума, вспомнят, как хорошо было им при мне, да прибредут обратно, никуда не денутся.

Однако Таргудай ошибся в том, что пострадавшие роды вернутся к нему и он по-прежнему будет властвовать над борджигинами. По тем куреням уже вовсю рыскали киятские Алтан, Бури Бухэ и Даритай со своими людьми, призывали нойонов кочевать в другую сторону.

Алтан после того, как обещал Джамухе привлечь на его сторону борджигинские роды, отошедшие от Таргудая, сразу же послал во все ононские курени своих людей, чтобы они выведывали все, что там происходит, и доносили ему. Он выжидал лишь удобной поры – какой-нибудь смуты среди них или такого события, когда тем стало бы уже нечего терять и ему наверняка удалось бы переманить их на Керулен, в улус Джамухи. И такое событие произошло. Как только ему сообщили о татарском набеге, о том, как пострадали от них борджигины, он тут же понял, что пришла пора ему действовать. Через малое время он вместе с братьями и племянниками, взяв многих старейшин и воинов, из тех, что были известны в народе, имели влияние, скакал к пострадавшим улусам.

В два дня непрерывной скачки (на ходу меняя заводных лошадей), добравшись до низовья Шууса, они застали там полный разгром куреней соплеменников. Приняв участие в поминках по погибшим, разузнав о подробностях татарского набега, кияты решительно взялись за дело.

– Вы что, думаете, они на этом остановятся? – убедительно говорил Алтан, сидя в юрте баруласского нойона, где собрались знакомые соплеменники. – Где вы видели, чтобы волки не вернулись за недоеденным куском? Когда они переварят проглоченное, они возвращаются за остальным. И эти так же: ушли только чтобы унести взятое на первый раз. И это у них была только разведка – прощупать, какие у вас силы. В этот раз Мэгуджин с двумя тумэнами пришел, а потом он с еще большим числом придет – татарам сейчас самое время добить вас окончательно. Или вы думаете, что они будут дожидаться, когда вы соберетесь с силами и придете мстить? Нет уж, они поспешат покончить с вами сейчас же, истребить дотла, чтобы от вас и сотни воинов не осталось. А потому вам надо уходить с этого места как можно скорее… Куда? А туда, куда ушли мы и живем привольно, без никакой опаски. Там уж вас никто не достанет. С востока – керуленские улусы, на запад – кереитское ханство, да и у Джамухи с Тэмуджином такие силы, что никакие татары к ним не сунутся.

Даритай с Бури Бухэ так же разговаривали со своими знакомыми, и прибывшие с ними старейшины и воины тоже не сидели без дела, они неустанно ездили по куреням и подбивали всех на уход.

Растерянные борджигинские нойоны со своими подданными, не видя иного выхода из опасного положения, не зная, как больше им спастись, без раздумий откликнулись на их призыв. Собравшись с остатками имущества, они бурным потоком хлынули наискосок через все междуречье, к верховьям Керулена. Первыми двинулись баруласские и буданские улусы, за ними пошли мангуды, бесуды, дорбены, сулдусы, оронары, баарины, урянхаи, горлосы… Шли они по ровной степи будто наперегонки, обгоняя друг друга, словно состязались в том, какой из куреней быстрее доберется до места.

На третий день пути к вечеру кочевья приблизились к Керулену. Кияты привели их на место своей осенней стоянки на северной стороне долины. Огромное скопище борджигинских кочевий раскинулось на небольшом пространстве – благо что скота у них было мало, пастбищ обширных не требовалось. Тут и там широкими кругами запрудились повозки, и люди, забившись в них, стали обживаться. Задымились костры, всадники, разъезжая вокруг, охотились на тарбаганов и дроф, добывая еду, многие ездили на реку, облепив низкие берега, они ловили рыбу, а иные, найдя следы дзеренов, пускались за ними в погоню…

* * *

Киятские нойоны, кое-как расположив прибывшие с ними роды, указав им места, где поставить временные стойбища, пересели на свежих лошадей и в тот же день прискакали в айл Джамухи.

Джамуха, уже зная о том, что творится на Ононе, зная, что кияты все уехали туда (Алтан перед отъездом с посыльным сообщил ему обо всем), ждал их с величайшим нетерпением. И когда наконец воин охраны заглянул в юрту и сообщил ему, что прибыли киятские нойоны, он тут же, накинув легкий халат, чуть ли не бегом выскочил наружу.

– Ну что, как вы съездили? – с нетерпением расспрашивал он, подходя к коновязи, вглядываясь в их лица. – Поговорили с народом?

Алтан, Даритай и даже Бури Бухэ (обычно неприязненно хмурый при нем) – все смотрели на него с веселыми улыбками.

– Пятьдесят с лишним тысяч народа привели под твое знамя, – торжественно доложил Алтан. – А войска с ними – больше пятнадцати тысяч.

– А ну, пройдемте в юрту, там поговорим!

Джамуха на этот раз как самых дорогих гостей принимал киятских нойонов. Он тут же велел зарезать молодую овцу и накрыть стол с лучшей едой, с крепкими китайскими винами.

Пока женщины готовили еду, нойоны по-свойски, без церемоний расселись вокруг очага и переговорили обо всем. Алтан подробно рассказал Джамухе о событиях на Ононе, о полном разгроме борджигинских родов, о своих трудах, о том, как они днем и ночью разъезжали по куреням и призывали народ, склоняли, убеждали, грозили… Поименно, сгибая пальцы на обеих руках, он перечислил те роды, которые они привели с собой, заодно называя количество людей и воинов в них.

И, твердо глядя на него, закончил свой рассказ:

– Ну, Джамуха-нойон, пора тебе поднимать ханское знамя!

Джамуха быстро налил всем из медного кувшина вина, высоко поднял свою чашу:

– Ну, мои нагаса, наконец-то пришло наше время.

Поздним вечером, когда потухала заря на западных горах, они, вдоволь набив животы вином и мясом, обговорив до мелочей то, как дальше будут действовать, пришли к заключению: Джамуха сам поговорит с керуленскими нойонами, призовет их встать под его ханское знамя, а киятские нойоны возьмут на себя борджигинов.

На прощание, когда гости, толпясь у коновязи, садились на коней, Джамуха твердо уверял их:

– Знайте, что в моем ханстве вы будете самыми первыми людьми. Я не забуду древнее правило: дядья по матери ближе сородичей по отцу.

– А мы будем держать своих борджигинов в узде. – Алтан, сидя в седле, тряс кулаком. – Пока мы с тобой – они никуда не денутся. А борджигины, сам знаешь, большой вес тебе придадут. Без них какое может быть ханство?..

XIV

Джамуха проснулся рано утром. Голова была свежая, похмелья не чувствовалось, словно не пировал он до ночи с киятскими нойонами. Вспомнил о пришедших к нему борджигинских улусах, и снова счастьем и восторгом заполнилось все у него в груди, он невольно улыбнулся, ощущая прилив теплого, радостного чувства…

«Выходит, и вправду в глазах монголов я теперь большой нойон, могущественный властитель! – торжествующе думал он. – Разве пришла бы ко мне такая уйма народа, если это не так?.. И вот, пятьдесят тысяч людей, пятнадцать тысяч войска вдобавок к моим! Теперь-то уж я первый человек в племени, никто со мной не сравнится…»

От избытка радостных чувств он с силой отбросил одеяло, вскочил, накинув лежавший рядом красный халат, подарок Алтана. Подойдя к бочонку на женской стороне, зачерпнул березовым ковшиком крепкий, бьющий в нос айраг.

Выпив полковша, утолив жажду, он вернулся на место, лег на спину, заложив обе руки под затылок, стал думать.

Еще с предыдущего разговора с Алтаном, когда тот впервые высказал ему мысль о ханстве, Джамуха загорелся душой и решил добиться своего во что бы то ни стало. Алтан тогда объяснил ему положение в племени, подробно разложив все по косточкам, убедил, что дело это вполне достижимое.

Теперь же, когда тот сдержал свое слово и борджигины действительно пришли в его улус, Джамуха окончательно поверил, что перед ним дорога открыта. Все было готово для того, чтобы поднять ханское знамя. Джадаранский род полностью был в его руках. Он знал, что дядья теперь боятся его как огня и во всем будут послушны, без раздумий пойдут туда, куда он укажет. В этом, размышляя наедине с самим собой о происшедших событиях, он видел свой великий подвиг: все-таки сумел полностью занять отцовское положение! Если бы тогда он не осмелился, промедлил и упустил решающий миг (когда схватился за нож и пустил его в ход), не было бы его нынешнего могущества, не достиг бы он верховенства в своем роду. Оценивая случившееся в тот день – то мгновение, когда его рука почти независимо от его разума потянулась к ножу и не дрогнула, – он стал считать его началом своего восхождения. Как бы там ни было, с тех пор два тумэна воинов были в полной его воле. Это было залогом того, что теперь и остальные керуленские нойоны будут так же покладисты с ним, как прежде с его отцом.

«Теперь-то они узнали истинное мое нутро, – мстительно думал он, вспоминая свой разговор с ними прошлой осенью. – Тогда они без почтения говорили со мной, поучали, пытались мне навязать свое, но теперь, наверно, в штаны наложили, когда услышали, что я сделал со своими дядьями. Поняли, что я непростой человек, что с любым из них могу расправиться, кто встанет на моей дороге…»

Но и этого было еще недостаточно, чтобы взойти на ханский трон: оставалась другая половина племени – по старой памяти считавшаяся первенствующей – борджигины. И вот, благодаря киятам почти половина их пришла к нему, а по следу их, как его уверял Алтан, придут и другие. И Джамуха, ясно видя всю благоприятность своего положения, был настроен решительно, понимал, что медлить больше нельзя: все вокруг зыбко, на ходу все меняется, и будет ли потом у него такая возможность, никто сказать не может.

Тонко прищурившись, все так же лежа на спине и неотрывно глядя на маленький сучок на жердочке потолка, он выносил окончательное решение: «Надо все проделать как можно скорее, чтобы потом не пожалеть. Я не упустил того единственного мгновения, чтобы взять в руки свой джадаранский род, а теперь не должен упустить эту благоприятную пору, чтобы стать монгольским ханом…»

Об анде Тэмуджине он после первого разговора с Алтаном о ханстве бесповоротно решил: «Как ни посмотри, хоть мы и анды, и давали клятву друг другу, а разные у нас дороги. Враждовать с ним не буду, но у меня свой путь, и больше не буду оглядываться на него…»

Однако, обдумывая предстоящий разговор с керуленскими нойонами, он невольно возвращался к мысли о Тэмуджине, размышлял, как бы проделать все это подальше от его глаз: не хотелось, чтобы тот прямо сейчас узнал о том, что он призывает нойонов под свое знамя.

«Пусть потом узнает, когда все свершится, – неопределенно думал он. – Так будет лучше…»

Поэтому, хотя поначалу он собирался пригласить нойонов к себе в курень, чтобы показать им свое величие и богатство, угостить всех до отвала, одарить каждого, а потом и выразить им свою волю, позже решил воздержаться от этого. «Лучше поговорю с ними в другом месте, может быть, у тех же джелаиров, как тогда, осенью, – подумал он. – Зато смогу держаться свободно, без оглядок».

Джамуха оделся и вызвал сотника охраны. Тот пришел, коротко поклонился и стал неподвижно. Сквозь бесстрастный взгляд воин внимательно присматривался к нему: в добром ли духе молодой нойон, чего от него сегодня можно ждать.

– Поедешь к джелаирскому Тохоруну, – строго сказал Джамуха, оглядев его с головы до ног. – Да оденься прилично, чтобы всем было видно, что это посол джадаранского нойона, а не чей-то пастух… Передашь ему, что завтра в полдень я буду у него, пусть соберет тех, кто был у него осенью. Скажи, что разговор будет важный и касается всех, поэтому пусть нойоны прибудут без задержки.

«Отныне нужно говорить со всеми построже, ханское слово должно быть твердым, как железо», – подумал он, невольно поднимая голову выше.

Сотник снова поклонился и хотел выйти, но Джамуха раздраженно остановил его:

– Подожди, я еще не все сказал. Пошли людей к моим дядьям, пусть сегодня перед вечером прибудут ко мне. Иди.

XV

Тэмуджин шесть дней провел на северной стороне Керулена, на летних урочищах, осматривая травы и деля пастбища между стадами и табунами. Близилась перекочевка, а количество поголовья за минувшую зиму изменилось, и старое разделение пастбищ теперь не годилось. Еще в начале весны Кокэчу вместе с джадаранскими шаманами смотрели по звездам и вывели лучший день для кочевки – шестнадцатое число месяца мангир[26]. Тогда и договорились Тэмуджин с Джамухой в назначенный день вместе перейти на летние пастбища.

Сопровождали его в поездке старшие табунщики и те из тысячников, чьи отряды должны были летовать на этих землях, охраняя скот. Были с ними и несколько уважаемых старейшин улуса – их Тэмуджин взял, чтобы помогли без лишних споров разделить пастбища, не давая табунщикам перетягивать к себе лучшие места. По северо-западной стороне его земли соприкасались с кереитскими летниками, и он в эти дни дважды ездил к ним договариваться о пограничных межах.

Тэмуджин собирался дня через три возвращаться домой, когда ночью в его походное стойбище прискакали двое посыльных от тысячника Дохолху, с пятью своими сотнями охранявшего курень в этом месяце. Они привезли сообщение о татарском нападении на борджигинские улусы, о полном их разгроме и о том, что многие из них прибыли на земли Джамухи и что привели их к анде дядья-кияты. И еще сообщили посыльные, что дома у него сейчас находятся шаман Кокэчу со своим отцом Мэнлигом и оба просят его поскорее приехать.

Ошеломленный неожиданной новостью, Тэмуджин не стал дожидаться утра и, оставив табунщиков и старейшин довершать дележ пастбищ, вместе с тысячниками тут же выехал в курень.

Весь путь проскакали без остановок. Тэмуджин на неутомимом меркитском жеребце, подаренном Джамухой, оторвался от остальных на сотню шагов. Те кнутами подгоняли своих лошадей, стараясь не сильно отставать, и растянулись длинной вереницей.

По броду перешли реку, и когда солнце, скрытно взойдя за дальними, стелющимися над горизонтом тучами, выглянуло над восточной сопкой, они были в курене.

Мэнлиг и Кокэчу, переночевав в юрте братьев и нукеров, сидели в большой юрте за столом, беседуя с матерью Оэлун.

Увидев вошедшего Тэмуджина, Кокэчу улыбнулся:

– Тэмуджин наш быстр как барс, долго ждать не заставит. А еще в народе идут такие разговоры: Тэмуджин-нойон оставил военные дела и взялся за хозяйство. И вправду: всю весну провел в стадах да табунах, теперь уже лето наступает, а он все не угомонится. Если бы каждый был так старателен в хозяйстве, то все разбогатели бы не хуже уйгурских купцов.

Как ни взволнован был Тэмуджин сообщением о татарском набеге, увидев беспечную улыбку Кокэчу, внутренне успокоился. Спокоен казался и Мэнлиг, молча потягивавший горячий суп из деревянной чашки.

Мать и Бортэ (она скромно сидела на своей женской стороне с младенцем на руках) при виде Тэмуджина скоро собрались и вышли.

Усевшись на хойморе, не притрагиваясь к еде и питью, Тэмуджин с нетерпением взглянул на гостей.

– Видно, татары решили, что мы настолько ослабли, что можно открыто нападать на нас? – спросил он, глядя на Мэнлига.

Тот вздохнул, отставив чашку.

– Давно сказано: как кулан к седлу не приучится, так и татарин к миру не привыкнет.

– По каким местам они прошли и как встречали их борджигины? – продолжал расспрашивать Тэмуджин.

Мэнлиг коротко рассказал обо всем, что было известно, – про угон скота и пленных, о том, что монголы не смогли оказать сопротивления.

– А что же Таргудай со своими тайчиутами? – спросил Тэмуджин. – У него ведь есть еще силы.

– До него как раз татары и не дошли, он ни одного жеребенка не потерял.

– А поднять войска, собрать других даже не попытался?

– Не только не пытался, говорят, он еще и смеялся над ними и говорил, мол, пусть еще чжурчжени на них нападут. Борджигины теперь проклинают его, плюются в сторону его куреня и клянутся, что не придут к нему на помощь, когда к самому Таргудаю приступят враги.

– Долго же доходило до людей, чтобы понять, что это за человек, – горько вздохнул Тэмуджин.

Кокэчу усмехнулся, насмешливо покосившись на него.

– Что, брат Кокэчу, опять я не то говорю? – Не скрывая раздражения, Тэмуджин зло посмотрел на него.

– Какая разница, доходило это до них или нет? – смиренно пожал тот плечами. – Ты думаешь, это их заботило? Для людей и восточный черт будет неплох, пока он их не трогает. Каждый будет молчать и радоваться, если не с него, с соседа шкуру сдирают. А теперь, конечно, заверещали, когда сами в беду попали.

– Хочешь сказать, что все они одинаковы?

– Рано или поздно ты это поймешь.

Тэмуджин помолчал, осмысливая его слова, и, не придя ни к чему, перевел разговор:

– Наверно, татары на этом не угомонятся, раз никто им не оказал сопротивления. Надо ждать, что они снова придут.

– Рано или поздно придут, на то они и враги, – задумчиво промолвил Кокэчу. – Но нам сейчас важнее то, что рядом с нами творится.

Тэмуджин вопросительно посмотрел на него.

– Твои дядья очень уж проворно воспользовались этим татарским набегом. Еще шум не успел утихнуть, а они прискакали туда и начали призывать всех под знамя Джамухи. Это неспроста. Если они отсюда так быстро узнали о том, что случилось там, выходит, у них среди борджигинов были расставлены свои люди, которые должны были извещать их обо всем, что там творится. А то, что они немедленно взялись переманивать людей к Джамухе, значит, что давно задумали свое дело и были готовы действовать. – Кокэчу внушительно смотрел на Тэмуджина.

– И что?

– Как что? Разве тебе это ни о чем не говорит? А я думаю, что дядья твои тут не сидят без дела: они задумали поднять Джамуху на ханский трон. Ты понимаешь, что происходит у нас под носом?

– Ну, так уж сразу на ханский трон… – с сомнением пожал плечами Тэмуджин. – Раз они живут с Джамухой, к нему и привели, к кому же больше было вести их…

Однако, возражая шаману, он уже осознавал, что тот прав.

Добавил свое и Мэнлиг, рассуждая почти слово в слово с мыслями Тэмуджина. Он начал медленно, но твердо обозначая свои мысли, как что-то тщательно обдуманное и вырешенное:

– Главное тут в том, что они делают это втайне от тебя, скрывают все. А почему? Прошло уже немало дней, но ни дядья, ни анда не сообщили тебе о том, что случилось на Ононе, а это ведь не какое-нибудь мелкое дело: не каждый год татары нападают такими силами… Это одно, а другое: как ты думаешь, твои дядья привели бы столько людей на земли Джамухи, если между ними не было такого уговора? Ведь нет? Значит, они заранее об этом договорились. А для чего им это нужно? Давно ли они такими жалостливыми стали, что понеслись в такую даль помогать пострадавшим? На что Джамухе эти ограбленные борджигины, для чего ему селить у себя нищих беглецов? Да еще они ведь прошлогодние кровные враги ему: в войне с борджигинами погиб отец его Хара-Хадан, а он вместо того, чтобы отомстить им, вдруг взялся их спасать? Нет, у них другая задумка – не иначе они собирают всех соплеменников под себя: тут и свои керуленские, вдобавок к ним борджигины, хоть и захудалые, но числом своим и древними знаменами поддержат.

Тэмуджин промолчал, ощущая на душе какое-то досадливое чувство, будто его в чем-то обманули, бросили одного.

«Мы ведь с ним как будто помирились, обговорили все между собой… – недоуменно перебирал он мысли. – Я и на этот раз поддержал его, когда он своих дядей убил, войска свои подтянул, два дня рядом с куренем держал. После этого он должен был и со мной посоветоваться, чего бы ни надумал. Такое дело скрывают от врагов, а не от друзей… Наверно, я бы не стал противиться, если они пришли ко мне и сказали, что хотят Джамуху поднять на ханство. Как я мог бы им возразить?.. Хотя, на самом деле, какой из него хан? Один только гонор. Но и это лучше, чем жить всем вразброд, хоть какой-то порядок будет. И я ему помогал бы… Но они решили все скрыть от меня, а это враждебный поступок… И что он дальше будет делать? Какое место мне в своем ханстве укажет?..»

Так и не решив, как ему держаться по отношению ко всему этому, он пожал плечами:

– Ну и пусть они создают свое ханство. Мне они ничего не сказали, и что я должен теперь делать? Да и кому от этого будет плохо?

– Всем будет плохо! – Кокэчу, вдруг разом отбросив свою обычную сдержанность, зло заговорил: – Этот твой анда со временем такое может натворить, что втрое хуже Таргудая окажется.

– Ну, я-то рядом буду, обуздать его всегда смогу, – сказал Тэмуджин. – Меня он послушается.

– Когда он станет ханом и подомнет под себя всех, обуздать его даже ты не сможешь. Сейчас он как смирная собака, а получит над всеми власть – в бешеного волка обернется. И он уже показал себя на этой облавной охоте. Ты позволил ему стать тобши, всего лишь на три дня отдал ему власть, и что он начал вытворять? Ты ведь сам же удивлялся ему, разве не так?

Тэмуджин молчал, вновь чувствуя правоту шамана.

– А теперь подумай, что будет не через три дня, а через три года, в какую пучину наше племя он заведет. Умом он еще ребенок, а пылу и гордости как у чжурчженского хана, к тому же неумеренно пьет… Такой человек в ханы не годится, и если мы сейчас не пресечем его затею, потом все будем локти себе грызть.

– Ну, а что же мне делать? – пожал плечами Тэмуджин. – Пойти к нему и потребовать: откажись от этой затеи, ты не будешь ханом? Или ездить по куреням, к тем же борджигинам, и призывать их: не избирайте Джамуху, он погубит вас? Это будет смешно, и я не могу вести себя так – все подумают, что завидую ему, хочу сам залезть на ханский трон.

– Мы уже знаем, что не станешь, – махнул рукой Кокэчу. – И потому не просим об этом. Но обещай, что потом, когда нойоны придут к тебе и скажут: «Стань нашим ханом», ты не откажешься.

– И когда это будет? – недоверчиво покосился на него Тэмуджин. – С чего это они вдруг ко мне придут?

– Видно, что раньше, чем ты думаешь, а приходят с этим тогда, когда деваться больше некуда, – уклончиво ответил Кокэчу, но взгляд его был тверд. – А когда и с чего – это лишь вечное небо знает.

Тэмуджин пристально посмотрел на него и, поняв, что у Кокэчу есть какие-то свои виды, промолчал, перебирая в уме услышанное.

Хотя он и знал, что ему суждено в будущем стать ханом, он не думал, что это может случиться так скоро и нежданно. Только недавно получив отцовское владение и едва освоившись на месте нойона, он считал, что время его ханства еще далеко. На стремление анды (если оно и было на самом деле) он смотрел как на такое же глупое ребячество, как однажды высказанное им желание выучить волчий язык. Но Кокэчу сейчас явно толкал его на ханский трон, а это уже не было шуткой. По молчанию Мэнлига было видно, что он полностью согласен со своим сыном.

Кокэчу, не дождавшись от него ответа, заговорил:

– Не хваля тебя, скажу: у тебя еще много недостатков для настоящего хана, но, кроме тебя, им стать некому. Ты ведь хотел навести порядок в степи, осенью даже предлагал нойонам вместе взяться за это, и что услышал в ответ? Они даже не поняли важности того, что ты им говоришь, решили, что ты жаждешь власти, – на большее ума у них не хватает, это все мелкие и ничтожные людишки. Единства в племени нет, а долго так продолжаться не может – татарский набег нам показал, как это опасно. А раз люди не понимают ничего, для того и нужен им хан, чтобы смотреть за всеми, вразумлять их словом и делом, держать всех в узде. Но если допустить к трону такого, как Джамуха, станет еще хуже. Поэтому хочешь или не хочешь, а время твое пришло. Ты хотел порядка, вот и берись за это. Или ты испугался, когда дошло до самого дела? – Кокэчу насмешливо прищурился.

– Ну, хорошо, раз нужно, – припертый доводами шамана и внутренне еще с трудом осваиваясь с неизбежным, согласился Тэмуджин. – Только сам я не буду никого призывать или уговаривать… Если захотят люди меня видеть своим ханом, тогда не откажусь…

– Вот и хорошо, – улыбнулся Кокэчу. – Пока от тебя ничего больше не требуется. Ну, а теперь мне пора.

Он с невесомой легкостью поднялся на ноги и пошел к двери мягким, звериным шагом, на ходу надевая свою волчью шапку. Когда он обернулся, у него было уже совсем иное лицо – не то, с которым он только что сидел и беседовал с ним. Вновь на Тэмуджина смотрел, будто пронзая насквозь, холодный, отчужденный взгляд. Казалось, мыслями он был уже не здесь, а где-то далеко. Кивнув на прощание, шаман легкой тенью вышел из юрты.

Тэмуджин смотрел ему вслед, на закрывшийся за ним полог, и на миг перестал верить в действительность происходящего. «Уж не сон ли это… – подумалось ему, и он незаметно ущипнул себя за кисть левой руки. – Нет, не сон, вот и Мэнлиг наяву сидит, почесывает бороду…»

Отбросив от себя наваждение, бодрясь, он обратился к нему:

– Ну, Мэнлиг-аха, как думаешь, сможет ли устоять наше войско, если и сюда придут татары?

– Они сюда не придут, – уверенно отозвался тот, глядя на огонь и о чем-то упорно размышляя.

– А почему ты так думаешь? – спросил Тэмуджин, почувствовав любопытство. Ему показалось, что тот знает что-то неизвестное ему, и загорелся желанием выведать у него все.

– Наши шаманы смотрели в ключевую воду, – просто ответил тот и кивнул в сторону двери, куда только что вышел Кокэчу. – Увидели, что татар скоро обуздает Алтан-хан[27]. Говорят, что он уже послал к ним своего Вангин-Чинсана, чтобы осадил их.

– А это кто такой?

– Чжурчженский дайчин-нойон[28], предводитель войск, стоящих на Длинной стене[29]. Он и присматривает за всеми нами – кочующими народами.

– Алтан-хану какая нужда останавливать татар? Ведь он всегда бросает между нами кости, чтобы мы почаще воевали между собою?

– Верно, ему выгодно, чтобы мы дрались, но при этом он смотрит, чтобы никто из нас не ослаб слишком, чтобы мог противостоять соседям. А если какое-то из степных племен слишком усилится, оно станет опасным для самих чжурчженей, поэтому Алтан-хан начнет его сдерживать, а если совсем распоясается, сам пойдет на него войной и при этом постарается истребить как можно больше людей. Татары это знают и потому будут ему послушны.

– А если усилимся мы?

– Тогда он будет помогать татарам.

Они поговорили еще немного, и Мэнлиг ушел. Оставшись один, Тэмуджин глотнул из чаши остывающего супа и вновь задумался.

На душе у него было смутно, мысли то о татарской угрозе, то о ханстве Джамухи и возможности самому стать ханом, перебивая друг друга, лезли в голову. Но не меньше взволновало его поведение шамана Кокэчу. Вновь он властно забирал его волю, отбирая у него возможность самому решать свою судьбу, внушая что-то свое, требуя послушания. Мэнлиг был смирен, но был заодно с сыном, и Тэмуджин чувствовал, что вновь они вместе, как три года назад, начинают верховодить им.

XVI

На встречу с керуленскими нойонами Джамуха взял всех своих дядей, чтобы показать, что теперь многочисленный джадаранский род полностью находится в его руках. А еще керуленские вожди должны были уяснить, что если джадараны в полном составе взялись за дело, значит, они просто так не отступятся и лучше им не перечить, чтобы не навлечь на себя их месть.

В ночь перед поездкой Джамуха собрал дядей у себя и объявил им о своем намерении стать ханом, рассказав о событиях на Ононе и о прибытии в его улус борджигинских родов.

Коротко объяснив суть дела, он строго предупредил:

– Завтра все поедем к джелаирам, там соберутся керуленские нойоны. Говорить с ними буду сам, а вы без нужды в разговор не лезьте, сидите молча. Если надо будет, я дам знак, и тогда уж не молчать и не лепетать под нос, а криком осаживать тех, кто будет против меня. Напомните им, как они в прошлом году прибежали к нам спасаться от борджигинов. Грозите, что если они сейчас откажутся присоединиться к нам, то пусть никогда потом не просят помощи, пусть их живьем съедают враги… Этим вы поможете мне поднять наш род. Вам ведь лучше называться ханскими сородичами, чем простыми нойонами, так или нет?

Те, изумленные новостью и дерзкими его помыслами, едва успевали осознавать смысл его речений и кивали согласно, поддакивали.

Ранним утром в сопровождении сотни охраны они выехали на восточную сторону. Джамуха ехал впереди, конь его трусил легкой дорожной рысью, а он, будто отрешившись от всего на свете, молчал всю дорогу. Суженными глазами оглядывая гребни ближних сопок, освещенные лучами поднимающегося солнца, он нетерпеливо покусывал губы, обдумывал предстоящий разговор. Перед дорогой он побрызгал западным добрым богам, прося помощи в трудных переговорах, и позволил себе выпить чашу арзы, чтобы поднять себе дух. Но хмель скоро выветрился из головы, а на душе, неведомо откуда появившись, поселилась какая-то гнетущая тревога. Как ни крепил он в себе твердость и решимость, как ни твердил себе, что сейчас он сильнейший из всех монгольских нойонов, внутри у него все же таилось какое-то расслабляющее, вяжущее ощущение неуверенности. Он гнал от себя это предательское чувство, бодрился, но оно не исчезало, сидело там, то усиливаясь, то ослабевая, и словно предрекало ему что-то нехорошее, страшное. Словно какой-то дух, добрый или злой, предостерегал его, говорил ему: «Не лезь в это дело, погубишь себя на этом пути».

Тяготили его и мысли о том, что нечестно поступает по отношению к Тэмуджину. Невольно он съеживался в душе, представив, как тот воспримет его поступок, когда узнает обо всем. Будто наяву слышался его удивленный голос: «Зачем ты это сделал, анда?» И от стыда он готов был провалиться сквозь землю.

Тревожил и предстоящий разговор с керуленскими нойонами. Заранее представлял он суровые, недоверчивые лица пожилых, многое повидавших в жизни нойонов – таящие насмешку, презрение… Смущала его разница между тем, что он говорил им в прошлый раз, осенью, как вел себя перед ними, и тем, что он должен был говорить и как должен был держаться перед ними сейчас. Тогда он был согласен с ними во всем, поддакивал им, когда они отвергали предложение Тэмуджина объединяться, устанавливать в степи общий порядок, а теперь самому приходилось призывать их почти к тому же – вступить в его ханство. Нойоны могли на это указать, спросить, почему он так переменился, а у него не было ясного ответа на это.

Вздохнув, он мысленно махнул рукой: «Обратного пути уже нет. А тому, кто хочет стать ханом, верно говорит Алтан, не нужны сомнения. Буду давить изо всех сил, и пусть кто-нибудь попробует мне противиться. Сами они что, честные и праведные, что ли? Все обманщики, каждый за свою шкуру печется. Потому и нечего считаться с ними, гадать о том, что они подумают».

Солнце приближалось к зениту, когда они прибыли в джелаирский курень. Спускаясь с западной стороны по склону сопки, они увидели тут и там по окрестностям кучки вооруженных людей с лошадьми, посиживавших у костров, – это были нукеры других керуленских нойонов, прибывших на совет.

Оставив охрану неподалеку от крайних юрт, они с несколькими нукерами въехали в курень. Было видно, что народ взбудоражен большим собранием нойонов. Между юртами сновало множество людей, они стояли кучками, пристально оглядывая приезжих. Чем ближе к середине куреня, тем больше народа виднелось вокруг.

У нойонского айла собралась большая толпа. На солнечной стороне юрт посиживали старики, мужчины помоложе стояли кругами, всюду сновали подростки. Люди будто нутром чуяли, что неспроста собрались нойоны и сейчас решается что-то важное, касающееся всех.

В айле у коновязей толкались разномастные лошади. Взбрыкивая, кусаясь между собой, они злобно храпели, то и дело издавая тонкое, переливистое ржание. На внешнем очаге под большим котлом горел огонь, женщины, перекрикиваясь, бегали из юрты в юрту, хлопотали; пахло вареным мясом.

Джамуху с дядьями, видно, давненько сторожили двое младших сыновей Тохоруна, парни лет тринадцати-четырнадцати. Они тут же, завидев его, кинулись к нему навстречу, с поклонами взяли его коня под уздцы, помогли сойти с лошади.

Скоро из большой юрты вышел сам Тохорун. С широкой улыбкой разводя руки, будто встречая самых дорогих гостей, он приветствовал:

– Уважаемые соседи, давненько вы не были у нас.

Из молочной юрты выскочила его жена, полная женщина с красивым прежде, как было видно, но уже начинающим портиться от морщин лицом.

– Проходите, проходите в дом… – с многократным поклоном приговаривала она.

Вдвоем они почтительно провели их в юрту, пропуская вперед. Джамуха, еще перед въездом в курень напустивший было на себя строгий, неприступный вид, собираясь всем показать свой суровый нрав, увидев подчеркнутое радушие хозяев, не выдержал и тоже улыбнулся, приветливо кивая им.

В просторной юрте, расположившись вдоль стен, посиживали около двух десятков нойонов. Перед ними стояли столы, тесно заставленные блюдами.

В пышных одеждах, собольих и лисьих шапках, нойоны неторопливо беседовали в ожидании начала совета. В основном это были те же, что и прошлой осенью: джелаиры, олхонуты, одноглазый элджигинский старик со своими, чжоуреиты, тархуды. Были и те, которых на прошлом совете Джамуха не видел: пятеро дурбэтов, четверо абаганатов, трое эхиресов, трое генигесов…

Эти были те самые генигесы, которые в позапрошлом году во время бегства борджигинов от онгутов вниз по Онону, настигаемые врагами, просили помощи у Таргудая, а тот, мстя им за прошлые споры, ответил: «Не буду я вам помогать, погибайте на этих холмах…» – и тем ничего не осталось, как перейти на сторону врагов. После, в прошлогодней войне между северными и южными монголами, они были на стороне южных, керуленских, да так до сих пор и оставались среди них…

Хозяин провел новых гостей на хоймор. Джамуху он усадил рядом с собой, пониже – его дядей. Керуленским нойонам, не ожидавшим, что джадараны нагрянут всей толпой, пришлось потесниться. Скрывая досаду на лицах, они молча ужимались, толкаясь, пересаживались в сторону двери.

Усевшись, Джамуха твердым взором обвел собравшихся, те выжидающе смотрели на него. Тохорун, сердито сдвинув брови, взмахом руки прогнал заглянувшую в юрту жену и начал совет.

– Ну, кажется, все собрались, поэтому будем начинать. А попросил нас всех собраться Джамуха-нойон, старший в роду джадаранов… – сказал он, с поклоном поворачиваясь к нему.

В голосе его, несмотря на благодушный вид, чувствовалось беспокойное напряжение, и Джамуха заметил такое же натянутое выражение в лицах присутствующих. С разных сторон устремлялись на него настороженные взоры. Однако, наткнувшись на его твердый, властный взор, нойоны отводили взгляды в сторону.

«Боятся, – удовлетворенно отметил Джамуха. – Поприжали хвосты. В прошлый раз все свысока смотрели на меня, а теперь, когда узнали, как я поступаю со своими врагами, испугались…»

– Джамуха-нойон уже известил нас, что предстоит важный разговор, – взглядывая то на него, то на остальных, почтительно продолжал Тохорун. – Что ж, наверно, он нам расскажет обо всем, давайте дадим ему первое слово.

Джамуха, уперев кулак в правое бедро, вновь обвел всех открытым взглядом. В груди у него словно волной прокатилась тревога: а вдруг они взноровятся, упрутся, как тогда, у Тэмуджина? Но он тут же взял себя в руки, успокоился: «Теперь они слабы передо мной, да и поздно им артачиться: кияты и другие борджигины стоят за меня… Татары грозят с востока… некуда им деваться. Но о татарах поначалу умолчу, повожу их, посмотрю, у кого какие помыслы, а потом уж…»

Выждав, он начал:

– Я не буду долго кружить вокруг, скажу вам прямо: пора нам создавать свое ханство. Без этого в наше время нельзя. Посмотрите вокруг, все приличные народы – найманы, кереиты, чжурчжени так живут, а мы чем хуже? В прежние времена и у нас были ханы, но их давно нет, а мы до сих пор не выбирали других. Но так нельзя жить – не получится у нас хорошей жизни вразброд. И я решил поднять ханское знамя. Нынче я приехал к вам объявить об этом и спросить: будете вы за меня или нет?

Высказавшись, он еще раз обвел глазами нойонов. Те, как было видно, не ожидали от него такого размаха и дерзости в своих устремлениях и теперь с великим удивлением смотрели на него. Переглянувшись в недоумении, некоторые зашептались между собой, другие продолжали молчать, опустив глаза, поджав губы.

Наступила тяжелая, вязкая тишина. Слышно было, как жужжали в юрте мухи и где-то далеко лаяли собаки.

Джамуха видел, что нойоны не рады его словам, но открыто выступить против него никто не осмеливался.

– Я вас спрашиваю, – повторил он. – Будете вы за меня или нет, говорите мне сразу, чтобы я знал.

– Подожди, Джамуха-нойон, – недоуменно развел руками одноглазый старик, вождь элджигинского рода. – Так ведь не делается: «надо нам ханство и говорите мне сразу». Надо сначала взвесить все, обговорить.

– Да, да, верно… – раздалось несколько голосов. – Надо обсудить все по порядку, подумать.

– Что ж, давайте обсудим, – сдерживая нетерпение, сказал Джамуха. – Я для того и приехал, чтобы послушать вас. Кто хочет сказать слово?

Нойоны вновь переглянулись между собой, пожимая плечами, но и на этот раз никто не осмеливался говорить первым. Джамуха, не выдержав, решил выложить другое свое припасенное слово.

– Я вижу, вы еще не знаете, что творится у нас вокруг. Татарский Мэгуджин-Соелту пришел с тремя или с четырьмя тумэнами войска и разгромил борджигинов на Улзе и Ононе. Угнал весь скот, половину народа забрал в рабство.

При этих словах нойоны испуганно встрепенулись, заозирались, будто опасность уже нависла над ними.

– Что-о?..

– Когда это случилось?

– Я ничего такого не слышал.

– А я слышал, будто за рекой появились какие-то кочевья. Но разузнать ничего не успел, потому что сюда спешил.

– Что же, выходит, борджигины не устояли против татар?

– А Таргудая тоже разгромили?

– А где сейчас сам Мэгуджин?

– Может, уже к нам приближается?

– Тише вы! Послушаем дальше…

Голоса понемногу смолкли. Джамуха сурово оглядел их, покачал головой.

– Вот видите, на племя напали враги, а вы и не знаете ничего. А почему? Да потому, что живете все вразброд. Каждый – как тарбаган, бегает вокруг своей норы и дальше соседнего холма ничего не знает. Так вас перехватают поодиночке, не успеете и людей своих собрать… Куда так годится? Вот и борджигины так же захотели жить, разбрелись кто куда, и поплатились. У них тысячи людей погибли, почти все жен и детей лишились. И что будет завтра, будут ли сами живы, – никто ничего не знает. И тогда наконец они образумились, поняли, что нужно объединяться, и пришли ко мне. Сто тысяч борджигинов сейчас стоят на моих летниках и просят меня поднять ханское знамя, чтобы я спас их от татар. А что я могу сказать им в ответ? Меня просят помочь, сделать как лучше, и как я могу отказывать соплеменникам? Я теперь и сам понял, что так будет лучше, и решил обратиться ко всем, кто имеет голову на плечах: давайте объединяться. И первым делом прибыл к вам, к своим соседям, поговорить, послушать, что вы на это скажете. Мне и самому захотелось посмотреть на вас: в то время как даже борджигины, вчерашние враги, пришли ко мне и просят стать ханом, то как же вы, свои, керуленские, поведете себя?

Нойоны все еще молчали. Лишь одинокий шепот донесся до Джамухи:

– Так и знал, что этим все кончится.

– Тихо ты…

И снова зависла тишина. Все сидели, пригнув головы, туго ворочая шеями, словно уже чувствовали на них тяжелое ярмо.

Джамуха видел, что своими словами он отрезал им все пути назад, и потому был спокоен. Он отпил из чаши айраг, вынул малый ножик для еды и взял из полного корыта мясистый бараний позвонок.

Искоса посматривая на нойонов, он размышлял: «Пусть теперь подумают, осознают, что деваться им больше некуда».

Он со вкусом прожевывал сочное, чуть недоваренное мясо молодой овцы, утоляя голод, когда раздался одинокий голос.

– А что же киятский Тэмуджин? – осторожно спросил хурхутский нойон. – Он тоже за то, чтобы вы стали ханом?

Остальные, встрепенувшись, оглянулись на него и тут же уставились на Джамуху, впившись в него любопытными взглядами.

Джамуха с трудом проглотил недожеванный кусок, быстро соображая, и, решившись, ответил:

– Да, мой анда стоит за меня. За кого же он будет, когда у нас с ним клятва побратимства? И порядок между нами заведен такой, что раз у меня улус вдвое больше, чем у него, старшим считаюсь я. Да и ведь наш с ним покровитель, кереитский хан, меня называет своим младшим братом, а анду – сыном. Этим он и установил порядок между нами. Помните, наверно, он говорил это прошлой весной, когда был в гостях у меня, – вы ведь все слышали. И Тэмуджин-анда признает это. Потому и на облавной охоте я был тобши, а он мне подчинялся. И сейчас сохраняется такой же порядок…

Джамуха говорил, и у него захватывало дух от того, что исходило из его уст, но он уже не мог остановиться и произносил все, что приходило ему на ум, помня лишь о том, что ему нельзя упускать своего, что он должен так же смело воспользоваться этим решающим мигом, как воспользовался тогда, когда схватился за нож и уничтожил своих дядей. И говорилось ему легко, он без труда находил нужные слова и уже видел по лицам нойонов, как веско и убедительно звучит на этот раз его речь: те сидели, поджав губы, со смирившимися взглядами. Явственно было видно: они теперь поняли, что деваться им некуда, что нужно соглашаться с неизбежным.

Под конец, когда хозяин пригласил всех отведать еды и принять по чаше вина, уже все согласно кивали, смиренно переговариваясь:

– Что ж, видно, другого пути у нас нет.

– Ничего не поделаешь, жизнь сама ведет к этому.

– Да это и лучше, чем все время сидеть одному и прислушиваться, не скачут ли враги, гадать, нападут на меня нынче или на следующий год.

– Татарам и до нас добраться не долго.

– Борджигины просто так не пришли бы сюда…

– Да и какая разница, кто будет ханом?

– Хан он и есть хан.

– Да и Джамуха неплох, – шептались в другом краю юрты. – Если не перечить лишний раз, можно и с ним прожить…

Тохорун, выслушав отрывочные разговоры нойонов, снова взял слово.

– Ну, что мы ответим уважаемому Джамухе-нойону? Согласны мы поднять его на ханский войлок?

От всех сказал одноглазый элджигинский нойон.

– Теперь, когда нам грозят татары и даже борджигины пришли и просятся в ханство, мы не должны оставаться в стороне. Все согласимся и встанем под единое знамя. Тут уж не будем противиться, куда все, туда и мы.

Домой Джамуха ехал довольный. «Первый задел уже есть, – думал он. – Алтан довершит дело с борджигинами, и тут уж, не теряя времени, надо будет поднимать ханское знамя…»

О Тэмуджине он уже не беспокоился, снисходительно думая о нем: «Что ж, присоединится он ко мне со своим тумэном – хорошо. А нет, так пусть откочует куда-нибудь и живет сам по себе. Под моим знаменем уже не меньше пятидесяти тысяч всадников наберется, силы огромные…»

XVII

В это же время Алтан разговаривал с борджигинскими нойонами.

Вернувшись от Джамухи и день отлежавшись дома, на следующее утро он отправился за реку, где расположились курени приведенных ими беженцев. На этот раз сопровождали его Хучар и двое нукеров.

Бури Бухэ и Даритая он еще позавчера, возвращаясь от Джамухи, решил с собой не брать. Те напились в гостях дарового вина и пили потом всю обратную дорогу: оказалось, что у Бури Бухэ в переметной суме был припасен большой туес арзы.

Почти у каждого бугра они останавливались побрызгать духам, не помня, что подносили у предыдущего. Увещевания Алтана, чтобы они умерили питие крепкого, не помогали. Хуже того, он едва не пострадал от буйного в пьянстве Бури Бухэ. В одном месте тот, вдруг разъярившись от его укоряющих слов, полез на него в драку. Алтан едва успел пустить коня вскачь и спастись от его медвежьих лап.

Под конец те двое упились так, что вместо слов издавали бессмысленное мычание, уже не осознавая того, что они делают, откуда и куда едут. Вели их коней за недоуздки нукеры. От невыносимого отвращения к ним Алтан ехал далеко впереди, чтобы не видеть и не слышать их.

Приближаясь к куреню, обессилевшие братья стали падать с седел, и если бы не нукеры, пришлось бы им спать в степи, став добычей для кровожадных мошек и комаров.

Не угомонились они и на другой день. Опохмелившись, пришли к Алтану, предлагая продолжить празднество, но он наотрез отказался, заявив:

– Вы как хотите, а я больше пить не буду!

Те ушли недовольные, а он тогда окончательно решил: «Завтра к борджигинам поеду без них; с утра они снова продолжат пить и будут такие же, как сейчас. От них и трезвых-то мало толку, а пьяные и вовсе испортят мне дело».

Они перешли реку вброд и, поднявшись на бугор, увидели бескрайнее скопище куреней, заполнивших все пространство от востока до запада. Курени отстояли друг от друга всего на двести-триста шагов, между ними жиденькими кучками паслись коровы и кобылы.

Отпустив поводья, они порысили к ближним юртам. У крайнего айла трое подростков играли в бабки. Алтан спросил у них:

– Это чей курень?

– Баруласский, – помедлив, негромко ответил ближний.

– А что это вас так мало? – спросил Хучар, с улыбкой глядя на них. – В бабки лучше большой толпой играть.

Он был рад видеть своих борджигинов на Керулене и не прочь поболтать с ними. Однако те не очень охотно вступали в разговор. Тот же парень смерил его неулыбчивым взглядом, сказал:

– Играли бы толпой, если было кому. Татары поубивали наших. Не знаешь разве?

У Хучара стекла с лица улыбка. Он хлестнул коня, догоняя дядю Алтана.

Нойоном у баруласов был молодой, восемнадцатилетний мужчина, отец которого погиб в прошлогодней войне с керуленскими монголами. Застав его спящим, Алтан попросил домочадцев разбудить нойона. Тот вышел, красными от сна глазами глядя на гостей.

– Долго спишь, – усмехнулся Алтан, посиживая на задке арбы. – Время, кажется, не такое, чтобы нежиться в постели.

– У нас тут всю ночь шла суматоха, к утру только успокоились, – сказал тот, скрывая смущение в легкой улыбке.

– А что, пировали вы, что ли?

– Тут не до пира было. Делили места, где кому ставить курени. А у нас ведь без споров да грызни не обходится. Никто не хочет с краю становиться, у каждого род не такой, чтобы на отшибе стоять. Ну, я не стал считаться ни с кем, хотя мои предки сидели повыше многих, поставил свой курень с этого края. Потом дозоры выставляли, у меня все молодые вышли на сопки. А у некоторых и выходить почти что некому…

– Большие дозоры тут ни к чему. Я же вам говорил, здесь вас никто не тронет, бояться нечего.

– Поначалу будто и не собирались, а тут старики шум подняли, да и у меня народ разволновался, мол, как на чужой земле ночевать без караулов, к тому же с краю стоим… Люди что-то пугливы стали в последнее время.

Они прошли в юрту, сели у очага. Жена нойона сноровисто накрыла стол, выставила угощение. Алтан принял чашу крепкого айрага и почувствовал, как свежеет голова, все еще тяжеловатая после выпивки у Джамухи.

Подкрепившись, он попросил хозяина собрать всех нойонов.

– Пусть прибудут одни, без всяких подручных да нукеров, – предупредил он. – Нечего тут толпиться, разговор будет важный.

Нойон с готовностью вышел из юрты, кого-то окликнул. Собрались подростки на конях и, выслушав его, поскакали в разные стороны.

Через короткое время вожди шестнадцати борджигинских родов, подъезжая один за другим, собрались в айле баруласского вождя.

– Пусть лишние люди отойдут подальше, а мы поговорим в твоей юрте, – сказал Алтан хозяину.

Нойоны гурьбой ввалились в юрту, стали рассаживаться. Выжидая их, Алтан слышал, как вполголоса переругивались те:

– Эй, подвинься!..

– Когда ты выше меня сидел?

– Ты что, на оба глаза ослеп?..

– Куда лезешь вперед других?..

Наконец все расселись и, утихомирившись, приосанившись, степенно поглядывали на хоймор.

– Ну что, все нашли свои места? – Алтан осуждающе покачал головой. – Мы ведь все братья, надо уметь и уступить друг другу, старших уважить, ну да ладно, об этом и потом можно поговорить, а теперь у нас другая забота. Надо нам обсудить то, как мы дальше будем жить. Вот вы теперь в улусе Джамухи-нойона, в надежном месте, где можно жить спокойно, без оглядок. Я вчера съездил к нему, сообщил, что вы прибыли, а он передает вам, что по-братски принимает вас на своей земле. Сказал он: пусть братья-борджигины живут привольно, восстанавливают силы, умножают скот. А что это за человек, Джамуха-нойон, я уже вам говорил, да и сами вы наслышаны, какие у него силы, ведь джадаранский род – первый на Керулене. Его и кереитский хан своим младшим братом зовет, а тот уж зря говорить не будет. Джамуха, конечно, молод, но пройдет несколько лет, и мы увидим, как он заматереет, а ведь мы и о своем будущем должны подумать. Жизнь в племени меняется, только слепой не видит этого. Раньше мы вокруг Таргудая держались, а сейчас, как говорится, белый камень треснул, ключевые воды пропали. И кто имеет на плечах голову, а не болотную кочку, должен подумывать: кто теперь будет старшим в племени, под чьим крылом мы все будем жить? А это большое дело, и здесь не мудрено ошибиться. Не примешь верного решения, а потом всю жизнь будешь жалеть об этом. И вот я подумал: нам лучше не ждать, не гадать, кто потом окажется наверху, а самим поднять над собой вождя. И тогда мы в этом ханстве первыми людьми будем. Так вот, я предлагаю нам всем поднять Джамуху на ханский войлок. Для этого я сейчас и созвал вас.

Нойоны удивленно переглянулись, пожимая плечами, и вдруг все разом заговорили, перебивая друг друга:

– Вот для чего нас привели в такую даль, а я-то думал…

– Надо было догадаться, что неспроста.

– Это и так ясно, что не просто так позвали…

– А теперь куда нам деваться?

– Не-ет, надо еще подумать.

– А что он за человек, этот Джамуха?

– Слух шел, будто за своим столом родных дядей зарезал.

– Оказывается, парень-то норовистый.

– Да пусть хоть всех своих порежет, нам еще лучше.

– Правильно, нам больше места будет.

– Ха-ха-ха.

– Э-э, не-ет, так дело не пойдет.

– От такого лучше подальше держаться.

– Боишься?

– Когда нож у твоего горла окажется, и тебе не до смеха будет.

– Ты еще молодой, потому заткни рот и других послушай.

– Может, и вправду, если мы его поддержим, на нас-то он не полезет?

– Да что вы говорите, тут о другом подумать надо.

– О чем?

– Поддержим его, а он потом на Онон войной пойдет, что тогда?

– Верно, с какой стороны мы окажемся?

– Нас потом свои же обвинят: скажут, кого вы на ханство подняли?

– Правильно!

– Да и где видано, чтобы ханом был не борджигин.

– Надо подождать с этим. Пока что поживем рядом, пока не утихнет смута, а там видно будет.

– Верно, потом, может быть, и возвращаться надо будет, а поставишь над собой хана, он и не отпустит…

– А мы и не спросим…

– Да что ты говоришь!

– А ты откуда знаешь?

Алтан, видя, какую сумятицу вызвало его предложение и что нойоны не могут прийти к общему согласию, решил повлиять на них веским словом. Он поднял руку, требуя тишины. Голоса стихли.

– Нойоны, когда вы не знали, как спастись от татарских нападок, где найти безопасное место, я вам указал его. Вы послушали меня, пришли за мной и правильно сделали: здесь единственное место, где нас никто не тронет. Поймите же меня и сейчас: без хана нам дальше жить нельзя. Извечный наш враг на востоке уже поднял голову, начал войну, а мы до сих пор не можем собраться, бродим, как овцы без пастуха, так почему же врагу нас не захватить? Мы ведь сами его приманиваем, когда у нас до сих пор нет ни старших, ни младших. Поэтому, если поскорее не объединимся – всем нам гибель!.. А Джамуха нынче самый сильный во всем монгольском племени. Что же вам тут непонятно, о чем еще можно думать?

Он возмущенно оглядывал лица нойонов, те растерянно молчали. Наконец кто-то у двери раздумчиво промолвил:

– Алтан верно говорит.

– Ну, раз так, придется поднимать Джамуху.

– А что, можно и его, лишь бы покой в степи был.

– Да уж, пока не поднимемся на ноги, пусть хоть восточный дух будет…

– Какой еще дух?

– Джамуха, вот какой.

– Ха-ха-ха…

– Ну что, договорились окончательно? – Алтан решительно повел разговор в свою сторону. – Ханом у нас будет Джамуха. И главное нам теперь не шататься, раз решили, так и будем держаться своего. Вы подумайте вот о чем: если мы сейчас поднимем его, то потом он и нас поддержит. Доли в добыче и места повыше – все у нас будет.

– Верно!

– Правильно говорит Алтан!

– Ну, раз все согласны, я сейчас же поеду к нему и скажу, что борджигины поднимают его на ханский войлок. – Алтан мигнул хозяину. – А сейчас давайте скрепим наш уговор…

– Подождите-ка вы!.. Эй, помолчите там! Дайте мне слово сказать, – среди общего шума раздался надсадный старческий голос.

Стало тихо, все примолкли и оглянулись на старика с длинной седой бородой, сидевшего посередине у правой стены. Это был Хорчи-Усун, нойон рода бааринов. Сердито оглядываясь по сторонам, он развел руками:

– Что слышат мои уши? Что это вы тут болтаете?! Послушайте лучше меня. Раньше к моим словам ханы прислушивались, не то что вы, вот и помолчите да хорошенько подумайте над тем, что я скажу. Я вот смотрю на вас и удивляюсь: как нынешние люди поглупели! Да разве так решаются большие дела? Один созывает всех и кричит: давайте этого сделаем ханом. Никто толком не знает, кто это такой, не выясняют, не обсуждают между собой, а уже все орут: «Давайте, давайте его ханом сделаем!» Были бы тут ваши отцы, плетей вам надавали бы так, что вы потом три месяца чесали свои зады. Они и сейчас слушают вас, должно быть, да удивляются… Надо ведь сначала подумать, какой из него будет толк, может ли он быть ханом. Ну, улус у него большой, а дальше что? Заслуги какие-то у него есть перед племенем? Чего-нибудь он сделал такого, что показало бы всем, что из него будет настоящий хан, а не одно только имя? И еще: когда выбирают хана, смотрят ведь и на других: есть ли еще кто-нибудь достойный. Сравнивают, выявляют лучшего. А я вам скажу, что у нас в племени есть такой человек – это Тэмуджин, сын киятского Есугея – тот, как вы помните, прошлогодней войне положил конец, позвав сюда анду своего отца, кереитского хана. Вот его великая заслуга перед племенем. Если бы не он тогда, еще неизвестно, живы были бы вы все сейчас или давно уж по буграм белели ваши кости. А этим летом он собрал отовсюду войска и меркитское племя разгромил так, что те разбежались по всем краям и не скоро еще соберутся. Он и отцовский улус восстановил, от Таргудая все владения вернул – в такие-то годы! Вот из него будет хан так хан.

– А чем же Джамуха плох? – спросил Алтан, покраснев от волнения, в упор глядя на него. – У него ведь войска вдвое больше…

– Я же не говорю, что он плох, – развел тот руками. – Я говорю, мы не знаем, какой из него будет хан, потому и не советую с ним спешить. Для тебя-то он, может, и подходит, потому что сестра вашего Ехэ-Цэрэна – его мать. Он твой племянник, тебе-то хорошо будет при нем, а нам каково будет, мы не знаем…

Алтан сурово сдвинул брови, громко прокашлявшись, начал было:

– Ну, вот что я скажу, нойоны…

Но старик повысил голос, осадил его:

– Ты меня не перебивай, я вижу, куда ты тянешь, а потому скажу: мы – нойоны со своими знаменами, а не твои подданные, у нас свои головы есть. И я еще не все сказал… – Он обратился к остальным: – Я давно присматриваюсь к молодым в нашем племени, а к этим двоим – особенно, потому что улусы у них большие, и отцы их были знатные люди, значит, за ними будущее. Я и о предках их до десятого колена знаю. И по всем приметам Тэмуджин далеко превосходит и Джамуху, и всех остальных. А тут я как раз и другое увидел. Вы все знаете, что прадед мой был большой черный шаман. Шаманом я не стал, но иногда в снах своих вижу, что нас ждет впереди. Многим из вас я в прошлые годы говорил, что с Таргудаем мы много горя познаем, что он всех заведет в болото, а кто меня тогда послушал? И разве я не прав оказался? И теперь я вам скажу, а вы запомните мои слова. Когда мы ехали сюда с Онона, в первую ночь, когда ночевали на Шуусе[30], мне приснился сон. Снилось мне, будто по айлу Джамухи ходит большая светло-рыжая корова и бодает все, что перед ней окажется. А рога у нее вот такие. – Старик на два локтя развел руки. – Раскидала она все юрты и хочет забодать самого Джамуху. Ходит вокруг него, а он стоит испуганный, ни жив ни мертв. Видно, и забодала бы насмерть, да одно его спасло, что рог у нее сломался. Тут я оглянулся и вижу другое: по степи идет комолый рябой вол. Везет он большую юрту на колесах, а позади едет Тэмуджин, а бык ревет: «Небо с землей сговорились и нарекли Тэмуджина ханом. Только он сможет взять всех монголов в свои руки!» Вот какой сон мне приснился! Поэтому и говорю вам, и тебе, Алтан, тоже: не спешите с этим Джамухой, выбрать-то выберете, дело недолгое, но как бы вам потом не пожалеть. Мне-то уже сейчас ясно, что ханом будет Тэмуджин. А вы, как посмотрю, в яму собрались прыгать всем скопом. Хотите – прыгайте, я вас предупредил. Но сам я, если что, уйду к Тэмуджину.

Тяжелая повисла тишина. Нойоны призадумались, и было видно, что на них сильно воздействовали слова бааринского вождя: такой сон как раз в то время, когда им нужно выбирать свою судьбу, не мог быть случайным – это могло быть предупреждением сверху, от предков или от богов.

Алтана тоже будто что-то внутренне толкнуло от слов старика, он почувствовал в них какой-то резон, но, помня обязательство перед Джамухой, не имея другого пути, он думал лишь о том, как отстоять начатое дело, перетянуть нойонов на свою сторону.

– Не каждый сон может быть вещим, – стараясь говорить убедительно, сказал он. – Бывает, даже шаманы ошибаются, а что уж о нас, простых, говорить. Тут и без всяких снов все видно: у Джамухи два тумэна войска, а у Тэмуджина – всего один. И Джамуха ничем не хуже: он и дядей своих приструнил, взял под свою власть, а двоих и вовсе к предкам отправил. Его и кереитский хан назвал своим младшим братом, а Тэмуджина – только сыном. Даже если с этой стороны посмотреть, у него большая поддержка от хана, и это нам может пригодиться.

– Говоришь, дядей своих зарезал? – усмехнулся Хорчи-Усун. – Так зарезать может каждый, тут ни ума, ни доблести не нужно. А еще ведь он пьет непомерно. Если в молодости так невоздержан к питью, в старости похуже Таргудая станет… От одного пьяного безумца едва отделались, и тут же другого себе на шею сажать? Нет уж, так только глупцы могут поступать. Для племени нет ничего хуже, чем пьяный хан, поэтому надо трезвых выбирать. А такой, что прямо за столом режет своих гостей, опасен для всех. Кто поручится, что на таком же пиру он кого-нибудь из нас не убьет?

Теперь нойоны окончательно перешли на его сторону. Вновь зашумели все разом:

– Э-э, не-ет! Лучше с таким не связываться.

– Подальше от такого…

– Нам какая разница, младший брат или сын кереитского хана, он и тому и другому поможет.

– Верно, помог же Тэмуджину разгромить меркитов.

– Нет уж, надо подождать с этим ханством.

– А если он нас прогонит – к Тэмуджину уйдем.

– Верно говоришь, наших тысяч пятнадцать, да у Тэмуджина целый тумэн, вместе мы посильнее Джамухи окажемся.

– Если понадобится, мы еще других с Онона позовем.

Алтан, видя, что нойоны ускользнули из-под его влияния, отвергают его предложение, спросил прямо:

– Ну, что мне сказать Джамухе? Отказываетесь присоединяться к нему? Такая ему благодарность от вас, когда он позвал вас под свое крыло, укрыл от татарской опасности?

Нойоны решительно посмотрели друг на друга.

– Ну что, так и скажем ему?

– Прогонит – пойдем к Тэмуджину.

Тут снова вступился Хорчи-Усун.

– Ну, прямо так говорить и ни к чему, – примирительно сказал он. – Мы ведь понимаем, что тебе перед ним тоже нелегко. Да и нам врагов наживать незачем, поэтому надо найти другие слова. Ты знаешь, как разговаривают китайцы? Ни «да», ни «нет» не услышишь от них, наговорят уйму слов, а смысл узнаешь потом, когда все уже случится и ничего изменить нельзя. Вот и мы будем как те китайцы, ничего не скажем прямо, мол, еще подумаем между собой, ведь ханство – это непростое дело, надо хорошенько подготовиться ко всему, чтобы скот нагулял жира, чтобы молока на архи прибавилось; конечно, мол, рады будем, если такой нойон, как Джамуха, станет ханом, и пока на этом все.

– Очень верно сказано! – разом загомонили нойоны. – Так и передай своему Джамухе.

– А мы подождем еще, посмотрим, что дальше будет.

* * *

Алтан ехал обратно подавленный неудачей. Заветная его задумка, на которую он в душе лелеял большую надежду, думая, что рядом с Джамухой он поднимется наконец на достойную высоту и возьмет все, чтобы стать крупнейшим в степи нойоном, порушилась. Все шло гладко и удачно, события подкладывались одно под другое, ему даже казалось, что сами боги поддерживают его, и тут…

«Видно, сначала надо было как следует принести жертвы богам, а я поторопился, – досадовал он. – Думал, что разом воздам потом, когда все завершится, вот и протянул, а боги разгневались на меня… Ладно, что уж теперь… теперь надо подумать, как бы помягче изложить это Джамухе, чтобы не слишком он разозлился».

Поразмыслив, он решил направиться к нему сразу, не заезжая домой, не оповещая братьев, – поговорить с глазу на глаз, не показывая никому своего позора. «Лучше поскорее покончить с этим, – рассудил он. – Если суждено мне испить эту горькую чашу, то сразу и без свидетелей».

Вечером, уже после заката, Алтан приехал в курень Джамухи. Сопровождавших его нукеров вместе с Хучаром оставил за крайними юртами.

Джамуха был дома, недавно возвратившись из джелаирского куреня. Довольный тем, что убедил керуленских нойонов присоединиться к борджигинам и поднять его на ханство, взволнованный своей удачей, он с нетерпением дожидался вестей от киятов. На столике у него стоял пузатый кувшин с арзой, и он уже принял две чашки, чтобы подавить распиравшее грудь волнение.

Алтан шагом въехал в айл, и тут же Джамуха вышел из юрты, по слуху узнав поступь его коня.

– Ну, как прошел у вас разговор?! – быстро подходя к нему, беспокойно вглядываясь и уже, видно, чуя неудачу по его понурому лицу, спросил он. – Поговорили со своими борджигинами?

– Поговорили, – внешне бесстрастно ответил Алтан, слезая с коня и накидывая поводья на коновязь. – Зайдем в юрту, я тебе все расскажу.

Джамуха, не сводя с него встревоженного взгляда, пропустил его вперед.

– Ну, говори же. – Сев на место, он уставился на него с покрасневшим от напряжения лицом.

– Я поговорил с борджигинами, – повторил Алтан. – Но главного добиться не смог: они боятся выпячивать себя, поднимать кого-то на ханство… Дело не в тебе, – он поспешил успокоить Джамуху, увидев возмущение на его лице. – Слишком пугливы стали они в последнее время…

– Чего же они боятся? – с нетерпением вскрикнул Джамуха.

– Да они и сами не знают, чего, – махнул тот рукой. – То им кажется, что Таргудай им отомстит, то им неудобно вперед здешних нойонов лезть. Уперлись на месте и говорят, мол, пусть сначала керуленские тебя поднимут, а потом уж и они могут присоединиться, а так боязно им, как бы ошибки не вышло.

– Ну и люди… – Джамуха презрительно скривил лицо. – Все кичились, выставлялись: «мы борджигины, старшие в племени…», а где теперь их спесь, ветром сдуло? Ну чего им теперь бояться? Я их прикрою от любого врага… И что, так они и будут стоять на моей земле, выжидать?

Алтан нерешительно посмотрел на него.

– Ну, раз уж так вышло, может быть, сначала выдвинут тебя керуленские? А потом я еще раз поговорю со своими. Никуда не денутся, тогда-то уж они согласятся…

– Как это пусть керуленские выдвинут?.. – Джамуха изумленно смотрел на него. – Ты же обещал, что твои первыми выступят…

– Ну, так прямо я не обещал, – опустив глаза, глухо промолвил Алтан.

– Как это не обещал?!. – Джамуха, округлив глаза, уперся в него взглядом. – Ведь ты первый приехал ко мне и сказал: «Я привел борджигинов, пора тебе поднимать ханское знамя». Разве не так?

– Ну, я же не сказал, что борджигины тебя сами поднимут, я сказал, что тебе пора поднимать знамя…

У Джамухи еще больше расширились глаза, сжались и задрожали губы, белки глаз стали наливаться кровью, и он каким-то глухим, придушенным голосом, будто ему не хватало воздуха, спросил:

– Да ты что говоришь? Шутишь… или вздумал посмеяться надо мной?

– Какие шутки, Джамуха-зээ, просто так получается, ведь не бывает все так гладко… подождем немного, а там и устроится все…

– Что устроится? Да я всем здешним уже сказал, что борджигины поднимают меня на ханство, а ты что мне сейчас говоришь?

Правая рука Джамухи легла на рукоятку ножа, он ненавидяще смотрел на Алтана. Тот испуганно отшатнулся, поднял обе руки, словно прикрываясь от него.

– Ну, Джамуха-зээ, я же не виноват… подожди, все решится, надо дать им время… пусть подумают, а я потом еще раз поговорю с ними. Что это ты так разволновался, ты уж не огорчайся так сильно, хану ведь не годится вести себя так… А ханом ты будешь, будешь… это я тебе говорю, надо только потерпеть, выждать…

Джамуха помедлил, будто обдумывая его слова, и наконец убрал руку с ножа и сказал:

– Ладно, я подожду, но запомни: ты затеял все это дело, ты уговорил меня поднять ханское знамя, а я послушался тебя, пошел против своего анды, обманул всех своих соседей, и ты не думай, что тебе это легко сойдет с рук. Ты за все мне ответишь. Знаешь, что я с тобой сделаю? Я тебя в котле сварю живьем, если не выполнишь то, что мне обещал. Сейчас поедешь обратно, еще раз поговоришь со своими, и если они все до одного не согласятся поднять меня на ханский трон, клянусь, что сделаю с тобой так, как сказал. И борджигинам своим передай: если не согласны, пусть убираются куда хотят и в будущем добра от меня не ждут. Иди!!

Алтан подавленно опустил голову, помедлил несколько мгновений, снова поднял взгляд, видно, желая что-то сказать, но, увидев ненавидящий оскал на искривленном от злобы лице Джамухи, молча встал и вышел из юрты.

XVIII

Даритай проснулся около полудня. Тяжело дыша, он встал и, с трудом удерживая равновесие, прошел к бочонку с айрагом. Жадно выпил полковша и присел к столику. Он смутно припоминал, как прошли эти два дня, как закончился позавчерашний пир у Джамухи и вчерашнее пьянство с Бури Бухэ.

Запоздало жалея о случившемся, он горестно сокрушался: «Так можно всю жизнь пропить и нечего будет вспомнить… Это Бури во всем виноват. Ах, зачем я соглашался с ним пить? Это же пустой человек, какой толк мне водиться с ним? Надо поближе к Алтану держаться, из всех, кто рядом, он один разумный человек… другие все ушли к предкам, не с кем почти и поговорить… ох, какая тоска на душе…»

Даритай с усилием заставил себя встать и вышел из юрты. Солнце стояло в зените, с юга поддувал свежий, уже по-летнему теплый ветер. Он прошел к молочной юрте, откуда доносился крикливый голос жены, отдававшей распоряжения двум своим старым рабыням.

Не заходя, он приоткрыл полог, окликнул:

– Эй, чашку арзы мне налейте!

Шазгай вышла, держа наполовину наполненный мутным питьем ковшик.

– Я же сказал арзы, а не архи! – проворчал Даритай. – И хоть бы полный налила.

– Пока тебе хватит, – Шазгай погладила ему плечо, – а то снова захмелеешь. У вас ведь сейчас важные дела, ты сам говорил… потом будешь жалеть, что перебрал, меня же и будешь ругать за то, что наливала.

– Ладно, помолчи ты хоть немного… – Он принял из ее рук чашу, побрызгал небу и двумя глотками выпил до дна. – От Алтана никого не было?

– Нет, не было.

– Скажи, чтобы мне заседлали.

Вернувшись, он полежал, слушая топот и перезвяк сбруи у коновязи, выжидая, когда конь будет готов. Дождавшись, он поднялся, чувствуя, как наконец понемногу отпускает его тяжесть в груди.

Взобравшись в седло, он шагом пустил коня в сторону айла Алтана.

«Надо сказать ему, давай сегодня не поедем к борджигинам, куда они денутся, – думал он, подъезжая. – Сил нет ехать…»

Однако Алтана дома не оказалось. Встретила его жена, Хэрмэн.

– Он уже уехал, – неприветливо глядя на него, сказала она.

– Когда? – удивленно спросил Даритай.

– Утром, как солнце вышло.

– Один уехал или Бури с ним?

– Нет, он Хучара взял с собой.

– Не сказал, когда приедет?

– Ничего не сказал, да хоть бы и сказал, когда вы вовремя возвращались домой? Ведь пока не наездитесь, не вернетесь. А вы с Бури почему остались? У вас ведь какие-то дела опять…

– Приболели мы от трудов наших… сама понимаешь. – Грустно улыбнувшись, он повернул коня.

Отъехав от юрт Алтана, Даритай подумал, не поехать ли ему вслед за ним, но тут же отказался от этой мысли, решив: «Он и сам все сделает, а вернется, тогда и узнаю, как прошло все дело».

Он повернул коня к айлу Бури Бухэ. На стук копыт вышла жена его Балбархай. Увидев Даритая, она яростно замахала руками, зашипела, подходя к нему:

– Уезжай, уезжай, не буди его, пусть он проспится. Напились вы вчера так, что его как мертвого внесли в юрту. Это ты, наверно, его напоил, кто больше-то? Так чего тебе еще не хватает? Уезжай…

Даритай приехал в свой айл, приказал жене принести малый туес архи, прилег на кровать. Незаметно заснул, а когда проснулся, косой луч с дымохода блестел на верхней половине восточной стены – был почти уже вечер. Даритай вскочил, огляделся; на столе стоял нетронутый туес. Он налил в чашку архи, выпил и, сдерживая нетерпение, вышел.

Алтан на этот раз оказался дома. Он сидел за столом один – понурый, с потухшим взглядом, с опущенными плечами. Перед ним стоял пузатый кувшин и тонко нарезанное холодное мясо. Не взглянув на вошедшего Даритая, он налил себе архи и выпил до дна, утер губы рукавом.

Даритай, изумленно оглядев его, прошел к очагу и сел рядом.

– Что с тобой случилось, брат? Почему такой опечаленный сидишь? Ты там с кем-то поругался… или что?

Алтан все молчал, будто не слышал его.

– Ну, скажи мне, что случилось? Как ты съездил к борджигинам? Да у тебя все лицо потемнело…

– Скажи лучше ты мне, брат Даритай, – тяжелым хрипловатым голосом произнес Алтан. – Вот старается, старается человек, бегает, как собака, жилы себе надрывает, а что в награду? Джамуха сейчас обещал меня живьем в котле сварить. За что? – Голос его дрогнул, он со слезой посмотрел на него. – В чем я виноват перед ним? Неблагодарный он оказался, собака… Вырос на всем готовом, привык, чтобы все ему делали, а он бы только покрикивал…

Даритай испуганно смотрел на него.

– Выходит, не получилось у вас ничего? – И тут же перешел на крик: – Да ты расскажи мне обо всем, что ты как пьяный, лопочешь непонятно что!

– Что тут рассказывать? – Алтан усмехнулся. – Джамуха сейчас меня чуть не зарезал, как тогда своих дядей.

– Почему?!

– Борджигинские нойоны отказались поднимать Джамуху на ханство.

– Отчего они вдруг отказались от такого блага? – оторопело смотрел на него Даритай. – Да ты толком поговорил с ними, объяснил им все, как надо?

– А как еще нужно было им объяснять? Тут же все ясно было. И я им по-монгольски, а не по-хамнигански рассказал, какое у них положение и что нужно сделать, чтобы спасти свои улусы. Но ты же их знаешь, они как овцы, начали метаться: то туда, то сюда, то они согласны, то не согласны… А тут вмешался бааринский старик Хорчи-Усун, стал подговаривать всех, мол, надо хорошенько подумать, посмотреть, а потом и вовсе все запутал: будто он сон вещий видел, и уговорил всех подождать с ханством. Так и уперлись все, а я перед ними один, что я мог поделать? Поехал я к Джамухе, рассказал ему все, а он и набросился на меня, как взбесившаяся собака, стал обвинять, угрожать… за нож схватился, я уж думал, все, сейчас зарежет. Теперь сижу тут и думаю, а не правы ли эти борджигины? С таким, как Джамуха, нельзя жить… Когда он сказал мне, что живьем меня сварит, я и подумал: не-ет, с тобой, как с восточным чертом, опасно дружить, надо другое место искать.

– Подожди, а может быть, ты торопишься? Может, еще обойдется все и сложится по-хорошему?

– Нет уж, лучше нам сразу порвать с ним.

– Как это – порвать сразу? Мы столько времени носились с этим делом, столько сил положили, и что, все зря? – Даритай возмущенно посмотрел на него.

Алтан зло усмехнулся.

– Если бы не мне, а тебе так пригрозил Джамуха, ты бы сейчас не спорил со мной. Легко говорить, за чужой спиной спрятавшись…

Даритай потупил взор, тяжело вздохнув.

– Ладно, я тебя понимаю. Выходит, зря мы замутили все это, столько людей пригнали сюда.

Алтан насмешливо посмотрел на него.

– Нет уж, это мы не зря. То, что мы сюда борджигинские роды привели, для нас в любом случае будет хорошо. Они нам свои, и мы теперь здесь не будем одиноки. И куда мы с ними дальше пойдем, это мы еще посмотрим… А знаешь, что сказал этот бааринский Хорчи-Усун, какой он сон видел?

– Ну, и какой?

– Будто ханом станет Тэмуджин, а не Джамуха.

– Вот как! – Даритай испуганно поднял на него глаза. – А он, может быть, неспроста это сказал. Старик тот не болтун, я его знаю.

Алтан задумчиво смотрел на холодный очаг.

– Если сказать прямо, у меня такая же мысль появилась, когда услышал это. Что-то я почувствовал такое…

– Вот-вот, в таких делах надо быть осторожнее. Помнишь, сколько раз мы ошибались с Тэмуджином, он ведь и не из таких ловушек выкручивался. Как бы и на этот раз мы не обманулись.

– И я так же подумал… Давай-ка на всякий случай мы перейдем к нему, а Джамуху бросим. И борджигинов за собой поведем. Тогда и у Джамухи с ханством ничего не выйдет, а Тэмуджин будет нам благодарен.

– Верно говоришь! Так будет лучше. Уж с Тэмуджином мы как-нибудь сладим. В первое время будем поддакивать, соглашаться во всем, а там он и забудет все наши споры. Как и отец его Есугей, он только поначалу вспыльчив, а после остынет. А там мы и его уломаем. Ну, давай думать, с чего начнем?

– Пошлем к нему человека, передадим что, мол, хотим перейти к нему и поднять его на ханство.

– Так лучше сразу всем и поехать.

– Нет, ты не понимаешь. Если мы одни приедем к нему, а потом, рано или поздно, эти борджигины к нему придут, то наша цена по сравнению с ними будет небольшая. Поэтому мы не прямо к нему пойдем, а сначала поедем к борджигинам и сами поведем их к Тэмуджину.

– Это хорошо, но… – Даритай с сомнением пожал плечами. – С этими борджигинами как-то не все гладко выходит. То ты сегодня призывал их к Джамухе, а завтра будешь звать к Тэмуджину. Как это будет выглядеть?

Алтан решительно махнул рукой:

– Нечего об этом беспокоиться! Пусть себе там думают, что хотят. Для нас главное, что мы свое дело сделаем. А дело-то о наших головах идет: ты не забыл о Таргудае? Если мы останемся одни, он узнает об этом и тогда в три дня захватит нас и с костями проглотит. А эти… что они там подумают – тьфу! У них тоже другого пути нет, от Джамухи отказались, куда им теперь идти? Только за нами. Главное в том, чтобы Тэмуджин понял так, что это мы для него постарались.

– Но ведь потом он узнает обо всем. Не сразу, так после кто-нибудь ему расскажет, как все было.

– Это может быть, но к тому времени у нас перед ним будут такие заслуги, что он и не посмотрит на это. Когда мы сделаем его ханом, воздадим ему честь и заставим всех склонить знамена перед ним, он навсегда останется благодарен нам, потому что это важнее всего на свете. Ханство все перевесит. Все остальное скоро забудется. Понимаешь?

– Да, брат, верно. С тобой, я вижу, из любой западни можно выбраться. Умный ты человек. Со временем, думаю, ты как дядя Тодоен будешь.

– Вот-вот. – Алтан довольно улыбнулся. – Для вас все стараюсь, имя свое не жалею.

– Ну, так что? – вновь воодушевляясь, бодро спросил Даритай. – Сразу и поедем к борджигинам? Снова соберем всех и объявим им наше решение?

– Нет, не торопись. Сначала мы поедем к тому бааринскому Хорчи-Усуну и поговорим с ним.

– И что ему скажем?

– Мол, вы очень мудрый человек, мы услышали ваши слова, крепко подумали и признали вашу правоту. Подарки ему поднесем, честь окажем. Этим мы притянем его к себе, чтобы он с нами держался. А после уже поговорим с другими, скажем: раз вы не хотите к Джамухе, то мы поведем вас к Тэмуджину.

Даритай, внимательно выслушав его, согласно качнул головой.

– Я рад, что у меня есть такой брат. С тобой и вправду не пропадешь. Все у тебя по своим мастям, по порядку.

Алтан довольно потирал руки.

– Ничего, голова на плечах еще есть, а дорогу себе мы всегда найдем. От того, что про нас что-то говорят, мы не растаем, главное, не упустить того, что мимо проходит. И надо нам поспешить, чтобы борджигины сами не перешли к нему.

– Верно, надо поспешить. А к Тэмуджину кого же пошлем?

– Нукеров не нужно, тут дело родственное. Думаю, надо кого-то из племянников, они знают друг друга, быстрее найдут общий язык.

– Верно, только Сачу нельзя посылать, он с Тэмуджином не дружит. Надо того, кто с ним поладить может.

– Ну, тогда Унгура. У него и знамя свое, может вести переговоры как нойон с нойоном. Пусть он от всех нас и поговорит, скажет, что мы склонили борджигинов на его сторону… Подожди, я сейчас пошлю за ним.

Алтан вышел, окликнул кого-то, сказал несколько слов и вернулся.

– А пока что давай-ка мы с тобой немного подкрепимся перед дорогой, выпьем и еще раз обдумаем все.

– Давай!

Алтан разлил по чашам вино.

– Ну, чтобы все у нас получилось как нужно.

– Пусть небо и земля нам помогут.

Выпили.

– Бери медвежатину, она придаст силы.

Даритай понюхал и стал жевать суховатое вчерашнее мясо.

– Бури Бухэ возьмем с собой?

– А что он сейчас делает?

– Спит после вчерашнего.

– Ну и пусть спит. Лучше без него обойтись.

– Правильно. Шума от него много, а толку мало.

Скоро пришел Унгур.

– Ну что, наш молодой нойон, – Алтан со строгой улыбкой оглядел его. – Вот и для тебя нашлось дело. Поедешь к своему двоюродному брату Тэмуджину, передашь от нас поклон, заодно извинишься за нашего Бури, за то, что он там у них наговорил лишнего. Пусть он на нас не держит зла. И скажешь ему наше слово: мы привели с низовий Онона пятьдесят тысяч борджигинов и хотим вместе с ними перейти под твое знамя. Хотим, чтобы ты стал нашим ханом, пусть по-прежнему наш киятский род главенствует в племени монголов.

– А как же Джамуха? – спросил Унгур, помедлив. – Мы ведь думали, что к Джамухе идем…

– Забудь про Джамуху! – махнул рукой Алтан. – Это была наша хитрость. Так надо было говорить, чтобы керуленские роды обмануть, понимаешь? А на самом деле мы их к Тэмуджину вели, хотя скрывали это, потому что керуленские могли воспротивиться, не пустить такую уйму народа на свою землю. Мы даже вам не говорили об этом, а то где-нибудь вы проболтались бы раньше времени и тайну выдали. А теперь настала пора открыть нашу истинную цель и перейти к Тэмуджину… Вы что, думали, мы на самом деле пошли бы к этим джадаранам на поклон, когда можем своего человека поднять над собой? Нас, борджигинов, теперь тут много, а Тэмуджин наш сородич, так почему мы будем кого-то другого поднимать на ханство? Вы хоть немного думаете своими головами?

Унгур улыбнулся.

– Я теперь все понял. Сделаю, как вы сказали.

– Тогда слушай. – Алтан, строго глядя на него, повелительно сказал: – Сейчас мы с твоим дядей Даритаем поедем к борджигинам и обговорим с ними все до конца. Когда мы обо всем договоримся, ночью пришлем к тебе человека с сообщением, что все борджигинские улусы готовы двинуться к нему. Так вот, если ночью к тебе от нас человек приедет, утром ты поедешь к Тэмуджину и скажешь ему все.

XIX

Джамуха проснулся с тяжелой головой. Во рту у него жгло, будто он нажевался горькой полыни, горло пересохло и хотелось пить. Он покосился на дымоход, небо едва синело.

«Вечер или уже утро? – он прислушался: в курене было тихо. – Неужели целая ночь прошла?»

Он стал припоминать то, что было вчера.

«Алтан, собака, неужели до сих пор не приехал? Значит, так и не сделал ничего, не договорился со своими… Выходит, провалилось мое дело. Что же теперь делать?..»

Он с усилием заставил себя подняться, босиком прошел к двери. Низко нагнувшись под пологом, стараясь не стукнуться головой, вышел наружу.

Небо на востоке серело. У внешнего очага перед догорающим костром, уронив голову на грудь и прислонив копье к плечу, сидел воин охраны.

Джамуха прошел за юрту, ступнями ног ощущая ледяной холод, и, покачиваясь, долго мочился на сухую траву. В голове покалывало от малейшего движения. Подвязав штаны, он иноходью вернулся в юрту.

Ощупью, далеко обходя очаг, прошел к столу, нащупал руками кувшин, приподнял – на донышке еще плескалось немного арзы. Приложившись губами к горлышку, капая себе на грудь, выпил три больших глотка. Долго стоял, придавливая в горле крепкое, вонючее питье, выправляя дыхание.

Отдышавшись, он снова подошел к двери, приоткрыл полог.

– Эй!

Воин у внешнего очага, проснувшись, тряхнул головой и оглянулся на него.

– Подай огня! – крикнул ему Джамуха и, вернувшись к кровати, с тяжелым вздохом повалился на спину.

«Алтан, это он во всем виноват… Скоро все узнают, что борджигины не поднимали меня на ханство, тогда все пропало! Узнает и Тэмуджин, что я всем врал про него… если уже не узнал… ах, зачем я ввязался в это дело!.. Ну, Алтан, подожди же, если сегодня не приедешь и не доложишь, что борджигины одумались, ты мне за все ответишь…»

Вошел воин с горящей лучиной, зажег бронзовый светильник, поставил на столик и бесшумно вышел.

Выпитое понемногу ослабило боль в голове, полегчало в груди, но ядовитые мысли, вязкие и тяжелые, не отпускали, томили душу.

«Как же быть мне, если дело мое пропало? – спрашивал он себя и не находил ответа. – Эх, не нужно было сразу ехать к керуленским, надо было сначала дождаться, когда Алтан с борджигинами поговорит, а потом уж решать».

Он встал, присел к столу, налил в чашу остатки арзы и, отдышавшись, выпил.

За стеной послышались шаги. Полог двери приоткрылся, в юрту заглянула мать.

– Ты уже встал? – Она прошла на женскую сторону, осуждающе глядя на него, присела к очагу. – Нам нужно поговорить.

– Что, прямо сейчас надо поговорить? – с досадой спросил Джамуха. – Разве другого времени у нас нет?

– Ты передо мной не криви лицо. – Голос матери был необычно тверд. – Я сейчас хочу поговорить с тобой.

– И о чем мы будем говорить? О коровах?

– Помолчи и послушай меня. Эти Алтан с Даритаем и Бури, видно, втянули тебя в дурное дело. Я поняла так, что вы в стороне от Тэмуджина замышляете свое дело. Как же ты мог поступить так глупо?

Джамуха недовольно передернул плечами, но промолчал.

– Я никогда раньше не встревала в ваши мужские дела, но сейчас я должна сказать, чтобы ты себя не погубил. Так вот, даже если у тебя и появилась возможность стать ханом, ты не должен делать это без Тэмуджина. Уж лучше не быть ханом, чем терять дружбу с таким человеком.

– А он что, особый человек?

– Да, для тебя он особый! Когда ты после смерти отца не знал, как дальше жить, кто привел на помощь кереитского хана? Алтан?.. Или Даритай с Бури?.. Я ведь их хорошо знаю, еще с детства. Алтану лишь бы какую-нибудь смуту затеять, а потом отскочить в сторону и сделать вид, будто он ни при чем. Все отцовским ханским именем прикрывался. Даритай такой же был: нашкодит и за спиной Есугея прячется. А Бури – недоумок, с него был спрос, как с бычка, получит прутьев и дальше шагает. Среди всех один Есугей был и умен, и честен. И Тэмуджин, по всему видно, в отца пошел. Счастье, что он твой анда, и потому тебе надо держаться за него. Все тебя предадут, бросят одного, только он будет верен до конца. Запомни это.

– Что же ты мне раньше не говорила обо всем этом? – спросил Джамуха, возмущенно глядя на нее. – Ты же привечала этих своих братьев как родных, вот и я считал их друзьями.

– Привечала, потому что они могли быть тебе полезны, да и родную кровь никуда не денешь. А то, что не говорила… кто же знал, что у вас до такого дойдет? И ты у меня ни о чем не спрашивал, не советовался перед тем, как начинать это дело. Я думала, что у тебя своего ума хватит, чтобы разобраться, на что можно замахиваться, а на что нельзя, кто тебе истинный друг – Тэмуджин или эти…

– Теперь уже поздно об этом говорить.

– Нет, Джамуха, сынок, послушай меня, я побольше знаю жизнь… Ничего не поздно до тех пор, пока вы еще не пролили между собой кровь. Вот тогда-то уж и будет поздно. А сейчас все можно исправить. Анда твой умен, поймет и простит, если ты сам пойдешь к нему мириться. Поэтому сейчас ты иди и покажи ему желание быть с ним вместе. Вот и время кочевки приближается, вы ведь договаривались на середину месяца, поговори с ним об этом. И запомни: не важно, кто из вас будет ханом, пусть даже он, главное для тебя – дружбу с ним сохранить. Сынок, единственный раз послушай свою мать, я никогда не скажу тебе плохого.

– Ладно, я подумаю… А ты скажи там, чтобы мне принесли еще арзы.

Мать, обрадованная тем, что строптивый и непослушный сын внял ее словам, взяла кувшин, вышла. Под пологом мелькнул уже белый дневной свет.

Служанка принесла малый кувшин с арзой. Джамуха выпил и стал одеваться.

«Керуленским сегодня же передам, что с ханством нужно подождать, – решил он. – Ничего, проглотят, сами как бараны, еще не то вытворяют. А там будет видно, что дальше делать».

XX

Тэмуджин старался ничем не показывать своих чувств по отношению к тому, что затевали Джамуха и дядья-кияты. Догадываясь, что сейчас всюду идут разговоры об этом, он чувствовал какое-то стесняющее неудобство перед близкими и подданными. Казалось ему, что в то время, когда анда его поднимает ханское знамя, а он никак не участвует в этом, в глазах народа он выглядит отверженным, изгнанным из круга равных вождей, и это больнее всего ударяло по его самолюбию.

Домочадцы – мать, братья и ближние нукеры – явно сочувствовали ему. По взглядам их, по неуловимо подбадривающему тону, с которым они обращались к нему, он чувствовал, что его жалеют, и это его злило. Он часто садился на коня и уезжал из куреня. Скрывшись в тальниках на берегу, возжигал огонь и подолгу посиживал в одиночестве, в уме перебирая все возможные пути дальнейших событий.

Чтобы убить время, он сам готовил айл к перекочевке, назначенной на середину месяца. Вместе с братьями и нукерами смазывал деревянные оси и колеса на арбах, чинил бычью сбрую. Стараясь выглядеть веселым и беспечным, он смеялся над Хасаром, когда тот, поддев жердью ось арбы, тужился, пытаясь ее поднять, и не мог сдвинуть, пока на помощь не подоспели другие. Глядя на него, весело хлопотали по айлу мать Оэлун и Бортэ. Они тоже готовились к перекочевке, собирали вещи, складывая все в мешки.

Однако как ни старался Тэмуджин пригасить свои истинные чувства, отвлечь себя от мыслей о том, что сейчас делает анда, в душе он не мог отделаться от глубокой обиды на него. Хотя разумом он был готов к любому подвоху с его стороны – еще с облавной охоты, когда тот пытался его обмануть (да и Кокэчу тогда же убедительно доказывал ему враждебность анды), – душа не принимала такого предательства с его стороны, и он все продолжал ощущать ноющую боль на сердце и изумляться тому, как человек может быть таким подлым.

«Если не я, у него и улуса не было бы, жил бы и сейчас у своего дяди Ухэра, – горько усмехался он. – А теперь ему мало того, что получил отцовское наследство, он захотел стать ханом – втайне от меня. Как можно дойти до такого?.. А он ведь не глупец, все понимает…»

От Кокэчу не было никаких слухов, Мэнлиг больше не приезжал к нему, и Тэмуджин, сказав себе: «Будь что будет, мне все равно, чем завершится дело», стал готовиться к переходу на летние пастбища.

И тут вдруг Джамуха заявился к нему сам.

Тэмуджин в это время собирался ехать вместе с братьями и нукерами в табун. Нужно было отобрать для кочевки вьючных лошадей и проездить их, чтобы одичавшие за зиму кони вновь приучились к узде и седлу.

Поев супа с бараниной и молодым луком, он нацепил ремень с оружием и вышел из юрты. У коновязи в ожидании его толпились около десятка нукеров из охранного отряда.

Тэмуджин сам взнуздал коня и собирался сесть в седло, когда сбоку его тронул Хасар. Он оглянулся, тот указал в сторону молочной юрты – около двери ее в простой замшевой одежде, с дружелюбной улыбкой на лице стоял Джамуха.

Тэмуджин несколько мгновений пребывал в недоумении, раздумывая, как быть. Затем он снял поводья с луки седла, привязал обратно к коновязи.

– Поезжайте одни, – коротко приказал он Хасару.

Дождавшись, когда все отъехали, он взглянул на анду. Тот медленно приближался к нему, все так же улыбаясь. Вглядевшись ему в лицо, Тэмуджин понял, что тот с утра выпил не одну чашу крепкого.

– Как поживаешь, анда? Готовишься к кочевке?

Тэмуджин пожал плечами.

– Скоро кочевать.

– Да уж… Ну что, вместе и покочуем, как договаривались?

Тэмуджин удивленно посмотрел на него.

– Ну, если хочешь, давай покочуем вместе… – сказал он и, помедлив, спросил: – А ты больше ничего не хочешь мне сказать?

– А что же еще? – Тот развел руками. – Я пришел поговорить о кочевке, спросить, выедем вместе или как…

Поразмыслив, Тэмуджин сурово взглянул на него.

– Ты не хитри со мной, анда. Лучше скажи мне прямо, что у тебя за дела с Алтаном и другими? Для чего вы привели сюда борджигинов?

– А-а, ты об этом. – Джамуха сплюнул в сторону. – Ты только пойми правильно, как все получилось… Приезжает ко мне Алтан со своими и говорит, мол, татары разгромили наших на Ононе, Таргудай не может их спасти, он сам боится татар, поэтому борджигины хотят вступить под твое знамя, и еще просят, чтобы я стал у них ханом. Ну, я же не буду отталкивать соплеменников в таком положении. Сказал им, что пусть поживут рядом, а ханом – посмотрим. Ну, они уехали, с тех пор я их не видел. Да мне никакой разницы нет, быть у них ханом или нет, но раз они пришли ко мне искать спасения, то и пусть живут, верно ведь?

– Верно, – бесстрастно промолвил Тэмуджин и снова задумался.

«Едва ли он в точности рассказал, как было на самом деле, – размышлял он. – Но и совсем не поверить ему пока не видно причины. Главное, он сам пришел ко мне, значит, не так уж далеко у них там зашло…»

– А что же ты мне не сообщил об этом? – спросил он. – Сколько дней прошло, а ты ни разу не пришел, ни слова не сказал об этом.

– Это Алтан просил не говорить тебе. Да и я подумал, что тебе неприятно будет, что борджигины не к тебе, близкому человеку, а ко мне обратились. Думал потом рассказать… Ошибся я, прости, анда.

Тэмуджин сразу почувствовал на душе облегчение. «Ладно, хоть как-то разрешилась эта смута, прояснилось все», – подумал он.

– Ну, что, анда, покочуем вместе, или ты уже не хочешь со мной быть? – спросил Джамуха.

– Почему же, – улыбнулся Тэмуджин. – Давай вместе, как и договаривались.

– А давай завтра и тронемся!

– Но ведь день еще не подошел.

– А чего нам на это смотреть? Другое дело, когда на зимние пастбища кочуешь, там всякое может быть – снега, бескормица, или когда на войну идешь. Когда мы с тобой пошли на меркитов, ни на какие дни не смотрели, лишь бы твою жену спасти. А тут все дело – за реку перекочевать, а впереди лето…

У Тэмуджина потеплело в груди, когда тот упомянул о спасении Бортэ. «Все же он мне помог в трудную пору, – подумал он. – Без оглядок вышел в опасный поход, когда еще не было известно, чем кончится дело, головой рисковал…»

– Ладно, давай сделаем по-твоему, – согласился он. – Тогда я сейчас поеду по своим табунам, посмотрю, как они приготовились. А ты дай мне слово, что завтра будешь трезвый.

– Ладно! – легко согласился с ним Джамуха. – Завтра я буду трезвый. Хотя подумай, анда, как было бы хорошо, если мы вместе выпили немного и весело, с песнями тронулись отсюда, разве не так?

– Нет уж, дел на новом месте будет много. Давай как-нибудь потом.

– Ладно, пусть будет по-твоему.

– Ну, тогда я поеду. До вечера мне надо многое сделать.

– Поезжай, анда. А я у себя распоряжусь.

Джамуха ушел с виду довольный, он беспечно прошагал мимо юрт, напевая под нос какую-то песенку.

Тэмуджин тут же сел на коня и выехал на западную сторону. Бешеной рысью промчавшись вдоль прибрежных тальников, он через короткое время был в айле Мэнлига. И Мэнлиг, и Кокэчу оказались дома.

Сидя в маленькой юрте Кокэчу, он рассказал им о приходе Джамухи.

– Это борджигины от страха перед татарами попросили его стать ханом, а он не очень-то и стремится к этому, – переводя взгляд с одного на другого, говорил он. – Он сам пришел ко мне и хочет по-прежнему вместе кочевать.

Когда он закончил, Кокэчу тяжело вздохнул и посмотрел на отца. Тот сидел, усмешливо потупив взгляд. Кокэчу снова посмотрел на Тэмуджина.

– И ты поверил его словам?

– Ну, может быть, он не все мне рассказал, кое-что пригладил, но выходит, что все-таки он ничего враждебного не совершил. Не он сам затеял это дело, это Алтан со своими все заварили, а Джамуха не сообщил мне потому, что те упросили его. Такая ли уж это вина?

– А если он тебе все не так рассказал?

– Ну, для таких подозрений у меня нет повода.

Кокэчу помолчал немного и махнул рукой:

– Ладно, подождем немного. Когда дело касается твоего анды, у тебя голова будто туманом покрывается. Но скоро ты сам все увидишь. Главное, ты не забудь, что дал мне слово не отказываться, если нойоны попросят тебя стать ханом.

– Раз дал слово, то не забуду, – сухо сказал Тэмуджин, а самому все еще не верилось до конца в это, и он не мог себе представить, как все будет.

Выехав от Мэнлига, Тэмуджин сделал широкий круг по степи – побывал в курене третьей тысячи и оттуда разослал гонцов по всему улусу с приказом с утра выдвигаться на летние кочевья, после заехал в несколько стойбищ к табунщикам, проверить готовность, и поздно вечером вернулся домой.

Ночью его разбудила Бортэ. У двери стоял Бэлгутэй.

– Приехал какой-то человек из племени джелаиров, просит тебя разбудить.

Тэмуджин приказал провести его в юрту для гостей. Одевшись, через некоторое время пришел туда сам. Приезжий сидел на почетном месте, по правую руку от хоймора. В юрте было светло, в очаге разгорался огонь, а по обеим сторонам на высоких подставках горели четыре светильника.

Взглянув на гостя, Тэмуджин узнал его. Это был Тохурун-нойон, старший вождь рода джелаиров. До этого Тэмуджин дважды видел его: в первый раз, когда вместе с кереитским Тогорил-ханом сажали Джамуху во главе джадаранского рода, а после – по возвращении из меркитского похода, когда принимали керуленских нойонов и те отвергли его призыв заключить договор о порядках в степи. Тэмуджин запомнил, что этот Тохурун первым из нойонов выразил недоверие к его предложению и все время посматривал на него насмешливо-снисходительно, как смотрит старший на заигравшегося младшего. Он тогда показался человеком себе на уме и влиятельным среди других, да и род его был древний и многочисленный. Теперь он сам приехал к нему и сидел в его юрте, скромно потупив взгляд.

Тэмуджин поздоровался и сел на хойморе. Тохурун поклонился, приложив руку к груди.

– Тэмуджин-нойон, прошу простить, что приехал к вам ночью, но положение сейчас такое, что не приходится и на время смотреть.

– Что же случилось такого, уважаемый Тохурун-нойон, что вы в эту пору решили приехать ко мне?

– У меня к вам один вопрос.

– О чем же?

– О вашем анде, Джамухе-нойоне.

– Спрашивайте.

– Тэмуджин-нойон, правда ли, что вы согласны с тем, чтобы Джамуха-нойон стал монгольским ханом?

– А кто вам это сказал? – Едва скрывая прорывающееся изумление, Тэмуджин в упор посмотрел на него.

– Сам Джамуха нам, керуленским нойонам, это объявил.

– Когда?

– Вчера он приехал в мой курень, а за день до этого прислал человека с просьбой собраться нойонам у меня, мол, он что-то важное хочет нам сказать. Ну, мы собрались, он приехал и стал говорить, что нам, монголам, нужно ханство, что без этого нельзя жить и объявил, что он поднимает ханское знамя. Затем он спросил нас, поддержим мы его или нет. Мы стали думать, а тут он еще добавил, что татары напали на борджигинов, а те пришли в его улус и хотят вступить под его ханское знамя. Тогда мы спросили его: а как же Тэмуджин-нойон, согласен он с вами или нет. Он сказал, что да, вы его полностью поддерживаете, потому что еще Тогорил-хан установил между вами такой порядок, что он, Джамуха, хану будет как младший брат, а вы, Тэмуджин-нойон – как сын, и потому Джамуха старше. И еще говорил, что у него улус вдвое больше и поэтому на облавной охоте тобши был он, а не вы. И будто такой порядок между вами сохранится всегда, и вы это признаете…

Тэмуджин с трудом верил тому, что слышал, однако по всему было видно, что гость говорит правду. «Приехать одному в наш курень и открыто наговорить такое слишком опасно, если это неправда», – подумал он.

Лишь одно было неясно: почему анда, еще вчера призывавший керуленских нойонов встать под его ханское знамя, сегодня пришел к нему, как будто ничего не случилось, и изъявил желание по-прежнему кочевать вместе.

– Тэмуджин-нойон, – снова заговорил гость, оторвав его от мыслей. – Мы бы хотели узнать, правда ли то, что нам сказал о вас Джамуха-нойон. Как он вчера уехал от нас, так до сих пор никаких вестей от него нет, и у нас появилось сомнение.

Тэмуджин твердо сказал:

– Я не только не поддерживал анду, но и о том, что он поднимает ханское знамя, впервые слышу от вас.

– Как же так? – Джелаирский нойон пораженно смотрел на него. – Как такое может быть?

– Вот так, как я говорю, – пожал плечами Тэмуджин. – Он мне ничего об этом не говорил.

– Что же это такое? А может быть, у него с головой плохо? Разве может разумный человек, ничего не сказав своему анде, ближайшему человеку, собирать уважаемых людей и заявлять такое?

– А может, он пьяный был? – насмешливо посмотрел на него Тэмуджин.

– В том то и дело, что трезвый, – отвечал тот. – Мы ведь знаем, что он невоздержан в питье, а здесь он был в ясном уме, только с нами немного выпил.

– Ну, тогда я не знаю, – сухо сказал Тэмуджин. – Я в этом никак не участвовал.

– Значит, я могу так и передать своим, что вы ничего не знали об этом? – еще раз переспросил его джелаир.

– Можете так и передать.

– Хорошо. – Он подумал еще, решая что-то про себя, и сказал: – Тогда, Тэмуджин-нойон, у меня к вам еще один вопрос. Время смутное наступило, и я признаю, что вы еще осенью верно предсказывали это, когда говорили нам, что нужно устанавливать в племени строгие порядки. Мы, взрослые нойоны, оказались глупы рядом с вами, молодым человеком. Это я сейчас понимаю. Невозможно жить отдельно, надо сбиваться в стаю. И теперь у меня вопрос: примете ли нас, джелаиров, в свой улус, если мы придем к вам?

Тэмуджин от неожиданности смешался внутренне, удивленно взглянул на гостя. Но ответил твердо:

– Если придете, приму.

Гость вежливо поблагодарил его за то, что принял в такое позднее время, и, еще раз попросив прощения, вышел. Тихо простучали копыта его лошади.

Тэмуджин оставался сидеть, невидящим взглядом уставившись в переливающиеся языки пламени в очаге. Слова одного из самых влиятельных керуленских нойонов ошеломили его. «Видно, и в самом деле что-то изменилось, что-то важное происходит в нашей степи, – подумалось ему. – Если даже этот, чужой мне человек решил попроситься в мой улус».

Теперь он впервые по-настоящему задумался о представшей перед ним возможности стать ханом. И тут же почувствовал неудобство перед Кокэчу.

«Он оказался прав, подходят какие-то большие события, а я все еще сомневаюсь, чертыхаюсь перед ним, – он невесело усмехнулся: – Поверил словам этого лжеца Джамухи и побежал доказывать, что он не виноват».

Задумавшись о будущем, он вновь ощутил на сердце знакомое чувство тревоги и беспокойства, словно перед тем, как запрыгнуть на дикого жеребца. «Если и вправду скоро мне стать ханом, спокойной жизни приходит конец, – подумал он. – Племя наше разодрано, роды – как своры собак после драки, примирить их трудно. А тут и татары подняли головы, надо их осадить, а кто, кроме меня, может выйти против них? Мэнлиг сказал, что чжурчженский хан придержит их, но тот далеко, а татары рядом. Они могут и ослушаться его или обмануть, сказать, что монголы сами напали на них. Кто в этом будет разбираться? А когда татары узнают, что сын убитого ими Есугея поднял ханское знамя, я стану для них главным врагом и теперь они будут ждать случая уничтожить меня… Поэтому, если придут ко мне нойоны и скажут: будь нашим ханом, первым условием нужно поставить то, чтобы беспрекословно подчинялись мне в военном деле. И самые строгие порядки в степи, уничтожить всех бродячих разбойников или заставить их вернуться в улусы, поставить в строй. Нойоны родов должны слушаться хана, как младшие старшего. Без этого и ханом становиться незачем».

Тэмуджин понимал, что нойоны сейчас ищут лишь защиты от опасности и только поэтому сближаются с сильными соплеменниками, а порядки и строгости им – как узда для табунных лошадей. И ему предстояло обуздывать их.

XXI

Наутро он проснулся поздно; солнце уже взошло – красноватые лучи освещали краешек дымохода. Бортэ подоила коров и варила на очаге арсу. Полог юрты был приподнят, снаружи доносились голоса братьев и нукеров, готовившихся к кочевке. Тэмуджин полежал с закрытыми глазами, вспоминая ночной приезд джелаирского нойона, его сообщение о воззвании Джамухи к керуленским нойонам.

В юрту заглянул Хачиун, спросил у Бортэ:

– Сундуки выносить?

– Подождите немного, брат еще не проснулся, – негромко ответила она, помешивая в котле. – А из других юрт уже вынесли?

– Да, все сундуки погрузили в арбы.

– Хорошо, подождите немного, брат проснется, попьем арсу и начнем выносить.

– Ладно. – Хачиун ушел.

Тэмуджин поднялся, продолжая размышлять о своем, стал одеваться. Он решил уединиться где-нибудь за куренем и еще раз обдумать создавшееся вокруг положение, постараться угадать, что сейчас происходит среди нойонов родов и какого еще поворота можно ожидать в ближайшее время.

Натянув гутулы, он протянул руку к висевшему на стене ременному поясу, и тут в юрту вошел Джамуха. В руке он держал увесистый медный кувшин, а хмельные глаза его весело поблескивали.

– Хорошо ли живете, Бортэ-хатун?

– Слава западным богам.

– Анда, послушай, я вспомнил, что раньше у нас говорили: перед тем, как кочевать, нужно хорошенько угостить духов, ну, и выпить вместе с ними, чтобы они остались довольны, а то осенью обратно не примут с добром.

Тэмуджина при виде Джамухи бросило в жар, он с трудом удержался от того, чтобы схватить его за шиворот и вытолкнуть из юрты. Не зная, как поступить, он молча взял ремень, подпоясался.

– Я не буду пить, – сухо сказал он. – И ты, кажется, обещал быть трезвым.

– Вот он всегда такой, – Джамуха возмущенно обратился к Бортэ. – Ты бы как-нибудь ему сказала, что так с друзьями не поступают. Как на войну с меркитами идти, жену спасать, так пойдем, Джамуха-анда, вместе выйдем против врагов, а как придешь к нему по-простому, выпить, посидеть, он чуть ли из дома не выгоняет.

Джамуха обиженно засопел, на глазах его выступили хмельные слезы. Тэмуджин досадливо поморщился и, не находя других слов, сказал:

– Ты же знаешь, что я не пью, когда предстоят дела, так зачем ты мне это предлагаешь? Давай будем делать так, как договорились, ты иди, готовь свой улус, а я свой. Выступаем сегодня, как ты сам и предложил.

– Ладно, с тобой никогда не договоришься, – вдруг смирившись, вздохнул Джамуха. – Ну, а когда выступим?

– Как будем готовы.

– Хорошо, пойду к себе, посижу один.

Джамуха еще раз вздохнул, вышел из юрты.

Тэмуджин присел к столу и вновь задумался. Он до сих пор еще не решил, как ему быть с Джамухой: порвать с ним окончательно или подождать еще. То, что он узнал от джелаирского Тохоруна, было такой подлостью, какую он терпеть уже не мог от своего анды и теперь не знал, как с ним дальше быть.

«Если нойоны предложат мне стать ханом, нужно будет или разойтись с ним, или предложить быть вместе. Надо поговорить с ним обо всем, когда он будет трезвый», – подумал он.

– Налей мне хурунгу и скажи, чтобы заседлали коня, – сказал он Бортэ.

– Далеко поедешь?

– Посижу где-нибудь на берегу, а то здесь мне не дадут подумать о делах.

– Долго там пробудешь?

– Ну, а тебе зачем это знать? – вдруг рассердился Тэмуджин. – Приеду, когда нужно будет.

– Я о том, что арса почти готова, скоро мать подойдет, будем садиться есть…

– Меня не ждите, ешьте и начинайте снимать юрты.

– Хорошо.

Тэмуджин принял из рук Тэмугэ поводья, на вопросы братьев, куда он и надолго ли, досадливо отмахнулся.

Он быстрым шагом проезжал между айлами. Курень был как разворошенный муравейник, копошился в подготовке к кочевке. Всюду стояли арбы, нагружаемые домашним скарбом, кое-где уже разбирали юрты.

Он поднялся вверх по реке шагов на триста, проехал в тальники и спешился. Привязав коня, спустился на песчаный берег, разделся, бросив одежду на омытую росой гальку. Привыкая к холоду, медленно забрел в воду по пояс и, нырнув, бесшумно поплыл поперек течения, по-собачьи сильно гребя под водой. Вышел к другому берегу почти напротив, постоял по пояс в воде, плескаясь, растирая плечи и грудь, поглядел на солнечные блики ниже по течению и поплыл обратно.

Искупавшись, медленно вышел на берег. Прохладная вода взбодрила тело, прояснила голову. Он постелил рубаху на песке, сел, глядя на спокойную гладь реки, на пологий противоположный берег, за которым тянулась вдаль зеленеющая холмистая степь…

* * *

Тэмуджин вернулся перед полуднем. Курень уже снялся с обжитого места и был готов к кочевке. Юрты все были разобраны и уложены в повозки. На земле желтели круги с очагами посередине, тут и там одиноко торчали коновязи. На месте бывших айлов всюду теснились арбы, запряженные в бычьи упряжки, вереницами тянулись навьюченные кони и верблюды.

Охранный отряд, выстроившись в колонну по четыре, ощетиненный копьями, стоял в сторонке. Боорчи и Джэлмэ проезжали вдоль рядов, осматривали воинов.

Тэмуджин взглянул в сторону айла Джамухи – там все еще укладывали вещи. Сам Джамуха неподвижно сидел у внешнего очага, сгорбившись, упорно глядя в догорающий огонек, словно не замечая ничего вокруг.

Мать Оэлун подала Тэмуджину туес с арзой, а сама взяла молоко. Вместе покапали на оставляемые очаги, брызнули по восьми сторонам.

Арзу с десяти перегонок,

Хорзу с двадцати перегонок

Подносим с низким поклоном…

Сняв шапки, возблагодарили духов урочища за благополучную зимовку, поклонились на четыре стороны и сели на коней. Мать Оэлун с пятилетней Тэмулун и Бортэ с младенцем в руках сели в крытую повозку.

Тэмуджин с братьями в сопровождении нескольких посыльных тронули первыми. Знамя держал Хасар. Справа и слева, пропуская их, стояли готовые в путь айлы. Подданные снимали шапки, кланялись знамени.

Когда они выехали на простор, их догнал Джамуха со своими нукерами. Знамя его, старинное копье с расчесанным черным хвостом, держал Тайчар, младший брат анды. Джамуха поравнялся с Тэмуджином, и все остальные приотстали на несколько шагов.

– Я как утром вышел от тебя, не выпил ни чашки, – не то хвалясь, не то жалуясь, сказал Джамуха. – Ты прав, нельзя много пить, к хорошему это не приведет. Вот ты мало пьешь, а я много, не иначе во мне какой-то червь сидит и подговаривает: давай выпьем, будет хорошо, весело. Я-то знаю, что на самом деле от архи только вред, но слушаюсь его, пью. Сначала как будто хорошо, исчезают все тревоги и заботы, а потом плохо, болею сильно – надо опять поправлять голову, вот так и продолжается. Знаю, что надо кончать с этим, но почему-то все откладываю, откладываю… Но я брошу это дело, как ножом отрежу, вот увидишь. Ведь ты веришь, что я переборю себя?

– Не знаю.

– Значит, не веришь. Неужели ты считаешь, что я такой уж никчемный человек? – повернувшись к нему, обиженно спросил Джамуха. – Ты что-то очень уж плохо обо мне думаешь.

Тэмуджин промолчал.

Они приблизились к броду, и Тэмуджин первым направил коня в реку. Вода доходила до стремени. По глади реки донесся отдаленный шум. Тэмуджин вгляделся: выше по течению в перестрелах семи или восьми переправлялась какая-то сотня.

«Должно быть, это из тысячи Асалху, – подумал он. – Там неподалеку его курень. Наверно, передовых выслал…»

Уменьшенные расстоянием до муравьиных размеров, всадники толпами входили в реку и выходили на другом берегу. Грохочущий плеск их разносился далеко по сторонам, и казалось, что слышались даже голоса едва видимых людей.

Выехав на берег, Тэмуджин, не оглядываясь, тронул по ровной, зеленеющей траве. Джамуха рысью догнал его.

– Значит, ты не хочешь со мной разговаривать?

– Не хочу.

– А почему?

– Ты ненадежный человек.

– Как это я – ненадежный?

Тэмуджину не терпелось открыто сказать ему о вчерашнем его обмане, о том, как он втайне от него призывал керуленских нойонов в свое ханство и ему об этом умолчал. Однако его что-то удерживало от того, чтобы окончательно порвать с андой.

Он лишь сказал:

– Вот вчера ты обещал больше не пить, но слова не сдержал.

– Ты из-за этого не хочешь разговаривать со мной?

– А этого мало?

– Хм… Что это за причина? – Джамуха возмущенно сплюнул в сторону. – Из-за такой мелочи ты меня считаешь плохим человеком?

– Я тебе этого не говорил, а ты думай что хочешь.

Джамуха тяжело вздохнул.

– Ну, раз так, чего нам держаться друг друга? Степь широка, можно и разъехаться, а мне все равно, где стоять, что у горы, что у реки…

– Как хочешь…

Тэмуджин вдруг резко повернул коня, махнул братьям и порысил к следовавшим позади повозкам.

Арбы их айла только что выбрались на берег и направились по ровному месту, выстраиваясь в ряд. Крытая повозка матери шла крайней. Тэмуджин отъехал в сторону, пропуская другие телеги.

Мать и Бортэ приблизились, вопросительно глядя на него.

– Что случилось? – спросила мать, останавливая телегу.

– Мы с Джамухой решили разойтись.

– Вы что, совсем рассорились? – встревоженно спросила она.

– Мы не ссорились, но я указал ему на то, что он не держит своего слова. Он мне в ответ: раз так, то незачем нам держаться вместе. И еще добавил: мне все равно, где расположиться, что у воды, что у горы. Я что-то не понял, что он этим хотел сказать.

Мать в недоумении пожала плечами.

– Уж не знаю, на что он намекает такими словами. У него ведь язык такой, что иногда и не поймешь, о чем он говорит.

В разговор вступилась Бортэ.

– Я думаю, это он о том, что ему нет разницы, с кем дружить, с тобой или с кем-то другим. Джамуха человек обидчивый и, может быть, хотел сказать, что ему надоела твоя строгость. Вот и сегодня утром он пришел с кувшином архи, а ты отказался с ним выпить…

– А что, я должен был с утра с ним пить архи? – возмущенно спросил Тэмуджин. – Так мы до сих пор не выехали бы, сидели там за столом.

– Я не говорю, что ты должен был, – сдержанно отвечала та, стараясь, чтобы не слышали другие. – Ведь я не могу тебе указывать. Но вы разные люди, и видно, что вам вместе не ужиться. Может быть, это и к лучшему, если вы разделитесь.

– Что ж, так и сделаем. Обозы Джамухи идут позади, поэтому мы ускорим движение, оторвемся от них и удалимся вверх по реке. Где-нибудь станем отдельно, а там видно будет, где лучше расположиться. Вы поезжайте быстрее, а я распоряжусь обо всем.

Мать и Бортэ тронули вперед, а Тэмуджин послал Бэлгутэя к нукерам с приказом: всем подтянуться, двигаться как можно быстрее. Затем он приказал Хасару собрать свой подростковый отряд и разослать их ко всем тысячникам с известием о разделении с улусом Джамухи и повелением всем войскам находиться в сборе и готовности.

Поднявшись на бугор, Тэмуджин издали наблюдал, как Бэлгутэй встречал на берегу переправлявшихся с охранным отрядом Джэлмэ и Боорчи. Те, выслушав его, разослали нукеров по растянувшемуся кочевью, и скоро движение ускорилось. Возничие замахали кнутами, по бычьим спинам защелкали плети, и те, нагнув рогатые головы, рывками натягивая постромки, пошли напористым, семенящим шагом.

Тэмуджин дождался, когда переправились последние возы его улуса. На том берегу виднелось приотставшее кочевье Джамухи – оно только подбиралось к броду. Сам анда, уехав вперед и спешившись в тени прибрежных ив, в окружении нескольких нукеров посиживал на траве, поджидая своих.

Окинув прощальным взглядом местность за рекой, где зимовал их курень, Тэмуджин в сопровождении младших братьев и посыльных спустился с бугра и крупной рысью поскакал вдогонку за своими головными возами. Проезжая мимо того места, где сидел Джамуха, он взглянул на него. Тот при его приближении нарочно отвернулся в другую сторону. Тэмуджин хотел придержать коня и попрощаться с ним, но, увидев сбоку его злое, с непримиримо сжатыми губами лицо, проехал мимо, так ничего и не сказав ему на прощание.

Догнав повозку с матерью и Бортэ, он попросил налить ему чашку айрага. Выпив на ходу, он протянул чашку обратно и тронул коня впереди своего кочевья. Скоро его догнали Хасар и Бэлгутэй, и они двинулись прежним порядком.

«Вот как все разрешилось у нас с андой, – с грустью думал Тэмуджин, пристально оглядывая дальние просторы. – Выходит, прав был Кокэчу: двум вожакам в одном табуне не ужиться. И что же впереди?..»

* * *

Наступил полдень, они давно проехали то место, где прошлым летом стояли общим куренем с Джамухой. Лишь на короткое время спешившись у одинокого дерева на берегу, Тэмуджин взял из повозки матери туесок арзы, побрызгал, поклонился высокой сопке, с которого когда-то Хасар первым разглядел показавшееся за рекой войско хана Тогорила, и, не задерживаясь, повел кочевье дальше.

Глядя на солнце, он собирался остановиться на короткий отдых, чтобы подкрепились люди и подкормились животные, когда сзади послышался топот скачущих лошадей. Он оглянулся и натянул поводья. Мимо длинного их обоза крупной рысью приближались около десятка всадников.

«Уж не Джамуха ли опять?» – недовольно подумал было Тэмуджин, но, увидев рядом с Боорчи и Джэлмэ незнакомых всадников, пристально всмотрелся.

– Да это же Унгур! – опередив его, удивленно воскликнул Хасар. – И конь у него тот же, что был зимой на облаве.

Вглядевшись, Тэмуджин узнал двоюродного брата. Тот придержал буланого жеребца, поехал медленнее. Вскоре он приблизился к повозке матери Оэлун, перевел коня на шаг и поклонился ей с седла.

– Как поживаете, Оэлун-эхэ? – вежливо обратился он к ней.

– Слава западным богам, – ответила та, удивленно оглядывая его. – А у вас как, все хорошо?

– Все благополучно, и прозимовали неплохо…

– Ну, проезжай вперед, вон Тэмуджин уже ждет тебя.

Унгур с улыбкой приблизился к ним.

– Как поживаете, братья?

– Все хорошо, – ответно улыбнулся Тэмуджин. – А как вы?

– Тоже неплохо.

Унгур посмотрел на Тэмуджина.

– Я приехал к тебе со словом от наших дядей.

– Что же они говорят?

– Передают, что хотят перейти в твой улус и поднять тебя на ханство.

– На ханство? – переспросил Тэмуджин, будто не расслышав.

– Да, и для этого они привели с Онона пятьдесят тысяч борджигинов.

«Наконец-то… вот и случилось то, о чем говорил Кокэчу… – пронеслось у Тэмуджина в голове. – И оказалось все так просто…»

Ему почувствовалось, как вдруг просторно стало у него в груди, будто он оказался на высокой горе, на краю скалы, и перед ним раскинулась вся степь. Он жадно набрал полную грудь воздуха.

Скрывая охватившие его чувства, он недоуменно пожал плечами.

– А я слышал, что они привели их к Джамухе. Разве не так?

– Так они говорили раньше, – сказал Унгур. – Но теперь говорят, что привели их к тебе. Я думаю, что тебе надо подумать над этим.

– Что ж, отъедем в сторону и присядем, – сказал Тэмуджин и обратился к братьям и нукерам: – А вы расположите кочевье на отдых. Пусть распрягут быков и лошадей, пустят их на попас.

Они с Унгуром отдалились от берега и отпустили лошадей, разнуздав их и привязав поводья к стременам.

Присели рядышком на траве, глядя на располагающихся на отдых людей.

– С Джамухой повстречался? – спросил Тэмуджин.

– Да, он собирается поставить курень на вашем прошлогоднем месте.

– Говорил с ним?

– Да нет, я ведь с ним не дружил раньше. Поздоровались, я спросил о тебе, он сказал: «Если быстро поскачешь, то скоро догонишь». Выходит, вы с ним разошлись?

– Да, разошлись мы с ним… Ну, так ты говоришь, дядья хотят меня ханом сделать и для этого призвали борджигинов?

– Так они мне велели передать.

– А сам что думаешь?

– Сначала, когда они мне сказали об этом, я обрадовался и даже был удивлен: все-таки взялись за ум, изменились в лучшую сторону. Но потом, уже в дороге, я подумал и решил, что здесь что-то не то. Я ведь их знаю, насмотрелся на них в эти годы. Так вот, я тебе скажу: до конца верить им нельзя, это такие люди, что и на том свете не исправятся. Но сейчас у них, видимо, что-то не заладилось с Джамухой, и другого выхода нет. Нам ведь они почти ничего не говорят, втроем все решают.

– И что мне им сказать в ответ, как думаешь?

– Я думаю, тебе надо согласиться. У них другой дороги нет, раз обратились к тебе, и потому хотя бы в ближайшее время будут с тобой. Зато ты сможешь принять к себе все эти роды и стать ханом, а там и все племя понемногу к тебе перейдет. Ведь ты всегда стоял за порядок и в своем улусе устроил как хотел – сейчас все умные люди об этом говорят. И народ потянется к тебе, потому что людям больше деваться некуда, устали они от смут. И раз уж подвернулась такая возможность, тебе надо обеими руками взяться за это дело.

– А ты будешь со мной? – спросил Тэмуджин и прямо посмотрел на него.

– Я с тобой буду всегда, – твердо сказал тот. – Буду стоять там, где укажешь.

– Почему ты так решил? – спросил Тэмуджин, все так же пристально вглядываясь в него.

– Я в эти годы насмотрелся на все, что вокруг происходит. И Таргудая вблизи видел, и Алтана, и многих других. Все они мелкие, негодные люди с прогнившими душами. Если посмотреть со стороны на всех, то один ты можешь быть ханом, как наш прадед Хабул, сбить всех в один табун, усмирить, чтобы не дрались между собой и жили как свои люди. А я больше всего мечтаю, чтобы наступил порядок и мир, чтобы жить, как прежде, помнишь, когда живы были наши отцы и дед Тодоен… А тут еще, месяца два назад, в конце зимы, мне отец приснился. Будто сидим мы с ним на склоне сопки, а перед нами проходят борджигинские кочевья: наши кияты, тайчиуты, баруласы, сониды, буданы и другие. Среди них и ты со своими. Отец и говорит мне: все эти людишки ничтожны рядом с Тэмуджином, ему нужно главенствовать над всеми, а те должны сидеть за его спиной и помалкивать. С того времени я и решил, что перейду к тебе и, если не прогонишь, буду с тобой до конца.

– Что ты говоришь, как это я могу прогнать тебя. – Тэмуджин обнял его за плечи.

– Ну, если говорить правду, то есть за что. – Унгур жестким взором смотрел куда-то вдаль. – Я ведь был с ними, когда все бросили тебя одного.

– Это уже прожито и забыто, – решительно сказал Тэмуджин. – Если ты пришел сам и говоришь об этом открыто, значит, мы с тобой друзья. И я готов дружить с тобой.

– Если так, то я клянусь, что буду за тебя всегда. Правда, силы мои небольшие, всего лишь семьдесят айлов. Все остальное, что осталось от отца, забрал Таргудай. Но и то, что имею, отдам тебе и сам буду служить, как верный нукер.

– Отцовское наследство Таргудай тебе вернет полностью, до последнего человека, до последнего ягненка, – сказал Тэмуджин. – Мы с тобой вместе поедем к нему и потребуем.

– Ну, тогда ты моя единственная защита, – улыбнулся Унгур, радостно глядя на него.

Тэмуджин, подумав, снял с себя ремень, отцепил с него саблю, еще осенью откованную по заказу кузнецом Джарчиудаем, отцом Джэлмэ, и обеими руками подал Унгуру.

– Вот мой подарок в память об этом дне, пусть он напоминает тебе о нашей дружбе.

Тот с поклоном принял оружие, приложился к нему лбом.

– С этой саблей в правой руке умру за тебя, если придется, – сказал он и сунул ее за пояс, рядом со своим коротким мечом.

Затем он расстегнул верхнюю пуговицу рубахи, снял с шеи медвежий коготь на старом тонком ремешке и протянул Тэмуджину.

– Этот оберег наш прадед Хабул-хан надел на шею моему отцу, когда ему исполнилось три года. Пусть он отныне защищает тебя от плохих людей и злых духов.

– Это слишком дорогой подарок. – Тэмуджин с сомнением взял его в руки, рассматривая гладкий темный коготь зверя. – Сейчас мало вещей осталось от нашего предка. Может быть, ты оставишь его себе?

– Нет. – Унгур твердо посмотрел на него. – Я дарю тебе его как своему хану. Пусть он оберегает тебя, потому что ты взял меня под свою защиту. Он будет защищать тебя, а значит, и меня.

– Хорошо. – Тэмуджин приложился к подарку лбом, расстегнул свой ворот и торжественно надел на себя. – Пусть он всегда напоминает мне о тебе.

Они с улыбкой посмотрели друг на друга.

– Ты, наверно, проголодался, – сказал Тэмуджин, вглядевшись в сторону своих домочадцев. – Пойдем к нашим, кажется, младшие братья овцу зарезали и варят в котле.

Встав, они, как когда-то давно, в детские годы, обнявшись за плечи, спустились к берегу, где в тени развесистых деревьев дымил костерок и женщины хлопотали у котла.

За едой Тэмуджин почти не участвовал в общем разговоре. Выбирал из котла горячие куски, отдирал зубами мягкое и еще не жирное, весеннее мясо овцы от костей, неторопливо жевал, а про себя обдумывал ответ своим дядьям.

Унгур сначала побеседовал с матерью Оэлун, они поговорили о прошедшей зимовке. Он рассказывал, как уберегали в бескормицу скот, а потом по просьбе братьев рассказал о том, что слышал о татарском нашествии.

– Ну и люди, – выслушав его, зло проговорил Хасар. – Одно название, что мужчины. На них нападают враги, уводят людей в плен, скот угоняют, а они бегут, как пугливые дзерены от собак. Кому такие здесь нужны? Я бы их прогнал подальше отсюда…

После еды Унгур засобирался в обратный путь. Младшие братья поймали и привели его коня.

– Передай нашим дядьям, – на прощанье сказал Тэмуджин, – что отсюда я со своим улусом двинусь на Онон.

На удивленный взгляд Унгура он пояснил:

– Если борджигины решили создать свое ханство, надо возвращаться на свои земли, к родовым святилищам. Отсюда я пойду на восток, до речки Цэнхэр, перейдя ее, поверну на север, в сторону Хурха. Буду идти, не останавливаясь, день и ночь. Пусть дядья и все остальные, кто пожелает, присоединяются ко мне на пути, им наперерез будет близко. И еще пошли от себя человека к джелаирскому Тохоруну и сообщи о том, куда я пойду, он просился ко мне.

Унгур тепло попрощался с матерью Оэлун и братьями, сел на своего буланого, поправил на себе оружие. Махнув своим нукерам, отдыхавшим вместе с нукерами Тэмуджина, он быстрой рысью поскакал в обратную сторону, вдоль расположившихся по берегу арб и повозок, дымившихся костров и посиживавших в тени деревьев людей.

* * *

В предрассветных сумерках Тэмуджин в сопровождении тысячи Сагана перешел реку Цэнхэр. Остальные войска отстали, охраняя идущее следом кочевье улуса, куренные обозы, стада и табуны.

Выехав на первый увал, он в низине между далеко протянувшимися сопками увидел выстроившееся колоннами огромное войско. Отряды разных улусов, большие и малые, от нескольких сотен до нескольких тысяч, тянулись до склонов дальней сопки. Впереди колонн кучками теснились нойоны со своими знаменами.

Тэмуджин тронул коня вперед. Ближе всех стоял пятитысячный джелаирский отряд Тохорун-нойона. Тэмуджин поравнялся с первой колонной, и по взмаху нойона всадники взревели громом:

– Хура-ай!!!

Тэмуджин в окружении братьев и нукеров проехал дальше. И тут Джэлмэ, ехавший с ним рядом, тронул его за рукав. Тэмуджин взглянул на него, тот указал наверх. Прямо над ними, неподвижно распластав крылья, ловя потоки воздуха, в одном направлении с ними парил большой черный орел с белой головой.

Тэмуджин проезжал мимо тысячных и сотенных колонн, едва замечая криками приветствовавших его воинов, среди которых мелькали лица дядей-киятов и других борджигинских нойонов, и время от времени завороженно поднимал взгляд к чистому небу, где, медленно продвигаясь, летел большой черный орел.

Словарь

Абай Гэсэр – земное имя второго сына главы западных небожителей Хана Хюрмаса тэнгэри, один из популярных среди древних монголов бог войны. Небесное имя – Бухэ Бэлгэтэ.

Абарга-шубун – огромная птица из монгольских сказок (царь-птица).

Абга – брат отца; здесь: обычное обращение к дяде по отцу.

Айл – у монголов группа юрт (от 1–2 до 4–5 и более), принадлежащая одной или нескольким близкородственным семьям.

Алан-гоа – легендарная праматерь, от которой произошли все роды из фратрии борджигинов. Чингисхан был потомком Алан-гоа в одиннадцатом поколении.

Анза – штраф, возмещение за убийство, увечье и другие преступления сородичам потерпевшего.

Аранга – деревянный помост, на котором сжигают умерших шаманов.

Аргал – сухой лошадиный или коровий кал, используемый кочевниками для топлива.

Арза – молочная водка двойной перегонки. Крепость – около 40 %.

Архи – молочное вино первой перегонки. Крепость – около 15 %.

«Асарангийн арбан гурбан тэнгэри» (монг. «Тринадцать богов Асарангина») – особая группа небожителей среди 44 восточных небожителей, отличающаяся особой жестокостью и кровожадностью. Словом «Асарангин», возможно, называлось определенное место в восточном небе, созвездие. Вообще звездное небо у монголов-шаманистов строго разделено, и разные его места распределены между небожителями. Например, богиня Манзан Гурмэ, мать 55 западных богов, живет на «Небесном шве» (Млечный путь), а собрания западных богов проходят на Мушэд (созвездии Плеяд) и т. д.

Атай Улан тэнгэри – старший среди 44 восточных небожителей.

Аха – брат, обращение к старшему мужчине, старший сын.

Багатур – древняя форма монгольского слова «батор», через Золотую Орду это слово перешло в русский язык как «богатырь».

Бага улаан – весенний месяц древнемонгольского лунного календаря, соответствовал марту григорианского календаря.

«Белый месяц» – новый год у древних монголов-шаманистов, начинался поздней осенью, совпадая с выпадением первого снега.

Боголы – зависимое, несвободное население, рабы.

Бозо – кисломолочная масса, остающаяся после кипячения айрака при перегонке молочной водки.

Борджигины – группа близких родов в племени монголов (фратрия), к которой относились кияты. Борджигины происходили от легендарной праматери Алан-гоа.

Борон-Хара тэнгэри – один из 44 высших восточных небожителей, покровитель черного (по железу) кузнечного дела.

Бурхан-Халдун – священная гора у древних монголов в Хэнтэйском нагорье, в северо-восточной Монголии.

Бухэ Бэлгэтэ – в монгольской мифологии: небесное имя Гэсэра, второго сына главы западных богов Хана Хюрмаса тэнгэри.

Галши – у монголов выборная должность руководителя облавной охоты.

Годоли – стрела с тупым наконечником, обычно с увесистым набалдашником. Использовалась при охоте на мелкого пушного зверя: белку, соболя и др. – чтобы не испортить шкурку.

Гуро (монг. «косуля») – последний осенний месяц в лунном календаре древних монголов, примерно соответствует ноябрю григорианского календаря.

Гутулы – монгольские остроносые сапоги из толстой кожи.

Гэсэр – героический эпос у древних монголов о втором сыне Хана Хюрмаса тэнгэри, главы западных небожителей, в древние времена по решению богов переродившемся на земле для спасения людей от чудовищ мангадхаев, насланных злыми восточными небожителями. Эпос Гэсэр, по представлениям монголов, обладал магической силой, и считалось особенно полезным слушать его перед началом войн с чужими племенами и зимними облавными охотами. Объем эпоса достигал 30 тысяч стихотворных строк и разделялся на 9 частей (ветвей), каждую из которых можно было спеть за одну ночь от захода солнца до восхода. Полностью прослушивали эпос за девять ночей.

Дайчин-нойон – военачальник, в монгольских государствах – военный министр.

Дарханы – монгольские кузнецы; как правило, владеют магией, экстрасенсорными и другими способностями, исполняют жреческие функции наравне с шаманами.

Домбо – деревянный кувшин для вина.

Дэгэл – длинная зимняя верхняя одежда у монголов из овечьей, козьей, волчьей и других шкур мехом внутрь.

Ехор – песня облавной охоты. Громким хором загонщики, продвигаясь цепью, пугали зверей и гнали их в нужном направлении.

Ехэ улаан – у древних монголов последний зимний месяц, соответствовал февралю григорианского календаря.

Заарин – шаман высшей, девятой степени посвящения.

Йори – стрела с отверстиями на наконечнике, издающими при полете пронзительный свист. Использовалась при подаче сигналов, для запугивания зверей при облавной охоте и т. д.

Канга – деревянный груз на шее у пленника из двух параллельно скрепленных жердей с изгибами на середине, охватывавшими шею. Скреплялись жерди на концах, достаточно длинных, чтобы пленный не мог достать до них руками.

Киндигиры – эвенкийское племя.

Кияты – монгольский род, относившийся к фратрии борджигин, из которого произошел Тэмуджин (будущий Чингисхан).

Мадага – длинный, около полуметра, боевой и охотничий нож.

Майхабши – шаманская железная корона с рогами.

Майхан (монг.) – походная палатка.

Минж (Менза) – река в Монголии и России, вытекает из Хэнтэйских гор, пересекает российскую границу и впадает в р. Чикой (Сухэ).

Монгольский шаманский пантеон – небожители, управляющие всем мирозданием; разделяются на два враждебных лагеря, между которыми идет непрерывная война: западных 55 белых тэнгэринов, творящих добро, помогающих людям, и восточных 44 черных тэнгэрина, творящих зло, вредящих людям. В подчинении у них 90 западных и 80 восточных второстепенных богов, которые называются хаганами и являются детьми тэнгэринов. У каждого бога, и высшего, и второстепенного, есть свои функции: одни заведуют ветрами, другие – морозами, третьи покровительствуют охотникам и воинам, четвертые – кузнецам и шаманам… У тэнгэринов есть родители: у западных – отец Эсэгэ-Малаан, бабушка Манзан-Гурмэ; у восточных – бабушка Маяс Хара. Прародительницей всех богов является Эхэ-Сагаан, мать бабушек западных и восточных небожителей – Манзан-Гурмэ и Маяс Хара. Родители, бабушки и прабабушка западных и восточных богов уже отошли от управления мирозданием, препоручив все дела своим многочисленным потомкам, и сами по старости находятся на заслуженном отдыхе. Лишь изредка, в особых случаях они могут вмешаться в дела, чтобы решить возникшие проблемы между западными и восточными богами. Подобная сложная система пантеона и многочисленность богов говорит о том, что монгольский шаманизм имеет очень древнее происхождение, а то, что самые старшие из небожителей относятся к женскому роду, говорит о том, что пантеон начал складываться еще в эпоху матриархата, которая у центральноазиатских кочевников завершилась еще за 1 тыс. до н. э.

Му-шубун (букв. «дурная птица») – удод. По монгольским поверьям, эта птица является оборотнем и превращается в девушку или женщину. Притом что все части ее тела принимают женский облик, клюв остается птичьим. Обычно эта женщина-оборотень ходит по лесам и при встрече с людьми прикрывает рот рукой, чтобы скрыть свой клюв, а сблизившись, неожиданно нападает и наносит смертельный удар в голову.

Мушэд – созвездие Плеяды. На Плеядах, по шаманским поверьям, проходят собрания небожителей.

Мэргэн – меткий стрелок, снайпер. Прославленным стрелкам к собственному имени добавлялось это слово, например, герой бурятского эпоса Аламжи-мэргэн.

Наадан (монг.) – игры, обычно монгольское троеборье: стрельба из лука, конные скачки, борьба.

Небесный шов – Млечный путь.

Нойон – в древности вождь рода или племени; в имперский период и в позднейших монгольских ханствах – князь; в настоящее время, например, у бурят – начальник, высокий чин.

Нукеры (букв. «друг, дружинник») – воины личной гвардии нойона, хана. Из нукеров комплектовался командный состав: сотники, тысячники и т. д.

Обо – у монголов-шаманистов место поклонения духам – хозяевам местности.

Одора – толстая стрела на крупного зверя.

Онгоны – изображения предков в виде деревянных и кожаных кукол. В онгонах находятся души предков.

Оргой – шаманская верхняя одежда.

Отчигин (древнемонг.) – младший сын в семье, младший брат. Совр. «отхон».

Перестрел – здесь: расстояние полета стрелы из монгольского лука. Выстрел из монгольского лука равнялся примерно 500 м. Есть записанное в 1225 г. на камне свидетельство о том, что Есунке, сын Хасара, попал стрелой в мишень, поставленную на дистанции 333 алданов. Алдан – маховая сажень, расстояние между концами вытянутых рук, считается 1 м 78 см. Значит, 333 алдана – 592 м 74 см. Если принять во внимание, что данный выстрел Есунке – пример прицельной стрельбы, то дальность полета стрелы могла бы быть еще большей. Есть пример и более дальней стрельбы из лука подобной конструкции: Джон Мэн в своей книге «Чингисхан» приводит свидетельство английского посла в Оттоманской империи Роберта Эйнсли о том, что в 1798 г. в Стамбуле один турецкий вельможа в его присутствии послал стрелу на расстояние 992 ярда – 907 м 8,5 см. Турецкий лук – аналог монгольского. Однако, принимая во внимание и то, что не все воины могли стрелять так далеко, можно считать, что обычный перестрел из монгольского лука составлял не меньше, чем 500 м.

Пешие шаманы (монг. «ябаган боо») – у монголов-шаманистов жрецы двух первых ступеней посвящения. Находятся в услужении у старших шаманов. Им не положено иметь коней, поэтому их называют пешими шаманами.

Пестрый зверь – так монголы называли тигра, судя по данным эпоса, в древности обитавшего на территории Центральной Азии и Байкальского региона.

Саадак – колчан.

Сайты, сайды (монг. «лучшие») – представители привилегированного сословия, то же, что у европейцев дворяне.

Сартаулы, сарты – у монголов общее название среднеазиатских земледельческих народов.

Сахяадай-нойон и его супруга Сахала-хатан – западные хаганы, хозяева огня, их поминают монголы-шаманисты, когда угощают домашний очаг или вообще огонь.

Семь Старцев – Большая Медведица.

Суни – «молочный» месяц у древних монголов, соответствовал августу по григорианскому календарю.

Сухэ – река Чикой на территории Забайкальского края и Республики Бурятия (Россия), впадает в Селенгу.

Сэг! – часто встречающийся возглас в шаманских призываниях. По-видимому, древнее устаревшее слово, значение которого утрачено.

Сэгэн Сэбдэг тэнгэри – в языческой мифологии монголов единственный нейтральный небожитель между враждебными западными и восточными богами.

Сэсэн – мудрец; звание, которое прибавлялось к именам знатных монголов, которые прославились своим умом.

Тайлган – языческий праздник с жертвоприношениями богам и духам-покровителям.

Тамга (монг.) – печать. В русском языке производное от слова «тамга» – «таможня» утвердилось со времен Золотой Орды.

Тобши – главный руководитель на монгольской облавной охоте.

Тоолэй – специальное блюдо из вареной головы животного, которое выставляется только почетным гостям.

Тоонто (монг.) – послед новорожденного, который торжественно, с особыми обрядами зарывался в землю. Каждый монгол знает, где зарыто его тоонто, и это место для него священно, имеет мистическое, сакральное значение.

Тумэн – у монголов целое число, обозначающее десять тысяч; другое значение – десятитысячное войсковое соединение.

Тэмуджин – детское имя Чингисхана.

Уболжин – летний месяц лунного календаря, соответствует июлю григорианского календаря.

Убэгэн – старейшина, патриарх.

Улари – первый осенний месяц в лунном календаре древних монголов, примерно соответствует сентябрю.

Улигершины – сказители («улигер» – сказание), исполнявшие различные эпические произведения нараспев под собственный аккомпанемент на хуре – смычковом музыкальном инструменте.

Улус – в древности у монголов личное владение нойона, включающее подданный народ, войско, рабов, скот. Под знаменем нойона это владение представляло собой некое подобие протогосударства. С образованием империи Чингисхана улус стал единым владением верховного хана – Ехэ Монгол Улус.

Урга – длинный шест для набрасывания аркана.

Хаганы (ныне ханы, хаты – во множественном числе) – изначально второстепенные боги, сыновья высших небожителей – тэнгэри. Так же, как и высшие боги, хаганы подразделяются на западных (90 персон) и восточных (80 персон). Помогают своим родителям, тэнгэри, в управлении всем мирозданием. Каждый хаган имеет свои определенные функции, как, например, Чингис Шэрээтэ Богдо является законодателем для земных народов. Начиная с V в. монгольские, а затем и тюркские правители стали принимать титул хаган. Первыми стали называть себя хаганами правители жужаней в политических целях: чтобы не уступать в своем звании китайским императорам, которые традиционно называли себя сынами неба – тяньцзи. В середине VI в. изгнанные из степей Центральной Азии новыми властителями – тюрками – жужане ушли далеко на запад, на придунайские равнины, и стали известны под именем авар, сразу же приняв активное участие в политической жизни Европы. На новом месте первый их правитель Баян (в переводе с монгольского – «богатый») продолжил старую традицию и принял титул хагана, создав известный в истории Аварский каганат.

Хагдан-сара – весенний месяц лунного календаря, соответствует апрелю.

Хамниганский – эвенкийский.

Хан Хюрмас тэнгэри – главный над 55 белыми западными богами.

Харан (монг. «хараан») – обозримое до горизонта расстояние.

Харачу – черная кость, основное население древней и средневековой Монголии, не относящееся к правящим кругам.

Хилга – река Хилок на территории Забайкальского края и Республики Бурятия (Россия), впадает в Селенгу.

Хожа – летний месяц в лунном календаре древних монголов, примерно соответствует июню григорианского календаря.

Хожир-Хара дархан – первый из земных людей, научившийся ковать железо у Борон-Хара тэнгэри. Дух его покровительствует черным кузнецам, работающим по железу, и враждует с белыми кузнецами – ювелирами по серебру, золоту, меди и бронзе.

Хоймор – место на северной стороне очага напротив входа. Считается местом хозяина, старшего в семье мужчины.

Хоорцах – легкие стрелы для дальнего боя.

Хорзо – молочная водка тройного перегона, спирт.

Хоромго – футляр для лука.

Хурай – боевой клич монголов. Во времена Золотой Орды был перенят русскими дружинниками и ныне существует как «ура».

Хуса – зимний месяц древнемонгольского лунного календаря, соответствовал январю григорианского календаря.

Хуяг – монгольский кожаный доспех с наружными железными пластинами. После образования Золотой Орды хуяги стали популярны у русских дружинников – «куяки».

Чальчигиры – одно из эвенкийских племен.

Черный зверь – так монголы-шаманисты называли медведей, так как на названия крупных зверей у них существовали табу, и они заменялись эвфемизмами.

Чингис Шэрээтэ Богдо – второстепенный бог, хаган, третий сын Хана Хюрмаса тэнгэри, предводителя западных небожителей. Функцией Чингиса Шэрээтэ является издание законов и обычаев для земных народов. Тэмуджин, став ханом, взял себе его имя, чтобы обрести небесное право на издание своих законов – Великий Ясак.

Чу! (монг.) – междометие, восклицание, которым всадник понукает коня.

Шэлгэ – река Шилка (Россия, Забайкальский край).

Эмчи (монг.) – лекарь.

Эрлиг-хан – владелец нижнего мира, царства мертвых.

Эрын гурбан наадан – монгольское троеборье: борьба, стрельба из лука, конные скачки.

Эхэ (монг.) – мать. Дети одной семьи своими матерями считали всех жен своего отца.

Юрол (монг. «юроол») – торжественные благопожелания.

Ясал Сагаан тэнгэри – один из 55 западных небожителей, бог грома и молнии.

Сноски

1

Улари (месяц заморозков) – осенний месяц у древних монголов, соответствует сентябрю григорианского календаря.

2

Годоли – стрела с тупым наконечником, с костяной или деревянной шишкой вместо острия.

3

Уури (месяц зорь) – соответствует октябрю григорианского календаря.

4

Тамга – родовой герб, отличительный знак, который ставился на всем имуществе рода, в том числе на стрелах. В период Золотой Орды от этого слова в русском языке появилось слово «таможня» – учреждение, где прибывшие в город купцы уплачивали налоги и получали бумагу с тамгой, дававшей право на торговлю.

5

Нагаса – дядя по матери, у монголов номинально считается ближайшим родственником – более близким, чем дядя по отцу, что является пережитком матриархата.

6

Зээ – племянник, сын сестры.

7

Гурон – соответствует ноябрю григорианского календаря.

8

Тобши – главнокомандующий на облавной охоте.

9

Нагаса (монг.) – 1) дядя по матери; 2) обращение ко всем мужчинам материнского рода независимо от возраста.

10

Сэсэн (монг.) – мудрец.

11

Майханы – походные палатки.

12

Здесь значение слова «тобши» – пуговица – и связывалось с задачей «пристегнуть» основания крыльев охотничьей облавы.

13

Хоромго – кожаный футляр для лука, прикрепляется к поясу с левой стороны.

14

Убэгэн – старейшина.

15

Хуса – второй зимний месяц у монголов-шаманистов, соответствует январю григорианского календаря.

16

Ехэ улаан – последний зимний месяц у древних монголов, соответствует февралю григорианского календаря.

17

У монголов издревле существовал лествичный принцип старшинства в роду, когда прямым наследником хана являлся старший из оставшихся в роду мужчин, а не старший из сыновей. Поэтому и в быту значение братьев хана было выше, чем его сыновей.

18

Хагдан – второй весенний месяц у монголов-шаманистов, соответствует апрелю григорианского календаря.

19

Бага улаан – первый весенний месяц, соответствует марту григорианского календаря.

20

Ада – у монголов-язычников тип злого духа, часто нападающего на младенцев.

21

Джучи, дзучи (монг.) – кусачий.

22

Мушэд (монг.) – созвездие Плеяды, где, по шаманским представлениям монголов, собираются высшие небожители на свои советы.

23

Джучи (монг.) – кусачий; Хасар (монг.) – хищный зверь.

24

Мангадхаи – мифические чудовища из монгольских сказок.

25

Хатунай-гол – монгольское название реки Хуанхэ.

26

Месяц мангир – первый летний месяц у древних монголов, соответствует июню.

27

Алтан-хан – так монголы называли императора чжурчженской династии Цзинь в Северном Китае.

28

Дайчин-нойон (монг.) – военачальник.

29

Длинная стена (монг. Ута хуре) – так монголы называют Великую китайскую стену.

30

Река в Восточной Монголии, правый приток Онона.

Content

Алексей Гатапов
Тэмуджин. Книга 4

Часть первая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

XXII

Часть вторая

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть третья

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

XVI

XVII

XVIII

XIX

XX

XXI

Словарь

Сноски