Игорь Викторович Панин

101 разговор с Игорем Паниным

© Панин И., 2016

© Федоровский Е., 2016

© Богданова Е., 2016

© Оформление. ИПО «У Никитских ворот», 2016

* * *

Предисловие

Собирая под одной обложкой эти тексты, опубликованные в разных СМИ, я столкнулся с определенными трудностями. Например, сразу возник вопрос – что делать, если с некоторыми писателями я беседовал по два, а то и по три раза, как с Сергеем Шаргуновым? И это не считая подготовленных мною различных литературных опросов, в которых те же лица принимали участие. Давать в книге три интервью одного и того же автора? Не очень-то правильно, наверное. Но если все три интервью интересные? В итоге вынужден был оставить от каждого по одному, чтоб другим не обидно было.

Кроме того, приходилось думать об объеме книги и стараться ни в коем случае не превращать ее в двухтомник. Поэтому многие интервью пришлось давать в сокращении или даже оставлять из них небольшие фрагменты. При этом часть интервью я решил напечатать в авторском варианте, не искаженном при первоначальной публикации, когда тексты произвольно сокращались изданиями или снабжались редакционными вставками.

Наконец, есть деятели, которых я ни за что не хотел бы видеть в книге со своим именем на титульном листе. Это те, с кем приходилось беседовать исключительно «по работе», выполняя редакционные задания, те, кто никогда меня особо не интересовал, а так же те, кто русофобскими высказываниями закрыл себе дорогу не только в данную книгу, но и в русское пространство. И нет желания вспоминать о них.

В первую часть вошли интервью, в большей степени посвященные литературе. Вторая часть – «сборная солянка»: здесь и о литературе, и о культуре целом, и о политике, и о многом другом. Ну и любопытные фрагменты из бесед, которые было бы жаль не включить. Третья часть – это интервью, которые давал я сам. Тут, уж простите, я решил отойти от своего же правила «один человек – одна беседа». Взяв несметное количество интервью у других, я, наверное, заслужил право быть представленным несколькими текстами хотя бы в собственной книжке. Тем более что эти интервью ничуть не хуже прочих.

А в целом… Кого тут только нет. И в какой еще книге Эдуард Лимонов соседствует с Виктором Ерофеевым, а Захар Прилепин с Андреем Битовым? Где вы увидите рядом с вице-премьером Дмитрием Рогозиным звезду 90-х – актера Владимира Пермякова, более известного как Леня Голубков? Но и Рогозин – автор книг и статей, и Пермяков-Голубков – автор пьесы, поставленной в театре. Мы, может, уже не самая читающая страна, но самая пишущая – точно. А значит, еще не все потеряно.

Игорь ПАНИН

Беседы о литературе

Василий Авченко: «Я – не сепаратист и не провинциал-экстремист!»

Почему вся Россия не любит Москву и наоборот?

Когда это противостояние закончится? Что для этого нужно сделать?

Об этом наш сегодняшний разговор.

Авченко Василий Олегович родился в 1980 году в Иркутской области, вырос и живёт во Владивостоке. Окончил журфак ДВГУ, работал в местных и федеральных СМИ, в настоящий момент – во владивостокской редакции «Новой газеты». Автор нашумевшего документального романа «Правый руль» (2009), вошедшего в шорт-листы «Нацбеста», «НОСа», в лонг-лист «Большой книги». Кроме того, автор беллетризованной энциклопедии «Глобус Владивостока» (2010), фантастической киноповести «Владивосток 3000» (2011), написанной в соавторстве с певцом Ильёй Лагутенко. Публиковался в журналах «Знамя», «Москва» и др.

– Василий, вы в большей степени журналист или прозаик?

– Со стороны, наверное, виднее, но мне порой такое противопоставление кажется искусственным. К тому же жанры сегодня настолько часто сливаются и превращаются один в другой, что разделить фикшн и нон-фикшн не всегда возможно, да и стоит ли вообще это делать? Так что соглашусь с любым определением. Называть себя прозаиком, писателем как-то не очень прилично, а вот журналистом – вполне. Так что давайте буду журналистом.

– Вы смотрите на Россию из-за правого руля. Что даёт такое зрение?

– Наверное, некий стереоэффект, дополнительную глубину. Дальний Восток ещё как часть СССР успел поездить на левом руле, а в последние два десятилетия ездит преимущественно на правом. Этот опыт даёт возможность судить о каких-то стереотипах массового сознания не умозрительно, а с полным знанием предмета. Причём, как вы догадываетесь, правый руль в данном случае я понимаю не только в прямом, но и в переносном смысле. Правый руль – символ свободы мысли, свободы оценки, утверждение альтернативности, в том числе и альтернативности правил общественной жизни. Он, руль, как бы говорит нам: можно жить так, а можно эдак, и не верьте тем, кто утверждает, что жить можно только так… Сама близость Владивостока к Японии – Китаю – Корее – это ещё один «правый руль».

– А вы своим «Правым рулём» что сказать-то хотели? Ну не о проблемах же отечественного автопрома эта книга…

– В том числе и о проблемах автопрома. Хотя понятно, что это только один, первый план, а в книге таких планов несколько. Это книга о свободе прежде всего. О нашей стране, о взаимоотношениях провинции и столицы, о взаимонепонимании, об угрозах распада единого российского пространства (для начала – пространства культурно-информационного, а не административно-территориального). В книге есть и лирическая линия – о моём Владивостоке и обо мне самом. Ещё, конечно, о японских «праворульках» и о том, чем они стали для Дальневосточного региона в 90-е годы. Наконец, об автомобиле как культурном феномене современного общества, об эпохе автомобилизма и психологии «человека автомобильного».

– Никогда не мог понять ненависти провинции к столице. Всё же в Москве живут не только чиновники, политики и бизнесмены, но и простые рабочие, и учителя. И эти люди очень переживают за глубинку. Но почему из той же глубинки они ощущают по отношению к себе один негатив? В 2010 году горела вся Россия, сотни тысяч москвичей перечисляли деньги для пострадавших районов, посылали вещи и предметы первой необходимости. А вот те же теракты в столице вызывают в провинции неоднозначную реакцию, порой даже ликование. Чем это объяснить?

– Тем, что силы действия и противодействия равны. Честь и хвала московским рабочим и учителям, но ощущаемый ими негатив, о котором вы говорите, – это отражение того негатива, который ощущает глубинка и который идёт, к сожалению, из Москвы. Причём, видимо, из Москвы не как из «одного из городов», а из Москвы как столицы. Я бы, впрочем, не говорил о «ненависти», скорее – о взаимном недопонимании, о вещах чисто культурно-информационного характера, вызванных самой огромностью нашей страны и, главное, политическим, экономическим, культурным и мировоззренческим москвоцентризмом, который у нас запределен (в отличие, к примеру, от американской полистоличности, которой нам, считаю, очень не хватает). Мне на днях позвонили в два часа ночи коллеги из Москвы, а я уже сплю. Как всегда, страшно удивились и извинились: мы же не знали, что у вас уже ночь… Интересно, почему вот мне не приходит в голову мысль звонить в Москву, когда в Москве ночь? Почему я добросовестно вычитаю эти семь часов? Или, скажем, звонят и просят срочно сделать репортаж с Сахалина или Камчатки – «сгоняйте на машине или на электричке». Приходится объяснять, что от Владивостока до Камчатки – тысячи две с половиной километров и туда нет никаких дорог… При этом я – не сепаратист и не провинциал-экстремист, для меня огромное территориально-культурное единство России – великая ценность, а значит, и Москва как столица (другой-то у нас нет, не Пекин же в самом деле) – тоже ценность. С каким бы скепсисом или даже злостью я бы ни относился к политике федеральной власти (как, собственно, и региональной). Тем более что, как я понимаю, у самих москвичей не меньше скепсиса и злости по отношению к той же самой власти. Поэтому я хочу, чтобы вот этого взаимного непонимания становилось меньше. Чтобы дальневосточники чаще бывали в Москве, Петербурге, Европе, а москвичи и питерцы – на Дальнем Востоке. Тут тоже есть что посмотреть и что обдумать. Хорошо бы организовать такие программы обмена: писатели, живущие в Москве, на несколько месяцев переселяются в провинцию, а провинциалы – в Москву.

– В перестройку малые народы тоже начали предъявлять претензии русским – мол, плохо мы знаем их великие культуры, обычаи и прочее. При этом сами они, приезжая к нам, не утруждали себя изучением нашей культуры. Так и с провинциалами: «Ненавижу москвичей, приехал, а на вокзале меня обхамили…» Так тебя обхамил такой же приезжий; москвичи по вокзалам-то не шастают, они дома сидят или на работе вкалывают.

– По-хорошему, конечно, нужно не сталкивать лбами русских и нерусских, москвичей и провинциалов, а искать что-то объединяющее, что ли, уравновешивать, сглаживать, находить некое общее большое дело… Но это в теории. На практике – непонятно. Вообще отношение провинции к Москве – это, скорее, «любовь-ненависть». Сколько бы мы ни ругали Москву – мы в неё стремимся переехать. У меня самого половина однокурсников уже в Москве. «Ты почему ещё там?» – спрашивают меня. А я отвечаю, что мне во Владивостоке больше нравится, потому что в Москве моря нет. Хотя в Москве у меня есть добрые товарищи, которых я с удовольствием вижу, бывая в столице. Ненависть же, если она и есть, – это одно из лиц любви в отличие от равнодушия. А уж в равнодушии к Москве нашу провинцию заподозрить сложно!

– Между прочим, с таким же недопониманием, о котором говорилось выше, сталкиваемся и мы. Мне тоже частенько звонят из регионов, не подумав о том, что в Москве – глубокая ночь. Просят, допустим, найти контакты какого-нибудь писателя Пупкина. Я терпеливо объясняю, что в столице – тысячи писателей, что о Пупкине я никогда не слышал и не знаю, где его искать. А в ответ: «Конечно, вам некогда, вы же такие занятые, масквачи, вам жеж плевать на остальную Россию…» И поди докажи им обратное…

– Я вас прекрасно понимаю и даже не собираюсь спорить, потому что наши личные опыты и позиции не противоречат друг другу, а только дополняют общую картину и подтверждают наличие большого взаимного непонимания. Выходит, вы относитесь к провинции примерно так же, как провинция к Москве. Это совершенно объяснимо. Но в то же время мне бы хотелось, конечно, чтобы вот этот разрыв как-то преодолевался.

– А как? Ну давайте пофантазируем и представим, что завтра столица России будет перенесена из Москвы во Владивосток. Что изменится-то? Лет через десять, когда Владивосток заполонят чиновники и разномастные дельцы, а основные денежные потоки страны будут проходить через него, другие регионы столь же косо будут смотреть уже на вас, а не на нас. Выходит, дело всё-таки в системе, а не в людях?

– Люди везде примерно одинаковые, конечно. Условия несколько разные – это тоже понятно, да и странно было бы ожидать иную картину. Так что – да, дело в системе. В тех социальных связях, взаимоотношениях, перекосах, которые сейчас есть. Вот, значит, их – то есть систему – и надо как-то менять. Я, кстати, никогда не выступал за перенос столицы во Владивосток – не настолько я безумен. Вот куда-нибудь поближе к географическому центру страны – это было бы интересно и, думаю, полезно.

– А когда, по-вашему, закончится это противостояние Москва – остальная Россия? Что для этого должно произойти?

– Не знаю на самом деле. И закончится ли? Сейчас, на мой взгляд, мы всё ещё проходим фазу расхождения, фазу взаимного отдаления. Когда начнётся фаза сближения, из-за чего она начнётся и начнётся ли вообще – мне неведомо. Есть ведь и такой взгляд, что Россия – империя, продолжающая распадаться. Мне бы, конечно, хотелось, чтобы этот взгляд оказался ошибочным. Но у меня самого нет на этот счёт категоричного мнения.

– Угроза регионального сепаратизма для России сегодня достаточно актуальна. А как у вас с этим?

– На мой взгляд, сегодня это не актуально для Дальнего Востока. Если иногда и вспоминают люди в сердцах Дальневосточную республику, то это, скорее, фигура речи, выражение недовольства теми или иными сомнительными инициативами федерального Центра, нежели действительное желание отделиться от РФ. И это хорошо: значит, некий спасительный государственный, можно даже сказать имперский, инстинкт в наших людях сохраняется. Несмотря на то что поведение самого Российского государства всё чаще отдаёт откровенным безумием и несмотря на то что всё меньше людей сохраняют по поводу нынешней власти иллюзии. Другое дело, что ситуация имеет свойство меняться. И завтра-послезавтра та или иная угроза может приобрести вполне реальный характер. Но сегодня я не вижу у нас на Дальнем Востоке сколько-нибудь серьёзной угрозы сепаратизма.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Не стал бы брать на себя такую ответственность – говорить за эпоху, но мне вот лично не кажется, что писатель измельчал. В наше время живут и пишут грандиозные писатели. Другое дело, что их мало читают, – вот это плохо.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Перестали быть властителями по ряду причин как объективного (развитие ТВ, Интернета, индустрии альтернативных развлечений), так и субъективного характера. К примеру, исчезла существовавшая в СССР система книгораспространения. Наверное, можно привести ещё с десяток факторов, но ничего нового я тут не скажу. Да, мне досадно, что российский литературоцентризм подсдулся. «Литература без читателя»? Сложно представить такое, мне кажется, что читатель останется – хотя, может, уменьшится численно. А может, и нет. Тексту нужен читатель, иначе для чего текст? Для самого автора? Буду ли продолжать писать – вопрос для меня слишком умозрительный: я не могу представить себе ситуации, о которой вы говорите. Возможно, буду – в силу привычки, как пишется дневник, как люди занимаются различными хобби. А возможно, прекращу и так, даже не дожидаясь того, чтобы описанная вами ситуация стала явью. Вокруг столько писателей, все настолько здорово пишут, зачем ещё мне лезть к ним – они и без меня прекрасно справляются, скромнее надо быть.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– М-м-м… Что-нибудь конкретно о Владивостоке, в котором я живу. Об экзотике. Например, о тиграх, камбале или китайцах.

«Литературная газета», 30 мая, 2012 г., № 22

«Самое ценное и вечное нашей культуры – дар речи»

Сергей Алексеев всё делает с сибирским размахом, не оглядываясь на окружающих

Сергей Алексеев родился в 1952 году в посёлке Алейка Зырянского района Томской области. Окончил Томский геолого-разведочный техникум и высшие офицерские курсы «Выстрел». Работал молотобойцем, геологом, служил в армии, потом оперативником в уголовном розыске. Писать начал в 1976 году. К настоящему времени издал неполное собрание сочинений в 46 томах. Автор романов «Слово», «Рой», «Крамола», «Возвращение Каина», «Сокровища Валькирии», «Аз Бога Ведаю», «Волчья хватка» и т. д. Лауреат премии Ленинского комсомола, премии ВЦСПС и Союза писателей СССР, премии им. Шолохова. По произведениям Алексеева сняты художественные фильмы и поставлены спектакли. В настоящее время живёт в Москве.

– Вы с самого раннего детства начали заниматься охотой и рыбалкой, а как сейчас? На медведя ходите, тайменя блесните?

– На медведя ещё хожу, но только на крупного и матёрого, на свете пожившего. А если такого не встречу, то и сезон проходит впустую, но зато душа полна от радости и впечатлений. С рыбалкой труднее – ездить на заполярные реки за тайменем некогда, но сижу с удочкой на родной реке Четь. Клюёт плотва, по-сибирски чебаки, реже щуки, но зато все золотые.

– Кажется, это Чехов отметил, что самые лучшие мысли посещают человека за рыбалкой. А как у вас с этим? Обдумываете ли новые произведения в своих походах по лесам-озёрам?

– Эти самые золотые рыбки и приносят мудрые мысли. И всё творится потом по щучьему велению да моему хотению. Пожалуй, половину своих романов я обдумывал наедине с природой. Сидишь на лабазе или на берегу и пересыпаешь думы свои, как песок, с ладони на ладонь. Мусор и пыль отвеиваются на ветерке, и остаются только твёрдые, опять же золотые зёрна.

– А вот если бы вы были типичным рафинированным интеллигентом, таким кабинетным писателем, совершенно не знакомым с природой, – как это повлияло бы на ваш стиль?

– Не мог бы никогда стать кабинетным, природа не позволила, родился в буквальном смысле в лесу, под кедром, в посёлке Алейка, что в переводе с греческого означает «скит, скитничество». И когда читаю сочинения кабинетных, особенно кухонных, домохозяек, коими ныне заполонены полки книжных магазинов, сначала от души смеюсь над вымыслом, а потом плачу от сознания того, что всё это покупается и читается. До какого же безобразия надо обезличить и унизить свой народ, чтобы он покупал и читал подобное чтиво! Да ещё и верил!

– Прочитал где-то, что Алексеев «начинал как деревенщик»… А что же, разве вы перестали быть деревенщиком или, скажем шире, почвенником?

– Мне тоже приходилось читать подобные строки. Хотелось бы таким критикам в глаза посмотреть, спросить, где они учились филологии, на каких произведениях воспитывались? Очень жаль, что вменяемая критика как жанр перестала существовать, политизировалась ещё хлеще, чем в советские времена, или сделалась придатком рекламных кампаний. Критика очень точно выявляла тенденции литературного процесса во времени и пространстве, высвечивала состояние общества в целом. И, главное, отслеживала такую тонкую материю, как писательское мировоззрение. Русская литература была всегда философской, практически полностью заменяла эту научную отрасль, чем и до сей поры привлекает Запад. Я учился у Гарсиа Маркеса, и если он деревенщик, то и я – почвенник.

– А писатели так называемого патриотического стана никогда не называют вас отступником, променявшим родные суковатые берёзки на мистические дали? Всё-таки вы не вписываетесь в образ такого классического патриота – то ли коммуниста с портретом Ленина, то ли монархиста с хоругвью. Одни названия произведений чего стоят: «Арвары. Магический кристалл», «Молчание пирамид», «Тайна третьего кургана»…

– В лицо никогда не называют, должно быть, опасаются, но за спиной шепчутся. Иногда краем уха ловлю слова «коммерция» – это про миллионные тиражи, «волк-одиночка» – это о принципиальном желании не примыкать ни к какой группе.

– Как бы вы сами определили то, что делаете?

– Продолжаю традиции русской литературы, но в современной реальности, исключающей веру в чудо. А без этой веры нет национальной психологии – образа мышления и манеры поведения.

– Своим главным романом считаете…

– Ещё не написанный.

– А главная неудача? Наверняка ведь была такая книга, на которую возлагались большие надежды, но…

– Все романы, сегодня обречённые на неудачу, лежат в столе, и их, кроме меня, ещё никто не читал. Наступит час, когда я сам их опубликую, если жив буду.

Или мои соратники это сделают. Иные плоды следует вкушать нормальной спелости, иные перезревшими, а иные и вовсе недозревшими. Сорви с ветки и дай сегодня – будет скулы сводить.

– Вы ведь ещё и издатель. А какие цели ваше издательство преследует, на какие средства существует, для чего вообще было создано?

– Ну, издатель я самый молодой в России. Вместе с единомышленниками создал «Страгу Севера» под конкретный проект «Сорок уроков русского». Это не просто роман-эссе, это концептуальная разработка для создания этимологического словаря русского языка, для чего я привлекаю молодых учёных-лингвистов, разделяющих новый-старый взгляд на Дар Речи. А задача – вернуть ему образовательное начало, коим он обладал в период бесписьменной культуры, сделать важнейшим образовательным инструментом. На первое издание «Уроков» собирали средства с миру по нитке, заодно протестировали общество. И должен вам заявить: величие нашего народа не удалось подорвать никакими революциями и реформами. В обществе, где проповедуется культ рубля, за неполных три месяца мы собрали пожертвования для издания не только романа-эссе большим тиражом, но ещё и для художественного оформления двадцати первых детских сказок-уроков. Когда же прекратили приём пожертвований, последовал шквал писем с единственным требованием – продолжать начатое дело. Наши соотечественники, в том числе и зарубежные, проголосовали рублём за самое ценное и вечное нашей культуры – Дар Речи. С этой же целью был создан культурный фонд «Первое Слово», с помощью которого мы и начинаем работу над этимологическим словарём.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Современным критикам, особенно нынешним, конъюнктурным, трудно или даже невозможно оценить качество современной литературы, особенно мировоззренческой. Вопрос заключается в критериях оценки, глубоко политизированной и чуждой национальным особенностям этноса. В начале ХХ века мы это уже проходили.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– К счастью, русская литература вечна, как и высший образовательный инструмент – Язык. А писатели перестали быть властителями дум по одной причине – не узрели открывшегося окоёма, то есть нового горизонта. И по старой, ещё советской, кальке ушли в конъюнктуру: вместо производственной прозы, восхваляющей руководящую роль партии, стали писать про руководящую роль церкви. Да ещё называть это духовной литературой! Был герой – рабочий, колхозник, коммунист, стал благородный бывший зэк, милиционер, священник.

Примитивизм мышления напрочь отвратил читателя от эдаких дум писателя. Какая удивительная по глубине перекристаллизация разума совершается! Какими новыми красками и оттенками сверкают самоцветы вечных чувств!

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Есть ли жизнь на Марсе? По-моему, есть!

«Литературная газета», 7 августа 2013 г., № 32

«Литературу следует отделить от денег»

Только так она останется настоящей, считает Владислав Артёмов

Артёмов Владислав Владимирович родился 17 мая 1954 года в селе Лысуха Березинского района Минской области. Окончил Литературный институт им. Горького в 1981 году. Член Союза писателей России с 1991 г. С 1982 по 1987 год работал редактором отдела поэзии в журнале «Литературная учёба». С 1989 по 2001 год – редактором отдела литературы в журнале «Москва». С 2002 по 2009-й – редак-тором в Военно-художественной студии писателей. Ныне – главный редактор журнала «Москва». Выпустил две книги стихов: «Светлый всадник» и «Странник». В 2003 году в издательстве «Андреевский флаг» вышел роман Артёмова «Обнажённая натура». Награждён медалью ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени.

– В 90-е вы заведовали отделом поэзии в журнале «Москва». А почему пришлось оттуда уйти? Я вот слышал такую версию – Артёмов больше занимался своим творчеством, чем рукописями других авторов, что в итоге истощило терпение главреда Леонида Бородина.

– Всё проще. После десяти лет редакторской работы с чужими рукописями наступает усталость. Рукописи эти, к сожалению, в массе своей бездарны. А бездарность вытягивает силы. Так что я готов был уйти. Формально же мой уход произошёл так. К столетнему юбилею М. Исаковского я подготовил страничку. Вполне дежурную, с краткой биографией, с виньеткой. У нас с Бородиным возникло по этому поводу некоторое мировоззренческое прекословие. Он предложил юбилей не отмечать. Напирал на то, что Исаковский «сталинист». А я считал, что сталинизм и репрессии – ерунда. Главное – «Одинокая гармонь», «Катюша» и «Враги сожгли родную хату». Мы оба были правы, каждый по-своему. Ну и ещё мы в редакции частенько выпивали. До скандалов не доходило, но он этого не любил. Так что по совокупности. Однако отношения наши не испортились, я регулярно в последующие годы печатался в журнале.

– Ваше второе пришествие в «Москву» уже в ранге главреда – это решение редколлегии?

– Редактором я стал случайно и не по собственной воле. Я был свободным человеком, работал сутки через четверо в спорткомплексе Бауманки. В МЧС. Работа заключалась в посещении бассейна, сауны, спортзалов и проч. И тут в сентябре прошлого года позвонил Леонид Иванович и пригласил меня в журнал «Москва». На должность заместителя. Он болел. Я сперва отказался, а потом и пошёл. Всё равно зимой делать нечего. Он уступил мне свой огромный кабинет. Но читать рукописи не очень-то получалось. Леонид Иванович зазывал меня к себе, в маленькую боковую комнатку, и мы часами просто разговаривали. Вернее, он рассказывал про свою жизнь. «Я, Слава, могу умереть в любую минуту…» Я не верил. Он умер через два месяца, 25 ноября прошлого года.

– Поговаривали, что там какие-то закулисные игры происходили, борьба группировок, каждая из которых хотела поставить своего человека во главе журнала…

– Особой борьбы не было. Что-то там пенилось и пузырилось в Интернете.

И когда провели собрание, люди выбрали меня. Словом, само собою так сложилось.

– А в чём уникальность журнала «Москва», его отличие от других «почвеннических» журналов, да вот хотя бы от «Нашего современника»?

– Уникальность в том, что мы – нормальны. Сегодня «нормальное» вытесняется на обочину бытия. Везде, условно говоря, гей-парады, перформанс и однополые браки. Но ведь где-то же должен сохраняться «эталон нормы». Мы вроде заповедника классического искусства. Где по-прежнему ценятся гармония, мера, «золотое сечение»… Любить свою землю и свою страну – норма. Ненависть к своему народу и презрение к родине – психическая аномалия. Сегодня размываются критерии, по которым люди судят о добре и зле, о красоте и безобразном. Без таких критериев человек беспомощен, им легко управлять. Мы стремимся сохранить точку опоры и систему координат. «Наш современник» – журнал наступательный и в хорошем смысле более агрессивный в отстаивании интересов русского человека. Образно говоря, если мы – добро, то «Наш современник» – добро с кулаками. Мы стараемся переубедить и перевоспитать негодяя, а они с ходу бьют в морду. Это метафора.

– В редакционной политике планируются какие-то серьёзные преобразования? Может быть, будет больше политики? Одно время, в бытность главредом Сергея Сергеева, журналом очень активно обсуждался русский вопрос…

– Мы по духу державный, имперский журнал. На титульном листе у нас написано: «Журнал русской культуры». Это естественно и нормально. Поскольку сам русский дух – имперский. В нашем многонациональном государстве восемь из десяти жителей – русские. Если мы сможем избежать потрясений и революций, то русские постепенно, в силу самой природы вещей, займут своё законное положенное место. И во власти, и в бизнесе, и в культуре. Вот почему миллиарды долларов вкладываются в борьбу с нами, с нашей великой историей, с нашей культурой, с нашим образованием. Вот почему так массированно и организованно лгут наши СМИ. Механика лжи чрезвычайно дорогая, беспокойная и затратная штука. Нельзя допустить, чтобы Россия осознала себя великой державой, каковой она и является. Нельзя допустить, чтобы русские поняли, что они здесь хозяева. Вот и весь русский вопрос.

– Вы в последнее время перешли к прозе и написали несколько романов. С чего такой поворот?

– Я, перед тем как мне исполнилось 37 (трагически опасный возраст для поэтов), в 1991 году быстро перекинулся на прозу и написал два-три романа. Проскочил.

– А стихи как же?

– Пишу. Не опасно же.

– А что за история была с Литинститутом? Я где-то прочитал, что вас когда-то не хотели принимать, забраковав лирику, и вы подсунули что-то ура-патриотическое, которое было воспринято благосклонно. Или это тоже байка?

– В Литинститут я конкурс творческий прошёл два раза подряд. Но в первый раз поступать не стал. А когда поступил, то после первого курса ректор меня за поведение исключил на год, с условием, что я поеду в промышленный город, буду работать на заводе. И он меня восстановит. Я вернулся после Тракторного завода в Челябинске, где отработал этот год художником, пришёл восстанавливаться. Ректор попросил показать стихи на «рабочую тему». Я соврал, что с собою не захватил, а принесу, мол, как-нибудь потом. «Завтра приноси. Иначе не восстановим…» Пришлось отправиться в книжный магазин, набрать десяток чужих сборников, полночи перепечатывать оттуда. А утром принёс эту подборку. Ректор внимательно прочёл, похвалил и подвоха не обнаружил. Благо у стихов этих был единый стиль. Вернее, отсутствие признаков какого-то бы ни было стиля.

– Кстати, недавно Министерство образования и науки включило Литинститут в список неэффективных вузов. Что вы об этом думаете?

– Это, конечно, с их стороны большой прокол. Но следует сказать, что и в это министерство, и во многие другие министерства, организации, ведомства ещё с девяностых годов насочилось много всякой зловредной нечисти. Тут работы по выявлению и изгнанию этой нечисти лет на двадцать. Ежедневной, рутинной. Причём будет нарастать оголтелое сопротивление. Вот только что взволнованно кричали – нужно бороться с коррупцией, рыба, мол, «гниёт с головы». И что же мы видим? Едва провели первые обыски и завели серьёзные дела, едва тронули эту «рыбу» за жабры, как немедленно кругом завопили теми же взволнованными голосами: «Репрессии, тридцать седьмой…» И вот, раз уж речь зашла о репрессиях, то к слову. Происходит парадоксальный, не очень логичный, хотя и психологически понятный процесс. Чем яростнее проводят так называемую десталинизацию, тем больше нарождается в России сталинистов. Причём это особенно заметно в молодёжной среде. Лично я, при всём уважении к эпохе и её свершениям, не хотел бы жить в то беспокойное время. Кто его знает, как бы там повернулось в личной жизни. Всё-таки «стреляли…» Но у людей, которым внушается ненависть к собственной стране и истории, аргументы простые: «Сталин империю восстановил, великую войну выиграл, а вы что сделали? И почему каждый год без всяких расстрелов и репрессий вы по миллиону народу в землю втаптывали?» И крыть тут нечем.

– Многие писательские объединения и издания сегодня открывают платные литературные курсы, чтобы поправить своё финансовое состояние. В «Москве» ничего подобного не планируется?

– Моя давняя мечта: литературу (и вообще искусство) следует жёстко отделить от денег. Писателей, художников, музыкантов кормить за государственный счёт, бесплатно. В обычной скромной столовой, два-три раза в день. Рюмка водки по воскресеньям… Денег лишить, даже карманных. Тогда исчезнет вся эта зарабатывающая многотиражная шушера, все эти пишущие домохозяйки. Останутся настоящие природные таланты и, конечно, графоманы. Две простые и очевидные категории творцов. И союзы писателей очистятся. Да и какие сейчас союзы писателей? Набирали ведь всех подряд, кто грамоте обучен и перо умеет в пальцах держать. Только взносы плати. А вот у нас в редакции зарплата литсотрудника – меньше десяти тысяч рублей. Живём на подписку, за счёт издания книг, а также на пожертвования благотворителей. Литературой добыть денег нельзя. Как только литература становится способом добычи денег, это уже не литература. Круг замкнут.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Натуральная и доброкачественная литература сегодня ушла в подполье, в безвестность, в малые тиражи. Что же на виду и на слуху? Многие научились изготавливать тексты, очень похожие на «художественную литературу». Эпоха технологий. Время фальсификаций и подделок. Вот мы, к примеру, читаем в магазине этикетку: «Сок натуральный». Ясно, что это – и не сок, и не натуральный. Или, положим, говорят – писатель Акунин. То же самое. И не писатель, и не Акунин. Я говорю не ради обиды, а для наглядности. Нарочно утрирую. Как бы литература. Голливудские технологии. Чем кончаются земные сюжеты? Торжеством добра: «Умри, гадина!» В небо литература не заглядывает, роется в мусоре. И ещё. Мотором творчества является тщеславие. Писатель прошлых эпох, добывая себе славу, трудился не покладая рук. Нынче появились иные, более лёгкие способы прославиться. Писатель элементарно меньше трудится, работает без черновиков, следовательно, произведения его заведомо несовершенны. Да и издатель требует три-четыре романа в год. Товар скоропортящийся. За год не раскупили тираж – на помойку.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– В XIX веке многие горячие читатели откликались на призыв «властителей дум», стреляли городовых, рушили свой дом, гибли в революциях. Ныне читатель поумнел. Хотя «поумнел» – не то слово. Жизнь настучала по голове. И человек, которому жизнь настучала по голове, понимает, что ни у одного писателя на земле нет «святой правды». Читают меньше потому, что слишком много иных развлечений. Хорошо, если на миллион людей найдётся десяток настоящих читателей. На всю страну – полторы тысячи. Это просто замечательно. Это целый мир, целое умное, великое племя. Да будь хоть один читатель на свете, стоит писать для него. Стихи я бы сочинял при любых обстоятельствах. Это само по себе интересно.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Расскажу поучительную историю, можно сказать – притчу. У нас в цеху на ЧТЗ был профорг, который заведовал путёвками и прочими бесплатными благами. Как-то съездил он в Англию, восхищался: «Из автобуса выходишь, лакей хватает твои чемоданы, тащит в номер… Что значит культура!» Это говорил советский человек, всю свою жизнь пользовавшийся халявой, не имеющий никакой профессии. Ему и в голову не приходило, что его, пожалуй, и в лакеи-то не взяли бы в этой самой Англии. Впрочем, мы все тогда думали и верили, что если страна пойдёт по западному пути, то нам лакеи будут носить чемоданы…

«Литературная газета», 26 декабря 2012 г., № 52

«Читатель нынче тороплив»

Дмитрий Бак о критике, поэзии, литпроцессе и многом другом

Дмитрий Бак – поэт, филолог, критик, журналист, профессор РГГУ. Родился в 1961 году на Камчатке в посёлке Елизово в семье военного врача. Окончил филологический факультет Черновицкого госуниверситета (Украина), кандидатскую диссертацию защитил в 1991 году в Институте мировой литературы РАН. Автор более 200 публикаций о классической и современной русской литературе, лауреат премии литературного журнала «Октябрь» (2004 и 2012 годы). С февраля 2013 года – директор Государственного литературного музея в Москве.

– Вы известны не только как филолог, критик, журналист и писатель, но и как преподаватель, читаете лекции в университетах, возглавляете Государственный литературный музей в Москве. Выходит, можно объять необъятное?

– Это не так уж необъятно! Все перечисленные мои занятия объединяет русская литература. И потом, я ведь не одновременно всем занимаюсь, так уж сложилось. Скажем, действующий критик должен регулярно писать о новых книгах – так, чтобы читатель его узнавал, интересовался именно его мнением о том или другом сочинении. Я и был таким, но достаточно непродолжительное время и, увы, давно – на рубеже 90-х и 2000-х. То же можно сказать и о журналистике: я это делать умею и люблю, но получается только от случая к случаю, в последнее время почти всегда только если обращаются с просьбой об интервью…

– А не возникает мысли, что одно идёт в ущерб другому? Ну, скажем, что преподавательская деятельность оставляет меньше возможности заниматься литкритикой, собственным творчеством? Такие нагрузки – это ведь не шутка.

– Я так не думаю. Преподавание – своего рода послушание, смысловая рамка, в которую заключена вся остальная жизнь. Ведь здорово, что каждый год в начале мая, готовясь к лекции, я перечитываю Гончарова, а в апреле – Тютчева… Про критику я уже ответил: это по большей части дело прошлое. Что касается «собственного творчества», то я во многом человек устный и удачную лекцию считаю не меньшим достижением, чем что-нибудь написанное и опубликованное. Кроме того, общение со студентами – дело совершенно незаменимое: и от комплексов оберегает, и от нытья, что, мол, молодое поколение у нас не такое да не этакое. Часто так говорят те, кто это самое поколение видит только в телевизоре. Молодые, сильные, энергичные собеседники вокруг – что может быть лучше? Такого вдохновляющего общения у меня много, спасибо студентам РГГУ и Школы-студии МХАТ. Что до нагрузок – тут вы правы, иногда нелегко приходится. Но ведь всякий лекционный курс – это как любимое дитя: если его не пестовать, отбивается от рук. Вот я когда-то лет десять читал в университете курс по истории русской критики XIX века, а потом передал его своему бывшему аспиранту. И теперь чувствую, что этот материал меня покинул, лёг куда-то в дальние пласты памяти, это для меня потеря.

– Кстати, о Литературном музее. Что изменилось с вашим приходом в феврале этого года? И что ещё изменится?

– Мне самому нелегко судить, об этом лучше спросить моих коллег, а также посетителей музея. Мне кажется, о Литературном музее стали чаще вспоминать, он больше не находится в информационном вакууме. Мне часто приходится говорить о разительной диспропорции между потенциалом Гослитмузея (кстати, самого значительного по объёму и составу фондов литературного музея России) и его реальным местом в отечественной культуре. Кое-что сделать удалось: провели несколько крупных выставок, самая значительная состоялась в Большом Манеже: приобретённые Министерством культуры для ГЛМ материалы парижского архива Алексея Ремизова. Осваиваем новые области работы, стремимся стать площадкой, на которой бы вели дискуссии ведущие профессионалы, связанные с литературой, – не только писатели, но и критики, издатели, переводчики… Открываем отдел музейной педагогики, будем развивать просветительские программы для детей и взрослых, в том числе туристические. Собираемся запускать несколько издательских проектов. Но главная задача – к 80-летию музея (2014 год!) добиться центрального здания, которого мы лишены более 40 лет, и это, по-моему, преступная расточительность. Ведь из всех литмузеев только наш, в силу разнообразия своих фондов, способен обеспечить масштабную экспозицию по многовековой истории русской литературы и книжности.

– Стали чаще говорить о Литмузее? Не уверен. В писательских кругах он давно не является предметом обсуждения. Его вроде бы и не существует. Вот о Литинституте говорят постоянно, хвалят, ругают, но он на слуху…

– Я уже говорил об информационном вакууме, в котором много лет находился музей, – в значительной мере по вполне «внутренним» причинам. Хотя и внешний мир изменился: возникли новые технологии хранения, экспонирования, управления, информационного сопровождения, здесь мы по-прежнему отстаём от требований сегодняшнего дня, надеюсь, это ненадолго.

– Вы, помимо всего прочего, ещё и поэт. Но дебютировали книгой стихов «Улики» только три года назад, то есть в достаточно зрелом возрасте. А что, не было возможности выпустить книгу раньше?

– Знаете, мне не очень близка формулировка «помимо прочего ещё и…». Как нельзя быть немножко беременной, так невозможно считать себя «в том числе ещё и стихотворцем». Гоголь в своей великой книге «Выбранные места из переписки с друзьями» недаром написал, что обращаться со словом нужно честно. Нельзя относиться к этому занятию, к этому дару как к чему-то вторичному. Другое дело, что такая самоотверженность ещё ничего не гарантирует – и графоман может быть свято убеждён в своей призванности небесами. Но без полной серьёзности отношения к стихописанию – невозможно, без этого никак не обойтись. Я искренне считаю это занятие главным делом жизни, занимаюсь им с детского сада… Почему книга поздняя? Если всерьёз – никогда не пытался «пробивать» сборник, как-то по-особенному не мечтал о его выходе. Это в советское время, если кто-то мне говорил, что у него две книги стихов, – мне всё было понятно. Либо передо мной очередной воспеватель прелестей социалистического соревнования, либо поэт всерьёз – цензура ведь отсекала не только идеологическую крамолу, но и откровенную халтуру. А вот если сейчас у человека вышло десять сборников – и половина из них на мелованной бумаге и с золотым обрезом – это не значит ровно ничего. Поэтому я и не торопился с выходом книги, это ни в коем случае не самоцель.

– А не обидно, что к поэтам вас не причисляют? Или причисляют достаточно редко. Это ведь беда многих поэтов, активно пишущих критику, публицистику, занимающихся культуртрегерством. Обычно обсуждаются их громкие статьи и проекты, а стихи воспринимаются в качестве довеска. Мол, человек талантливый, он и в рифму умеет…

– Нет, всё это не обидно, ни в коем случае. Это ведь объективная вещь – если человек известен чем-то помимо поэзии, то и поэтом его многие автоматически считают «по совместительству». Но я знаю, что есть люди, которые дали себе труд вчитаться в мои тексты по-настоящему, вне связи с послужным списком. Несколько суждений в печати было высказано, близко совпадающих с моим собственным ощущением по отношению к стихам. И на том спасибо!

– Вам как члену Союза писателей России не горько от того, что сейчас происходит с этой структурой? Писательский профсоюз превратился, по сути, в богадельню. Престарелое руководство, взяв пример с Брежнева, переизбирает себя раз за разом, вешает себе на грудь медальки, в то время как влиятельная некогда организация хиреет и загибается. Где молодые, где новые имена? Там же ничего этого нет. Раньше считалось престижным быть членом СП, а теперь…

– «Горько», пожалуй, не очень подходящее слово. Я могу о многом из литературного прошлого сожалеть, но не о Союзе писателей как таковом – скорее, о некоторых особенностях организации литературного дела. Вот недавно ходили с женой и дочкой в детский парк на Басманной, смотрю: дом № 19, некогда – издательство «Художественная литература», легендарный Худлит. Где это всё, куда кануло? А писательский Союз в советском формате навсегда себя изжил, недаром же распался на осколки. Прежних рычагов воздействия на литературу не осталось: издательский станок, книгопродавческий прилавок работают сами по себе, по воле рынка и читательских запросов – часто, увы, очень упрощённых. Вот и остаётся писательским организациям незавидная доля – заниматься тем, о чём вы сказали.

– Говорят, что критика в России вымирает как жанр, что сами критики в основном отстаивают корпоративные интересы. Что вы об этом думаете?

– Не критика вымирает, а литература меняет свою природу, ставится на поток, становится частью издательских (читай – маркетинговых) стратегий. Поэтому критик в классическом смысле слова нынче не востребован. Критики прошлого (от Николая Надеждина и Виссариона Белинского до Марка Щеглова и Игоря Дедкова) стремились пояснить, к какой традиции относится тот или иной автор, книга, из какого контекста они выросли. Более того, критики пытались наметить верные, по их мнению, пути будущего развития литературы. Сейчас в большинстве случаев о книгах пишут не критики, а (как бы верно подобрать слово?) «ревьюеры». Для них главное – в очень кратком (чаще всего – газетном) формате объяснить торопливому читателю, «про что» книга и почему её надо приобрести. А читатель нынче тороплив, потому что привык сплошь да рядом использовать технологии комфорта, прибегать, например, к услугам программиста, который только и желает, чтобы человеку жилось проще, так и норовит макрокоманду придумать, чтобы вместо шести нажатий на клавиши было достаточно одного. Вот и рецензия-обзор рассчитана, так сказать, на одну экранную прокрутку: пробежал глазами – и сразу понял, какое отношение к тебе имеет рецензируемая книга. Это очень далеко от привычной критики, её задачи для ревьюера непосильны. А корпоративные интересы блюдутся, конечно, но без этого никогда не обходилось: вспомним баталии «Литературной газеты» и «Северной пчелы» в 1830 году или споры «Октября» и «Нового мира» в конце 1960-х!

– В своё время много нареканий вызывали ваши проекты, в которых вы представляли современную русскую поэзию. Например, антология «Стихи года. 100х1». Вас обвиняли в необъективности, в том, что делаете рекламу друзьям и идейно близким авторам…

– Так говорили те, кто попросту не прочитал предисловие. Речь ведь не о лучших стихах 2007 года. Выстраивать иерархии, определять лидеров и аутсайдеров – вещь слишком серьёзная, я такую ношу на себя не взваливал. Я просто составил книгу своих собственных, субъективных читательских впечатлений 2007 года, о чём прямо и написал в предисловии. Это было интересно: прочитать сотни журнальных подборок, поэтических книг и выбрать сто «зацепивших» стихотворений – по одному каждого из ста поэтов. И авторы эти не обязательно «лучшие» – бывает, что поэт сам по себе не очень масштабный, не особенно известный, а конкретный текст удачен. Более того, в списке авторов книги – и ныне покойный историк литературы Лев Осповат, и прозаики Аксёнов (также от нас ушедший) и Прилепин, и певица Арбенина. Мне говорят, почему Арбенина, а не Гребенщиков? Мой ответ – да просто потому, что это антология впечатлений, а не книга иерархий, не ставил я целью выбрать лучший рок-текст года! Гребенщикова почитаю, но в 2007 году его поэтические публикации мне не встретились. Вообще словосочетание «стихи года» очень условно – журнальные публикации обычно не датируются, поэтому очень вероятно, что в 2007-м впервые напечатаны стихи, написанные раньше. Скажу больше: если бы мне приглянулись стихи Слуцкого или Тарковского, впервые опубликованные в том году, я бы и их не преминул включить в книгу…

– А что вам не нравится в современном литпроцессе? Что вы хотели бы – чем чёрт не шутит – изменить? У вас ведь больше возможностей для этого, нежели у рядового труженика пера. Вы ведь не только пишете, но и преподаёте, входите в жюри крупных премий, от вашего мнения многое зависит.

– Непростой вопрос. Мне не то чтобы не нравится, но кажется непривычным для русской литературы, что в прозе, по сути дела, отсутствуют направления, школы, группировки, есть аморфное поле конкурирующих издательских стратегий да стоны и жалобы тех, кто остался на обочине. То есть критики свои конструкции по-прежнему строят, но их «обоймы» не очень-то на слуху у широкого читателя. Наверное, это происходит потому, что романы и повести гораздо реже впервые публикуются в журналах, то есть там, где раньше были «прописаны» литературные критики. «Направление» классического толстого журнала – в прежнее время это была вещь очень серьёзная, тут не могло быть внутренних противоречий. А в разных редакциях одного и того же крупного издательства вполне могут выходить в свет книги очень разные – и откровенно рассчитанные на низкий вкус, и серьёзные, даже усложнённые. Издаём и Гоголя, и милорда глупого, и никаких тебе противоречий – просто работа с разными фокус-группами читателей…

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Мне кажется, что в наши дни поэт – больше не больше, чем поэт. И, знаете, я по большому счёту не против. Если от писателя ждут, что он будет и политиком, и религиозным пророком, и экономистом, и психопатологом, – это свидетельствует о глубоком неблагополучии общества, в котором нельзя свободно говорить о религии или о политике. Пусть сапоги тачает сапожник и пироги – тот, кому следует, печёт. Тогда лучше будут понятны задачи литературы как таковой.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Словесное начало, с точки зрения многих, уступило первое место визуальному, литература чрезмерно усложнена, неспособна поспеть за временем. Я не из числа скептиков, я буду продолжать читать «бумажные» тексты, что-то писать, это мои привычные занятия, а привычки менять мне уже поздновато.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Это был бы вопрос о моей сегодняшней литературной работе. Ответ прост: я вот уже скоро двадцать лет работаю с рукописями замечательного русского поэта Арсения Тарковского, при постоянном доброжелательном содействии и незаменимой помощи Марины Арсеньевны, его дочери и биографа, а также многих и многих историков литературы, архивистов. Есть несколько замечательных издательских проектов, например, научное издание стихов Тарковского в серии «Новая библиотека поэта», которая выходит под редакцией Александра Кушнера. Все сроки представления результатов моих трудов давно прошли, но я надеюсь, что финишная прямая близка и, вопреки вечной нехватке времени, уже очень скоро я смогу вслед за классиком воскликнуть «окончен мой труд многолетний». Марина Арсеньевна, Александр Семёнович, простите великодушно мои опоздания, комментарии будут сданы, большой русский поэт будет наконец издан с комментариями, с учётом всех рукописных редакций!

«Литературная газета», 11 сентября 2013 г., № 36

«Много у меня в столе…»

Владислав Бахревский читает внукам себя, а не Пушкина

Владислав Анатольевич Бахревский родился в 1936 году в Воронеже в семье лесничего. Школу и пединститут окончил в подмосковном Орехове-Зуеве. Учился на литературном факультете педагогического института, руководил созданным им литературным кружком, а впоследствии возглавлял Орехово-Зуевское литературное объединение. Работал в журнале «Пионер», «Литературной газете». Много путешествовал по стране, побывал в Сибири, на Камчатке, на Сахалине, вКарелии, на Алтае, собирая материалы для своих произведений. Автор рассказов, очерков, сказок, исторических романов, среди которых «Хождение встречь солнцу», «Всполошный колокол», «Василий Иванович Шуйский, всея Руси самодержец», «Смута», «Детство Баяна» и другие.

– Вы автор более ста книг, в том числе и для детей. Это, прямо скажем, много…

– Библиотека одного автора – сто книг – появилась вопреки многому, что стояло на моём пути. А всё просто. У меня была супруга Лена, которая, окончив институт, пошла на курсы машинисток. Вот мы такой объём совместно и осилили.

– Наверное, это странное чувство, когда читаете маленьким внукам не только Пушкина, Бажова, Носова, но и свои сказки и забавные истории?

– Пушкин не обидится, если я почитаю внукам свои новые сказки… Но печаль моя беспросветная. Не могу напечатать «Златоборье» с 1989 года, когда перестройщики уничтожили великий «Детгиз» и набор моей сказки рассыпали. В «Златоборье» – обо всём лучшем, что есть в нас и в русской природе. У меня нет изощрённых конструкций, нарочитых выдумок и басен. В сказке о муравье пишу о жизни муравья. И соловей у меня – соловей. Осень, зима, дядюшка Шорох – всё живое, неповторимое чудо, изумительное, как солнце. Я так горевал, когда уходило детство. Но оно возвращается в каждой сказке, в каждом стихотворении. Много у меня в столе. Перечислять – только время тратить.

– Вы называете себя «поэтом в прозе». А пояснить не могли бы, что имеете в виду?

– Совсем недавно редактор Виктора Астафьева Агнесса Гремицкая сказала мне о романе «Тишайший»: «Вы пишете прозу, как стихи». Верно. Огромный роман «Долгий путь к себе» я писал, как стихи. Для меня слово – Вселенная. Вселенная бесконечная, но всякая звезда – звезда. Моя Лена, печатавшая всю эту пропасть страниц, однажды призналась: «После твоей прозы я многих не могу читать».

– А стихи писали? Или, может быть, продолжаете писать в стол?

– Поэтом я себя не считал. Но в 1970 году издал в «Детской литературе» сборник стихов «Лошадиная поляна». Название купил у своих друзей за 3 рубля. Они на Киржаче видели на поляне ночью лошадей. Коли купил, надо оправдать затраты. Написал о лошадях стихи, назвал так сборник. Внутреннюю рецензию давал Евгений Винокуров. Тираж 50 000. Сборник прошёл незамеченным, как и многое другое, что выходило из-под моего пера. Но странное дело: в конце 90-х познакомился с критиком Ириной Арзамасцевой. «Вы – Бахревский? – удивилась она. – Мы росли на ваших стихах». Вот те раз! А потом узнал: в «Каравелле» Владислава Крапивина стихи мои пели, а одно стихотворение стало гимном этих романтиков. Честно говоря, жалею, что большинство моих стихов действительно в столе.

– А откуда у вас такой интерес к истории, к народному творчеству, к фольклору?

– Я из рода бахарей. Сказка – это моё, природное, а исторические романы – тяга к правдолюбию. Уже в детстве хотел написать правду о нашей жизни и о дедушке Евгении Порфирьевиче. Пятеро его братьев были священниками, а он – рабочий. Делал ружья в Ижевске. Революционер. Спасая от тюрьмы, братья пристроили его в селе псаломщиком и женили. После революции дедушку позвали в комиссары, а он принял сан. Был «тихоновец». Арестовали, и он умер в концлагере. Но чтобы писать – надо знать. Когда я произносил имя «Тихон», священники захлопывали двери перед моим носом. О XVII веке начал писать случайно. Но, занявшись XVII веком, понял – вот мой путь к патриарху Тихону. И ещё одна задача тогда стояла передо мной: открыть глаза народу на царя Алексея. Он – Тишайший, но его величие перед восхваляемым Петром воистину великанское. Я не развенчивал Петра. Разве это возможно, если его имя так упорно вдалбливают в мозги? А ведь всё так наглядно. Все северные и восточные земли, все свои нынешние стратегические ресурсы Россия обрела до Петра. И тот же Алексей Михайлович отвоевал у Польши Украину и Белоруссию. Мои романы о XVII веке – это подготовка к эпопее о Тихоне. А подготовка к работе над «Святейшим Тихоном» привела меня также к «Виктору Васнецову» и «Савве Мамонтову», вышедшим в серии «ЖЗЛ».

– Тогда, наверное, нет смысла спрашивать, почему вы любите Васнецова и написали о нём великолепную книгу?

– Я не знаток музыки. А вот живопись, скульптуру немного знаю. Для меня лучшая галерея – в Будапеште. Там много Эль Греко и Лукаса Кранаха. Я жил рядом с Дулёвом, дружил с создателем дулёвского фарфора П. В. Леоновым, написал и о нём. К сожалению, пока не напечатана нигде, кроме крымского журнала «Брега Тавриды», моя работа о евпаторийском художнике Волкове «Мученик совершенства».

– А что за история недавно была с рейтинговым телесериалом «Раскол»?

В титрах авторами сценария указаны Николай Досталь и Михаил Кураев, притом что, как подсчитали неравнодушные зрители, в фильме использовано от 70 до 90 % материала ваших произведений – «Аввакум», «Никон», «Тишайший»… Как так получилось?

– Мне прислали договор о передаче авторских прав на романы «Тишайший» и «Никон» в то самое время, когда я боролся за жизнь супруги. Деньги небольшие предлагали. Но лекарства-то у нас стоят фантастически дорого. Причём сообщили: мои романы – одни из многих, какие будут использованы. Я передал права на все пять романов эпопеи, прибавив «Аввакума», «Страстотерпцев», «Столп». И послал ещё пьесу. Ответили: пьесу не купим. А сколько в сериале ошибок фактических! Скажем, Пустозёрск поместили из тундры в тайгу, Россию теремную, цветную окунули во мрак, вместо моего боярина Морозова, воспитателя царя, – какой-то корыстный олигарх. Все мои романы, повести, рассказы сценичны. Вот только где режиссёры?

– Писали когда-нибудь по заказу? И есть ли у вас сейчас подобные заказы?

– Кроме заказов самому себе, других у меня сейчас нет. И это хорошо. Когда-то редактор «Детгиза» Светлана Пономарёва настояла, чтобы я написал о Хмельницком. Очень мне не хотелось, а в результате написался «Долгий путь к себе». А «Хождение встречь солнцу» – это заказ «Молодой гвардии», романы «Ярополк» и «Василий Шуйский» – издательства «Армада». Как-то «Московия» по распоряжению губернатора Громова заказала мне книгу о войне. Но в это время утёк за границу министр Кузнецов с миллиардами… По заказу издательского отдела патриархии я написал книгу к 600-летию Саввы Сторожевского «От Маковца до Сторожи» и ещё две: «Иосиф Волоцкий» и «Непобеждённые» – о людиновских героях, мальчиках и девочках, о священнике.

– В советское время ваши книги выходили стотысячными тиражами. Тоскуете по тем временам?

– Тираж моих произведений в периодических изданиях перевалил за полтора миллиарда. Книги осилили десятимиллионный рубеж. То, что творится теперь, – отнюдь не обстоятельства. Рынок тут тоже ни при чём. Как назвать уничтожение интеллекта граждан? Это преступление. Кто этим занимается, пусть знает: дурость русская существует, но дураков среди русского народа нет. Мы любим сыграть в дурака, но это другое дело.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Мне оказывали самое высокое признание – замалчивали. Да ведь и издавали. Детские книги у нас – тема для предвыборных речей, а вот значения детской литературы (при всех формациях) не понимали и не понимают. В газете «Унита» мой рассказ для детей «Анвар и большая страна» – об угрозе затопления Самарканда и спасении города – печатали как передовицу. В Сирии рассказ «Бобовый мальчик» о почке, в которой все конфликты страны, поместили на первой полосе центральной газеты. Почка взорвалась через 20 лет. Кстати, у нас до сих пор этот рассказ не напечатан. Так вот, если мои книги пробьют бетон замалчивания (а трава пробивает бетон), я верю: мои читатели вернут на нашу землю прозрачные реки, дубовые, кедровые леса. Мои книги никогда не были мелкотемьем. Горько, что мой роман «Долгий путь к себе» не переиздан. Все народы идут к Богу со своей правдой. И происходит то, что мы зовём историей. У меня хватило любви на всех и правды тоже: на поляков, украинцев, молдаван, валахов, русских, евреев, крымских татар, турок… Один работник патриархии, молодой человек, сказал мне: «Я читал вашу книгу о патриархе Тихоне шесть раз». Нет, не писатель измельчал. Это глобалисты вытравляют на планете Земля национальную неповторимость и образование.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Неправда, что писатели перестали быть властителями дум. Сегодня писателей умышленно отгораживают от народа. Перестанут печатать? Но я не служил правителям и государству. Служил слову. И буду служить.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Имеют ли хоть какое-то значение мои книги, моё творчество? Книги должны работать. Я теперь вижу, как много в них заложено нужного нашему времени, необходимого для духовной жизни. В исторических романах я – не информатор. Мой читатель, повторяя путь пращуров, открывает в себе нынешнем жителя страны истинно великой, истинной любимой. В нём пробуждается ответчик за этот народ, за эту землю. В детстве я мечтал о сказочном тереме-теремке, в котором хотел собрать всех любимых сказочных героев, зверей, лягушек, птиц. Теперь понимаю, терем-теремок – это как раз и есть изумительная наша Русская земля, изумительная наша планета.

«Литературная газета», 12 февраля 2014 г., № 6

Белый свет давно прочитан

В жизни Юрия Беликова не было лёгких периодов

Юрий Александрович Беликов – поэт, журналист. Родился 15 июня 1958 года в городе Чусовом Пермской области. В 1980-м окончил филологический факультет Пермского государственного университета. Автор четырёх книг – «Пульс птицы», «Прости, Леонардо!», «Не такой» и «Я скоро из облака выйду». Обладатель Гран-при и звания «Махатма российских поэтов», лауреат литературных премий: имени Павла Бажова, Алексея Решетова и Антона Дельвига. Основатель трёх поэтических групп – «Времири» (конец 70-х), «Политбюро» (конец 80-х) и «Монарх» (конец 90-х). Лидер движения «дикороссов» и составитель книги «Приют неизвестных поэтов». Входил в редколлегию журнала «Юность», был собкором «Комсомольской правды», «Трибуны», спецкором «Труда». Стихи, кроме периодики, публиковались в антологиях «Самиздат века», «Современная литература народов России», «Антологии русского лиризма. ХХ век», «Молитвы русских поэтов», «Гениальные стихи» и др. Включены в антологию «10 веков русской поэзии» Евгения Евтушенко. Награждён орденом Вели-мира «Крест поэта» и орденом Достоевского 1-й степени. Живёт в Перми.

– Как поэт ты печатаешься с 1975 года, то есть без малого сорок лет. Это более чем солидный срок. А сколько всего написал за это время? Ну, скажем, если выпускать полное, на сегодняшний день, собрание стихов и поэм Беликова, – сколько выйдет томов?

– Если речь про «солидные срока», как говорят у нас на Урале, то вопрос твой лучше развернуть на 180 градусов: «Сколько лет ты не печатался? И сколько ты не написал?!» Много не написал. И эти «градусы» для моего поколения уже принципиальны. Мы – дети тьмы, молчания. Знаешь, какое у меня самое любимое занятие? Молчать. Сидеть на брёвнышке у реки и вслушиваться в говор воды. В Чусовом дом у нас стоял рядом с лесом. И вот ты бродишь по лесу каждый день. Стихи читаешь деревьям. Да-да, это первые мои и, может быть, лучшие слушатели! В один прекрасный или ужасный миг время ощенилось нами, и мы уже начали прозревать и попискивать. И тут – удар сапогом: «А пищите-ка вы в утробу вашей матери!» А наша мать – тьма. И вот мы стали к ней привыкать. Изъясняться – теневыми метафорами. Когда люди читают не стихотворение, а тень от него. Но чем ниже солнце, тем тень длинней. А солнце в России почти всегда низкое. Посему у меня нет дефицита света. Его испытывают те, кто привык к свету изначально. Ну-ка отними у них авансцену! А тьму не отнимешь. И мне в ней вольготно. Не печатаюсь? Не звучу? И ладно. Поэтому у меня такие гигантские паузы между выходами книг: между «Прости, Леонардо!» и «Не таким» – разрыв в 17 лет! А всего – четыре книги. Ещё в 20-летнем возрасте я принял своего рода обет: «Задушить в себе бесчисленные колокольчики мелкого вдохновения, чтобы создать одинокий Царь-колокол!» В общем, что дозволено слэмоистам, не дозволено «дикороссам»…

– Кстати, о них, родимых. Ты с 2000 года делаешь проект «Дикороссы», представляя читателям малоизвестных поэтов, преимущественно из российской глубинки. Даже вёл соответствующую рубрику в «ЛГ». Ну и как поживают «дикороссы», есть ли пополнение в их рядах, не изменилась ли концепция проекта? И почему он не стал массовым? Мне кажется, что достойных поэтов сейчас куда больше того количества, что представлены на одноимённом сайте.

– Много званых, но мало… «дикороссов». «Дикороссы» безошибочно опознают друг друга. На прошедшем вручении «Дельвига» ко мне подошёл человек: «Вы ведь Юрий Беликов? Вождь «дикороссов»?» (Это звучало примерно как «вождь краснокожих». И вручил свою книгу, так и подписав: «Вождю «дикороссов» (к которым я себя отношу)». «Дикороссы» – не совсем проект. Они были до меня и будут после. Это врождённое или приобретённое чувство края бытия. «Дико-россом» был Лермонтов с его «Люблю Отчизну я, но странною любовью». «Дикороссом» был растоптанный Белинским Владимир Бенедиктов, выдохнувший:

«Я – на Чортовом мосту!» «Дикороссами» были Павел Васильев, Николай Клюев. А далее – Аркадий Кутилов, Леонид Губанов, Лев Таран… Два года назад, на Волошинском фестивале в Коктебеле, где «дикороссов» представляло мощное сибирское крыло в лице Марины Саввиных, Сергея Кузнечихина и Виталия Науменко, ко мне начали подходить люди, убеждающие, что у них есть «дикоросские» стихи. Едва глянув на бурятского поэта Амарсану Улзытуева, изрыгающего «А копыта коней широкие, как лопаты…», я убедился: типичный «дикоросс»! А когда прочитал в подаренной мне книжке Маши Малиновской из Гомеля, чьё лицо в веснушках напоминало старательский лоток золотоискателя: «В церквях упорно ставлю свечи за висельников и дворняг», понял, что её автор наделён вполне «дикоросским» сознанием. Помнишь, Брюсов вопрошал: «Где вы, грядущие гунны?» Успокойтесь. Мы здесь. И ещё объявимся.

– А откуда у тебя взялся титул «Махатмы российских поэтов»? Что это вообще за должность такая? Что-то вроде комсорга?

– Только «дикоросс» может перепутать комсорга с махатмой! Иван Жданов, который родом с Алтая, как-то подписал мне своего «Фоторобота запретного мира»: «Коронованному алтайцу от некоронованного». В год 1989-й на Алтай, где в Бийске проходил 1-й Всесоюзный фестиваль поэтических искусств «Цветущий посох», съехались-слетелись подпольные поэты ещё не поделённой империи. А раз это Алтай, овеянный легендами о Шамбале, то выбирали не короля поэтов, а махатму. И так случилось, что жюри в чёрную мантию махатмы обрядило меня. Говорят, полголоса не хватило Жене Ройзману, а то бы он был махатмой, а не мэром Екатеринбурга. Ройзман, когда ещё ходил в депутатах Госдумы, как-то мне признался: «Стихи – дело-то серьёзное. Самое, может, серьёзное из всех!» Все бы теперешние и будущие мэры так мыслили!

– Неоднократно о тебе писали, что не вписываешься со своими стихами ни в какие рамки. Да я и сам писал что-то подобное в рецензии на твою книгу. А куда ты вписываешься? Как бы ты обозначил своё место?

– На днях мне матушка моя сказала: «Ты – нестандартный. Как на тебя одежду покупать? Некоторые наденут – любой костюм подходит». Авангардисты говорят:

«Так он же традиционалист!» Традиционалисты: «Так он же авангардист!» Это меня устраивает. Мне нравится есенинское: «Розу белую с чёрною жабой я хотел на земле повенчать».

– Но может ли сейчас у поэта быть своё место? Мы ведь постоянно сталкиваемся с таким явлением, как проекты. Вроде «Фабрики звёзд», только в литературе. Симпатичная девочка с высокой грудью всегда победит на публичных чтениях очкастого стихотворца среднего возраста, пусть он даже окажется Николаем Заболоцким. Слэмы, литфестивали и выступления в ресторанчиках – всё это далеко от того, что совсем ещё недавно считалось поэзией.

– Мой красноярский друг Сергей Кузнечихин, например, переиначил общеизвестное: «Поэт в России меньше, чем сержант…» Думаю, что на равных правах существует как этот вариант, так и хрестоматийный. Допустим, я до сей поры, если не впадаю в депрессняк, верен собственному заблуждению, что место поэта нечто вроде миссии священника, только с более широкими полномочиями…

– О тебе легенды ходят, вон, даже уже не раз упомянутый Евтушенко написал, что ты – потомок Филиппа Беликова, служившего при Анне Иоанновне в ипостасях алхимика и экономиста, ставшего впоследствии узником Шлиссельбурга, а затем ссыльным на Урале. А легенда – это то, без чего поэта быть не может. С другой стороны – времена изменились. Кому нужна эта легенда?

– А вот когда я, как сейчас ты, начинаю забрасывать себя депрессивными вопросами, то прихожу к мнению, что эта легенда не только не нужна никому, кроме великого романтика Евтушенко, она не нужна даже мне. Как, собственно, и книги, которые мы пишем и издаём. Недавнюю свою книжицу «Я скоро из облака выйду» я умудрился закончить так:

Скряга я пусть, сквалыга, столпник, чернец в дому, только нет слаще мига – знать: у тебя есть книга, отданная – Никому!

Иногда мне мнится, что поэзия и вообще художественное преображение читателя – из разряда человеческих рудиментов. Но вот, предположим, на днях оказался на пермском вещевом рынке. Долго примеряю пиджаки (поскольку я нестандартный) и вдруг с сияющими очами является мне симпатичная девушка и, протягивая листок бумаги и авторучку, просит у меня автограф. Не на фестивале поэзии – на вещевом рынке! Я, конечно, мог сыграть в Савелия Крамарова из «Джентльменов удачи», который, когда у него попросили в фильме автограф, молвил: «Чего нет, того нет!», но уж больно это было поразительно, и мои пиджачные ставки в глазах изумлённых продавцов резко повысились…

– Многие годы ты работаешь журналистом. Не только о литературе писал, но и о стройках, и об НЛО, и ещё много о чём; приходил работать в редакции, уходил, числился собкором, спецкором… Это любовь к журналистике такая или просто на хлеб зарабатывал?

– Как-то бродил вдоль камского залива, и Бог одарил меня экспромтом:

Господь не читает всех ваших газет!

А, впрочем, наверно, и книг не читает…

Есть белый, давно им прочитанный, Свет.

Его перечитывать – сил не хватает.

Какая, к чёрту, любовь к журналистике?! Я и сейчас вынужден на хлеб зарабатывать таким вот способом. Другое дело, что ко всему привык относиться добросовестно – не жалея палитры. По этой причине кто-то меня знает больше как журналиста, нежели поэта. Помню, в одной пермской компании хозяйка квартиры, куда набилась богема, представляет гостей друг другу: «Это – бард, это – поэт, это – балетмейстер…» И, глядя на меня: «А это – журналист!» Я вида не подал, но мысленно ей поаплодировал. Когда-то я написал: «…если поэта, как рыбу, жизнь завернула в газету…» Да, «завернула». И это не проходит бесследно. Человек распинает собственные мозги, время и сердце. Что остаётся?.. Однажды Виктор Астафьев, который, как известно, прошёл через «литрабство» в «Чусовском рабочем», сказал: «Тут нужно быть беспощадным: работая в газете, я осквернял родное слово. Конечно же, я приобрёл в ней какие-то азы, от которых, если ты пожелал стать писателем, уже через год надо было обороняться всеми силами, и мне это удавалось с большим трудом…»

– А чем должен заниматься поэт? Вот если б не было необходимости работать в СМИ и вообще работать, что бы ты делал?

– Созерцал. Сидел бы у воды. Наблюдал бы за облаками и думал, что, когда они уплывут за горизонт, их увидит моя возлюбленная, и наши взгляды пересекутся. Лицезрел бы, как набухает, а потом распахивается бутон китайской розы – алый, с ярко-жёлтыми пестиком и тычинками – а затем, к концу дня, словно вбирая в себя всё отвратное в мире людей, вянет-погибает и навсегда сворачивается в блёклый жгут. Не замечал? Люди выходят на пенсию: один начинает писать стихи, другой – картины, третий – музыку. А до этого будто бы и не жили! «Созерцательное отношение к жизни», когда-то заклеймённое, – вот, оказывается, то главное, что даётся человеку на Земле.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– Книжная пыль – самая тяжёлая и вредная. А «властителями дум» перестали быть не только писатели нынешние, а вообще – все, начиная с Гомера. Почему? Потому что человек неисправим. Он сейчас твердит по-пушкински: «Над вымыслом слезами обольюсь», а захлопнул книжку – и уже к топору тянется. И чем больше литература пытается человека исправить, тем быстрее она выветривается из людей.

– Можешь ли представить ситуацию «литература без читателя» и будешь ли продолжать писать, если это станет явью?

– Для меня это давно – явь. Я и раньше писал стихи для себя и… для деревьев.

– На какой вопрос ты хотел бы ответить, но я его не задал?

– Вот если б ты меня спросил: «Чем на Земле всё закончится?» Сначала человечество предаст своих поэтов (впрочем, может, они того заслуживают), затем расплатится за всё содеянное на Земле, попробует спастись, и, спасаясь, поднимется на лермонтовскую высоту и убедится, что «спит Земля», но уже не «в сиянье голубом», и ступит на другую планету, и начнёт к ней приторачиваться, и вот тогда – там, на другой планете, оно вспомнит главный свой земной атавизм – поэзию.

«Литературная газета», 5 ноября 2014 г., № 43–44

Андрей Битов:

«Государство нам должно!»

Невеселые размышления в преддверии юбилея

Андрей Георгиевич Битов родился в 1937 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский горный институт. C1965 года – член Союза писателей СССР. В 1979 году был одним из редакторов бесцензурного альманаха «Метрополь». В 1988 году участвовал в создании российского Пен-клуба, с 1991 года – его президент. Действительный член Международного Леонардо-клуба. Автор книг «Уроки Армении», «Пушкинский дом», «Преподаватель симметрии» и др. Лауреат многочисленных российских и зарубежных премий.

– Вы были одним из учредителей российского ПЕН-клуба и уже более 20 лет являетесь его президентом. А для чего он вообще понадобился? Не устраивала деятельность Союза писателей СССР?

– ПЕН – это единственная общемировая писательская организация, объединяющая авторов почти всех стран, где есть литература. И в большей степени это правозащитное объединение, нежели писательский профсоюз, если проводить параллели с СП. Одна из основных задач ПЕН-клуба состоит в том, чтобы оказывать помощь авторам, попавшим в беду, под пресс. Но тут очень тонкая грань существует. Если писатель открыто занимается политикой, состоит в какой-то партии и пишет манифесты против власти, то нам очень трудно ему помочь. Устав не позволяет этого сделать. А вот если автор подвергается гонениям за свои произведения, за гражданскую позицию, то помогать ему – наша прямая обязанность. Кстати, попытки создать в России ПЕН-клуб предпринимались ещё Горьким, Пильняком, но в то время это было, конечно, нереально. И мы были единственной страной, обладающей литературой мирового уровня, но остающейся вне данной международной организации. А в конце 80-х годов благодаря перестройке мы этот недочёт устранили.

– Мне на память приходит только случай с Алиной Витухновской, обвинявшейся в распространении наркотиков, за которую ПЕН-клуб вступился в середине 90-х.

– Это просто самый громкий случай, вызвавший широкий общественный резонанс. А на самом деле мы помогли очень многим, просто особо свою деятельность не афишировали. Например, пока ещё существовал СССР, да и позже мы вступались за писателей из республик, в которых подавлялась свобода слова. И некоторых людей в буквальном смысле слова спасли. Другое дело, что сейчас мы не так активны, да и к нам меньше прислушиваются. Мы очень ослабли, и стоит вопрос уже о нашем собственном выживании. Здание разваливается, никакой помощи от государства мы не получаем, коммерцией не занимаемся, всё держится на голом энтузиазме. Благодаря Лужкову нам удалось провести мировой конгресс в 2000 году в Москве. Дата была круглая, и разные страны боролись за право проведения конгресса, как борются за чемпионаты мира по футболу или олимпиады. Но победили мы, что было большим плюсом для России, очень поспособствовало её престижу. А сейчас я не уверен, что у кого-то можно выпросить деньги…

– А как же западные гранты, о которых так любит говорить патриотическая общественность?

– Это хрень. Обычная кагэбэшная хрень. Поскольку мы от КГБ несвободны всю жизнь, то и возникают эти разговоры, и оседают в наших рабьих мозгах. Мол, кто-то что-то имеет от кого-то. Нашему государству абсолютно наплевать на культуру, искусство. Как они сели на трубу, так и не слезают с неё. И вешают нам всем лапшу на уши. И больше их ничего не волнует. Речь даже не о деньгах, но вот если бы нам хоть помещение отремонтировали, мы бы уже дышали легче, но куда там! Зато о происках коварного Запада поговорить – это всегда пожалуйста…

– А вы не устали? Решать финансовые, организационные вопросы – это, должно быть, чрезвычайно утомительно, не говоря уже о том, что и малоинтересно…

– То, что я уже два десятка лет руковожу ПЕН-клубом, – не моя воля, честно говоря. Я планировал передать все дела Александру Ткаченко, он очень много сделал для организации, которая на нём фактически и держалась. Это было в то время, когда Путин готовил свою первую рокировку с Медведевым. Вот и мы задумали нечто подобное. Но Ткаченко, к сожалению, скоропостижно скончался. Так я и остался президентом… Да никто особо и не рвётся на это место. Оно не приносит дохода, ничего не даёт, кроме забот и неприятностей. Хотел бы я, чтобы появился в наших рядах такой бескорыстный и энергичный человек, как Ткаченко, которому можно было бы оставить организацию, но пока никого не вижу.

– Ваши книги в последнее время выходят не так часто. В то же время магазины переполнены новинками молодых писателей, не столь известных, как вы. Чем это объяснить?

– А тем, что я храню свою независимость. Сейчас у нас везде рыночные отношения, в том числе и в литературе. Нужно постоянно пиариться, участвовать в каких-то сомнительных сделках, с кем-то договариваться, идти на уступки. Мне это противно. В этом плане я вполне советский человек. В картах есть такой термин – «слам», когда двое сговорившихся шулеров играют с незнакомым партнёром. Подобную ситуацию можно наблюдать и в нынешнем литпроцессе, где авторы тусуются, премии организуются, а места в табели о рангах распределяются. Мои вещи живы уже полвека, меня по-прежнему читают, и я не вычеркнул из написанного ни одной строчки. Я вошёл в литературу давно, и, наверное, некоторые литдеятели решили, что меня уже как бы и нет, что со мной можно не считаться. А я ведь пишу до сих пор. И не хуже, чем раньше. Ведь на самом деле писатель – это тот, кто пишет, а не тот, кому придают значение.

– То есть вы напрочь выпадаете из литпроцесса? Но ведь не вы один…

– Конечно. В нынешней России человеку делать особо нечего, кроме как воровать. Вот такое государство построили. Но не все умеют воровать, не все такие способные. Это касается и писателей, разумеется. Мы не знаем всех, кто сейчас по-настоящему хорошо пишет, потому что известны лишь те, кто входит в тусовку. А ведь есть очень талантливые авторы в провинции, интересные имена, но очень трудно предположить их дальнейшую судьбу, учитывая реалии нашего времени. Мы взяли всё худшее от Запада и потеряли всё лучшее, что было при советской власти. Мы не умеем организовывать рынок. Для отечественного капиталиста главное – снять пенки. А капиталист на Западе вкладывает деньги, чтобы получать стабильную прибыль. Чувствуете разницу? Вот поэтому у нас в литературе в последнее время появилось так много сомнительных фигур и голых королей. И пусть они все идут подальше!.. Если я сумел всю жизнь простоять в одиночку, то почему я должен сломаться сейчас?

– Ну, наверное, уже не сломаетесь.

– А вы знаете, за счёт чего я в данный момент живу? За счёт того, что продал свою квартиру! Никаких денег писательство мне не приносит. Изредка платят за какие-то переводы, за редкие публикации, иногда получаю скромные премии, но всего этого недостаточно даже для прожиточного минимума. Дачу мою сожгли…

– Кто сжёг?

– Не знаю. Неизвестно. Сожгли – и всё. От зависти или от ненависти. Или ради развлечения. Мало ли, как это в России бывает…

– Мы с вами говорим в преддверии вашего 75-летия. Наверное, вас Путин поздравит…

– Это его путинское дело – поздравлять или нет. Меня в своё время поздравил с 60-летием Ельцин. А я как раз собрался навестить могилу родителей, в Питере всё происходило. И оказалось, что накануне – в один день с ельцинским поздравлением – с могилы был спилен крест. Я, дурак, заказал его из бронзы, хотя и закрасил чёрной краской. И, видимо, спилили его те же самые мастера, которые и устанавливали. И вот я стоял с президентской телеграммой, но у спиленного креста, понимаете? Могилы у нас не умеют охранять, а что уж говорить об отношении к живым людям! И вот это хамство и растление у нас продолжаются с 17-го года.

– Издавать собрание сочинений не планируете?

– Планирую. Уже в третий раз! Потому что постоянно что-то срывается. Первый раз всё заглохло в 91-м году, когда случились путч и распад Союза. Во второй раз выходу собрания помешал кризис. Вот теперь третья попытка… Это не писатели должны государству, как Устинова говорила Путину. Это как раз государство нам должно!

– Вам интересно жить в наше время? Если сравнивать его, допустим, с советским…

– А жить всегда интересно, во все времена. Вот смотрите, какой сегодня яркий солнечный день. А попробуй-ка опиши его! Большинство пишет потому, что до них писали. Настоящий же писатель приходит тогда, когда в том есть необходимость, когда зреют новые темы и открываются новые возможности. Удача нашего, сталинского поколения заключалась в том, что мы были пусть и запуганы, и скованны, но и любопытны. Читать секретарей СП и вообще официальную литературу не представлялось возможным. Это была ужасная литература, которая, между прочим, очень понизила уровень русского языка. Поэтому у нас оставался XIX век, и мы учились у лучших писателей России. Брали их за образец. Да и то не всех. Ведь Достоевский начал выходить только после смерти Сталина, а до этого он считался «реакционным». После издания 1928 года в России его книги не выходили до 1954-го. Лев Толстой выходил выборочно, и только благодаря Шолохову, который, например, «пробил» в издательстве «Войну и мир».

– Кстати, как вы относитесь к Шолохову?

– Да никак я к нему не отношусь. Я его и не читал никогда. Мне гораздо интереснее Толстой. Парадокс, но Толстой больше подходит под определение «писатель соцреализма», чем кто-либо другой. Это величайший художник, перед которым я преклоняюсь, но никто его по-настоящему не знает и не читал. Истинный Толстой – это его дневники.

– Не очень-то весёлая беседа у нас получилась…

– А чему радоваться? Я себя сегодня не очень хорошо чувствую, давление у меня… Оттого излишне эмоционален, зол. Ищу виноватых, наверное. Мы ведь всё время ищем виноватых. То французы у нас виноваты, то немцы. А вот почему у Пушкина, Лермонтова и многих других отечественных писателей XIX века было такое восторженное (хотя и подсознательное) отношение к Наполеону? Да потому, что золотого века нашей литературы могло и не быть, если бы не родились амбиции после победы над французами! Победив Наполеона и взяв Париж, Россия накачалась этими амбициями. Это требовало какого-то выхода и в итоге выплеснулось в словесности. Если бы не эти амбиции, то не видать нам того памятного взлёта в литературе! Думаете, зачем Сталину нужно было глушить офицеров, вернувшихся из Европы с победой? Потому что они ощущали себя героями, свободными людьми, у них было другое дыхание, и они могли изменить Россию. А он этого не хотел и боялся. И мы сейчас пожинаем плоды той сталинской политики. Некультурность, раболепство, безграмотность души… А по телевизору – сладкие речи и отчёты об успехах. Как сказал в своём «Архипелаге» Солженицын, всё это – туфта…

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Я давно уже не читатель, мне трудно судить. Но про то, что «литература измельчала», критики говорили всегда. У них иначе хлеба не будет. Они думают, что руководят литературным процессом, описывают его, отслеживают какие-то тенденции, но всё это иллюзия. Критики обычно пишут не о том, что есть, а о том, что им хочется видеть.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– А я уже примерно так и пишу. Вот сейчас о прозе Ломоносова, например.

Для кого? Кто будет это читать? Понятия не имею, но пишу. Просто я прочёл работы Ломоносова по минералогии, в которых он описывает камни. И я увидел, как это сделано! Настоящая литература без преувеличения! А я, окончив в своё время Горный институт, вполне могу это оценить. Что же касается властителей дум, то вопрос долгий и спорный. Да вы вспомните, кого из писателей знали в том же XIX веке? Кто был властителем дум? По рукам все рукописи ходили. И писали они друг для друга, а не для народа. Пушкин – для Жуковского, Гоголь – для Пушкина. И так далее. А это та самая великая литература, о которой потом другие люди создавали мифы.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Наверное, мне нечего больше сказать. Все молитвы я сократил до трёх слов: «Спасибо и прости!» Благодарите жизнь за то, что она вам дана.

«Литературная газета», 23 мая 2012 г., № 21

«Бог устанавливает свой срок»

Юрий Бондарев не готовится к юбилею

– Юрий Васильевич, близится ваш юбилей, однако в средствах массовой информации об этом мало говорят. А ведь вы – фигура без преувеличения легендарная…

– Мне трудно ответить так, чтобы это устроило и вас, и меня. Кстати, совсем недавно я стал лауреатом крупной премии «Ясная Поляна». Поэтому что-то и перепадает порой…

– Ваш ровесник Даниил Гранин часто говорит от лица ветеранов, повсюду выступает.

– Я ощущаю от этого некоторую неловкость. В определённом возрасте, когда Господь Бог устанавливает свой срок или следит за этим сроком, надо выбирать свою писательскую позицию уже очень осторожно.

– А как, вы думаете, пройдёт ваш юбилей?

– Бог его знает. Не могу ничего сказать по этому поводу, потому что никогда не прилагал никаких усилий для празднования. Я знаю, как некоторые готовятся, задействуют связи, знакомства, но мне это всегда было глубоко чуждо. А если кто-то хочет отметить мой юбилей, то я сопротивляться не стану.

– Вы в последние годы во многих изданиях публикуете свои прозаические миниатюры, так называемые «Мгновения». А крупное что-то пишете – роман, повесть?

– Я давно пишу роман, но сейчас он находится в состоянии «отдыха», скажем так. Потому что сейчас я весь направлен на «Мгновения». И крупнее «Мгновений» для меня ничего нет. Считаю, что это дело не менее серьёзное и не менее нужное, чем огромный роман. На трёх страницах порой можно сказать то, чего не скажешь на восьмистах. Это очень серьёзный жанр… Между прочим, сейчас своего рода эпидемия возникла – «малочтение». Когда крупные формы пользуются у читателей меньшим спросом, чем малые. И это тоже печально…

– А из молодых авторов кого могли бы отметить?

– Из молодых мне нравится Прилепин, я его выделяю из общего числа. К сожалению, я пока не читал его романа о чеченской войне, но ещё прочту. Также мне нравится Проханов. Его молодым не назовёшь, конечно, но по сравнению со мной он молод. Его политические романы очень интересны. Это вообще трудно – писать о политике. Писать о ней пытаются многие, а выходит не у всех. Проханову это удаётся, безотносительно его позиций по тем или иным вопросам.

– А есть ли писатели, которых вы могли бы назвать своими учениками?

Ну, или те, о которых можно сказать, что они вышли из вашей «Шинели»?

– Не буду никого называть, но таких – не один и не два автора. В их прозе я чувствую своё дыхание, вижу свои приёмы. Я часто общаюсь с этими людьми, они привозят свои рукописи, просят у меня советов. Моя проза повлияла на многих писателей. Это я знаю. Но пусть литературоведы будущего этим занимаются, проводят параллели, что-то выискивают, находят, делают открытия…

– Вот вы сказали, что сейчас меньше читают. Помимо того, что это обусловлено чисто техническими моментами, как развитие интернета, где объёмные тексты читать не очень удобно, причина, наверное, ещё и в преподавании литературы?

– Конечно! Приведу один пример. Я воевал вместе с ребятами-артиллеристами, которые почти все были из деревень. В нашей батарее только три офицера оказались городскими, остальные были деревенскими. Из Сибири, средней России, южной России… И должен сказать, что все эти ребята были образованными! Они не учились в вузах, а сами тянулись к знаниям. Я профессор университета, мне приходится общаться со студентами, в последнее время я делаю это реже, но тем не менее… Порой я задаю простые вопросы, на которые они затрудняются ответить. К примеру, я спрашиваю: «Что вы думаете о Бунине?» А в ответ слышу: «А кто такой Бунин?» Я снова спрашиваю: «Что вы можете сказать о Наташе Ростовой?» И мне отвечают: «Кажется, это какая-то литературная героиня…» Это студенты! А мои однобатарейцы ничего, кроме своих деревень не видевшие и о высших учебных заведениях не мечтавшие, с пахоты шагнувшие в окопы, они были куда образованнее! Те ребята знали гораздо больше. Потому что до войны была масса кружков в домах пионеров, в сельсоветах, открывались избы-читальни, писатели ездили по всей стране и встречались с народом. И в школе литературу преподавали не так, как сейчас, по три часа в неделю, а гораздо чаще. Я ведь и сам учился в школе и прекрасно помню, какому бережному отношению к слову, к культуре нас учили.

– Вы давний автор «ЛГ». Не хотели бы попросить редакцию о каком-нибудь одолжении?

– Я прошу только об одном: напишите покороче, как можно короче… Вы помните, кто это сказал: «Краткость – сестра таланта»?

«Литературная газета», 12 марта 2014 г., № 10

Литпроцесс – река с глубинным течением

Владимир Бондаренко чувствует себя продолжателем традиций русских консерваторов

Владимир Григорьевич Бондаренко – критик, литературовед, публицист. Родился в Петрозаводске в 1946 году. Окончил в 1969 г. Ленинградскую лесотехническую академию, химико-технологический факультет. В годы учёбы публиковал в ленинградских газетах заметки и стихи. Был дружен с вернувшимся из архангельской ссылки Бродским. В 1974 г. поступил в Литературный институт. Работал корреспондентом в «Литературной России», заведовал отделом критики в журнале «Октябрь». В 1990 г. вместе с Александром Прохановым основал газету «День» (запрещённую и переименованную впоследствии в «Завтра»). С 1997 г. стал выпускать литературную ежемесячную газету «День литературы». В настоящий момент является секретарём правления Союза писателей России. Лауреат многих литературных премий, в том числе и премии «Золотой Дельвиг». Автор более тридцати книг, основные из которых: «Очерки литературных нравов», «Пламенные реакционеры», «Последние поэты Империи», «Трудно быть русским», «Михаил Лермонтов. Мистический гений». Живёт и работает в Москве.

– Вас обычно относят к критикам-консерваторам. Говорят, что Бондаренко если и разбирается, то только в старых авторах, а молодых для него, за исключением Шаргунова и Прилепина, не существует.

– Я и на самом деле изначально чувствовал себя критиком консервативного склада. Впрочем, все наши гении и в поэзии, и в прозе, и в критике либералами себя не считали. Ни Лермонтов, ни Блок, ни даже Бродский. В этом достойном ряду и я себя чувствую уютно. Да и в критике чувствовать себя продолжателем традиций Константина Леонтьева, Михаила Меньшикова, Василия Розанова, Михаила Лобанова, Вадима Кожинова никак не стыдно. И насчёт авторов я частично соглашусь. Практически каждый критик привязан и к своему времени, и к своему поколению, не так уж удобно в мои 67 лет «задрав штаны, бежать за комсомолом». Да и «старых» авторов у нас на мой век хватит: от недавно ушедших Юрия Кузнецова и Иосифа Бродского, Василия Белова и Виктора Астафьева, которых я ещё числю за современностью, до ныне живущих Юрия Бондарева и Глеба Горбовского, Владимира Кострова и Валентина Распутина, Олега Чухонцева и неувядающей, боевой Юнны Мориц. На мой взгляд, если объективно судить, то и в самой современной литературе в России пока ещё преимущество за «старыми» авторами. Кто определяет современную прозу? Александр Проханов и Эдуард Лимонов, Юрий Поляков и Владимир Маканин, Анатолий Ким и Тимур Зульфикаров – всё те же мои «немолодые» авторы.

– Вы, конечно, можете сколько угодно утверждать, что считаете себя миротворцем, пытающимся сблизить два лагеря, что для вас нет патриотов и либералов, но у нас ведь разговор о том, что есть в реальности. А в реальности вас воспринимают как консервативного критика, который порой заигрывает с либералами, но лишь преследуя какие-то свои тёмные цели.

– И опять я с вами, Игорь, соглашусь. Убеждений своих я никогда и не скрывал. Нахожусь во всех чёрных списках. С юности не менял своей веры и своих убеждений. Но и с либералами я никогда не заигрывал. Помню, ещё в советское время один известный писатель-патриот меня допрашивал: как ты можешь одновременно восхвалять и Виктора Астафьева, и Владимира Маканина? А я не могу, в свою очередь, понять, как можно хвалить бездарное и не видеть талантливое?

Только из-за политических взглядов? Кто помнит, каких политических взглядов были Пушкин и Державин, Свифт или Джойс? А литературу их все помнят. Тенденциозность моя в другом. Талантливых либералов и без меня нынче похвалят, а вот талантливых державников, талантливых русских патриотов все основные СМИ и телевидение обойдут молчанием. Поэтому буду поддерживать, выдвигать на премии, писать или хотя бы перечислять в списках всё новое и талантливое в русской национальной литературе. А в свободное время и своими любимыми иноверцами и инородцами понаслаждаюсь. Вот и все мои «тёмные цели».

– Отсюда и вопрос: что такое современный литпроцесс? Существует ли он? Или существует только в воображении читателя? Он-то, наивная душа, думает, что нынешние лауреаты, завсегдатаи шорт-листов крупных премий, и есть цвет русской литературы. Какого-нибудь Иличевского не читал, конечно, но знает…

– Современный литпроцесс, какой-никакой, всегда есть. Но это как река с глубинным течением. Мне кажется, в России так было всегда, и в царское время, и в советское, и нынче. Во-первых, и власть поддерживала прежде всего себе угодных. А Михаила Лермонтова в ссылку по самому мелкому поводу гнала. А Николая Гумилёва расстреливала. В пушкинское время царил Булгарин, вот и сейчас в шорт-листах всех премий, как правило, мелковатая литература любого пошиба. Есть так называемая элитарная, никем никогда не читаемая пустая литература тех же Иличевских или Шишкиных.

– С другой стороны – а что патриоты могут противопоставить? Ладно, у либералов свои премии. Но патриоты-то? Ни одной значитальной, общероссийской награды не учредили. Есть, конечно, «Дельвиг»… Так исключение только подтверждает правило…

– С точки зрения литературных премий, да, у патриотов вообще нет никаких реальных наград. Насчитать-то можно штук тридцать, но это всё копеечные номинальные премии, которые тут же забываются самими лауреатами. Дело в том, что государство уже развернулось к патриотам, но ключевых решений не принимает. На словах-то оно уже патриотично и патриотов поддерживает, но пока вся реальная культурная и литературная политика в руках либералов. Все большие и солидные денежные премии распределяют либеральные фонды. Это и настораживает.

– Но вот мы видим, что иные литчиновники заняты больше какими-то бизнес-проектами, нежели самой литературой. Растаскивают остатки писательской собственности, но при этом о духовности талдычат, не отходя от банкетного стола.

– Думаю, у кого больше банкетов, у либералов или патриотов, даже спорить не надо. Тут всё ясно. Другой вопрос – об умирании общественных писательских структур. Кому это нужно? Вопрос риторический. Тому же Сталину необходим был боевой Союз – была и боевая команда во главе с не последним писателем Александром Фадеевым. Леониду Брежневу нужна была опора в литературных кругах, он и опирался на Юрия Бондарева, Сергея Михалкова. В любом государстве, включая США, национальная литература мощно поддерживается финансами государства и его различных фондов. Настоящая литература чаще всего убыточна.

– Вы ведь и сами со многими патриотами разругались. К примеру, на сайте «Российский писатель» вас постоянно костерят, обвиняют в «предательстве» и «приспособленчестве».

– Я мог бы собрать толстенный том разгромных статей о себе самых разных моих оппонентов – от Владимира Бушина и до Станислава Куняева, от Николая Дорошенко и Капитолины Кокшеневой до Станислава Рассадина и Бенедикта Сарнова, Натальи Ивановой и Аллы Латыниной… Добавим ещё и статьи западных славистов. Наверное, так и должно быть. Критик всегда будет обругиваем всеми, если он старается писать свою правду. Я ведь не примыкаю к патриотическому стану. Этот стан внутри меня сидит. И потому, как бы меня ни поносили временами наши крутые патриоты, я смешивать конкретных завистливых и ревнивых оппонентов с идеями Русского мира и русской литературы никогда не буду.

– А почему «День литературы», главредом которого вы являетесь с момента основания газеты, как-то потерялся в последнее время? Помнится, очень острое издание было. А теперь о нём всё реже говорят, да и ссылок на него в интернете маловато. Вы заняты написанием книг?

– Честно говоря, да. Сейчас у меня идёт книга за книгой, сижу в библиотеках, архивах. Езжу по местам жизни своих героев. Иногда и не до газеты. Я давно уже мечтаю передать её в хорошие молодые руки. Но к этим рукам всегда ещё и какой-то толстый кошелёк нужен. Ау, русские меценаты! Берите газету «День литературы» и сделайте её популярным литературным изданием. Жалко будет, если газета просто тихо исчезнет.

– Кстати, вот вышла недавно ваша книга о Лермонтове в серии «ЖЗЛ».

А где же книга о Бродском, которую вы не единожды анонсировали? Многие бродсковеды, я так чувствую, уже потирают руки в предвкушении расправы над вами. Это же их епархия, а тут вдруг Бондаренко какой-то…

– Каждый месяц по книжке я штамповать не буду. Рад, что книга о Лермонтове получилась, даже готовится переиздание. Буду понемножку уже до конца жизни заниматься этим великим русским гением. Книга о Бродском скоро будет закончена. Несколько глав вышли уже в самых разных русских и израильских газетах. Начались и разгромчики. Впрочем, штатные лермонтоведы тоже меня потрепали, мол, не лезь в их епархию. А сами спешно к 200-летию гения стали ему новых отцов готовить (вместо единственного Юрия Петровича из древнего рода), тут и крепостной кучер в отцы затесался, и чеченский разбойник, и некий Ансельм Леви из Франции. Из юной скромной 15-летней дворянки Машеньки делают какую-то малолетнюю проститутку. Позор.

За Бродского, конечно же, я уже осенью, по выходе книги получу сполна. Моя книга – о русском поэте Иосифе Бродском, и даже о его череповецком крещении в храме Богоотца Иакима и Анны в селе Степановском, о его замечательной христианской поэзии. Такого отступника от своей иудейской веры и нации никак не примут многие иудеи. Такого русского поэта и таких христианских стихов не хотят слышать многие русские патриоты. Пусть их. Я иду от установленных фактов, которые много лет осознанно замалчиваются. Думаю, книга будет интересна всем любителям русской поэзии.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Знаете, во все времена большинство писателей – ничтожная мелкота. Александр Пушкин писал статью «О ничтожности литературы русской». Виссарион Белинский в «Литературных мечтаниях» замечал: «У нас нет литературы». И так во все самые блестящие времена. «Писатель измельчал» – а рядом сидят Александр Блок, Максим Горький, Сергей Есенин, тянется в небо глыба Маяковского. Вот и сейчас – мелкий писатель измельчал до песчинки, не увидишь. А включишь телевизор – там глыба Проханова торчит. Подходит 31-е число.

Вновь неуёмный Эдуард Лимонов в тюрьме сидит. Да и Захар Прилепин из своих мелких песчинок такой булыжник наворочал, любую скалу пробьёт.

Кстати, и ваш Юрий Поляков никак не из мелких и по качеству, и по популярности своих книг. А неужто мелкими в любых отрицательных или восхитительных очках выглядят Виктор Пелевин и Владимир Сорокин? Нет, начало третьего тысячелетия я мелким не назову.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Они временно перестали быть властителями дум, потому что самих дум не стало нигде – ни в политике, ни в экономике, ни в культуре. К тому же с ельцинских времён писателей принято игнорировать. Подальше от телевизоров, от всех влиятельных СМИ привыкли держать этих чёртовых писателей…

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Назовите десять великих русских поэтов ХХ века? И дальше следует мой ответ: Александр Блок, Николай Гумилёв, Сергей Есенин, Владимир Маяковский, Николай Заболоцкий, Александр Твардовский, Борис Слуцкий, Николай Рубцов, Юрий Кузнецов, Иосиф Бродский. Ни один из этих поэтов в отдельности никем из литературоведов или знатоков поэзии любого лагеря никак не отвергаем. И в шовинизме меня никак не обвинишь. Из десяти поэтов – два еврея. А в целом явная крамола, «бондаренковская очередная ересь». А ведь точно так же можно пройтись и по списку прозаиков, критиков. Точно так же можно пройтись и по знаковым для нынешних властителей историческим событиям ХХ века.

«Литературная газета», 9 июля 2014 г., № 27

«Малоизвестные мифы – это кладезь нетронутый»

Ариадна Борисова не знает столичного бомонда, поэтому не ощущает его снобизма

Ариадна Валентиновна Борисова – писатель, переводчик, иллюстратор. Родилась в селе 2-й Нерюктяй Олёкминского района Якутской АССР. Училась в Восточносибирском институте культуры. Лауреат Большой премии СП, финалист Международной детской премии им. Крапивина. Автор 12 книг, 14 пьес для юношеского и детского театра. Перевела на русский язык более 300 произведений якутских, эвенкийских, юкагирских писателей.

– Вы «детский» или всё же «взрослый» писатель? Ведь вас представляют то так, то эдак… Между тем главные ваши книги, я так понимаю, написаны для взрослых?

– Детская проза и взрослая – разные жанры, увлечения порой «конфликтуют» во мне, требуя к себе внимания. Пишу, например, драматический роман, а «вне очереди» просится весёлый детский рассказ. Делаю иллюстрацию и одновременно прикидываю эскизы к следующим. Когда долго делаешь одно и то же, становится скучно. Но ко всему, что бы меня ни занимало, отношусь серьёзно. По крайней мере стараюсь.

– Но всё-таки… А. Н. Толстой успешно писал и детские книги, и фантастику, но относится к «серьёзной» литературе. Хотя, конечно, «Золотой ключик» по тиражам во много раз превосходит «Хождение по мукам».

– Сказки любят все, а до серьёзной литературы не каждый дорастает, вот и ужимается читательская аудитория с тиражами. «Денискины рассказы» Виктора Драгунского известны куда большему кругу, чем «взрослые» его повести. Что до меня, то «чей» я писатель, детский или взрослый, да и писатель ли вообще, решать читателю. Будут книги востребованы – будут и тиражи. А нет – значит, увы, мне как литератору.

– Кто-то восторгается вашим романом-эпосом «Земля удаганок», а кто-то говорит, что такого рода литература давно в прошлом – мол, кому сейчас нужны сказания малых народов… Принимаясь за этот труд, вы представляли его дальнейшую судьбу? Думали о том, на кого этот роман рассчитан, кто его оценит?

– Мне как читателю интересен эпос любых народов – больших и малых. Интересны и сами эти народы. То, что они немногочисленны, отнюдь не умаляет уникальности их культуры, прелести их фольклора и эпоса. Сказать что-то новое о мифах Греции, к примеру, изощриться надо. А малоизвестные мифы – это же кладезь нетронутый, самоцветы не огранённые, тут любуешься дивом не как готовым изделием, но как россыпью алмазной. Америка носится со сказами индейцев – не с чем ей больше, а мы что же, за борт с разинским размахом? Не выплеснуть бы… Пословица якутская гласит: «Большое – не всегда великое, малое – не всегда меньшее». Героический якутский эпос Олонхо признан ЮНЕСКО одним из шедевров устного, нематериального наследия человечества. Сказители не рассказывали олонхо, а пели. Изображая того или иного героя, «думали» его голосом, вели многоголосые диалоги, украшали сказания игрой на хомусе – якутском варгане. Один человек совмещал в себе сочинителя, певца, музыканта, актёра и должен был обладать феноменальной памятью: ведь сказания продолжались от трёх до девяти дней! После исполнения таких олонхо сказители, говорят, худели едва ли не вполовину. Кто не умел сочинять сам, а петь желал, готов был отдать всё имущество, иногда изрядное, чтобы научиться у опытного сказителя мастерству «плести узоры из слов, вынимая у слушателей сердце и печень».

– Даже страшно представить, как вы писали…

– В «Земле удаганок» есть несколько сказок и легенд, «перелицованных» мной в стиле этого романа, достоверны воспроизведённые обряды, приметы, поверья, гадания. Этнография… Но всё остальное никакого отношения к известному эпосу не имеет. Это попытка написать новое олонхо – в жанре романа. Языковые и стилевые конструкции в нём, понятно, не традиционны, повествование изложено (не знаю, насколько мне удалось) в ритмической прозе, отдельные фрагменты переданы свободным стихом. Описывая долину Элен, я жила в ней и не думала об оценке и прочих прагматичных вещах. Писала о том, что меня волновало. Темы обычные и неиссякаемые – о любви во всех её возрастах и проявлениях – от плотской до возвышенной. О том, как по-разному сказывается на судьбе человека талант, какая глубокая связь у людей с природой, о войне, подвиге, поражениях и победах… там много всего.

Во время «творения» долины я получила долгожданное предложение от ЭКСМО сделать из романа «Божья отметина» сиквел, ну то есть продолжение. «Удаганки» не захотели отпустить, и я отказалась тогда. Потом еле смогла возобновить отношения с издательством. Роман рассчитан на читателей, которым интересны другие народы, их быт, обычаи и нравы. Думаю, что любой народ, в какие бы социальные условия ни поставили его современные обстоятельства, в основе своей прекрасен по-своему.

– Но, наверное, местные власти должны были как-то откликнуться на это неординарное событие – профинансировать издание книги, устроить презентацию, наградить автора в конце концов… А тут получается, что о романе столько мнений, часто противоречивых, а его и купить нигде нельзя.

– Да, маленький тираж разлетелся мгновенно, но роман крупный, и спасибо Национальному издательству на том, что оно хоть так сумело его издать.

Презентации и какие бы то ни было публичные выступления я не люблю.

В прошлом году получила диплом лауреата епархиальной литературной премии имени Иакова (Домского). Её учредил епископ Якутский и Ленский Роман. Друзья представили на премию как раз «Землю удаганок».

– Читал, что вы один из самых успешных писателей Якутии. А в чём это выражается? Или это только слухи?

– Наверное, в том, что пробилась к столичным издательствам. А если вы об успехе в денежном эквиваленте, то плата за роман, который я пишу год, равна примерно получке уборщицы за квартал. Это нормально. Ведь тут с какой стороны взглянуть. Я смотрю с оптимистичной: разве не здорово, что тебе за твоё же удовольствие ещё и деньги дают?! Сказители ни в одном народе не были богатыми людьми, за редким исключением.

– Вы дважды попадали в лонг-лист «Русского Букера» со своими книгами, но дальше не прошли. Ощущаете ли на себе снобизм столичного литературного бомонда?

– Я не знаю столичного бомонда, поэтому не ощущаю и его снобизма, хотя он, вероятно, есть.

– В романе «Божья отметина» вы пишете о судьбе простых людей, живущих в Якутске, переносящих все невзгоды со страной. Разве такое может заинтересовать актуальных литературных критиков, культуртрегеров? Им подавай то, что невозможно, но модно читать…

– У меня нет привычки ориентироваться на предпочтения моды и критиков.

– А как тогда пробиться писателю из глубинки? Тут ведь уже не о качестве произведений речь, но о некой «прописке». Получил такую прописку в творческой среде столичных интеллектуалов – будут тебе и премии, и поездки за границу, и интервью в СМИ…

– Знаю многих людей, упрочивших творческое положение географией «прописки». Москва – бочка данаид, и никогда не наполнится. Но всё же качество прозы, мне кажется, не зависит от того, где литератор предпочитает жить и работать, лишь бы работал хорошо. Премии – это, конечно, здорово, семья у меня большая, деньги всегда нужны. Но если нет – переживём. Это не главное ведь. Главное – чтобы твои книги издавались и люди их читали. А если замкнутая в пределах МКАД творческая среда интеллектуалов действительно существует, то жаль их, конечно. В спёртом пространстве всегда нехорошо пахнет.

– Вы активно занимаетесь переводческой деятельностью. Не потому ли, что ваши оригинальные произведения не снискали широкой известности в целом по стране? Такое ведь часто случается, когда писатель, отчаявшись пробиться, быть услышанным, начинает заниматься переводами, чисто даже из коммерческих соображений, – надо же на что-то жить, если твои книги не покупают…

– С переводов я, собственно, и начала. Эта работа – интереснейшая игра со словом. Горжусь тем, что несколько человек, пишущих на якутском языке, благодаря моим переводам были приняты в СП России. Из коммерческих… да, тоже было, но кто из литераторов, побуждаемый меркантильными интересами, не пробовал переводить, редактировать, писать сценарии, рецензии и т. п.? В последние годы от переводов отказываюсь, времени не хватает для собственных книг. В московских издательствах они стали печататься недавно. В октябре в ЭКСМО вышел мой сборник «Манечка, или Не спешите похудеть» – рассказы разных лет и повесть. В ноябре – в детской редакции «Настя и Никита» издательского дома «Фома» вышли «Записки для моих потомков» с замечательными иллюстрациями Ольги Громовой. «Записки-2», надеюсь, будут изданы в этом году. Скоро, также надеюсь, выйдет книга «Когда подрастают дети» в ЭКСМО.

Цикл из пяти книг «Кровь и молоко», «вылившийся» из «Божьей отметины», я всё же написала. То есть почти, над двумя последними ещё работаю. С этой пенталогии ЭКСМО осенью планирует запустить авторскую серию. Романы связаны одной линией, но самостоятельны. Первую, «Змеев столб», издали маленьким тиражом «для представления на премии», как мне было сказано. Неожиданная весть от моего редактора о представлении и ещё более неожиданный отзыв на этот роман Людмилы Улицкой были для меня, конечно, очень лестны… Впрочем, новый автор для любого издательства тот же кот в мешке, усилия «раскрутки» могут и не принести никаких удач.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Литература не измельчала, поскольку взаимодействует со временем, а оно не имеет обыкновения мельчать. Время просто меняется, как и писательское видение. Людей пишущих стало много, чему поспособствовал интернет. Настоящих писателей среди них минимум. Невелико их число и среди тех, чьи книги издаются. Заявить: «Я – писатель» человек не может. Оценку местоимением от третьего лица поставит ему независимый критик – читатель-время.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Вопрос этот, скорее, не к «властителям дум», а к властителям Дум. То есть не писатели плохо пишут, а власти дурно пашут. Скла– дывается впечатление, что «там, наверху» невдомёк: пока часть детей озабочена взрослыми проблемами, где бы да как раздобыть денег, читать она не будет. Помните из нобелевской лекции Бродского: «Я не призываю к замене государства библиотекой – хотя мысль эта неоднократно меня посещала, – но я не сомневаюсь, что, выбирай мы наших властителей на основании их читательского опыта, а не на основании их политических программ, на земле было бы меньше горя». Мало того что хорошо иллюстрированная детская книга – вещь недешёвая, к тому же совсем не она ставится во главу угла нынешних ценностей. Но есть и положительные сдвиги. В последние годы издательства наряду с опробованным материалом охотнее и больше стали печатать книги новых авторов, появились молодёжные акции вроде флешмоба «Читать модно». Может, порог интенсивности нечтения, пусть и с огромными потерями, будет пройден и сделает обратный зигзаг. Хотелось бы верить, что чудо любви к чтению воскреснет. Ситуация остаться без читателей ужасна для любого литератора, но процесс сочинения я люблю – без всякого кокетства и патетики – больше всего.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Сказать, как с песней родилась литература? Давайте отвечу отрывком из «Земли удаганок»: «Кто был тот певец безвестный, что во дни первотворенья звук волшебный, дух небесный вдохновил на песнопенья? Кто же голосом над чащей, словно птица, взмыл впервые – человек, ручей журчащий или горы грозовые? Невзначай запел, с охотой, вторя ли ветрам от скуки, или ведал этот кто-то, как слова сплести и звуки? Пел ли в счастье, не умея выразить его иначе, или, скорбь излить не смея, песней скрыл порывы плача? Или, сколько сердцу было радости дано невнятной, веры, трепета и пыла, и любви невероятной, горло враз перехлестнуло и, наверное, на месте душу в клочья бы рвануло, не взлети всё это песней?..»

«Литературная газета», 15 января 2014 г., № 1–2

Михаил Бутов: «Банкета не будет!»

«Новый мир» отметит выход 1000-го номера достаточно скромно

Михаил Владимирович Бутов – прозаик. Родился в 1964 году в Москве. Окончил Московский электротехнический институт связи. После окончания института сменил много занятий. С 1992 года публикует прозу и статьи в периодических литературных изданиях. Автор книг прозы «К изваянию Пана» (1994) и «Свобода» (1999). Лауреат премии Smirnoff-Букер (1999) и годовых премий журнала «Новый мир» (1999, 2003). Председатель литературных советов премий «Заветная мечта» (детская литература) и «Большая книга». С 1994 года работает в журнале «Новый мир», в настоящее время – в должности заместителя главного редактора.

– Михаил Владимирович, в августе выходит юбилейный, 1000-й номер «Нового мира». Планируются ли какие-либо мероприятия в связи с этим событием?

– Специально мы ничего не планируем, банкета по этому случаю не будет.

И время неподходящее, отпускное, чтобы отмечать события такого рода. Да и соизмерять сегодня приходится литературным журналам всякое действие со своими достаточно скромными средствами. Зимой устроим традиционный вечер журнала с вручением премий и т. д., заодно отметим и 1000-й номер. А сейчас – разве что скромная вечеринка в редакции.

– Чем является этот журнал для тебя лично? Какую роль в твоей жизни он сыграл?

– Тут я вынужден говорить в таком тоне, что меня можно упрекнуть в дурной выспренности. Но ничего не поделаешь. Я в своих отношениях с «Новым миром» действительно замечаю некий промысел. Нас с журналом будто сводила какая-то сила. Дело в том, что сам я этих отношений никогда и никак целенаправленно не выстраивал. Текстов своих я по редакциям не носил – и сейчас, кстати, не ношу. Попали они в журнал в 1992 году через вторые руки, и когда мне позвонили, представились и сообщили, что хотят напечатать мои рассказы, я подумал, что это розыгрыш. И думал так до того момента, пока сам не пришел в редакцию.

Точно так же я попал в «Новый мир» в качестве сотрудника. Хотел уйти с прежней надоевшей службы, как-то заикнулся в журнале – мол, вдруг есть для меня местечко, но получил ответ, что в ближайшем будущем никаких свободных мест тут не предвидится, да и неизвестно, подхожу ли я для сложного редакторского дела. Буквально через неделю мне перезвонили и позвали работать в отдел прозы. И вот еще что я заметил: за все 14 лет, что я состою при журнале, у меня было множество предложений по работе, и порой эти предложения бывали очень хороши, но ни единого такого, ради которого стоило хотя бы задуматься о том, чтобы журнал совсем оставить. Ну и публикую я свои немногочисленные тексты преимущественно здесь же. Не только потому, что это удобно. Хотя, конечно, удобно.

– Как тут не вспомнить поговорку «всяк кулик свое болото хвалит»…

– У «Нового мира», а для меня это очевидно, есть свое собственное лицо, своя культурная позиция, есть достоинство (не путать с напыщенностью), которое – каким-то чудом – все никак не разменивается на ерунду, не теряется в суете, в примитивных идеологических или маркетинговых жестах, в «клиповом сознании» или каких-нибудь прочих мегапрелестях нынешнего бытования.

– В конце 80-х – начале 90-х тиражи толстых журналов были просто фантастическими. Даже всеми руганый-переруганый «Наш современник» издавался полумиллионным тиражом, не говоря уже о «Юности», «Знамени» или том же «Новом мире». Сейчас «толстяки» выходят столь худыми тиражами, что диву даешься. В чем причина? «Самая читающая в мире» нация перестала быть таковой?

– Ситуация тех времен была искусственно перегрета. В основном за счет публикаций ранее запрещенных в стране литературных текстов, а также прорывов разнообразных табу (последнее толстых журналов касалось в меньшей степени). Разумеется, она не могла сохраняться сколько-нибудь долго. И оказала эта ситуация крайне негативное влияние на отношение к современной литературе вообще. Ощущение новизны и шока от неожиданной дозволенности всяких «откровенностей» ушло почти мгновенно, а между тем сегодня уже имеется целый пласт молодых читателей, которые тексты без мата вообще за литературу не считают. После того как читателю на протяжении нескольких лет ежемесячно предлагали концентрированное лучшее (да к тому же и окруженное аурой запретности) из всего литературного массива практически за целый век – разумеется, взгляд на текущую, нынешнюю литературу все давал в сером цвете, появилось отчетливое ощущение несоизмеримости масштабов. Но прежде всего несоизмерима была именно оптика. Ну а «самая читающая» нация за последние 20 лет быть таковой, безусловно, перестала. Однако декларируемые тиражи не вполне отражают читательский интерес, тут много привходящих моментов. Вот лично я аудиторию «Нового мира» оцениваю на сегодняшний день в 20–25 тысяч. Что, к сожалению, не означает, что каждый из этого числа читателей журнал конкретно приобретает или выписывает.

– Правомерно ли утверждать, что толстые журналы (как принято считать, своеобразная визитка отечественной литературы) медленно, но верно сходят на нет как культурное явление?

– Во-первых, в современном мире толстые литературные журналы, конечно, роль визитки не выполняют, они просто участники литературного и издательского процесса наравне со многими другими. Во-вторых, что подразумевается под «сходят на нет»? Если речь о том, могут ли толстые журналы просто прекратить свое существование, то отвечаю: да, могут. Нам приходится существовать в коммерческом мире, занимаясь совершенно некоммерческим родом деятельности. Не мы одни в таком положении, те же проблемы испытывают и многие издательства. Однако продукт издательства – книга – более внятен для книжного рынка, чем журнал. Толстый литературный журнал сегодня – вещь неформатная. Их основной способ распространения – подписка – морально устарел. Есть проблемы с будущей целевой аудиторией: те, кому сегодня 25, само понятие «журнал» связывают только с книжкой с картинками; когда им станет 40, картинки уже будут не так нужны, однако «толстяки» все равно окажутся вне их поля зрения… Ну и так далее, проблем множество, видимых путей их решения куда меньше.

– Под визиткой я подразумевал сам феномен толстых журналов – чисто русское явление, аналогов которому в мире нет. И ту роль, которую они прежде играли, формируя, допустим, вкусы целых поколений читателей.

– Если говорить о том, что толстые журналы уже никогда не будут иметь массового читателя, то это, к сожалению, так. Но массового читателя теперь не имеет и не будет иметь (за какими-то единичными исключениями, вроде Улицкой, Пелевина, Гришковца, некоторых фантастов) и вообще литература, требующая от читателя концентрации внимания на каких-либо качествах, помимо фабульных достоинств, манифестации сексуально-политической ориентации или пресловутой «гламурности». А именно такую – серьезную – продукцию толстые литжурналы (во всяком случае, подобные «Новому миру» и «Знамени») и предлагают. Мы не ориентируемся только на авторов, уже добившихся достаточно широкой медийной популярности (тут мог бы последовать список из десятка человек, если говорить о приемлемом литературном уровне). Но в отвлечение от этого медийного момента мы, безусловно, публикуем авторов первого ряда сегодняшней русской литературы. Что, конечно, не означает – всех таких авторов. Помимо прочего, толстые журналы все же обеспечивают саму возможность бытования и выхода к читателю огромного числа текстов, которым просто в силу их формата некуда больше деться.

– Формат имеет значение?

– Сейчас – особенно. Возьмем те же рассказы. Много ли выходит сборников рассказов? Раньше – да, выходили, а теперь? А ведь тексты эти, случается, и довольно часто, – из лучшего, что вообще создается в нынешней литературе. Я знаю рассказы, которые романов-то будут повесомее. И большинство их в книгах не выходило никогда. Ну а о стихах, пожалуй, и начинать не будем…

– В отечественной литературе часто случалось, когда автор просыпался знаменитым на следующий день после публикации в «толстяке». Выходит, такому уже не бывать?

– Этак «всенародно» знаменитым – конечно, нет. Вся жизнь уже вокруг нас устроена по-другому, разве что у киноартистов еще есть такой шанс. Тем не менее, опубликовавшись в толстом журнале, можно привлечь к себе пристальное внимание литературного сообщества. С большей вероятностью, чем если публикация состоится в интернете, глянцевом журнале или малоизвестном издательстве.

– Вернемся к тому моменту, когда твоими рассказами заинтересовался «Новый мир». Представим, что с тем же багажом написанного и в том же возрасте Михаил Бутов переносится из 1992 года в наше время. Каковы были бы шансы вот так же, без нужных связей и без скитаний по редакциям, оказаться замеченным? Отметаем сразу Его Величество Случай, и что получается?

– Сейчас, по-моему, еще проще. Журналы утратили помпезность, которая была им еще вполне свойственна в начале 90-х. Процент вещей, которые просто приносят – а мы их печатаем, – достаточно высок. Связи, кстати, тут вообще никакой роли не играют, без преувеличения – это мифы. За все время, пока я работаю в «Новом мире», по рекомендации разного рода знаменитых писателей мы опубликовали хорошо если десяток прозаических сочинений – и скорее всего опубликовали бы их и без рекомендации. Зато мы отклонили множество вещей, которые опять-таки всячески нам рекомендовали известные авторы. В поэтической части немного иная картина, но протекционизмом ее тоже никак не назовешь. В конечном счете мы просто принимаем к публикации то, что нам кажется достойным. В том, что тексты интересующих нас качества и смысловой весомости чаще производят люди, имеющие серьезный литературный опыт, ничего удивительного нет. Но интересный дебют не менее ценен. Вообще, в плане отношения «Нового мира» к новым литературным течениям, к новаторской, радикальной эстетике, поэтике, наконец, просто к личным литературным мирам того или иного автора, я когда-то придумал фразу, она мне представляется довольно точной: «Мы вправе не заниматься становящимся, нас интересует ставшее».

«Независимая газета», 7 августа 2008 г.

Владимир Бушин: «Читателей у меня немало…»

Знаменитый критик, только что отпраздновавший 90-летний юбилей, продолжает участвовать в баталиях, громит своих недругов и издаёт книгу за книгой

Владимир Сергеевич Бушин – критик, публицист, прозаик, поэт, общественный деятель. Родился в 1924 году в селе Глухово Богородского уезда Московской губернии. С осени 1942 года воевал на фронте. В составе 54-й армии прошёл путь от Калуги до Кёнигсберга. На территории Маньчжурии принимал участие в войне с японцами. В 1951 году окончил Литературный институт имени А. М. Горького. Работал в «Литературной газете», «Литературе и жизни» («Литературная Россия»), журналах «Молодая гвардия», «Дружба народов». С перестроечных времён активно публикуется в таких изданиях, как «День», «Завтра», «Советская Россия», «Правда», «Патриот», «Молния», «Дуэль», «Своими именами». Автор многих книг прозы, публицистики и поэзии, среди которых: «Эоловы арфы», «Колокола громкого боя», «Честь и бесчестие нации», «За Родину! За Сталина!», «Александр Солженицын. Гений первого плевка», «Я посетил сей мир. Из дневников фронтовика» и др.

– Вам 90, а вы по-прежнему активно работаете, пишете, публикуетесь, давая фору многим молодым авторам. Как вам это удаётся?

– Да, недавно кто-то сравнил меня по плодовитости и шустрости с Дмитрием Быковым, прославленным ныне так, словно он живописец Коровин, однако ему-то (Быкову) лет 45, а мне сами знаете, сколько. Но откуда мне это знать? Я не знаю того даже, почему стихотворец NN каждый месяц получает премии, в том числе премию Лермонтова, хотя Михаил Юрьевич ещё в 1839 году написал, кажется, о нём, пророчески предвидя его появление:

Делись со мною тем, что знаешь;

И благодарен буду я.

Но ты мне душу предлагаешь:

На кой мне чёрт душа твоя?

– Если издать полное собрание ваших сочинений, на сколько десятков томов оно потянет?

– Не в этом дело. Не мной сказано:

Вот эта книжка небольшая

Томов премногих тяжелей.

У меня были периоды, например, с 1979 по 1987 год, когда я не мог напечатать ни одной статьи. Восемь лет! Это вся литературная жизнь Добролюбова. Были и такие работы, как та, в которой я отвергаю лермонтовское авторство стишка «Прощай, немытая Россия…». И такие работы ждали своего опубликования лет 20. Ну как же! Гейне, не будучи немцем, восклицал: Ade main schones Vaterland!.. (Прощай, моё замечательное Отечество). А русак из русаков Лермонтов: «Адью, немытая…» Потянут же мои книженции кого вверх, кого вниз, кого в горние выси, кого – в кромешный ад. Но сколько их – я никогда не считал. По случаю моего юбилея «Литера-турка» могла бы переиздать, например, мой фолиантик «Сталина на вас нет!» или «Гении и прохиндеи». Всё-таки я же отдал «Литературке» лучшие дни своей молодой жизни.

– А собрания сочинений у вас не выходило? Ну хотя бы какого-нибудь пятитомника?

– Нет, не выходило. Я и не хочу… Сколько сегодня будут стоить 25–30 томов? Да пусть даже пять томов? А ведь Чубайс и Абрамович на моё собрание едва ли подпишутся. Мои читатели – люди скромных достатков. Да и куда их ставить, столько книг?

– Не обижаетесь, когда вас относят к прошлому веку и не воспринимают всерьёз?

– А кто это? Я таких лбов не знаю. Что ли, Радзинский, о литературном воровстве которого у дочери генерала Деникина писала ваша газета? Или беглый коммунист Млечин из «Нового времени»? Или товарищ Сванидзе, который не видит разницы между футбольным матчем и войной двух великих держав? Я их всех всерьёз принимаю как оборотней и христопродавцев. А вот А. В. Бортников (глава ФСБ России. – И.П.) прислал мне на день рождения прекрасный подарок. Он понимает, какое ждёт нас будущее.

– А кого цените из современных критиков? Ну, если говорить о тех, что пришли в литературу уже после перестройки, в 90-е, в нулевые…

– Надо думать, есть хорошие ребята. Но Владимир Крупин давно, ещё будучи парторгом, а не профессором духовной академии, объявил меня в газете «Завтра» лучшим среди всех критиков современности, за исключением критиков Мадагаскара. До «нулевых» критиков ли такой фигуре…

– Порой создаётся впечатление, что друзей у вас нет. Вы постоянно с кем-то воюете…

– Вы ошибаетесь. Воюю я лишь последние 25 лет после антисоветской контрреволюции, а моя литературная жизнь началась ещё на фронте, т. е. почти 70 лет назад. Жаль, что вы не были на моём юбилейном вечере в ЦДЛ. Вы узнали бы, сколько у меня друзей. Другое дело, нынешний ресторан ЦДЛ, который, ходят слухи, сцапал Чубайс. Там у меня друзей точно нет.

– Многие не могут вам простить нападок на Окуджаву, других авторов.

Говорят, что вы на их именах просто «пиарились»…

– Говорят, что кур доят… Я вообще не употребляю такие слова, как «пиариться», «адекватно», «комфортно», «позиционировать», и даже не знаю, что иные из них означают. Каждый раз звоню Дмитрию Анатольевичу, чтобы узнать… О Булате Окуджаве, некоторые песни которого мне нравились и нравятся, у меня были две статьи с разбором двух его сочинений. Первая – о повести «Бедный Авросимов» – была напечатана в «ЛГ», вторая – о «Путешествии дилетантов» – в журнале «Москва». В ходе разбора я с фактами в руках показал, что популярный поэт не в ладу с русским языком (например, путает слова «навзничь» и «ничком»), оплошен в истории (путал зуавов с зулусами) и плохо знает старый русский быт (утверждал, что русские люди любили заниматься любовью, положив под матрац взведённый пистолет), уверял, что перлюстрация писем процветала исключительно в России, хотя хорошо известно, что за границей перлюстрировали письма не только Энгельса к Марксу, но даже Екатерины Великой к Вольтеру, и т. д. Со времени этих моих статей минуло 35 лет, и никто из тех «многих», о которых речь, за такой срок до сих пор не выступил в защиту любимого писателя, не доказал, что мои рассуждения, оценки ошибочны или лживы, что Окуджава, например, вовсе не писал о взведённом лефоше под периной любовников. Есть хорошая идея: перепечатайте мою статью «Кушайте, друзья мои» из «Москвы» № 7 за 1979 год. Может, это взбодрит, допустим, Леонида Млечина. А то он не так давно заявил по ТВ: «Я не желаю знать Бушина! Он обидел Окуджаву». Но, повторяю, с тех пор прошло 35 лет, а всего года три назад за верхоглядство и невежество я огорчил самого Млечина. Так что покойный Окуджава – только лицемерное трусливое прикрытие для благоденствующего литературного жуира. На моём отношении к Окуджаве сказалось, конечно, и то, как ликовал писатель, созерцая расстрел Ельциным парламента, о чём и поведал с радостью одной московской газете. Но есть, разумеется, люди, для которых это не имеет никакого значения. Взять хоть того же Радзинского. Он сам, сидя за рулём своей машины, отправил на тот свет молодую девушку. Никакого суда не было, а нам просто сказали: оба виноваты. Возможно, но она-то на погосте, а он, помыв руки, продолжает красоваться на телеэкране. Есть некоторая разница?

– А с Вознесенским что за история была?

– Однажды в 1958 году Дима Стариков, сотрудник отдела русской литературы «Литературки», мой друг, привёл в кабинет завотделом Михаила Алексеева, заместителем которого я был, тихого кадыкастого юношу и сказал: «Он хочет прочитать нам свою поэму». Мы уселись и стали слушать. Когда он закончил, Алексеев сказал мне: «Это надо напечатать». Я охотно согласился. Так в «ЛГ» появилась поэма «Мастера». С этого Вознесенский и пошёл. А 30 ноября 1960 года в номере газеты «Литература и жизнь», посвящённом 50-летию со дня смерти Толстого, молодой поэт опубликовал (возможно, специально заказанное к годовщине) стихотворение «Крона и корни». Оно выглядело вполне закономерно среди статей А. И. Куприна, А. Б. Гольденвейзера, Ольги Форш, Виктора Шкловского, Алисы Коонен и других авторов, как уже почивших, так и здравствовавших тогда. Прекрасно! Юный талант в кругу знаменитостей… Прошло 10 лет… минуло 20… пролетело 25… Об этой публикации уже давно все и забыли. Но вдруг в 1988 году, после 28 лет молчания, сочинитель стишка вылез на страницы еженедельника «Неделя» и объявил:

«В тягостной атмосфере антипастернаковских гонений похоронного лета мне всё же удалось напечатать стихи «Кроны и корни» памяти Пастернака с подзаголовком «Памяти Толстого». И вот, мол, за 28 лет никто не заметил моего отчаянного героизма и не дают мне медаль «За отвагу», как у асмодея Бушина. И что вы на это скажете? Напечатав в «Литературной России» статью «Скорбь б/у» об этой бесстыдной проделке, я «пиарился»? К тому же стишок Вознесенского был опубликован не в «похоронное лето» (Пастернака хоронили 2 июня 1960 г.) а, как уже сказано, в самом конце осени. И никакого «антипастернаковского гонения» тогда уже не было. В издательстве «Художественная литература» именно в это время готовилась большая книга поэта «Стихотворения и поэмы», которая вскоре, в 1961 г., и вышла. А сам певец, известный говорливой любовью к Пастернаку, как раз этим летом был принят в Союз писателей. Хорошенькое гонение… А как вам нравится напечатанный в США стишок, с которым Вознесенский влился в орду клеветников о плагиате «Тихого Дона»? Привести? Как-нибудь в другой раз. Ведь даже Рой Медведев, как недавно писали, признался, что полжизни работал Сизифом, уверяя всех, что это плагиат.

– А положительные рецензии вы о ком писали? Кто, на ваш взгляд, наиболее значительный писатель второй половины ХХ века?

– Самый значительный, большой, великий, конечно, Шолохов. А моим «положительным рецензиям» нет числа – о Пушкине, Толстом, Горьком, Маяковском, Макаренко, Е. Винокурове, Вас. Фёдорове, М. Светлове, С. Викулове, О. Фокиной, М. Румянцевой, О. Сулейменове, Вл. Максимове, С. Залыгине… Но вот что интересно. У некоторых свербит от моих «нападок» на Окуджаву да Вознесенского, но они знать не хотят о моих «нападках», например, на Георгия Маркова, Владимира Карпова, Станислава Куняева, на президентского любимца Солженицына (не сейчас, а при их жизни, при должностях) и др. Их это абсолютно не интересует, это не их односумы и собутыльники.

– Во всех справках о вас, во всех ваших биографиях подчёркивается, что вы – коммунист. Это поза такая? Декларировать сегодня свою приверженность марксистско-ленинским заветам не особо почётно…

– Чья поза? Ведь биографические справки пишу не я. Ныне властью взлелеяна генерация, члены которой не способны поверить в искренность любого бескорыстного или даже опасного для человека жеста, действия, поступка, они за всем видят выгодный умысел. И какую же выгоду могу я иметь, «позиционируя» себя коммунистом на фронте или теперь при антисоветском режиме? Да, в партию я вступил на фронте, а на своём юбилейном вечере, выйдя на сцену с красным знаменем в руках, прочитал вот это стихотворение:

МОЁ ВРЕМЯ

Я жил во времена Советов,

Я видел всё и убеждён:

Для тружеников, для поэтов

Достойней не было времён.

Я жил в стране социализма,

Я взвесил все её дела

И понял: никогда отчизна

Сильней и краше не была.

Я жил во времена Союза

В семье несметных языков,

Где дружбы дух и братства узы

Страну хранили от врагов.

Я жил в эпоху пятилеток

И был голодным иногда,

Но видел я, мой глаз был меток:

Нам светит горняя звезда.

Да, ошибались мы во многом,

Но первыми прорвали мрак

И в Судный День, представ пред Богом,

Мы развернём наш Красный флаг.

– Вот вы ещё и стихи пишете. Но как стихотворца вас практически не знают. А почему редко свою поэзию публикуете?

– Не знают опять же те самые «многие», о которых мы говорили. Я поступал в Литинститут как раз со стихами. Они печатались во фронтовых газетах, в «Московском комсомольце», «Правде», «Завтра», «Своими именами», «Сельской жизни», «Литературной России», в областных изданиях, выходили сборниками. И читателей у них немало.

– Между прочим, у вас ведь в патриотическом стане врагов хватает. А с этими что не поделили?

– Супостатов можно нажить и без всякой делёжки. Ведь это так просто… Представьте себе. Писатель получает премию имени Горького. Вскоре он становится главным редактором журнала, на обложке которого профиль как раз Горького, самого знаменитого писателя ХХ века. Казалось бы, горьковский лауреат должен бережно относиться к памяти великого собрата, а он первым делом, придя в журнал, смахнул к чертям с обложки профиль. Я с негодованием написал об этом. Вот и приобрёл себе самым честным образом врага в лице уж такого крутого патриота, что он целый год Солженицына печатал, да ещё, будучи членом партии, обнародовал у себя призыв – вместо Антифашистского комитета создать в помощь Ельцину Комитет антикоммунистический. Тут и математические выкладки – сколько коммунистов надо судить. И я снова называю его мерзавцем.

Каков результат – можете догадаться. А Торький… Это же гордость русской литературы, вся она почти полвека крутилась вокруг Алексея Максимовича. А тот патриот-лауреат ненавидит Горького и не думает восстанавливать его портрет на обложке журнала. И что мне с ним, лобзаться? В жизни много странных и загадочных вещей, друг мой Горацио…

«Литературная газета», 5 февраля 2014 г., № 5

«Русская литературная среда – это мощная клановая система»

Валерий Былинский убеждён, что сейчас всё решают личные связи

Былинский Валерий Игоревич родился в 1965 году в Днепропетровске. Учился в днепропетровском художественном училище, в Литературном институте в Москве. Публиковался в «Литературной газете», журналах «Литературная учёба», «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов» и др. В 1997 году за роман «Июльское утро» был отмечен премией «Новое имя в литературе» в рамках российско-итальянской премии «Москва – Пенне». Весной 2011 года в издательстве АСТ выпустил роман «Адаптация». Живёт в Санкт-Петербурге, работает журналистом и сценаристом.

– Ваш роман «Адаптация» наделал немало шума. Вот критик Вадим Левенталь написал даже, что вас «насаждают», как картошку…

– Да, было забавно читать про это. Откуда взялись такие страхи? Надо же, одна-единственная статья Льва Пирогова о романе «Адаптация» в бумажных СМИ – и такой переполох! Особенно меня умилили рассуждения Левенталя отом, что вромане всё враньё, что, к примеру, «в четырнадцать лет нормально развивающийся интеллигентный мальчик обнаруживает, что Бога можно определить как угодно, так что пора с этим завязывать и перейти к чему-нибудь поинтереснее». Простите, я никого не заставлял насильно одолевать шестьсот страниц книги. Обычно то, что не нравится, читают только тогда, когда страшно на что-то разозлились.

– В романе поднимаются извечные вопросы бытия, существования Бога, поиска смысла жизни. Может быть, именно это смутило критиков? Ведь современная литература ставит перед собой более «актуальные» задачи, например, описывает мытарства гастарбайтеров, истории успеха бизнесменов, рефлексии сентиментальных гопников. Ваше произведение выглядит явно архаичным…

– Да, вопросы, которые называются главными, не принято сегодня обсуждать и задавать в лоб, а если и принято, то обязательно в какой-то прагматичной, ироничной манере. Или под дозой галлюциногенов, как у Пелевина. А вот так просто, в здравом разумении – нет, конечно. И, безусловно, это может вызвать если не раздражение, то брезгливое недоумение: что ещё за пафосность совковая – говорить о смысле жизни? Ну ещё и корпоративная солидарность имеет место. Любопытно, что уважаемый мной критик Виктор Топоров, сначала довольно благодушно отнёсшийся к моей книге в статье «Племянники Пелевина», позже, поддерживая своего коллегу Левенталя, написал в ЖЖ, что роман хоть и нормальный, но скучный. А ещё позднее выразился примерно в том ключе, что «Адаптация» – скучнейшая соковыжималка, которая годится разве что для того, чтобы издать и подарить друзьям.

– А идеологические пристрастия критиков насколько серьёзную роль играют?

– Одному известному критику, которому я послал «Адаптацию», роман понравился. Но позже, когда я попросил его написать рецензию, он выразился весьма конкретно: мол, вся литература, хоть немного связана с именем Льва Пирогова (номинировававшего роман на «Нацбест») и теми слоями общества, которые он представляет, для него под запретом. И что бы в такой литературе ему ни понравилось – писать он об этом не будет. Так что идеологические пристрастия, как говаривал когда-то Черчилль, по-прежнему правят миром, в том числе и литературой.

– А что за история была с непопаданием «Адаптации» в шорт-лист «Нац-беста»? Я слышал, что некоторые члены жюри поставили роману наивысшую оценку и тем не менее…

– История странная, но, на мой взгляд, объяснимая. Я думаю, большинство членов жюри голосует не за то, что нравится, а за то, что им выгодно. Выгодно не в плане денег, конечно, – литература ведь не нефть, на ней не зажируешь, – а в том смысле, что кто-то из издателей, возможно, продвигает своих претендентов и не гнушается что-то обещать членам жюри, многим из которых тоже надо печататься и издавать свои книги. А издаваться без знакомств в России почти невозможно, если у тебя нет громкого имени. Ведь и я свою книгу выпустил только благодаря случаю, просто повезло. До этого я обращался к многим критикам, давал читать «Адаптацию» всем, кто раньше печатал мою прозу в журналах, в ответ – вежливое молчание. Некоторые даже на телефонные звонки переставали отвечать.

– Ну, то есть хотите сказать, разговоры о кумовстве в жюри крупных премий – это не досужие вымыслы неудачников?

– Одна моя приятельница говорила с членом жюри прошедшего «Нацбеста» (он оказался её одноклассником), и тот сказал: «Ты что, какая справедливость? Мы заранее выбираем того, кого продвигаем, остальных просто не читаем или в лучшем случае заглядываем в книгу. Если побеждает тот, кого мы продвигали, он делится с нами деньгами, и мы отмечаем это дело в ресторане». Наверное, не все такие, не могу утверждать на 100 %. Но факт есть факт: роману «Адаптация» два члена жюри, Елена Колядина и Александр Снегирёв, поставили в своих рецензиях наивысшие оценки, что было достаточно для прохождения в шорт-лист. Но потом они почему-то проголосовали за другие произведения. Кстати, эти «нацбестовские» рецензии находятся в прямом доступе в Интернете, их можно почитать.

– А другие премии?

– Другие пока ждут не дождутся, когда я предложу на их высочайшее соискание свой роман. «Букер» в этом году отменили. На «Ясную поляну», как подсказали знающие люди, роман с такой темой, как в «Адаптации», не стоит и пробовать выдвигать. Приём текстов в «Большую книгу» начнётся уже скоро. Посмотрим, внесут ли роман в длинный список, если я попробую номинировать себя сам. Кстати, в либеральный «НОС», премию, которую, как известно, спонсирует Михаил Прохоров, – я честно пытался проникнуть, но главред журнала, с которым я договаривался о выдвижении «Адаптации», прочитав начало книги, пришёл в ужас и сказал, что «такое» в приличные либеральные руки отдавать нельзя, что это, мол, ударит по репутации журнала, ну и т. д.

– А что же так напугало либералов?

– Просто западной толерантностью, на которую ориентируются либеральные литфункционеры, в романе и не пахнет. Хотя, я думаю, тогда надо вообще запретить «Преступление и наказание» за негуманное обращение со старушками. А ещё этот редактор указал мне на безвкусное оформление обложки «Адаптации», мол, это тоже «камень преткновения». Но при чём тут обложка? Не сам же я её рисовал. Книга вовсе не о том, чтобы всё бросать и тем более раздеваться догола и садиться задумчиво на землю, как это изображено на обложке. Когда я показал книгу знакомой болгарской издательнице, она меня с улыбкой спросила: «Это что, про геев?»

– Так про что же?

– Уж про геев там точно ничего нет! И не про олигархов, качков, бандитов, орущих патриотов с АКМ или лиричных высокоумных интеллектуалов. Герой «Адаптации» – нормальный средний человек, про которого у нас почему-то никто не пишет, то есть вовсе не герой. В нём борются мужество и апатия, сострадание и гордость, вера и депрессивное отчаяние. Это типичный житель большого города, сидящий, как говорится, на двух стульях и попавший, как многие из нас, в жернова между советским прошлым и капиталистическим настоящим. Герой романа не захотел полностью адаптироваться к этой новой, скотской, но такой выгодной жизни, но хотя бы пытается понять, почему так паскудно живёт. Когда я писал эту книгу, то сознательно хотел создать нечто большее, чем просто жанровая литература, даже большее, чем вообще литература. «Адаптация» – роман не о силе, а о слабости, которая ищет силу. Я думаю, во многом это книга для тех, кто в поиске, кто на распутье, кто ищет, кто сомневается. Подозреваю, что больше всего представителей нашей тусовки раздражает то, что в романе описана жизнь человека, по социальному положению и философским запросам весьма похожего на них, но приходящего к выводу, что его жизнь пуста и лжива. То есть, вероятно, некоторые сочли, что я выставил их дураками.

– То есть, резюмируя вышесказанное, приходим к выводу, что в литературе сейчас всё зависит от вкусов тусовки и связей самого автора. Так?

– Во все времена и во всех странах пробиться неизвестному автору было нелегко. А в моём случае – тем более. Я ведь попытался войти в литературу вновь, после того как больше десяти лет нигде не печатался. Начало моего пути в литературу очень похоже на нынешний возврат в неё. В 1995 году я написал рассказ «Риф», который нигде не хотели брать. Павел Басинский сначала удивлялся, зачем ему подсунули читать байку про какого-то советского пионера на Кубе, а потом но-минировал «Риф» на «Малого Букера». А всё потому, что я нашёл того, кому рассказ понравился, – это был писатель Олег Павлов, впоследствии получивший «Букера». Павлов отнёс «Риф» в «Новый мир» – и рассказ напечатали. Затем, уже по накатанной, напечатали в «Октябре» роман «Июльское утро», который получил российско-итальянскую премию. Тут бы мне продолжать в том же темпе, но… Времена тяжёлые настали, надо было как-то зарабатывать на жизнь, я ушёл в кино, попытался писать сценарии сериалов. Чего делать не следовало. Потому что спустя десять лет пришлось всё начинать сначала.

– Но ведь есть же примеры, когда малоизвестные, провинциальные писатели успешно дебютировали, получали крупные премии…

– Да, Прилепин со своим первым романом «Санькя» сразу прославился. Но это исключение. Суть писательского успеха в нашей стране в том, что если ты зацепился за подножку литературного процесса, то нельзя с неё спрыгивать даже для передышки, пока не напишешь несколько романов, не получишь несколько премий, пока не утвердишься как писатель. В России крайне редки успехи раннего или вообще самого первого романа, как это случается в Европе. Русская литературная среда – это мощная клановая система, в которой, как ни старайся, всем не угодишь. Можно, конечно, плюнуть на это – но тогда надо вообще завязывать с литературой и идти в рекламщики или эффективные менеджеры.

– И как быть в этой ситуации писателям, которые ещё не успели раскрутиться?

– Писателю, которого отторгает литературная среда, нужно, на мой взгляд, упорно искать тех, кому понравится его книга, кто будет ею зачитываться. Мне лично помогали письма в Интернете от неизвестных молодых людей, которые писали, что наконец-то прочитали о том, о чём сами всё время думали. Но были и комментарии, в которых автора называли рефлексирующим лентяем, пуска ющим слюни маразматиком, но ющим о смысле жизни, вместо того чтобы взять судьбу в свои руки… А ещё писателю крайне важно найти своего издателя – именно своего. Единомышленника, даже, может быть, друга. Мне кажется, своего издателя я ещё не нашёл.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Сегодня, я думаю, измельчало время и писатель вместе с ним. Время, социум не ставят перед человеком главных вопросов: кто он, откуда пришёл, куда идёт, в чём смысл его жизни? Не ставит, словно ответы на эти вопросы уже ясны. И соответственно труд писателя оплачивается копеечно. Чтобы достойно зарабатывать, ему нужно не один сильный роман писать раз в несколько лет, а печь свои произведения как пирожки, словно серии в киносериале. Разумеется, настоящей глубины в таких романах не получится. Чтобы написать что-то стоящее, надо всего себя вложить в книгу, весь мир туда вместить, умирать и воскресать вместе со своими героями.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Я думаю, что в идеале писательство – не профессия, а попытка понять и описать мир. Книга – не продукт, это человеческий поступок. Литература без читателя может быть. Потому что по большому счёту настоящие поступки совершаются не только ради людей, а прежде всего ради Бога.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его не задал?

– Зачем вы вообще пишете? Я боюсь этого вопроса. Потому что не знаю, что на него ответить. Может, писать мне вообще и не надо. Что я изменил своими книгами, сделал ли кому-нибудь лучше, стало ли кому-нибудь легче? Иногда мне кажется, что что-то получилось. Иногда – что лучше бы я занялся подводными исследованиями, как хотел в детстве, изучал бы животных, всё больше хорошего было бы…

«Литературная газета», 18 января 2012 г., № 1–2

Язык до Казани доведет

Лилия Газизова не застала больших гонораров, но успела получить благословение от Цветаевой

Лилия Газизова – поэт, переводчик, культуртрегер. Родилась в Казани. Окончила Казанский медицинский институт и Литературный институт имени А. М. Горького. Училась в аспирантуре Института мировой литературы РАН. Автор нескольких сборников стихов. Публиковалась в журналах «Знамя», «Дружба народов», «Октябрь», «Арион», «Юность», «День и ночь», «Дети Ра», «Зинзивер», в «Литературной газете», в альманахах, антологиях. Стихи переводились на английский, немецкий, польский, румынский, турецкий, латышский, армянский языки. Лауреат нескольких литературных премий. Живёт и работает в Казани.

– В вашей литературной судьбе немалую роль сыграла Анастасия Цветаева, порекомендовавшая когда-то стихи никому не известной девушки в журнал «Юность». А как вы с ней познакомились?

– Анастасия Ивановна Цветаева сама нашла название для моей первой поэтической книги «Чёрный жемчуг» и сама же пожелала написать предисловие к ней. А познакомились мы в Доме творчества «Переделкино», куда я попала, будучи 19-летней студенткой мединститута. Я считалась перспективным, как тогда говорили, автором, и наш Союз писателей одарил меня путёвкой. В тот год там отдыхали-работали Сильвия Капутикян, Римма Казакова и другие корифеи советской литературы. Был даже 105-летний поэт-футурист Саша Красный. Анастасия Ивановна удивила меня своей деятельной добротой. В тот же вечер, когда мы познакомились, она пригласила меня к себе почитать стихи. В первые минуты я напряжённо помнила о том, что передо мной – сестра Марины Цветаевой, но масштаб личности самой Анастасии Цветаевой постепенно вытеснил эти мысли. Хотя о Марине Ивановне, конечно, мы говорили немало. Тогда же Анастасия Ивановна попросила у меня подборку для «Юности», куда передала их через Кирилла Ковальджи, и своей рукой написала о них лестный отзыв. Позже, когда я приезжала в Москву, не раз останавливалась у неё дома, поэтому успела близко узнать её. На всю жизнь я запомнила слова: «Нельзя говорить о человеке, что он плохой, лучше сказать, что он совершил плохой поступок». Уроки, которые я получила от неё, были нравственно-этического характера.

– Какие ещё знаковые встречи были в вашей жизни?

– Коротким, но запоминающимся было общение с Виктором Соснорой, который поразил меня своей инакостью. Есть поэты, которые не укладываются в формат жанра. Соснора – один из них. Назову ещё имя – Андрей Новиков, московский поэт, редактор, культуртрегер и… впоследствии, так случилось, мой муж. Встреча с ним – главное событие последних лет. У нас был странный для многих, но удивительный брак на два города. Мы встречались в Москве и в Казани. Теперь мне кажется, что для двух творческих людей подобный союз оптимален. У нас не было общего хозяйства и общих детей. Зато были любовь и литература, о которой говорили бесконечно. Андрей расширил мой литературный кругозор, научил понимать и принимать стихи поэтов, которые не близки мне по определению. У него был безупречный литературный вкус. Он трагически погиб весной этого года. Посмертно в издательстве «Воймега» вышла его книга «Нерасчётливый наследник».

– Вы начинали с традиционных стихов, но в последние годы перешли на верлибры. Это был сознательный шаг? Или просто так сложилось?

– Это было почти сознательное решение – писать верлибры. Естественно, они и раньше у меня «случались», но семь лет назад произошло глобальное для моей жизни событие, изменившее меня и перевернувшее мой мир. Простите, умолчу, что именно тогда произошло. И неожиданно я стала себя чувствовать по-настоящему свободной именно в верлибрах. Не отсутствие размера и рифм раскрепостило меня. Думаю, в этой форме таятся огромные возможности, которые не использованы и на десятую часть. Верлибры никогда не станут столбовой дорогой русской поэзии – это очевидно. Но они вносят свою неповторимую «ноту» в общий хор поэтических голосов. Тот, кто ждёт от стихов музыки, не найдёт её в верлибрах. Но хороший верлибр, как и классическое русское стихотворение, может «ранить» в сердце, остаться в памяти.

– Вы ведь ещё и переводчик. В советское время переводчики зарабатывали порой больше, чем авторы, пишущие оригинальные произведения. Сейчас переводческая деятельность таких денег не приносит, но вы активно переводите с татарского на русский. Это как-то оплачивается местным Союзом писателей или о вознаграждении персонально договариваетесь с авторами?

– К сожалению, я уже не застала больших гонораров. Но переводила довольно много. Видела в этом не только источник заработка, но и, простите за пафос, долг. Участвовала как составитель и переводчик в издании книг: «Современная татарская поэзия», «Современная татарская проза», «Из века в век. Татарская поэзия». Сегодня имеют место и неформальные договоры с авторами. Но иногда, как, например, было с изданием сборника новых переводов Габдуллы Тукая в 2012 году, выделяются бюджетные деньги. И тогда переводы достойно вознаграждаются. Многие наши татарские поэты благодарны «Литературной газете», которая регулярно публикует переводы татарской поэзии на русский язык.

– По образованию вы детский врач и даже шесть лет проработали в этой области. Не жалеете, что оставили профессию? Или теперь ваша профессия – это стихи и только стихи?

– Не жалею. Хотя мои маленькие пациенты любили меня. А мне нравилось их лечить и вообще работать с детьми. Какое-то время я совмещала эти деятельности, потом литература вытеснила медицину. Между этими двумя занятиями много общего. В сущности, литература – это скорбный лист человечества. И ещё. Помните у Баратынского? «Болящий дух врачует песнопенье». А сейчас, наверное, уже можно сказать, что литература стала моей профессией.

– Такое впечатление, что в последнее время Казань стала одной из поэтических столиц России. Постоянно проходит информация о казанских поэтических фестивалях – имени Лобачевского, имени Хлебникова, имени Державина… Чем это можно объяснить?

– Казань никогда не воспринималась мною как провинциальный город. Её расположение – выигрышно. Казань – это котёл, в котором перемешаны Запад и Восток, Европа и Азия. Поэтому рождаются удивительные личности, совершаются необыкновенные открытия. Здесь сильны литературные традиции, связанные с такими поэтами и прозаиками, как Гавриил Державин, Максим Горький, Велимир Хлебников, Вероника Тушнова. Не все знают, что татарско-тюркская поэзия имеет более чем тысячелетнюю историю. Вот и получается, что Казань – это стыковочный узел культур, традиций, мировоззрений. Потому и появились в Казани Равиль Бухараев (1951–2012), Алексей Остудин – авторы, известные в российском поэтическом сообществе. При этом есть менее «засвеченные» поэты, чьё творчество по-настоящему интересно и заслуживает читательского внимания, – Тимур Алдошин, Айрат Бик-Булатов, Наиль Ишмухаметов. Только в Казани мог появиться Международный поэтический фестиваль имени Николая Лобачевского, единственный в мире литературный фестиваль имени математика. А ещё – международный Хлебниковский фестиваль ЛАДОМИР. Упомяну и о таких значительных форумах, как Международные Цветаевские чтения в Елабуге, Международные Державинские чтения в Казани и Лаишево, собирающие цвет российского литературоведения.

– А к каким фестивалям имеете отношение непосредственно вы как литературный консультант и руководитель секции русской литературы и художественного перевода в СП Татарстана?

– Я принимаю участие в организации или участвую почти во всех мероприятиях русской литературы в республике. Один из главных наших литературных фестивалей – Державинский. Каждый год 14 июля, в день рождения нашего великого земляка, вручается литературная премия, имеющая всероссийский статус. Весной этого года стартовал проект «Литературные дворики». Это по-настоящему интересно и красиво, когда в обычном дворе поэты читают свои стихи. Гостем одного из них был Евгений Евтушенко. В восемнадцатый раз прошёл недавно Осенний бал поэзии, который органично вписался в литературный календарь Казани. Также прошёл и республиканский конкурс чтецов поэзии Державина. В нём приняли участие более двухсот школьников. Вроде бы ничего особенного, но эти двести школьников хотя бы знают о существовании такого поэта. И читали они замечательно, выбирали малоизвестные стихи Гавриила Романовича, не входящие в школьную программу.

– Но можно ли сказать, что вот все эти мероприятия как-то кардинально подняли интерес к поэзии у казанцев? И если да, то в чём это выражается – больше людей приходят на выступления поэтов, повысился спрос на поэтические сборники в казанских книжных?

– Я не знаю, что должно произойти, чтобы поэзия стала такой же популярной, как в 60-е годы. А может, не нужно стадионов? Поэзия – явление камерное. Ей уютнее в студенческих аудиториях, музейных и библиотечных залах. Вот проходил в Казани IV фестиваль имени Н. Лобачевского, и, неожиданно для меня, залы были переполнены. Даже на конференции «Влияние неевклидовой геометрии на художественное сознание» не было свободных мест, публика сидела на ступенях лестниц – такой оказался интерес.

– Несколько лет назад мне довелось выступать в здании Союза писателей Татарстана. Очень удивило внутреннее убранство. Всё новенькое, с иголочки, чистота, солидность. Местные власти, стало быть, оказывают немалую материальную помощь писателям?

– Здание нашего Союза писателей и вправду красивое. Это старинный особняк Оконишникова, который недавно был отреставрирован. Да, власть поддерживает писателей Татарстана. Выделяются деньги на проведение литературных форумов самого разного масштаба, в Татарском книжном издательстве выходят книги наших писателей, татарских и русских. Русскоязычные авторы публикуются в журналах «Идель», «Казань», в альманахе «Аргамак», «Казанском альманахе». Писатели пенсионного возраста получают стипендию. Но, конечно, не всё так радужно. На гонорары от публикаций и изданий книг прожить нельзя. Поэтому творчеством многие занимаются в свободное от работы время. Конечно, хотелось бы большей поддержки оригинальных проектов, издания книг молодых авторов.

– Не тяжело тащить организаторскую лямку?

– Нет. Если не я, то кто же?

– А чем отличается литпроцесс в Татарстане от того, что протекает в России? Есть какие-то отличительные (может быть, национальные) особенности?

– Особенности, конечно, есть. Двуязыкая музыка улиц, соседство церквей и мечетей, старинной и современной архитектуры придают неповторимость Казани. Эта неповторимость есть и в стихах казанских поэтов, у каждого из которых есть строчки о татарской столице, как, например, у Державина: «Как время катится в Казани золотое…»

– А есть ли отличие современной татарской поэзии от русской?

– Современная татарская поэзия представлена творчеством преимущественно зрелых авторов. Она целиком опирается на традиции, заложенные татарскими классиками, тяготеет к национальным корням. Ей присуще чувство боли за будущее татарской культуры и языка. И это придаёт порой трагическое звучание. Есть очень талантливые молодые поэты, как Рузаль Мухаметшин, Юлдуз Миннуллина, Эльвира Хадиева и некоторые другие. Их поэтика сильно отличается от предыдущих поколений. Они могут придать татарской поэзии совсем другое звучание.

– Следующий год объявлен Годом литературы. Чем нас порадует Казань, какие сюрпризы она готовит для гостей-поэтов и местных почитателей поэзии?

– Год литературы – «это звучит гордо». Думаю, это не повлияет на творчество поэтов, ведь стихи – это дело интимное, никак не зависящее от наименования года. Главное, чтобы об этом помнили те, от кого зависят судьба и благополучие поэтов. И хотелось бы поменьше показушных мероприятий, а побольше дельных и конструктивных решений назревших в литературе вопросов. Казань всегда рада поэтам.

«Литературная газета», 17 декабря 2014 г., № 50

«Каждое новое стихотворение – всегда эксперимент»

Анна Гедымин считает, что русская поэзия сегодня на подъеме

Анна Юрьевна Гедымин – поэт. Автор семи стихотворных сборников и книги детской прозы. Лауреат Международной Волошинской Премии «За сохранение традиций русской поэзии», премии им. Анны Ахматовой (журнала «Юность»), журналов «Литературная учеба», «Дети Ра». Стихи публиковались в журналах «Новый мир», «Юность», «Дружба народов», «Огонёк», «Континент», «Арион», «Октябрь», «Работница», в «Литературной газете» и др. Живет и работает в Москве.

– Вас, как поэта, можно отнести к традиционалистам. А что-нибудь экспериментальное, скажем, постмодернистское пишете? В стиле Льва Рубинштейна, допустим…

– Ну, во-первых, эксперимент возможен и на основе традиции. Да еще какой эксперимент! Взять хотя бы Бродского. Или уж сразу Пушкина – результатом его экспериментов в рамках традиционной поэзии стал новый для того времени русский язык. А во-вторых, постмодернизм – не просто стиль в искусстве и литературе, а определенная философия и даже образ жизни. Мне такая форма мышления не близка. А Льву Рубинштейну, Тимуру Кибирову, Виктору Пелевину, Андрею Битову – близка. Но себя я в этой стилистике не вижу. Я почему-то, прежде всего, ощущаю в ней запрограммированность – на социальность, ироничность, пастиш, протестную позу… И сразу возникает реакция: ах, вы ждете такого поведения? Тогда я поступлю наоборот!.. А если серьезно, каждое новое стихотворение – всегда эксперимент. Я, например, начинала как ортодоксальный силлабо-тонист. А теперь часто пишу тоническим стихом, без четкого ритма. И с рифмами экспериментирую. Но это чисто профессиональные вещи, заметные лишь узкому кругу. Хотя как раз они позволяют писать более точно, естественно, современно. Поэзия не должна пахнуть нафталином.

– Чем можно объяснить нынешнюю моду на постмодернизм и пост-постмодернизм в России? Все-таки мы страна с богатыми литературными традициями, и явное шарлатанство должно быть очевидно всем, кто хоть немного разбирается в теме. А тут получается, что то и дело возникают какие-то дутые фигуры, за которыми не видно настоящих авторов.

– Я, признаться, последние лет десять больше слышу о смерти постмодернизма… Его расцвет в мировой литературе пришелся на 60–70-е годы XX века. Я еще в школе училась, когда на русском языке, с виртуозно осторожным предисловием Симонова, вышла «Уловка 22» Джозефа Хеллера. Это была настоящая бомба! У нас же всё началось позже – с середины 80-х, когда объявили гласность, я хорошо это помню. Отечественные поэты-постмодернисты были подчеркнуто жизнерадостны, преувеличенно социальны, держались сплоченной группой и выглядели героями-революционерами. Они были в большой моде, постоянно устраивали какие-то перформансы. Особенно Пригов. К слову, даже его смерть потом превратили в перформанс – с этим шкафом, в котором вроде бы несли его тело, с Донским кладбищем… Так вот, когда явление достаточно популярно, к нему логично подтягиваются случайные люди и дельцы. Тем более что чисто технически постмодернизм кажется им простым и доступным. Но сколько я, в то же время, встречала графоманов-традиционалистов, спекулирующих на виршах «под Есенина»! А уж про эпигонов Бродского вообще молчу. То есть жулики и шарлатаны водятся в самых разных областях человеческой деятельности, это не зависит от творческого метода. Другое дело – как выработать критерии оценки, не потонуть в халтуре… Это уже вопросы образования и общей культуры. Вот их, конечно, надо решать.

– Вы печатаетесь с конца 70-х. Насколько сейчас молодому автору сложнее пробиться? Говорю не о публикации, но о некотором промежуточном признании, начальном статусе.

– Печатаюсь с конца 70-х – это сильно сказано. В 1979 году у меня вышла первая публикация – четверостишие в «Московском комсомольце». Но суть не в этом. Тогда поэзия была совсем в ином положении, чем сейчас. Она была в моде и почете. И воспринималась как отдушина, доступная простым смертным высшая истина. Ведь никакого Интернета не было, всего четыре канала телевидения и три государственные программы радио. Соответственно, внимание к поэтам было повышенное. Тогда за поэтическое слово еще можно было пострадать, заплатить если не жизнью, то благополучием. Риск был другой, поэтому и цена слова иная. К тому же многие классики и кумиры были еще живы: Слуцкий, Самойлов, Тарковский, Межи-ров, Владимир Соколов, Бродский, Юрий Кузнецов, Вознесенский… Не знаю, как других тогдашних молодых, но меня это очень дисциплинировало. А как хорошо жить, когда в моде не персонажи сериалов или шоумены, а поэты – не передать! С первой же публикации на молодого автора начинали обращать внимание читатели, а если напечатают с фотографией – узнавали на улице. Так и со мной было – после публикации в журнале «Юность» в 1984 году. А еще были полные залы «Политехнического», ВТО, ЦДЛ, «квартирники», выступления по клубам… Многие мои нынешние читатели, рассеянные теперь по разным странам, сохранились еще с тех пор. Увы, сейчас ничего подобного с поэтами не происходит. Я даже не представляю, как сегодня молодой автор может громко заявить о себе просто стихами, без дополнительных уловок. Хотя формально возможностей у него больше, чем раньше: и Интернет, и многочисленные проекты, обращенные в сторону молодых, и премии…

– А насколько русская поэзия изменилась со времен вашего дебюта? Можно ли сказать, что талантливой молодежи сейчас меньше? Или больше?

– Мне кажется, количество талантливых молодых поэтов в России – величина постоянная. Как и количество читателей: в пушкинские времена было 3 % грамотного населения, те же 3 % и теперь (я имею в виду не формальную грамотность, а способность воспринимать художественные тексты). Самое интересное, что сейчас действительно очень многие пишут стихи. Лучшее подтверждение этому – сотни тысяч авторов, зарегистрированных на сайте «Стихи. Ру». А ведь никакой моды на поэзию нет и в помине. То есть тяга к изящной словесности в наших краях, похоже, неистребима. Другое дело – уровень. Ведь поэзия – это талант плюс школа, техника. Нельзя научить быть талантливым. Но можно научить технике, без которой стихотворение просто не станет стихотворением. Ради этого обучения и существовали многочисленные литобъединения и литстудии. А теперь их практически нет.

– У вас есть ученики? Или хотя бы авторы, за которыми вы, скажем так, присматриваете?

– Учеников нет. Они ведь возникают, когда руководишь литобъединением или семинаром. Меня иногда приглашают вести мастер-классы, но на них обычно приходят уже сложившиеся авторы. Скажем, на Волошинском фестивале 2013 года это были поэты из Ставрополя Станислав Ливинский и Андрей Недавний. Что касается совсем начинающих, то они периодически добираются до меня сами, по-старинке: просто звонят и приходят. Первый раз это случилось, когда мне было чуть за 30. Не буду перечислять всех интересных авторов, с которыми познакомилась в таком режиме, некоторые из них теперь известные авторы.

– А сами у кого учились?

– Я человек книжный, даже в МГУ, на журфаке, мне было удобней воспринимать материал не на лекциях, а «с листа», хотя лекторы у нас были великолепные. Так же и со стихами. Бесконечно читала. Находила созвучное для себя. Преодолевая сопротивление материала, врубалась в чуждое. Меняла свои пристрастия… Но при этом в начале 80-х годов прошлого века молодыми авторами очень серьезно занимались. Работало множество литературных объединений – от совсем самодеятельных до профессиональных: при Союзе писателей, при журнале «Юность». И совещания молодых писателей регулярно проводились. То есть вроде бы ничему тебя особенно не учили, но понять свой уровень, ощутить свое место в общей системе координат позволяли. И вот еще мне сейчас пришло в голову: ведь не окажись я в семинаре Евгения Храмова – не только поэта, но и большого знатока и ценителя поэзии, – я бы гораздо позже прочитала Ходасевича, узнала стихи Набокова (они тогда ходили только в списках)… И все же назвать кого-то своим учителем – нет, не могу.

– Кого можете выделить из современного поэтического цеха?

– Это удивительно, но сегодня русская поэзия находится на подъеме. Такого количества поэтов, работающих в разных стилистиках, на очень высоком уровне, наверное, не было никогда. Перечислять всех поименно не стану, чего доброго, кого-нибудь пропущу. Лучше – опять пример. За последние полгода я подготовила для журнала «Юность», в редсовет которого вхожу, несколько больших поэтических публикаций. Естественно, авторов, которых люблю и всем рекомендую. Это живущая в Лондоне Екатерина Горбовская – изумительно ехидная и непредсказуемая; Максим Жуков, ныне обитающий в Евпатории, – резкий, философичный и в то же время фантастически остроумный; Марина Бородицкая. Ну и в загашнике еще Ефим Бершин, Наталья Полякова… А ведь это лишь несколько имен прекрасной современной поэзии!

– А кого не любите? Кого бы вы однозначно назвали графоманом и жуликом?

– Жулики и графоманы меня, признаться, не настолько интересуют, чтобы их любить или не любить. А вот несостоявшиеся поэты или те, чья творческая манера мне не близка… Я все равно не перестаю ими восхищаться. Ведь поэзия сегодня не приносит ни любви, ни славы, ни денег. Окружающие относятся к тебе, в лучшем случае, как к слабоумному. И все равно остаются люди – много людей! – которые посвящают свою единственную жизнь изящной словесности. Получая за это плевки со стороны критиков и недоброжелателей, упреки близких. И все – только ради того, чтобы донести до людей поэтическое слово! Чтобы попытаться сделать мир – уж простите за нелюбимую постмодернистами высокопарность – добрее, красивее! Бродский считал поэзию вершиной и целью развития человеческой цивилизации. Что-то есть чудовищное в нынешнем положении поэтов в нашем отечестве. Или это нам испытание такое?

– Публикаций в журналах у вас не так много. Да и премиями вы не избалованы. Чем это можно объяснить? Не умеете дружить с «нужными людьми»? Не входите в какие-то «обоймы»? Скромничаете?

– Я написала около 12 тысяч стихотворных строчек, это не так уж много. Все они опубликованы в бумажной периодике, обычно не по одному разу, и продублированы в Интернете. Кстати, все свои стихи помню наизусть. Если говорить о толстых журналах, то особенно ценю свой союз с «Юностью», он длится уже 30 лет. Ну и, конечно, с «Новым миром», где печатаюсь 15 лет. Этот журнал для меня навсегда связан с именем Твардовского и еще с моими собственными бабушками, которые всегда его выписывали и читали. Кстати, и в «Юности», и в «Новом мире» главные редакторы сейчас – поэты, что для меня имеет значение. Вообще же главная цель публикации – чтобы стихи были прочитаны и чтобы при желании их легко было найти в сети. Вроде бы этого мне достичь удалось. Что касается премий и литературных «обойм», то на какие-то специальные усилия, на выстраивание отношений с «нужными людьми» у меня просто нет времени. Я пишу свои тексты и редактирую чужие, по мере сил занимаюсь популяризацией современной поэзии. В этом нахожу смысл и радость жизни. Те профессиональные премии, которые я получила, никаких внелитературных действий от меня не потребовали.

– Вы, стало быть, довольны своей литературной судьбой?

– О судьбе своей я уже когда-то писала – что она «не злобная, но взбалмошная». И уж точно не скучная. Я стараюсь ей соответствовать. Надеюсь не сломаться раньше времени.

«Литературная Россия», 16 октября 2015 г., № 36

«На Западе человек становится другим»

Михаил Гиголашвили считает, что изоляция и языковое одиночество только помогают писателю

Гиголашвили Михаил Георгиевич. Родился в 1954 году в Тбилиси. Окончил филфак Тбилисского Университета. Преподавал в местных вузах. Доктор филологии, автор монографии «Рассказчики Достоевского» (1991) и ряда статей по теме «Иностранцы в русской литературе». С 1991 года живет в ФРГ, преподает русский язык в университете земли Саар. Широко печатается в российской и зарубежной периодике. Автор романов «Иудея» (1978), «Толмач» (2003), «Чёртово колесо» (2009), «Захват Московии» (2012), сборника прозы «Тайнопись» (2007). За роман «Чертово колесо» получил приз читательских симпатий премии «Большая книга 20120».

– Этой весной вышел ваш роман «Захват Московии», который был встречен критикой прохладнее, чем «Чертово колесо» и «Толмач». Виктор Топоров, в частности, написал, что крайне разочарован этой книгой, а ведь он был вашим издателем и даже придумал название для того же «Толмача»…

– Насчет Топорова есть мнение – если он ругает, значит, роман хороший. И, кстати, насколько мне помнится сейчас, название он не придумал, а сократил – у меня было «Толмач и дезертиры», а он обрубил до одного слова, за что я ему и благодарен. По поводу же «Захвата…» есть, слава богу, и другие мнения и рецензии, вот, к примеру, Дмитрий Бавильский приходит к совершенно иным выводам, чем Топоров.

– То есть не считаете, что «Захват Московии» – это неудача?

– Нет, конечно. Если бы я так считал, то ни я, ни издательство этот роман не выпустили бы в свет. Наоборот, это роман открыл мне горизонты в плане свободы языка. Я думаю, дело в том, что критика ждала от меня чего-то вроде «Чертова колеса», а новый роман оказался совсем другим, как по форме, так и по содержанию.

– Один мой знакомый литератор определил вас как «писателя экзотического». Мол, грузин, живет в Германии, пишет на русском о проблемах эмигрантов и о Грузии. Но вообще, доля истины в его словах, мне кажется, есть…

– Пусть будет «экзотический» – это лучше, чем «ординарный» или «примитивный». Ведь чем экзотичнее – тем интереснее, не так ли?.. И, кстати, «Захват Московии» – это вовсе не об эмигрантах и не о Грузии, а именно о России, какой её видят люди с Запада. И вообще разве так важно, где кто живет и какую кровь несет в себе? Пусть читают тексты и меньше интересуются личной жизнью, только гамбургский счет расставляет все точки над «i».

– Русский язык для вас – родной? А на грузинском никогда не пробовали писать? И если да, то почему предпочли в итоге русский?

– Русский язык – родной, так сложилось. В Тбилиси было много культурных интеллигентных семей, где говорили на русском. До революции, например, как нам известно из прозы грузинских классиков, весь верхне-дворянский слой говорил на французском, на русском и часто только потом уже на грузинском. Я никогда ни на каких языках, кроме русского, не писал и не пытался, хотя очень бы хотел писать по-грузински: тогда моя форма и содержания сомкнулись бы, и не было бы вопросов типа кто он, где родился и где живет.

– Кстати, в «Чертовом колесе» натыкаешься на некоторые моменты, которые вряд ли будут понятны российскому читателю. Например, один из героев едет за наркотой «в Азербайджан, к татарам». Ну, это мне, как человеку, не один год прожившему в Грузии, известно, что грузины называют азербайджанцев татарами. Но среднестатистический россиянин понятия об этом не имеет. Может, стоило все-таки давать больше пояснений, сносок?

– Не думаю, сносок там и так достаточно. А «татары» – это понятие ёмкое, еще с монголо-татарских времён, под ним понимаются все мусульмане, басурмане, нехристи.

– В советское время наркомания была достаточно распространена в Грузии. Что уж говорить, когда мы, учащиеся старших классов, шли после уроков в Ботанический сад (а он был рядом с моей школой), чтобы покурить план, реже – понюхать клей «Момент». Это было настоящим бедствием. Вот, описывая все это, вы не боялись обвинений со стороны грузинских национал-патриотов в том, что «позорите Грузию»?

– Я лично не боялся, хотя и знал, что правдой всегда все недовольны. (Тут, кстати, для меня ответ, почему некоторые критики взъелись на «Захват…» – правда глаза колет, но прямо они этого высказать не могли, вот и прибегли к разного рода уловкам, чтобы очернить текст. Тот же Топоров назвал «Захват…» «антитоталитарным и антироссийским», через «и». А что получается, если ставить знак равенства между двумя этими понятиями?.. Вот такие проговорки)… Да, мама боялась и просила меня роман не печатать, но в Грузии, во-первых, его мало читали (в связи с общим падением интереса к русскому языку и отсутствию книг из России), во-вторых, кто читал, отмечали, как и вы, его правдивость, так как все знали, каким бедствием была наркомания в то время. Зато сейчас этот вопрос решен кардинально – наркотиков Грузии практически нет, потому что полиция не коррумпированная и меры принимаются серьезные, на деле, а не на словах. В целом на наркоманов стали смотреть как на больных, начали лечить (как тут, в Германии). Стали проводить комплексные проверки, выстроили систему очень высоких денежных штрафов, что подействовало куда сильнее, чем прежний метод – сажать в тюрьму за любые провинности, где человек окончательно портился.

– Вы специалист по творчеству Достоевского. А он сильно на вас повлиял как на писателя? Не от него ли ваше многословие, эти объемы?

– «Многословие» – не очень приятное слово. У меня в текстах ровно столько слов, сколько мне нужно, чтобы высказаться. Но, конечно, сокращать всегда можно. Достоевский повлиял в плане диалогизации и полифонизации речи персонажей, научил развивать действие через диалог, а не через описания. А в диалогах, действительно, иногда может возникать ощущения многословия, но это же в природе устной речи.

– Современных грузинских писателей сейчас практически не знают в России. Ощущаете некую миссию, как представитель Грузии в русской словесности? Или вы все-таки русский писатель? Или, может, советский?

– А как бы вы обозначили Булата Окуджаву – он «русский писатель»? А Георгий Данелия – он какой режиссер? Вот недавно награждали Олега Басилашвили, сказав при этом, что это «великий русский актер». Вот и мой случай такой, половинчатый. Грузинским писателем не могу себя назвать, ибо не пишу по-грузински. Советский – да, может быть. А миссию ощущаю в том плане, в каком каждый человек представляет свою родину как человек и как личность, а не как писатель, инженер или врач.

– У нас с вами, как оказалось, немало общих знакомых в Тбилиси, и по университету, и вообще. Но вы уже больше двадцати лет живете и работаете в Германии. А ностальгия сильно влияет на выбор той или иной темы для произведения? Написали бы вы то, что написали, если бы остались на Родине?

– Мне трудно сказать, что бы я написал. Но ни «Толмача», ни «Захвата…» точно бы не написал, потому что не было бы соответствующего опыта, а как писать прозу без опыта жизни? Насчет же ностальгии скажу, что в современном мире скайпа, электронной почты, телефона и т. д. любая ностальгия лечится (тем более, что я стараюсь каждый год бывать в Тбилиси, там у меня сын с семьей, родственники, друзья). Нет, при выборе тем и сюжетов я ностальгией не руководствуюсь, но нотки её могут звучать в эмоциях и разговорах разных героев.

– А вам не надоело на Западе? Ну вообще… Вы сейчас известный литератор и, наверное, вас должно тянуть в эпицентр русского литпроцесса, в Москву, в Питер…

– На Западе человек становится другим уже после 3–5 лет, а тем более после 20-ти. Не верьте тем, кто, пожив на Западе и уехав обратно, рассказывает, что ему, дескать, надоело, было скучно и т. д., это все на 90 % отговорки неудачников, которые не сумели прижиться тут, не сумели осилить того темпа, требований и т. д. здешнего, довольно жесткого, естественного отбора. Проще говоря, я крайне мало встречал тут наших людей, кто добровольно, своими ногами и своих ходом ушел бы обратно – все они или теряли работу, или не могли найти её, или не могли освоить язык, или были бесталанны, или еще что. А в эпицентр литпроцесса я и так попадаю периодически, вот только что приехал из Перми, куда был приглашен на книжную ярмарку, очень представительную, где было всё очень продуктивно и душевно, и где я сумел повидаться с друзьями и коллегами. Возможно, приеду и на сентябрьскую московскую ярмарку, если успеет выйти полная версия «Толмача».

– Ваш самый первый роман «Иудея» – о чем он? В России он вроде бы не издавался…

– Это одна из первых вещей, еще юношеских. Когда я впервые прочитал Новый Завет, то Евангелие от Луки поразило меня своей жизненностью, деталировкой, энергией, и я попытался написать о нем роман. Он многим нравился тогда, а сейчас так и лежит неизданный, но я обработал из него несколько сцен, опубликовал их в виде рассказов, и понял, что мне по-прежнему очень нравится писать историческую прозу, собирать информацию о прошлом времени, узнавать реалии и детали, в том числе и лексические – ведь в историческом романе не должно быть ни бытовых промашек, ни словесных, и надо много работать не только над речью исторических героев, но и над языком общего повествования, старить и морить его, архаизировать (опять же – словари, спецлитература). Не напишешь же: «на народном референдуме при Голгофе, путем устного голосования и на основании соответствующего ему письменного согласия Синедриона, было почти единогласно решено приговорить гражданина Иисуса Иосифовича Христа к высшей мере наказания, а приговор привести в исполнение по прочтении?»…

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Я согласен, что и сейчас не густо. Посмотрите, о чем и как пишутся сегодняшние т. н. романы, которые в лучшем случае тянут – по объему и содержанию – на повести. Часто это вообще полупублицистика. Прозе нужно время для осмысления. Возможно, позже появятся крупные вещи, отображающие сегодняшнее время, а пока складывается пазл из небольших лоскутов сегодняшней реальности.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Потому что властителями дум стали олигархи, денежные мешки, нефтяные бароны, газовые валеты, сановные бояре, госчиновники и т. д., то есть те, кто занят деланием денег на всех уровнях. Деньги стали фетишем, хотя в советское время (и в 19 веке) фетишем, действительно, была литература. Думаю, что на мою жизнь читателей хватит, а что дальше будет – бог весть…

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Интересный вопрос, которые часто задают во время интервью – «если писатель живет вне речевого поля, это ему помогает писать или мешает»? Я постепенно прихожу к выводу, что изоляция и языковое одиночество писателю скорее помогают, чем мешают: он может беспрепятственно погружаться в глубины своего языка, он как бы уходит из зоны контроля, где он постоянно со всех сторон и из всех динамиков окружен полифонией разной чужой речи, часто примитивной, нет каждодневного наплыва и давления речи десятков людей. Ведь вначале писатель учится языку у людей и книг, а потом люди учатся у писателя его языку, поэтому возникают такие понятия, как «язык Достоевского» или «язык Гоголя» (кстати, каждый из них прожил много лет за рубежом, где вообще было создано немало шедевров русской литературы). Вообще одиночество – колыбель всякого творчества, а любая изоляция – языковая или иная – подталкивает писателя к погружению в глубины свого тезауруса, к словотворчеству, словообразованию, к экспериментам со своим языком, который, по меткому выражению Миши Шишкина, писатель «всегда носит с собой». Можно только добавить, что язык надо не только носить, но время от времени перетряхивать, пересматривать, разглядывать и перебирать, чем, собственно, все пишущие и занимаются. По большому счету, писатель – не ученик, а учитель языка, не стабилизатор, а трансформатор языка, чья специфика выражена в отборе лексем, предпочтениях, выборе словоформ – словом, в манипуляциях с тем, что имеется в мозговом компьютере. И, мне кажется, чем писатель старше – тем меньше он нуждается во внешней подпитке языка и тем более склонен к манипулированию собственными резервами.

«Литературная газета» 18 июля 2012 г., № 29

Южнорусский десант

Сергей Главацкий отвоёвывает место под солнцем для писателей

Сергей Александрович Главацкий – поэт, драматург, музыкант. Родился в Одессе в 1983 году. С 2002 г. – председатель Южнорусского союза писателей, с 2006 г. – председатель Одесской областной организации Конгресса литераторов Украины, в 2009–2012 гг. – член руководства Конгресса литераторов Украины. Выпускающий редактор литературного журнала «Южное сияние», главный редактор литературного интернет-проекта «Авророполис». Автор более 500 публикаций в изданиях Украины, России и дальнего зарубежья. Живёт в Одессе.

– Сергей, Украина по числу союзов писателей, возможно, скоро догонит Россию. С чем это связано? Зачем такое количество СП?

– Уверен, что если подсчитать региональные писательские союзы России, то она окажется вне конкуренции. В этом отношении нам до вас пока далеко. Если по ряду характерных признаков проводить параллели, то Национальный союз писателей Украины можно соотнести с Союзом писателей России, Конгресс литераторов Украины – с Российским союзом писателей… Точка зрения Южнорусского союза писателей в последние годы более всего походит на точку зрения российского Союза писателей XXI века. Думаю, что существование нескольких писательских организаций в стране вполне естественно, ведь каждая организация имеет своё лицо, а автору необходима возможность выбора – работать с теми, с кем ему удобнее.

– А в чём отличие возглавляемого вами Южнорусского союза писателей от других подобных объединений на Украине?

– Самый многочисленный СП на Украине – наследник тяжёлой коммунистической машины – Национальный союз писателей Украины, насчитывающий в своих рядах порядка 2000 членов. Правда, идеология хомо советикус – при сохранении аппарата СП – была в нём искусно подменена идеологией национализма, а русскоязычных писателей из многих областных отделений попросту изгнали. Это единственный СП, который на Украине поддерживается «сверху», имеет так называемое имущество и дотации. Второе писательское объединение, претендующее на статус общенационального, – Всеукраинский творческий союз «Конгресс литераторов Украины». Создан он был в 2006 году покойным Юрием Капланом как демократическая альтернатива НСПУ, куда смогли вступать «незамеченные» и отвергнутые русскоязычные авторы. Межрегиональный союз писателей Украины базируется главным образом в Луганске и Донецке. Из организаций, часто бывающих на слуху, можно назвать Ассоциацию украинских писателей. Так или иначе, у всех этих СП ярко выражена привязка к Украине. Относительно нашей идеологии: мы не считаем, что нужно наращивать аппарат, регистрировать региональные организации и… ограничиваться территорией одной страны.

– Именно поэтому в ваших рядах авторы из разных стран?

– Нам интересны писатели всего мирового русскоязычного пространства.

Считаю высокой на данный момент и художественную планку – пусть нас окажется в итоге 100–150 человек, но это будет компактная, мобильная и действенная система. Потому приоритетна работа с писателями России, Беларуси, с СП стран, разделяющих наше мнение.

– Чем было продиктовано его создание в 2000 году и как вы оцениваете работу своей структуры?

– В определённое время, к концу девяностых, пришло понимание того, что защищать русскую литературу в Одессе и в стране в целом некому – ни одна организация не специализировалась сознательно на интересах русскоязычной половины писателей Украины. Многие годы мы работали в пределах региона, ведь без финансовой поддержки за его пределы выйти достаточно проблематично. Начиная с 2005 года мы вошли в перманентную творческую и организационную «идиллию», прошли путь от двух-трёх мероприятий в месяц тогда до ста с лишним как в прошлом, так и в позапрошлом годах. Сейчас в нашей работе активно участвуют экс-секретарь Анастасии Ивановны Цветаевой Станислав Айдинян, мой незаменимый помощник Евгения Красноярова, первый председатель ЮРСП Олег Дрямин, Людмила Шарга, Алёна Щербакова и другие. В последние годы многие наши члены ведут ежемесячные творческие студии, в проекты активно включаются Ольга Ильницкая (Москва), Ирина Василенко (Ильичёвск), Евгения Бильченко (Киев). Два года назад во время известного теракта в Домодедове мы потеряли поэта и драматурга, одного из учредителей ЮРСП и когда-то активного его «функционера» Анну Яблонскую…

– Недавно вы начали выпускать журнал «Южное сияние», и даже презентовали его в Москве…

– На самом деле «Южное сияние» является «классическим», если так можно выразиться, «толстым» литературным журналом – естественно, со своими особенностями и рубрикацией. Уже много десятилетий в отличие от других крупных городов СССР в Одессе не было периодического литературного издания, и, учитывая богатую литературную историю нашего города, такое положение вещей мы считали позорным. Идея, как говорится, очень долго витала в воздухе. Кроме того, вся парадигма работы состоявшихся российских литературных журналов не позволяла одесским авторам полноценно проявляться в русской литературе. Да и организация наша доросла до серьёзного издания, которое не стыдно представить на международной арене. Рад, что теперь «Южное сияние» можно прочесть и на трёх журнальных порталах – «Мегалит», «Читальный зал» и «ЛитБук». До начала его выпуска мы издали две литературные антологии ЮРСП, был выпущен «одесский» номер литературного журнала «Дон». После чего сделали ставку на своё профильное периодическое издание, а авторские сборники отошли на второй план. Отрадно, что новая городская власть с пониманием относится к проблеме русского языка в регионе, и идея издания журнала была подкреплена бюджетным финансированием в рамках программы «По сохранению и развитию русского языка в Одессе», что уникально для современной Украины.

– Удивляет немалое количество авторов из России, которых вы публикуете.

– Как я уже и говорил, главное для нас – единство русского литературного пространства, потому естественным представляется сотрудничество с «исторической родиной», с цивилизацией, частью которой мы являемся. Здесь даже слово «сотрудничество» фальшиво звучит… Кроме того, двое из членов редакции журнала, а именно Станислав Айдинян и Ольга Ильницкая, в течение долгих лет живут как в Москве, так и в Одессе. Да и вообще Одессе не с руки быть вне русского литературного процесса – наши писатели всегда стремились в столицу. Периодически происходила заброска так называемого литературного десанта. Наверное, пришло время снова это сделать. Между Одессой и Москвой связь исторически прочная, намного прочнее, чем с любым городом Украины.

– Мы постоянно читаем о проблемах с русским языком на Украине. Насколько это соответствует действительности?

– Действительность состоит в том, что русский язык на Украине не является вторым государственным. Власти ошибочно думают, что введение второго государственного языка критично для территориальной целостности страны. О положительном опыте Беларуси никто почему-то не заикается. Равно как и о том, что потеря культурных и языковых корней для человека – это потеря своей идентичности. Но для Киева это, конечно же, в первую очередь вопрос политической игры, которая в нашей стране никогда не завершается – по нежеланию одних и мягкотелости других. При этом страдают люди, которые живут вроде бы и у себя, в своём родном городе, где жили их предки, а вроде бы и в чуждом, искажённом пространстве. В русскоязычном регионе, где 91 % населения хочет говорить по-русски, количество часов изучения украинского языка в школе в неделю – 10, а русского – 1. Дети постепенно забывают родной язык, а Пушкина читают в переводе на украинский. Это же абсурд! Возможно, российским властям стоит всерьёз задуматься о том, какая гуманитарная катастрофа ждёт десятки миллионов русских людей…

– А вас не называют сепаратистами за пророссийскую ориентацию?

– Вопросы культуры, увы, не считаются столь существенными и вещественными, чтобы вешать на русскоязычных писателей такие серьёзные ярлыки… Мы же ни к чему не призываем, даже больше скажу – мы аполитичны, просто хотим, чтобы в своём городе нам было уютно и комфортно, чтобы нам не мешали. Нужно понимать, что власть местная отличается от той, что в Киеве. В Одессе власть говорит по-русски, а это очень много значит.

«Литературная газета», 13 марта 2013 г., № 10–11

Хранитель подземелий

Дмитрию Глуховскому удалось то, о чём мечтают тысячи безвестных авторов из Интернета

Глуховский Дмитрий Алексеевич. Родился в 1979 году в Москве. Журналист, писатель. Работал на телеканалах EuroNews, Russia Today, вёл авторскую передачу на радио «Маяк». Автор книг «Метро 2033», «Сумерки», «Рассказы о Родине» и др. Романы переведены на 35 языков. Колумнист журнала «Русский Пионер».

– Вы начинали с того, что размещали свои тексты на различных порталах в Интернете. Можно ли вас называть сетевым писателем, сетератором? Или – точнее – писателем, вышедшим из Сети?

– Думаю, одних публикаций в Сети недостаточно для того, чтобы называться сетератором. Тут всё-таки важна принадлежность к коммьюнити, к сообществу. Интернет полнится клубами сетевых авторов – от сервера Проза. ру и до кружков в «ЖЖ». У меня же получилось так, что я ни к каким клубам, движениям, сообществам не принадлежу, критики про меня ничего не слышали и слышать не хотят, ну и премий, естественно, мне никаких не давали и не дадут. И очень хорошо: это закаляет. А в Интернете я стал заниматься самиздатом именно потому, что ни одно издательство не заинтересовалось моим первым романом. Был 2002 год, и печатать свои тексты на собственных сайтах тогда почти всем казалось нонсенсом: ведь украдут! Ведь покупать не станут! Мне было всё равно. Я хотел одного: чтобы меня читали. Чтобы книга, на которую я потратил пять лет жизни, не осталась замурованной в ящике стола. Уже потом стал изобретать какие-то новые формы подачи текста: интерактивность (читатели поправляли и иногда направляли меня), мультимедийность (привлечение художников и музыкантов для превращения романа в арт-проект). Сама Сеть диктовала мне эти эксперименты. И когда мои книги наконец стали публиковаться, я уже не смог соскочить с Интернета. Возможность для текста быть немедленно оценённым, а для автора получить мгновенную обратную связь, быть на прямой линии с читателями – это наркотик. Мне жаль тех, кто и сегодня боится публиковать свои тексты бесплатно в Сети – они столького себя лишают.

– А бывает такое, когда знакомые по Интернету – из числа пишущих – просят «по старой памяти» пристроить в какое-нибудь издательство рукопись, помочь напечататься?

– Друзей таких у меня нет, я ведь в Сети был одиночкой. Но есть другое: издательство АСТ запустило книжную серию «Вселенная Метро 2033» по мотивам моего романа. И я стараюсь, чтобы в ней особое внимание уделялось начинающим авторам. Пятеро дебютантов – фавориты читательских голосований – уже были опубликованы. Тиражи их книг достигают десятков тысяч, и для новичков это – отличный трамплин. Как они им воспользуются – зависит от них самих.

– По сути, вам удалось то, о чём мечтают тысячи безвестных авторов, публикующихся на литературных сайтах и надеющихся, что когда-нибудь их заметят. Что бы вы им посоветовали?

– Я прорывался, когда самиздат в Интернете казался идеей в лучшем случае экзотической, а в худшем – сумасбродной. И потому среда была тогда гораздо более разреженной. Девять лет назад во всеуслышание заявить, что я начал с сетевых публикаций, означало вызвать недоумение – но и любопытство. Теперь же каждый начинающий автор идёт в Интернет. Я сажал чахлый росток в пустыне – те, кто выкладывает свои тексты сегодня, пытаются завести огород в джунглях. Информационный шум чудовищный, докричаться сквозь него до своего читателя очень сложно. Если у меня и будет какой-то совет – это самим создавать сайты, не под авторов даже, а под конкретные романы. Литературные серверы – это братская могила. Сторонних читателей, к сожалению, там мало. То, что должно было бы стать дорогой к признанию и к изданию, превращается в заседание клуба анонимных алкоголиков, где все вас искренне поддерживают, но посоветовать ничего не могут, потому что все страдают от той же проблемы. В Интернете трудно сосредоточить внимание на чём-то конкретном – слишком многое отвлекает, слишком высокая конкуренция контента. Задача сетевого автора – полностью завладеть вниманием и воображением читателя. Сетевой текст должен быть как капкан.

– Так почему всё-таки у вас получилось?

– Тут, наверное, стечение обстоятельств. И везения, и настроения. И амбиций издателя, и успеха моих собственных формул. Допускаю и то, что мои книги оказались кому-то интересны.

– Критики нередко упрекают вас в поверхностности. В частности, и в «Литгазете» об этом писалось. А сами-то вы что думаете о своём творчестве?

– Я слышал упрёки в том, что моим романам – «Метро 2033», в частности – не хватает фактологических или научных обоснований, в том, что я не владею матчастью. Меня, признаться, это совершенно и не смущает: я никогда не стремился писать научную фантастику и не считаю, что мои романы принадлежат к этому жанру. Меня всегда куда больше очаровывал магический реализм – а он-то не требует точных расчётов. Кроме того, надо понимать ещё, что «Метро 2033» я начал писать в семнадцать лет и в двадцать четыре полностью дописал. В том возрасте мир и устройство человеческой души представляешь себе немного иначе, чем в тридцать. Возможно, определённая поверхностность там есть. Но в «Рассказах о Родине» – новеллах о сегодняшней России – стараюсь уходить вглубь.

– Вы журналист, сценарист, теле– и радиоведущий, насколько эта «всеядность» помогает вам как писателю?

– Я больше ничего не веду на радио и телевидении – именно потому, что это очень отвлекает. Вообще понял для себя, что, занимаясь одновременно всем, не добьёшься совершенства ни в чём. Поэтому решил отказаться от ведения. Что касается опыта, то знание того, как устроена наша политическая жизнь, наш истеблишмент, наши СМИ и телевидение в особенности, очень пригодилось мне в написании «Рассказов о Родине».

– Какую нишу вы, на ваш взгляд, занимаете в современной русской словесности? Не обидно, когда пишут, что «Глуховский – это попса»?

– Не всё ли равно, что о тебе думают критики? Критики так же субъективны, как любой читатель – они просто умеют лучше аргументировать своё мнение. Но сводится всё к тому же: нравится не нравится. Это обвинение неизбежно приходит вместе со стотысячными тиражами. Попса – это то, что стало частью популярной, массовой культуры. Элиты презирают то, что нравится массам. Я не знаю, какое место мне положено в русской словесности – подозреваю, что все места уже заняты. Время, когда я мучался тревогой, выбирая для себя ролевую модель – играть ли мне в Пелевина, Акунина, Стругацких, или вовсе в Набокова, или, скажем, Платонова, прошло. Я решил вообще перестать сравнивать себя с кем-то – всё равно сравнения выходят не в мою пользу – и просто делать то, что мне хочется, что кажется интересным и правильным. И потом, вряд ли можно уже сейчас вешать мне бирку на большой палец ноги и запихивать меня в каталожные ящики: Глуховский – это вот такое-то и такое-то, его сюда. Рановато. Давайте поглядим – может, я и ещё чего сумею. Может, вы меня ещё и не узнаете.

– Про постапокалиптическое метро ещё будете писать или тема себя исчерпала? Я так понимаю, тут достаточно выгодный коммерческий проект, все ларьки забиты этими книжками…

– Я написал две книги об этом: «Метро 2033» и «Метро 2034». Остальное делают другие авторы по мотивам и по сеттингу моих романов, серия называется «Вселенная Метро 2033». Я там за главного редактора и координатора. Тираж серии превысил миллион экземпляров, и я превратил его в международную литературную инициативу: авторы из разных стран пишут о своих местах в мире 2033 года на родных языках. Не знаю, вернусь ли я сам в «Метро»: очень не хочется повторяться. Писать продолжение книги, которая многим понравилась, только для того, чтобы ещё чуть-чуть выжать из её успеха, мне кажется бездарной тратой времени и обманом своих читателей. Нужны новые идеи, новый дух и новые смыслы. Между «2033» и «2034», кроме названия, общего почти и нет ничего. Если будет когда-то «2035», это должна быть самостоятельная, независимая вещь.

– А что за международный проект по дописыванию этой саги? Что, серьёзные западные писатели реально пишут свои версии?

– Уже вышли книги об Англии и об Италии – причём у себя на родине тоже.

Дописывает свой роман на испанском выдающийся кубинский фантаст Хосе Мигель – о Гаване 2033 года. Итальянец Туллио Аволедо – известный у себя на родине автор интеллектуальных триллеров, успешный и обласканный критикой, член жюри многочисленных фестивалей. На очереди – романы, созданные немцами, испанцами, поляками. Книги наших писателей издаются на десятке европейских языков, иностранцы переводятся на русский… Такого до сих пор не делал ещё никто: чтобы авторы из разных стран, на разных языках сообща создавали единый fiction-мир. Первым быть интересно.

– Вот и компьютерная игра создана по мотивам «Метро». О грядущих фильмах поговаривают. Не кажется ли вам: то, что вы делаете, – не совсем литература?

– Кто сейчас ответит – что такое «совсем литература»? То, за что «Букера» дают? Литературными премиями правит конъюнктура, и они редко имеют что-либо общее с читательскими вкусами. При этом, в отличие от Запада, и награждение ничего для романа не сделает: дай ему хоть «Нацбест», хоть «Большую книгу», народным он не станет. Должна ли настоящая литература оставлять читателя равнодушным, быть недоступной, «клубной»? Есть ли тогда у неё шансы пережить своих авторов? Не вижу ничего порочного в мультимедийности современной литературы, в её кросс-платформенности. Текст может кочевать меж медиа, часть одного сюжета может быть рассказана в романе, другая – в компьютерной игре, третья – в кино. Сами по себе игры – тоже вид искусства. Да, они могут быть примитивны, жестоки и омерзительны, но разве мало таких фильмов или книг? Среди компьютерных игр есть и шедевры – правда, по атмосфере и по визуальной составляющей. Но кто сказал, что в играх не место ярким диалогам, красивому нарративу, мощному и небанальному сюжету? Игра может стать произведением искусства и охватит куда более многочисленную аудиторию, чем книга. Вообще в эпоху Интернета пора бы сдавать каноны и штампы XX века в утиль. Литература нового века мало чем будет напоминать литературу прошлого.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Начало XX века подарило нам изящнейшую русскую поэзию, коммунистическое переформатирование сознания и совершенно новый язык и литературу, эмиграцию с её тоской и консервацией русской дореволюционной культуры, которой уже не оставалось в дикой природе… Я знаю десятки имён гениев, которые писали в начале XX века, и не упомню ни единого имени критика. А о том, что сейчас происходит, говорить нельзя. Мы все сейчас внизу, возимся сообща в глине, из которой потом будут, обожжённые временем, возникать колоссы. Сегодняшняя известность/неизвестность, любовь/презрение/невнимание критиков, тиражи – всё суета. Никто не может подняться над головами, никто не может воспарить над толпой и сказать: вот этот – навечно, а вас всех – забудут. Десять лет – короткий срок. Талант может родиться через пять лет и через пятнадцать. Через двадцать может возникнуть целое поколение, и тогда про нас с вами будут говорить, что мы стали тем самым жирным гумусом, на котором взросли гении. А настоящий расцвет литературы XXI века придётся на 30-е. Готов ли я лично быть гумусом? А вы готовы?

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Писатели, конечно, не переставали быть «властителями дум», хотя режиссёры и потеснили их. Нынешняя эпоха – время конкуренции контента. За то, чтобы быть нами услышанными, каждую секунду соревнуются десятки и сотни тысяч творцов. В каждом кинотеатре одновременно идут десять фильмов, полки книжных магазинов завалены тысячами книг (кризис? какой кризис?), телевизор предлагает на выбор сотню каналов, а Интернет – миллионы роликов и текстов. Времени в сутках больше не стало – и каждому всё сложнее решить, на что потратить свободный час. В соревновании контента побеждает самый яркий и часто самый короткий, на употребление которого нужно потратить мало усилий, но который при этом даёт мощный эмоциональный эффект. Но если книга действительно хороша, если она захватывает читателя и поражает его воображение, то она окажется способна и заразить его идеями, и отформатировать его сознание, и подвигнуть его на свершения. Любой автор – писатель ли, скульптор или режиссёр – занимается своим делом, потому что нуждается в реакции, в обратной связи, в отклике. Нет более сильного наркотика. И нет более несчастных писателей, чем те, кто вынужден работать «в стол», утешая себя фантазиями о раскаянии современников после собственной безвременной кончины (и вот тогда они поймут!). Нет, я не готов писать в стол. Никто не станет писать в стол добровольно. Если люди забудут алфавит, я уйду в кино.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– «Дмитрий, а что вы будете делать дальше? О чём будущий роман?» – этого вы как раз и не спросили.

«Литературная газета», 28 марта, № 12–13

Гиперреализм вместо постмодернизма

Дмитрий Данилов не прислушивается к критическим замечаниям и не думает, что человека можно «выучить на писателя»

Данилов Дмитрий Алексеевич. Родился в 1969 г. в Москве, где и проживает. Автор нескольких книг прозы: «Чёрный и зелёный», «Дом десять», «Горизонтальное положение» и др. Тексты переводились на английский, голландский, итальянский языки, публиковались в США, Нидерландах, Бельгии, Италии. Сборник «Чёрный и зелёный» вошёл в короткий список премии Андрея Белого (2010), роман «Горизонтальное положение» – в короткие списки премий «Большая книга» и НОС (2011). Публиковался в журналах «Новый мир», «Октябрь», «Дружба народов», «Русская жизнь» и других периодических изданиях.

– Вы как-то сказали, что стиль для вас первичен. Но ведь в русской литературе традиционно первично содержание…

– Я не говорю, что содержание неважно. Разумеется, важно, и дело не в том, что это какое-то особое свойство русской литературы. Но если художественный текст не имеет каких-то интересных стилистических особенностей, если он написан «просто языком», лишь бы рассказать некую историю, высказать какие-то «идеи», то очень возможно, что он не будет мне особенно интересен. Хотя бывают и исключения. Например, когда намеренно стёртый, серый язык сам по себе решает какие-то стилистические задачи (как у Романа Сенчина). А вообще работа с языком, выявление его новых выразительных возможностей – едва ли не самое интересное, что может быть в писании художественных текстов.

– То есть вам совершенно всё равно, что о вас подумают?

– Мне, к сожалению, не всё равно, что обо мне подумают, хотя было бы здорово достичь такого состояния. Я бы по-другому сформулировал: я не претендую на то, чтобы сообщить читателю какие-то новые идеи, глубокие мысли или поделиться своим «внутренним миром». Вот этого действительно нет.

– Критики нередко относят вас к постмодернистам, но так ли это? И что в вашем понимании есть постмодернизм?

– Постмодернизм в моём понимании – это художественная стратегия, исходящая из осознания исчерпанности попыток создания чего-то принципиально нового (условно говоря, модернизма), это некая игра смыслами, идеологиями, концепциями, стилями, клише, порождёнными всей предыдущей культурой, имеющая целью их (смыслов, концепций и т. д.) деконструкцию. Сам я от чести величаться постмодернистом, пожалуй, отказался бы – всё-таки пытаюсь что-то новое выстроить, пусть и осознавая практически полную безнадёжность таких попыток. Вот против определения моей манеры как гиперреализма я не возражаю.

– Странно, но авторы вашей литературной ориентации (назовём это так) обычно аполитичны и придерживаются каких-то абстрактно-либеральных взглядов. Вас же принято считать правым, националистом…

– Слова «правый», «националист» и им подобные в политической реальности современной России обросли очень разными, часто взаимоисключающими значениями, поэтому тут нужны уточнения. Да, я неоднократно высказывался против совершенно бездумной и губительной иммиграционной политики руководства РФ, против установившегося у нас этнофаворитизма (бесконечное закачивание денег в «проблемные», не будем показывать пальцем, регионы, фактическая уголовная безнаказанность представителей некоторых национальных диаспор). Да, я за построение русского национального демократического государства европейского типа, которое бы защищало интересы большинства (при полном равноправии всех населяющих Россию народов и защите прав меньшинств). Да, религия и Церковь для меня – одни из главных ценностей. Если всё это подпадает под определение «правый» – о’кей, я правый. При этом я и против «либеральных взглядов» ничего не имею. Свобода и неприкосновенность личности, свобода политической и экономической деятельности, неприкосновенность частной собств енности – всё это представляется мне чем-то само собой разумеющимся.

– А насколько политические взгляды мешают продвижению вашего творчества? Были какие-то прецеденты? Вот мигрантов недолюбливаете, а многие рукопожатные литбоссы – совсем наоборот…

– А почему мои взгляды должны мешать продвижению моего творчества?

У меня, по-моему, совершенно нормальные, умеренные политические взгляды. Недолюбливаю я не мигрантов как таковых, а российскую иммиграционную политику, вернее, не недолюбливаю, а сильно ею возмущён. Никаких экстремистских высказываний, а тем более действий я отродясь не совершал. В общем, я даже и не очень понимаю, из-за каких именно моих взглядов могут возникнуть проблемы.

– Что в большей степени характеризует современную русскую литературу? Клановость или анархический разброд? И какое место вы в ней отводите себе?

– В любой области человеческой деятельности естественным образом складываются те или иные группы, которые так или иначе друг с другом взаимодействуют, и эту структуру можно, конечно, назвать клановостью. В это слово обычно вкладывается некий негативный смысл – клановость понимается как под– или даже надковёрная борьба неких, условно говоря, мафиозных группировок. Возможно, по наивности, но я не вижу какой-то особенной «мафиозности», то есть клановости в плохом смысле, в сегодняшнем литпроцессе. В литературе крутятся совершенно ничтожные (по сравнению, например, с кино или телевидением) деньги, поэтому какой-то лютой, отчаянной конкуренции между группировками и отдельными авторами я не вижу. Ну да, постоянно идут разговоры о том, что тот-то и тот-то пролоббировали продвижение того-то и того-то в шорт-лист такой-то премии, такой-то критик постоянно хвалит авторов одного журнала и ругает авторов другого, эту премию постоянно получают авторы одного издательского дома, а ту премию – авторы другого паблишинг-монстра. Наверное, это всё имеет место. Но вот почитаешь о нравах, царящих, например, в шоу-бизнесе, и понимаешь, что наши литературные интриги – по сути дела, милые и домашние. И слава Богу. Если же говорить обо мне, то у меня с самого начала моей литературной карьеры установились хорошие человеческие и отчасти деловые (совместные выступления, издания) отношения с авторами, близкими к проектам «Осумбез» и «Вавилон», а в последние годы – с «новыми реалистами», хотя чисто эстетически я себя к ним отнести, конечно, не могу.

– Вот если бы вы были критиком, то к чему бы придрались в своих собственных сочинениях?

– Я как-то чисто физиологически не могу представить себя в роли критика, придирающегося к моим сочинениям. Мне кажется, писателю вообще не полезно это умственное упражнение. Не верю, что автору может быть полезен негативный критический разбор. Писателю нужно показать не то, что в его текстах плохо, а что в них хорошо – потому что он этого часто сам не понимает. Не припомню ни одного случая, когда я извлёк бы хоть что-то полезное из негативной критики моих текстов. Типа вот, надо же, критик подметил моё слабое место, надо поработать над этим, надо писать лучше. Вот буквально ни разу такого не было. И самому в своих текстах не надо выискивать слабые места (я не имею в виду какие-то ошибки, неточности, которые, конечно, надо выискивать и исправлять). Надо своим текстам радоваться, а покритиковать всегда желающие найдутся.

– Вы начали писать после тридцати, причём за спиной у вас не было ни Литинститута, ни Липок… Как вообще это получилось, с чего?

– Трудно сказать определённо – «с чего». Начал я не после тридцати, а в двадцать, это был 1990 год, я тогда открыл для себя Хармса и, как и многие, пытался ему подражать, за несколько лет написал энное количество небольших рассказов, потом надолго это дело забросил. А после тридцати опять начал, все эти годы вспоминал тот юношеский опыт, и постоянно где-то на заднем плане маячила мысль, что зря я это дело тогда забросил. Для Липок я был уже, наверное, староват, пару раз что-то им присылал – реакции не было, а для «Дебюта» я был стар безнадёжно. Тут можно было бы снобистски сказать, что, мол, ничего я от этого не потерял, но, наверное, это не так – мне было бы интересно поучаствовать в работе подобных институций, но – не сложилось. А вот мыслей поступить в Литинститут никогда не было, всегда скептически относился к идее, что человека можно «выучить на писателя».

– В числе своих любимых современных писателей вы называете Дениса Осокина. Это не шутка?

– Какие уж тут шутки. Я считаю Осокина выдающимся писателем с собственным, ни на кого не похожим голосом и со своей уникальной для современной литературы темой, которую я бы назвал «духовным и душевным вживанием в местность». Такие его тексты, как «Овсянки», «Сухая река», «Затон имени Куйбышева», мне представляются без преувеличения гениальными.

– А кто ещё?

– Назову ещё Василия Голованова, Анатолия Гаврилова, Николая Байтова, Сергея Соколовского.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Время прошло, и выяснилось, что-то самое время, когда критики говорили об измельчании писателей, это был Серебряный век. Такие вещи всегда видятся на расстоянии. О нынешнем времени можно будет сказать что-то определённое лет через 50. Или, с учётом ускоряющегося времени, – через 20–30 лет. Доживём – увидим.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Мне близка идея композитора Владимира Мартынова о том, что эпоха текстоцентричности, царившей в русской культуре двести лет, подходит к концу. Сейчас человеку, пишущему художественные тексты, трудно быть «властителем дум». Я считаю, что в каком-то смысле это хорошо – писательство становится чисто эстетическим занятием, у писателя всё меньше скушения «пасти народы», «изрекать истины» – можно успокоиться и заняться чистым искусством, что ему, искусству, всегда на пользу. Ситуацию «литература без читателя» не надо как-то особо представлять – мы уже в ней фактически находимся, особенно если сравнить с тем, что было лет тридцать назад. Аудитория серьёзной литературы постоянно сужается, писательство всё в большей степени становится частным делом узкого круга профессионалов и ценителей. И я не вижу причин прекращать писать – не знаю, как остальные, но я пишу вовсе не в расчёте на так называемого широкого читателя, а по причинам, скорее, внутренним.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Я бы хотел ответить на вопрос «ваши творческие планы». Отвечаю: творческих планов сейчас никаких нет, но, надеюсь, вскоре они появятся.

«Литературная газета», 1 августа 2012 г., № 31

Сорок лет на Голгофе

Людмила Дербина не считает себя убийцей Николая Рубцова и не нуждается в реабилитации

3 января этого года исполнилось бы 75 лет замечательному поэту Николаю Рубцову, а 19 января – 40 лет со дня его нелепой гибели. Много мифов и легенд ходит об этой смерти, но мало кто пытался объективно разобраться в случившемся, а главное – выслушать непосредственного свидетеля – Людмилу Дербину. Женщину, ставшую его судьбой, знавшую его гораздо лучше других. Женщину, которую одни проклинают, сравнивая ее с Дантесом и Мартыновым, другие вообще предпочитают о ней не говорить. Так повелось, что личностью и судьбой Дерби-ной интересовалась в основном «желтая пресса» да самозваные «защитники Рубцова». Между тем, сама она – поэт, прозаик – человек талантливый и неординарный, что вызывает особое раздражение у ее недоброжелателей. Наверное, будет справедливо предоставить ей слово в эти дни, когда Россия вспоминает своего знаменитого сына.

ЛЕДИ МАКБЕТ ВОЛОГОДСКОГО УЕЗДА

– Людмила Александровна, вокруг имени Рубцова огромное количество мифов, давайте поговорим о них, благо, сейчас самое время. Вот я недавно услышал такую историю. Якобы он незадолго до смерти упорно работал над какой-то поэмой, считал это делом всей жизни. Принес рукопись в «Наш современник» Станиславу Куняеву, а тот поэму разругал в пух и прах, после чего Рубцов ее уничтожил и, решив, что исписался, практически перестал сочинять, все больше погружался в пьянство и бытовые скандалы, что в итоге и привело его к гибели. Мне это рассказал один поэт, ссылаясь на слова самого Куняева.

– Если бы существовала такая поэма, то я, разумеется, знала бы о ней. Не было ничего такого. Куняев очень много говорит лжи. Как-то я по телевизору увидела его беседу с тележурналистом Станиславом Кучером. И Куняев там сказал, что Рубцов бросил в меня спичку, а я подошла и его задушила. Видите, как все просто у него получается, да? А еще Куняев говорил, будто бы я ему неоднократно писала. Это неправда. Зачем мне ему писать, и о чем? Пусть он предъявит эти письма, пусть обнародует их, если они у него действительно есть! Он говорил обо всем этом так, как будто он истина в последней инстанции. А о Рубцове – с таким снисхождением, у него аж глаза светились от самодовольства. Он меня назвал леди Макбет! А как меня можно сравнивать с леди Макбет? Там-то замысел был злодейский, а в моем случае…

– Трагическая случайность.

– Мы же 8 января 1971 года подали заявление в ЗАГС, хотели официально узаконить свои отношения, думали о свадьбе. И тут все это происходит… Вы хоть представляете, что я почувствовала и чувствую до сих пор? Все эти сорок лет – я на Голгофе! Но я поняла, что, наверное, являюсь сильным человеком, раз выстояла. И буду стоять дальше, что бы ни говорили, какие бы небылицы обо мне ни сочиняли…

– А вот некоторые пишут, что никаких спичек, тем более зажженных, Рубцов в вас не бросал перед самой развязкой, что, мол, Дербина это сама потом придумала…

– Конечно, Дербина все придумала! Дело в том, что я ведь подмела эти спички-то, бросила в мусорное ведро…

– А потом не проверялся этот факт?

– А что они, в мусоре стали бы рыться? Нет, конечно. Там все было очень быстро и топорно. Но все эти факты, нестыковки следствия и прочее я давно уже описала в своих воспоминаниях. Там практически поминутно все расписано, и мне не хотелось бы сейчас заново обсуждать подробности Колиной смерти. Давайте лучше о нем, о тех же мифах…

ВИНОВАТА ЛИ Я?

– Хорошо. А как вам миф о том, что при вскрытии якобы было установлено, что сердце у Рубцова, при его-то щуплом телосложении, небольшом росте и весе, было размером с бычье?

– А вот это как раз не миф. Это правда. Сердце у него действительно было больное. Пил лекарства. А в начале 1971 года, буквально за две недели до трагедии, у него случился сердечный приступ в вологодском союзе писателей. И в ту роковую ночь, когда все произошло, – это ведь тоже был сердечный приступ! Я испугалась, когда увидела, что он просто умирает. Телефона у нас не было, а милиция – рядом. Я и побежала в отделение, чтобы оттуда вызвать «скорую». Сердце просто у него не выдержало, когда мы сцепились. Я потом уже подумала – как же так, почему так быстро, разве можно мгновенно задушить? Там же все длилось секунды… Но теперь кому что докажешь, да и нужно ли?

– То есть вы не собираетесь как-то опровергать официальную версию смерти, по которой Рубцов был вами задушен?

– Мне это не нужно. Никакой реабилитации я не хочу. Я живу обычной жизнью, занимаюсь своим делом. А представьте, если сейчас комиссия подтвердит, что он действительно умер от инфаркта, и я буду оправдана – какой вой поднимется?! И без того в напряжении живешь, угрозы получаешь… Я буду реабилитирована посмертно, и в этом не сомневаюсь.

ХОДЯТ СЛУХИ ТУТ И ТАМ

– Мне тут попалась книжица одна, в которой говорится, что у Рубцова было надорвано ухо, и что это есть тайный масонский знак. То есть намек на то, что убийство было ритуальным. Правда, в той же самой книжке говорится, что вы расправились с ним по приказанию темных сил и с помощью злых чар…

– Это просто больные люди. Есть такие, которые травят меня не просто годами – десятилетиями. Сочиняют подобные книжки, публикуют псевдонаучные статьи. Но что я могу сделать? Пусть пишут про масонский заговор и темные силы, если им так нравится… Хотя полно и вменяемых вроде бы людей, которые тоже выдумывают несусветную чушь. Читаю в Интернете одного автора, так и не ставшего писателем, который сейчас утверждает, что это он познакомил меня с Рубцовым. На самом деле меня с Колей познакомила Вера Бояринова в общежитии Литинститута, и было это 3 мая 1963 года. И сколько таких слухов и сплетен. Пишут, что я будто бы пила наравне с Колей и его друзьями. Да если бы я пила, то давно бы уже где-нибудь под забором сдохла! Я не пила и не пью, веду здоровый образ жизни, потому-то до сих пор жива, и пишу то, что хочу писать. Совсем недавно вышла книга писем ко мне – это избранные письма за сорок лет, которые мне присылали люди из разных уголков страны. Она называется «Нам не дано предугадать…» и пользуется большим успехом у читателей, как и книги моих воспоминаний о Рубцове. Стихи мои давно уже популярны, многие из них положены не музыку. А все эти фантазеры, пишущие обо мне чепуху, – что они могут предъявить?

– Мотивы людей, которые хотят примазаться к чужой славе и распускают сплетни, как-то еще можно объяснить. Но зачем это было нужно Виктору Астафьеву, который, помнится, тоже не очень хорошо отзывался о вас в прессе.

– А я сама удивляюсь, зачем ему это было нужно. И то, что он писал обо мне, разумеется, ложь. Ненависть ко мне со стороны семьи Астафьевых труднообъяснима. Они меня сразу невзлюбили. Как будто я им перешла дорогу в чем-то. Коля мне сказал однажды: «Знаешь, Астафьевы хотели выдать за меня свою Ирку, дочку». Я отвечала: «Да что ты, Коля, я не поверю никогда». А он мне: «Почему? Я что, плохой жених?! Я поэт, красавец, богач!» Ну, знаете, вот так это все у него со смешком, юморной же был. Но я уже потом стала верить его словам, когда эта астафьевская ненависть только усиливалась. Но как там уж было на самом деле – не знаю.

– Почему вообще столько нападок на вас? Ведь вы же пострадали не меньше, а в какой-то степени и больше Рубцова. Жить с таким бременем, иметь стольких недругов и при этом до сих пор оплакивать любимого человека – это куда труднее, чем писать пасквили и копаться в чужом белье.

– Помимо желания примазаться к громкому имени, о чем мы уже говорили, здесь не последнюю роль играет зависть. Мы ведь с Колей были очень красивой парой, страстной, талантливой, выделяющейся на общем фоне, нам многие завидовали. А когда он погиб, стали отводить душу на мне. Кому не лень – все пинали и пинают. Но я считаю ниже своего достоинства отвечать им. Если бы я ввязывалась каждый раз в споры и склоки, пыталась бы оправдываться, изобличать во лжи и заставлять клеветников держать ответ за свои слова, что было бы? Тогда пришлось бы судиться и судиться…

О ЧЕМ ШУМЯТ ДРУЗЬЯ МОИ, ПОЭТЫ

– Но, может быть, это еще и завуалированная месть Рубцову? Он ведь был ершистый, задиристый, в писательской братии «своим» так и не стал. А после смерти прославился, и те, кто высокомерно к нему относился, пока он был жив, вдруг поняли, что им ничего не светит, что вот именно он занял ту нишу в русской литературе, которую они давно облюбовали для себя.

– Как я могу знать наверняка, что там думали прежде и думают сейчас эти люди? Что ими движет в тех или иных случаях: месть, зависть? У каждого свои причины не любить меня или Рубцова.

– На ваш взгляд, у него действительно был творческий кризис в последний год жизни?

– В том-то и дело, что в последние месяцы он мне говорил: «Люда, ты знаешь, я, наверное, больше не буду поэтом. Во мне это исчезает. Как будто я уже все написал». И добавлял горько: «А вообще я пропил тома своих книг». Он еще пытался писать прозу, но как-то не пошло. У каждого поэта бывают паузы в творчестве, необходимые для отдыха, для накопления материала. У него за последний год было написано мало – около десяти стихотворений. Трудно сейчас сказать, перестал бы он совсем писать или наоборот, взял бы новые высоты.

– Ну вот такой еще миф, связанный с именем Юрия Влодова, скончавшегося чуть больше года назад. Мне об этом рассказал близкий друг Влодова. Якобы Рубцову не хватало новых, неопубликованных стихов для последней книжки, а рукопись необходимо было сдать через пару-тройку дней, и он обратился к Влодову, чтобы тот по-быстрому написал в его стиле несколько стихотворений. И Влодов написал, в том числе и «Огороды русские» – стихотворение, которое иногда входит в сочинения Рубцова с пометкой «приписываемое».

– Мне просто хочется смеяться. Этого не может быть! Просто не может! Рубцову совесть бы не позволила такое сделать. Это же Рубцов! Он под каждой своей строчкой мог подписаться – вот это моя строчка и я от нее никогда не откажусь! Но чтобы кого-то просить написать за него… Сколько уже таких прихлебателей: «Да, я был знаком с Рубцовым», «Я дружил с Рубцовым». Может, Рубцов проходил мимо, кого-то полой пальто задел – и все, теперь он уже, оказывается, друг. Я знаю массу людей, которые сейчас выдают себя за друзей Рубцова, пишут какие-то воспоминания о нем, хотя он их в глаза не видел и никогда с ними не общался.

– Было ли у вас с ним какое-то поэтическое взаимопроникновение, черпали ли вы друг у друга образы, темы?

– А вы читали мои стихи?

– Читал. Но все равно не могу не задать этот вопрос.

– Мы родственные души с Колей. Земляки. Русские. Такие северные люди. Конечно же, когда я впервые прочитала его стихи, то была потрясена. У нас с ним все и зародилось именно на почве поэзии. Но так, чтобы говорить о каком-то поэтическом взаимопроникновении… Нет, этого не было. У него – свое, у меня – свое. У него вообще такая черно-белая поэзия, цветного мало в стихах. У меня напротив – стихи все красочные. Не знаю, понятно ли объясняю, но я так чувствую. Трудно выразить словами. В то же время можно сказать об имевшей место поэтической перекличке. Мои стихи, кстати, ему нравились, он написал о них положительную статью. И этот факт до сих пор бесит моих недругов, отказывающих мне в поэтическом даровании.

– В чем феномен Рубцова? Ведь его практически никто не раскручивал, в отличие, например, от тех же «шестидесятников», многие из которых давно и прочно забыты.

– Он настолько родной, настолько свой русским людям, что нет ничего удивительного в его популярности. Его прижали к сердцу как Есенина. Я считаю, что это навечно. Пока в России будут проживать русские люди, во всяком случае.

– Образ Рубцова, как и Есенина, кстати, прочно ассоциируется с алкоголем, дебошами. Причем отмечается, что часто он сам провоцировал скандалы.

– За ним такое водилось. Однажды приезжаю из Бельска в Вологду, а он мне спокойно так сообщает, что в магазине каком-то после ссоры получил по голове бутылкой… Это характерно для него было. Но в то же время нельзя все объяснять его любовью к выпивке! Как надоело: «Рубцов – пьяница». Хоть трагедия с ним и произошла на почве пьянства, но я не могу назвать его алкоголиком. Да, он любил выпить, особенно в последний год жизни, иногда это продолжалось не день, не два, но и три, и четыре… Однако были периоды, когда он не пил вообще. Творческий человек, понятно же. Это такое напряжение. Кто-то умеет справляться с ним без алкоголя, а он не умел. Ему нужно было временами расслабляться. Я всегда буду защищать Рубцова, до конца! Пусть у нас произошла катастрофа в жизни, но это ничего не значит…

НЕ РОДИСЬ КРАСИВОЙ

– Его близкие и знакомые женщины писали о вас в своих воспоминаниях не самое приятное…

– А кто эти женщины? Они что, личности? Какой след они оставили в его жизни? Оставили? Назовите хотя бы одну личность среди этих женщин.

– Насчет личности не скажу, но на память приходит, допустим, мать его ребенка, Генриетта Меньшикова.

– Мать его ребенка, вот именно. Ну и что же? Он о ней рассказывал: «Знаешь, мне в Николе не с кем было словом обмолвиться. Гетта хорошо баню топила, приедешь после своих странствий, отдохнешь, но…» Вот так вот. И больше ничего о ней. Все понятно. И вот эти женщины, о которых ему даже нечего было сказать, потом начали обливать меня грязью… Я ему отдала всю себя, посвятила ему свою жизнь даже после того, как была признана убийцей, а что они для него сделали?

– Вы очень привлекательная женщина, как принято сейчас говорить (тогда так вряд ли говорили), «сексуальная». Это не только по фото заметно, но и многие вспоминают о вас как о роковой красавице, которая сводила с ума мужчин, не одного только Рубцова. А почему личная жизнь после него не сложилась?

– О какой личной жизни может идти речь? Да, я была еще довольно молодая, 38-летняя женщина, когда освободилась из мест заключения. Но женского счастья в жизни больше испытать не довелось. Других таких людей, с которыми настолько хорошо и интересно, я не встречала. Вам, наверное, трудно представить, но все эти годы после смерти Рубцова – я не расстаюсь с ним. Он живет во мне, со мной. Каждый день я вспоминаю его строчки, его лицо, образ. И хочу сказать: если и было какое-то очарование в моей жизни, то это только Николай Рубцов. Нас с ним не разделить. Как бы ни пытались нас выставить с ним врагами, – все это бесполезно. У нас с ним была любовь. Настоящая. Большая. Я осиротела без него.

– Я, наверное, сейчас скажу довольно бестактную вещь, но тем не менее. Вы хотели бы соединиться с ним после смерти, хотели бы быть похороненной рядом с ним?

– Да, он говорил: «Ты знаешь, Люда, я любил тебя». Почему-то он это в прошедшем времени говорил, видимо, предчувствовал свою смерть: «Уж кого любил, так это тебя. А если бы ты со мной еще легла, то мне было бы приятно. Ой, как мне было бы приятно…» Но нет, этого не надо. Не хочу, чтобы его могилу заплевали мои враги, если я рядом буду лежать. Ни в коем разе! Вот если после смерти я буду достойна как поэт, то хотелось бы сидеть рядом с ним в Тотьме, на лавочке, беседовать. Памятник там такой, где он одиноко сидит на лавочке. И ему без меня скучно. Я это знаю.

«Независимая газета», 13 января 2011 г.

Виктор Ерофеев: «Я не русофоб!»

Известному писателю «светит» 282-я статья

– Виктор Владимирович, в последнее время идут жаркие споры вокруг вашей книги «Энциклопедия русской души», вас обвиняют в разжигании межнациональной розни, в русофобии. Почему именно сейчас, ведь это старое ваше произведение?

– Эта книга вышла 10 лет назад. Тут, конечно, стоит нанять следователя или частного сыщика, который смог бы распутать этот клубок – откуда взялась инициативная группа граждан и для чего потом их инициативу поддержали наши замечательные националисты из Движения против нелегальной иммиграции? Я не знаю, как это случилось. Может быть, это всё началось после того, как книга была процитирована в телепередаче «Гордон Кихот» около года назад. Но эта история, разумеется, в большей степени литературная, чем политическая. И я рад, что говорю об этом именно «Литературной газете», потому что здесь обыкновенное недоразумение, филологическая ошибка. Перепутаны позиции автора и его персонажа. В моей книге описаны похождения русского интеллигента, который сходит с ума и начинает поносить и власть, и наш народ, и Запад, и Восток. Оттуда можно надёргать любых цитат и на этом основании обвинить меня в антиамериканизме, антиевропеизме и так далее.

– Но никому же в голову не приходило обвинять Достоевского в том, что он разделял философию Смердякова…

– Совершенно верно, но вы же сами видите, как разворачиваются события.

Весной этого года некая группа граждан обратилась в прокуратуру с целью проверки моей книги на предмет наличия в ней разжигания межнациональной розни. Это дело было принято к рассмотрению и прекращено где-то через месяц. Я принял участие в этом следственном мероприятии, разъяснив свою позицию. Экспертное заключение делал Евгений Сидоров, бывший министр культуры, так что формально всё вроде бы закончилось. Однако мои недоброжелатели оказались людьми упорными, мечтающими о продолжении. И когда я вступился за своего брата, Андрея Владимировича, которого обвиняли в том же самом за организацию выставки «Запретное искусство», обо мне снова вспомнили, и вновь посыпались обвинения в мой адрес.

– Хорошо, предположим, что это действительно филологическая ошибка. Но почему совсем недавно профессора и преподаватели МГУ выступили с открытым письмом «Об агрессивной русофобии», в котором говорят о необходимости изъятия этой книги из оборота и опять же о привлечении вас к суду? Они-то должны понимать, что автор и его персонаж – не одно и то же лицо.

– Вот именно – должны. Слово верно подобрано. Это открытое письмо, которое появилось в газете «Советская Россия» в начале сентября, – обычный политический донос. Что такое политический донос? Это когда группа людей обращается в вышестоящие инстанции, сигнализируя о том, что тот или иной человек, по их мнению, нарушает закон. В русском интеллигентском кругу всегда считалось, что таких вещей делать не следует. Некрасиво, неприлично. А я же ещё и выпускник МГУ, выходит, это против меня выступили коллеги. И этот донос, вне зависимости от того, прав я или не прав, явление отвратительное. Но я думаю, что он был ещё и ложным. Потому что уважаемая группа преподавателей и профессоров могла бы хоть вчитаться в книгу. Как видно, они её не читали. Мне рассказывали люди, связанные с филологическим факультетом МГУ, что некоторые подписанты сейчас сами не хотят говорить на эту тему и не могут объяснить, как случилось, что их фамилии стоят под письмом. И какие там встречаются фамилии! Вот Ремнёва. Очень хорошая фамилия для доноса. Я думаю, что следующими подписантами будут люди с фамилиями вроде Дыбенко. Или что-нибудь еврейское промелькнёт – Иосиф Карцер, например… По безумию своему это письмо – исключительное явление; как же можно в 2009 году такое написать? Ведь не в сталинское время живём…

– А чем, вы думаете, всё это закончится?

– Понятия не имею. У меня совершенно нет никаких представлений о том, чем это может закончиться. Поживём – увидим.

– Может быть, как гонимому русскому автору вам присудят Нобелевскую премию?

– Эту премию мне никогда не дадут, потому что я не отвечаю основному её критерию – мои произведения не носят гуманистический характер. У меня попросту нет таких книг. И в Швеции я непопулярный автор. А то, что Нобеля по литературе вручают каким-то непонятным писателям, часто по политическим мотивам, ни для кого не новость. Нобелевская премия – это не более чем расширение Швеции в пространстве. Вот недавно они дали премию мира Бараку Обаме, который ещё ничего для мира не сделал. Но премия-то шведская, соответственно и престиж Швеции поднимается.

– Вы сами – человек политизированный? Симпатизируете каким-то политическим партиям, лидерам?

– Я не принадлежу ни к одной из партий, ни в каких движениях не состою.

А политические симпатии, наверное, как и у каждого русского писателя, у меня основаны на пожелании своей стране развиваться, на возможности гордиться ею, получать душевное и материальное удовольствие от жизни в ней. По-моему, у каждого из нас одна и та же цель. Просто все мы думаем по-разному о том, как этого достичь.

– То есть вы совсем не русофоб…

– Ну какой я русофоб?!. Самое смешное, что если исходить из тех определений, которые декларирует или по крайней мере может декларировать ДПНИ, то я-то как раз русский на 100 %. У меня и мама, и папа, и бабушки-дедушки русские. В этом отношении у меня самого есть основания кого-то подозревать в русофобии – в том, что они недостаточно глубоко и душевно чувствуют мою Родину. Ну и, кроме того, папа мой был крупным дипломатом, всю жизнь боролся за достоинство Советского Союза и России на международной арене, мама тоже была дипломатом и переводчиком. Мой прадедушка – Попов – изобрёл радио. Менделеев тоже роднёй приходится. А через него, получается, что и Александр Блок…

– Менделеев, насколько известно, вообще состоял в «Союзе русского народа».

– Да, он был весьма близок к нему. И странно вот в таком специфическом родовом гнезде искать русофобию. Я вообще плохо себе представляю, что значит быть русофобом, если ты живёшь и работаешь всю жизнь в России, имеешь возможность уехать отсюда, проклясть эту страну, понаписать о ней всякого да и забыть, а я вот, видите, сижу здесь, рядом с вами, разговариваю на такие темы и никуда не собираюсь.

– Вы можете сказать о том, какое место займёте в русской литературе в будущем, какое занимаете сейчас?

– Очень трудно говорить о себе, даже если являешься патентованным литературоведом. Я ведь заведующий кафедрой литературы в Московском международном университете, профессор литературы. Только время указывает писателю на его место в словесности, а вовсе не сам он решает, в каком статусе ему пребывать.

– А из современников кто на вас производит впечатление?

– Я за последнее время не встречал авторов, которые вызвали бы у меня особый восторг. Может быть, просто мало читаю? Для меня серьёзный писатель – тот, кто создаёт свой мир. Последний из относительно молодых авторов, кто создал свой собственный мир, – это Пелевин. Есть писатели симпатичные, которых можно почитать, а можно и не раскрывать их книги. Помню, когда я впервые прочитал рассказы ещё совсем молодого Пелевина, я сразу понял, кто он. И когда я прочитал Женю Попова в «Новом мире» в 76-м году, то тоже был впечатлён. Вот таких впечатлений я в последнее время не испытываю.

– Вы удовлетворены своим писательским образом ниспровергателя ценностей и противника морали?

– Я об этом даже не задумывался. Писатель не должен стремиться к тому, чтобы специально кому-то понравиться или не понравиться. Образ любого автора вообще складывается из совокупности многих вещей, часто он оказывается наносным, поверхностным или вовсе ложным. Мой любимый писатель – француз Селин. Это мой учитель. Его «Путешествие на край ночи» – любимейшее моё произведение. Я написал огромную работу о Селине. И это при том, что Селин был автором погромных антисемитских памфлетов, которые запрещены к печати во Франции по сей день. Вот как в одном человеке всё это совмещалось? Но он, безусловно, гений. Хотя и с большими странностями. Но и Достоевский был со странностями. Гоголь вообще идиотом, если вчитаться в его переписку с матерью. Платонов был человеком ярким, но не семи пядей во лбу. Однако он написал лучшую русскую прозу в ХХ веке. Ну и интеллект Набокова сильно преувеличен. Вот и думайте, что такое образ, кем были эти люди в действительности и соответствует ли исторической правде наше представление о них?

– Вам не надоело вести свой «Апокриф» на телевидении?

– Иногда я размышляю, где ещё мне представилась бы возможность вести такую литературную передачу о ценностях жизни? И мне приходят на ум только Лондон, Париж и Нью-Йорк. В других городах я просто не смог бы постоянно вытаскивать в эфир таких людей, которые на протяжении восьми лет были бы интересны зрителям. И, конечно, эта программа меня самого постоянно чему-то учит. Потом, мне хочется показать, что у нас в стране мощный интеллектуальный потенциал, который в должной мере не используется, что, безусловно, печально. У нас есть замечательные писатели, историки, серьёзные психологи, поразительные люди, которые связаны с разными – точными и неточными – науками. Но где они? На экранах вечно какие-то другие люди. Депутаты да телеведущие. И всякие гламурные придурки.

– Вам ближе западники или почвенники?

– Я не отношусь ни к тем, ни к другим. Я слишком хорошо знаю Запад, чтобы его идеализировать. Достаточно открыть и прочитать мою последнюю книгу «Свет дьявола», главу «Европейский смысл жизни», чтобы увидеть, что к Западу у меня гораздо больше вопросов, чем у тех же почвенников, которые, конечно, меньше его знают. Кстати, когда Василий Аксёнов выехал на Запад, то испытал серьёзное разочарование. По крайней мере в Америке он разочаровался…

– Но ведь так и не вернулся.

– А Лимонов, разочаровавшись, вернулся, ну и что? Может быть, Лимонов хотел заниматься политикой, что мы сейчас и наблюдаем. А Аксёнову это было не нужно. Место проживания тут особой роли не играет, мне кажется. Западник – это обычно наивная такая фигура, которая полагает, что если Россия примет западный путь развития, то всё у нас в одночасье станет хорошо. А на самом деле мы не можем этого сделать – у нас другая культура, другая цивилизация. Нас ошибочно считают европейской страной, это всё равно, что Китай назвать Европой, или Америку. Мы, конечно, не Европа.

– Но и не Азия.

– И не Азия, разумеется, – не Индия, не Япония. Мы – самостоятельная культурная единица. Причём большая, значимая и очень сложная. Потому что смешение восточной и западной культур, произошедшее здесь, даёт нам своеобразные ощущения бытия. Это как два стула – если поставить их рядом, то получается небольшой диванчик. Но если стулья растащить в разные стороны (а ты привык уже к этому импровизированному диванчику), то можно оказаться между ними.

– Вы рассуждаете сейчас как славянофил.

– Мне нравятся и Достоевский, и Данилевский, и многое в Константине Леонтьеве. Так что какое уж тут западничество! Но с другой стороны, массу проблем я вижу и в так называемом славянофильском, почвенническом мировоззрении. Особый путь России подразумевает очень большую работу мысли по развитию и модернизации страны. Всем очевидно, что Россия должна развиваться. И каким образом она должна это делать – на этот вопрос я не вижу ответа в современном почвенническом лагере. Там всё только в общих словах, обтекаемо, без конкретики. Требуется огромная интеллектуальная и духовная жизнь, чтобы выработать те принципы, идеи, которые позволят изменить страну. А этого-то как раз и нет. Страна находится в удручающем состоянии. Равнодушие, апатия, моральный распад… Большое количество фактов свидетельствует о том, что она неблагополучна.

– Не в том ли ещё проблема, что власть не может опереться ни на западников, которые традиционно выступают против неё, ни на славянофилов, которые исповедуют державную идею, но по-своему?

– Это вполне объяснимо. Это тоже традиция. Русские славянофилы XIX века не являлись проправительственной партией. Их не любили, побаивались. Они никогда не были в фаворе у правительства, потому что требовали определить самобытность и отчётливость культурной позиции России. Странный правительственный конгломерат, полуевропейский-полуазиатский, не понимал славянофилов, существовал по своим каким-то правилам, что в итоге и привело к революции. И вот здесь я, конечно, ошибочная мишень для националистов. Я как раз выступаю за то, чтобы Россия нашла свой путь как культурная и современно развитая страна. Просто, когда стоишь на собственных позициях, не фундаменталистских, не конкретно западнических или почвеннических, а на своих, то оказываешься мишенью для многих. Западники ведь тоже не большие поклонники моей личности.

– Но так уж сложилось в России, что писателю нередко приходится позиционировать себя сторонником тех или иных идей, идеологических течений…

– Не скажу за всех, скажу за себя. Когда садишься писать – совершенно не думаешь о читателях, критиках или политических партиях. Если ты действительно писатель, а не просто прикидываешься, то становишься фактически рабом слова, которое тащит тебя дальше и дальше, вперёд. Начиная с «Русской красавицы» у меня так получалось. Мыслишь о чём-то одном, а выходит совершенно другое. Мне пришлось половину текста «Русской красавицы» выкинуть, потому что в середине книги зазвучал какой-то голос, и я понял, что всё, что написано до этого момента, не имеет никакого смысла. Настоящий писатель, если он действительно верен слову, обязан выразить то, что ему надиктовывается. Мне в этом вопросе близка позиция Гоголя, который утверждал в письме Жуковскому, что ненаписанные произведения – это небесные гости, которые должны слететь к писателю, посетить его. И это никакая не метафизика, а реальная писательская практика. Поэтому мне трудно говорить о каких-то идеологических факторах – они появляются только тогда, когда книга написана, издана и превращается в продукт, в товар, который представлен на книжном рынке. Но когда ты пишешь, ты ни о чём не думаешь. Во всяком случае, у меня всё именно так.

– Но восприятие читателем книги во многом зависит ведь и от её содержания.

– Тут довольно интересный момент. Книги мои читают в самых разных странах. Вот та же самая «Русская красавица» на 36 языков переведена, «Хороший Сталин» на 20 с чем-то. Однако я понял, что на мирового читателя не угодишь. У каждого книголюба своя культура, у каждого критика своё представление о том, что такое качественная литература. Так случается, что произведение, воспринимающееся у нас как боль и крик, где-нибудь в Финляндии встречается читающей публикой крайне прохладно, в Голландии – так, а в Америке – этак. Вот проживающий в Германии украинец Андрей Жолдак, которого принято считать «гражданином мира», только что привёз в Санкт-Петербург спектакль по моему рассказу «Жизнь с идиотом». Находясь под впечатлением от конфликта вокруг «Энциклопедии русской души», он прочёл эту книгу и, позвонив мне, сообщил: «После этой книги я ещё больше стал любить русских». Польстить он мне хотел или поддержать? Не думаю, с чего бы это?! Просто у него вот такое личное восприятие. У меня 17 книг, как 17 детей, – разного возраста, написанные в разных стилях. Я внутренне успокоился уже давно – с того момента, как отечественная критика приговорила меня к «мертворождённости» за «Русскую красавицу», а весь мир эту книгу с большим интересом прочитал. Мы в России привыкли слишком оглядываться на критические отзывы, на партийную принадлежность оппонентов, на настроение властей. Сейчас появилась книга Владислава Суркова «Околоноля». Я её прочитал – замечательный роман. А у нас от власти принято ждать только плохого…

– Точно ли автор Сурков? Об этой книге разное говорили и писали. Тем более что роман вышел под именем Натана Дубовицкого…

– Точно. Я с Сурковым разговаривал. У меня есть экземпляр с его автографом.

И вот наше общество оказалось не готовым к тому, что человек из власти, «Бенкендорф», может написать что-то серьёзное, стоящее. К этому не готовы ни правые, ни левые, какой лагерь ни возьми. И когда я говорю, что не вхожу ни в какие лагеря, это не оттого, что задираю нос или что они кажутся мне неправильными. Очень хорошо, что у нас есть разные лагеря, исповедующие различные идеологии. Я просто не нахожу там места для себя. И либералы меня не любят, и почвенники, и националисты. Я вообще считаю, что не столько в идеологии дело, сколько ещё и в том, что России сейчас нужна крупномасштабная личность, президент, правитель, который сможет произвести модернизацию страны.

«Литературная газета», 10 ноября 2009 г., № 45

«Полюбите меня черненьким»

Фима Жиганец не боится филологов и мечтает переплюнуть Владимира Даля

Александр Анатольевич Сидоров (р. 1956) – поэт, прозаик, филолог и журналист. Родился и живет в Ростове-на-Дону. В 1979 году окончил филфак Ростовского государственного университета. 18 лет работал в газете Ростовской области, издаваемой для осужденных (с 1980 по 1988 год – «Голос совести», с 1988 по 1997 год – «Тюрьма и воля»), из них десять лет – ее редактором. Авторитетный исследователь истории советской и российской преступности, уголовно-арестантской субкультуры России. Автор более десятка книг, в том числе двухтомной «Истории профессиональной преступности Советской России» (1999, 2005, 2006), «Словаря блатного илагерного жаргона. Южная феня» (1992), «Тюремных баек» (1999), сборника этимологических очерков «Жемчужины босяцкой речи» (1999), сборника «Классические блатные песни с комментариями и примечаниями» (2001, 2005). Являлся консультантом нескольких криминальных сериалов. Скандальную известность Сидорову принес сборник «Мой дядя, честный вор в законе» (1995, 1999), выпущенный под псевдонимом «Фима Жиганец». Автор «перевел» на жаргон преступного мира стихи Пушкина, Лермонтова, Крылова, Маяковского, Шекспира, Киплинга, Вийона и др.

Александр Сидоров, похоже, точно знал, что делает, когда занялся «переводами» классиков русской и мировой поэзии на блатной жаргон. Трудно сейчас найти такого поклонника литературы, который не был бы знаком с этими «переводами» и ничего не слышал о Фиме Жиганце. Реакция неоднозначна: кто-то восхищается, кто-то негодует, но мало кто остается равнодушным к экспериментам известного ростовского поэта, прозаика и филолога.

– Александр, откуда взялся этот псевдоним – Фима Жиганец?

– Это даже не псевдоним, а скорее литературная маска. Появление Фимы непосредственно связано с началом моих опытов по «переводу» классической поэзии на блатной жаргон. Идея таких «переводов» возникла у меня в середине 90-х.

Во всяком случае, первое, карманное издание таких переводов – «Мой дядя, честный вор в законе» – появилось именно в 1995 году.

– А с чего такой интерес к блатному жаргону?

– Как-то само собой вышло, я ведь был редактором газеты для осужденных.

Ее издавало Управление исполнения наказаний Ростовской области. Именно благодаря тому, что я в ней проработал почти 18 лет, мне удалось накопить ценнейший материал по субкультуре и истории уголовного мира России. Но, разумеется, как человек с филологическим образованием, я всегда с головой был погружен в чтение и изучение литературы классической. В сфере моих особых интересов находился, например, шекспировский «Гамлет». И вот однажды, зайдя в ростовский Дом книги, я увидел сборник переводов этой трагедии на русский, приложением к которым было десятка полтора переводов знаменитого монолога «Быть иль не быть?». Книгу я, естественно, тут же купил. А выходя из магазина, вдруг подумал: можно ли «перевести» столь глубокий философский монолог на русский блатной жаргон? Ведь это же высокая литература, найдутся ли для нее подходящие слова?

– Наверное, тут немаловажна поддержка друзей, коллег, которые с пониманием могли бы отнестись к столь спорному начинанию?

– Поддержка была. Друзья из окружной газеты «Военный вестник Юга России», где мы верстали свое тюремное издание, после того, как я им прочел первые несколько «переводов», пришли в восторг и посоветовали выпустить книжицу в их типографии. Вскоре она появилась на свет. Но! Статочное ли дело – майору внутренней службы, редактору газеты, нацеленной на перевоспитание и исправление преступников, издавать стишки на блатном жаргоне? До этого я уже выпустил «Словарь блатного и лагерного жаргона. Южная феня», но под своим настоящим именем. Однако то было издание совсем иного рода. А тут уголовные «переводы»… За мной к тому времени уже закрепилась незавидная репутация смутьяна и фрондера, который «заигрывает» с осужденными. Не хватало еще давать козыри в руки моим недругам. И тогда я решил выпустить книгу под псевдонимом. Сам характер переводов подсказывал что-то забавное и заодно залихватское. На ум пришло жаргонное «жиган» – отчаянный, горячий, безрассудный человек. Но, поскромничав, я взял уменьшительное – Жиганец. Имя долго подыскивать не пришлось. Покойного моего деда по отцу звали Ефимом Матвеевичем. Но, поскольку прозвище уменьшительно-ласкательное, то и имя должно было соответствовать. Вот так и появился Фима.

– После «рождения» Жиганца Сидоров ушел в тень?

– Нет, они друг другу не мешают. Имя Фимы стало уже почти легендарным.

«Переводы» размножены по всему интернету, в прессе. Фиму цитируют, а на Сидорова уже потом ссылаются журналисты, критики, филологи, историки. С другой стороны, я так свыкся с маской, что и оригинальные стихи свои стал публиковать от лица Фимы. А это порой настораживает и отталкивает любителей серьезной поэзии. Мне не раз писали: «Александр, я сначала думал, что вы пишете низкопробный шансон или пошловатый юморок. А оказалось – любовная, философская, пейзажная лирика… Зачем вы пугаете читателей своим блатным имиджем?» На что я отвечаю: «Полюбите меня черненьким, а беленьким меня всякий полюбит».

– У Шаламова есть рассказ «Заклинатель змей». В нем описана история, когда интеллигент пересказывает ворам произведения мировой литературы, тем самым облегчая себе жизнь на зоне. А тебе известны случаи, когда твои переводы классики на феню помогали кому-то в аналогичной ситуации?

– Это называется «тискать рОманы». Сейчас на зонах этого почти нет. Теперь ведь там радио, телевизоры, видео, DVD. Ну, слушают, наверное, аудиобайки Шуры Каретного, но это совсем другой жанр, ближе к эстраде, в котором главное – рассмешить, а о чем речь, какой сюжет берется за основу, с каким подтекстом, уже никого не интересует. По поводу своих блатных переводов на зоне ничего не слышал, зато знаю точно, что их поклонниками являются многие политики, актеры, вообще творческая интеллигенция. Попадалась мне стенография заседания украинской Верховной Рады. Депутат Чародеев требовал отставки двух своих коллег и аргументировал предложение следующим образом: «В узком кругу они обращаются на жаргоне – пахан, братан, я приведу пример стихами нашего поэта в изложении для этой категории лиц:

«Пахан и шобла – это ж два братана́:

Кому из них шестери́ть ты пошел бы?

Мы говорим – шобла, подразумеваем пахана́,

Мы говорим – пахан, подразумеваем шоблу».

Мой старинный товарищ, вхожий в Госдуму, рассказал, что один из известных журналистов-обозревателей любит, появляясь там, обращаться к депутатам с другой цитатой, «лермонтовской»:

Но есть еще, козлы, прави́лка воровская,

За все, как с гадов, спросят с вас,

Там башли и отмазы не канают,

Там вашу вшивость выкупят на раз!

Таких примеров множество. Так что, как видишь, блатные мои переложения могут пригодиться в разных ситуациях.

– Как коллеги-филологи относятся к этим «переводам»? Не возникает ли разговоров о том, что опошляются имена классиков, сама литература, что Сидоров-Жиганец – негодяй и проходимец, который гонится за дешевой популярностью?

– Подобные разговоры, конечно, возникают, хотя с удовлетворением констатирую, что все-таки значительная часть филологов обладает здоровым чувством юмора. Нелестных отзывов как раз не очень много. Я даже не ожидал, что реакция творческой интеллигенции будет столь благосклонной. Особо мне дороги добрые слова известнейшего филолога, исследователя славянской фразеологии Валерия Михайловича Мокиенко. В своем письме ко мне он рассказывал, что «переводы» с восторгом читали в своей компании представители высших слоев питерской филологии, в частности, известный германист Лев Рязановский. Но я вполне могу понять и тех, кто негативно относится к тому, что я делаю. Среди этих людей тоже есть филологи, в том числе – уважаемые мною. Особенно пушкинисты. Но я не очень боюсь отрицательных мнений, хотя всегда прислушиваюсь, если по делу говорят.

– Тот же Шаламов утверждал, что единственным поэтом, признанным и канонизированным преступным миром, был Есенин. А как обстоят дела с Фимой? В законе?

– Сейчас уже вряд ли можно так сказать о Есенине. Потоки дешевого, бездарного «шансона» захлестнули общество, зачастую именно они воздействуют на маргинальную среду. Хотя профессиональные преступники, серьезные арестанты довольно пренебрежительно относятся к подобного рода песенкам. Но не могу не отметить, что в последние годы наблюдается тенденция проникновения в русский «уголовный шансон» есенинской лирики. Есть и отдельные песни на стихи Есенина, а есть и целые альбомы, как у Александра Новикова. Что касается Фимы, то на мои стихи пишут много песен, в том числе уголовно-арестантских. Их исполняют Шуфутинский, Заборский, Ундров и другие. Ростовский бард Михаил Волош с песней на мои стихи «Ростовский вальс» стал победителем конкурса радио «Шансон». Однако мне не нужна канонизация в качестве «блатного поэта». Пусть лучше читают мои серьезные стихи.

– Кстати, были когда-нибудь и есть ли сейчас серьезные, интересные авторы «от зоны»? Я имею в виду не профессиональных поэтов, оказавшихся по разным причинам в местах заключения, а тех, кто начал писать именно за решеткой, посвятив свое творчество арестантской и блатной тематике.

– Насчет поэзии не скажу, сильных поэтов не встречал. Хотя стихи пишут, по скромным прикидкам, процентов 70–80 «сидельцев». Много есть замечательных мемуарных произведений – Андрея Кудина, Алексея Павлова, Виталия Лозовского и других.

– Иными словами, судьба судьбой, а литература литературой? Ведь даже классический пример поэта-уркагана – Франсуа Вийон – успел получить звание магистра Парижского университета до того, как окончательно порвал с мирной жизнью.

– Естественно, необходимо обладать знаниями, определенной языковой культурой. Нельзя с бухты-барахты сесть и написать что-то ценное, действительно имеющее отношение к литературе. Вот недавно освободился из мест заключения основатель «МММ» Сергей Мавроди и стал активно размещать свои стихи и прозу в интернете. Безусловно, его тюремные дневники представляют интерес с содержательной точки зрения. Но о качестве стихов я умолчу…

– Как филолог, ты ведь интересуешься не одним только блатным жаргоном?

– Мои интересы выходят далеко за границы уголовной тематики. Сейчас готовится к выходу мое исследование булгаковского романа «Мастер и Маргарита», которое носит условное название «Сатана и все-все-все». Там много доселе еще не исследованных материалов, споров с традиционным литературоведением, иллюстраций. А недавно я вынужден был вступить в полемику с одним из разоблачителей Михаила Шолохова. Меня потрясло до глубины души невежество и нечистоплотность, с которыми мне пришлось столкнуться, разбирая аргументы тех, кто приписывает «Тихий Дон» кому попало, начиная с Федора Крюкова – мягко говоря, третьестепенного беллетриста… Но мечта моей жизни – создать «Толковый словарь блатного великорусского языка» и «Пословицы и поговорки блатного русского народа».

– Переплюнуть Владимира Даля?

– В какой-то мере (смеется). Вторую книгу я уже практически написал, мне кажется, работа уникальная, с подробными комментариями и языковыми иллюстрациями. Важно сказать в филологии то, чего до тебя никто не говорил.

– Но самое главное – это, разумеется, стихи…

– Конечно. Хотелось бы заново перевести гетевского «Фауста», которому, как мне кажется, не повезло: русский читатель знаком с ним по неудачным переложениям Фета, Холодковского, Пастернака. В сборнике у меня выходили пока лишь классические немецкие эпиграммы, из «Фауста» я сделал всего один отрывок. Да и свою лирику пишу. Читателями я не обделен, я давно освоил интернет, откликов там очень много. Недавно в Живом Журнале наткнулся на утверждение о том, что Фима Жиганец – один из лучших стилистов, пишущих на кириллице. Даже если это не так, то хорошо сказано.

«Независимая газета», 16 октября 2008 г.

Счастливый писатель – уже не писатель

Олег Зайончковский ежедневно ощущает себя Папой Карло

Олег Зайончковский родился в г. Куйбышеве в 1959 году; в настоящее время живет в Москве. Автор книг «Сергеев и городок», «Петрович», «Прогулки в парке», «Счастье возможно». Финалист литературных премий «Большая книга», «Русский букер», «Национальный бестселлер» и др.

– Вы потомок старинного дворянского рода. Отразилось ли это на вашем творчестве, может быть, желание заниматься литературой?

– Тему моего происхождения, не спросясь у меня, когда-то озвучили мои первые издатели, видимо, из маркетинговых соображений. По-моему, она давно себя исчерпала. Конечно, собственная генеалогия мне небезразлична, но для меня это дело мое, домашнее. Я из хорошей семьи, но вполне советской. Мои ближайшие родственники все принадлежали к читающей, но технической интеллигенции, поэтому могу сказать, что не они пробудили во мне интерес к литературным занятиям. Вообще, мне кажется, эта склонность дается человеку природой, независимо от воспитания, образования и даже от наличия способностей.

– А ваша ненависть к так называемому «совку» – это гены или осмысление личного жизненного опыта?

– Ни то и ни другое. Гены мне не мешали работать слесарем и в этом качестве ощущать самоуважение. Ненависть к «совку», которую я тогда испытывал, была рефлекторной. Она, конечно, была следствием идеологического (то есть, психологического для меня) давления, но не могла быть результатом «осмысления», к которому, по молодости лет, я не был еще способен. Впрочем, я и сегодня живу под прессом. Консьюмеризм и состоящие при нем либерально-идеологичекие сервисы мне не более близки, чем коммунистические идеалы. Мне и теперь было бы что ненавидеть, будь я горяч по-прежнему. Но в силу возраста или от чувства безысходности я стал смотреть на вещи эпически.

– Ваш путь в литературу был достаточно сложным, вы работали слесарем, сторожем и пришли к читателю, что называется, в зрелом возрасте. Я вот прочитал, что большую роль в вашей писательской судьбе сыграла жена. Это действительно так?

– Сторожем я не работал, но в целом да, к сорока годам я сменил ряд рабочих специальностей. Но я не назвал бы это путем в литературу. Для меня это был путь в никуда: увеличение печени, уменьшение объема мозга, приятели, преферанс, покойное доживание… Но жена сбила меня с этого пути. Неловко признаться, но я не «руковожу процессами» – ни в мире, ни в самом себе. А вот жена моя – она имеет влияние.

– Писательские жены – вообще отдельная тема. Почему-то принято им сочувствовать. Ах, как же она живет с этим ужасным человеком, который думает только о своих рукописях. Но при этом не ставят себя на место иных писателей, жены которых думают только о шмотках и сутками трещат по телефону.

– Спросили бы вы меня лучше, что значит быть мужем жены писателя. Поверьте, есть труд более легкий. Впрочем, возможно, это мой частный опыт. Чтобы выйти на обобщения, я недостаточно знаю писательских жен. Мне неизвестно, как много они разговаривают по телефону. Тем не менее, я им сочувствую – женам и прочим писательским домочадцам. Ведь им приходится жить с человеком, наделенным непомерным эго. Чувство собственной личной значимости – это такой писательский атавизм, может быть, то единственное, что у нас сохранилось от старых добрых литературоцентричных времен.

– «Счастье возможно» – это такое оправдание писательства? Самотерапия? Спор с устоявшимися стереотипами?

– «Счастье возможно» – это литературный текст. И, как всякий мой очередной текст, он – попытка оправдания моего писательства. Но это не исповедальная проза. Писательство как таковое в оправдании не нуждается, а я как таковой не нуждаюсь в терапии. Кое-кто видит, если не в этой книжке, то вообще в моем творчестве «движение поперек», то есть не в общем русле. Возможно; но это не оттого, что я хочу специально спорить с «устоявшимися стереотипами», а потому что они, сегодняшние стереотипы, для меня мало что значат.

– Вам, как писателю, чего не хватает для полного счастью? Или не полного…

– Счастье – штука нехитрая, но его-то мне и не надо. Счастливый писатель – уже не писатель. Мне нужно не счастье, а его, так сказать, предчувствие, – тогда у меня возникает охота к творчеству. Но удержать такое пограничное состояние в процессе длительного труда – задача невыполнимая. Я часто бываю «не в форме», и в этом моя проблема.

– А почему у вас такой интерес к «маленьким людям»? Никогда не возникало желания изобразить масштабного героя? Или очень колоритного, вобравшего в себя многие приметы нашей эпохи. Вот как Григорий Мелехов, к примеру…

– Ну, у всякого автора свой интерес. Я, например, пишу не героями, а настроениями. Мои персонажи, как ноты в музыке, а музыка у меня камерная. Мне ни к чему, чтобы читатель мой слишком бы отвлекался на героев и на эпоху. Ему, читателю, наоборот, надо тоньше настроить слух. «Актуальная тема», «масштабный герой» – это не художественные средства, а возбуждающие. Средства возбуждения в публике интереса к тексту. Оно, наверное, и неплохо, если такой интерес у публики возникает, но может быть, для начала нам всем стоило бы научиться заново читать и писать по-русски.

– В чем вы видите свое писательское призвание? В самовыражении, в воспитании читателя, еще в чем-то?

– Вопрос по сути метафизический. Я есть, я пишу, у меня получается. Значит, я призван. Этого знания мне достаточно. Прозаик ведь такой же художник, как всякий другой – композитор, живописец. Для чего балерина танцует? Слабо верится, что она так кого-то воспитывает. Но кого же она выражает – неужели саму себя? А тогда откуда она взялась – такая? Если балерина задумается, она перестанет взмахивать своими замечательными ногами, но этого как раз не надо. Есть хорошее выражение: «всяк по-своему Господа хвалит»; вот и я стараюсь в меру своих слабых сил.

– Вас называют ярким стилистом, а что вы сами думаете о своей прозе?

– На фоне того, что зовется у нас современной прозой, ярким стилистом прослыть не штука. Но если я и стилист, то не сугубый, без фетишизма. Да, я высиживаю свои тексты; я хочу, чтобы слово звучало живо, то есть, точно и неожиданно; но ведь на то я прозаик. Однако желающий мог бы сыскать в моей прозе также и материал для умственного постижения. Ее интеллектуальное содержание таково, что в глаза не прыгает и требует некоторого раскодирования, но оно есть. Умнейшие из наших литературных критиков его находят или подозревают. Сам я думаю, что моя проза – это явление, пусть и ничтожное, но вшитое глубоко в контекст русской традиционной литературы.

– Современная литература оказала на вас какое-то влияние в плане становления как художника?

– Что считать современной литературой? Если российскую постсоветскую, то на какого художника она может оказать влияние? Переводную читать я не в силах. Вообще мое становление как человека и будущего художника происходило в ХХ веке, а ХХ век в моем представлении – это век великой поэзии. Вот о нее, об эту поэзию я, видимо, и ушибся. Прозаики отдыхали. Впрочем, раннюю Петрушевскую, я, помнится, читал с удовольствием.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Прозаики начала ХХ века прямо наследовали русской великой классике.

Чему наследуем мы сегодня? Советской литературе? Но она не оставила завещания. Современная наша проза руководствуется, я бы сказал, не ГОСТом, а ТУ; она – мерило самой себя, и относительно себя самой мелкой быть не может. Главное, что читатель, он же потребитель литературных услуг, выглядит вполне довольным. В наши дни миром правит экономическая целесоообразность; нынче важно соотношение цены и качества. Хорошая проза не окупает вложенного в нее труда, поэтому ее так мало. На хорошую прозу нет общественного заказа, и кто тут измельчал раньше – писатели или общество – это большой вопрос. Раньше я наивно думал, что наша проза, избавленная от идеологической повинности, должна возродиться как вид искусства. Но этого не произошло. Стиль, язык, качество собственно текста, не занимает сегодня ни текущую литературную критику, ни, как следствие, самих авторов. Нынешняя наша проза не ставит перед собой художественных задач, а если ставит, то ни одной не решила. И по-моему, с ней вот что случилось: выпряженная из телеги обязательного социального служения, она попросту «сбежала в лес и там одичала».

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Произошла эмансипация публики. Она не желает, чтобы кто-то властвовал ее думами, да и вообще больше не желает думать. Публика хочет общения. Шершавыми языками блогов она сама же себя и обслуживает. Писатели чувствуют дух времени и с думами не высовываются. Правда, они не теряют еще надежды снискать читательские симпатии. Они отлавливают настроения, витающие в соцсетях, все эти тренды и дискурсы, и на таком материале ваяют. Получается актуально. Но это ведь означает зеркальную перемену позиции: теперь мы видим уже, что публика сделалась властительницей писательских дум. Литература, как любое искусство, всегда к кому-то обращена. Пока художник чувствует своего «адресата», его усилия имеют смысл. Но я не уверен, что милые люди, мои читатели, с которыми я иногда имею удовольствие встречаться вживую, что вот они-то и суть мои задушевные адресаты. Я настолько самонадеян, что иногда мне кажется, будто я в своих текстах общаюсь с кем-то поверх голов публики. И что же произойдет, если вдруг этих голов не станет? Думаю, ничего страшного. Конечно, я рассержусь, обвиню тупую публику в отсутствии литературного слуха и предреку в связи с этим скорый закат человечества. Потом я притихну, взгрустну, выпью водки и вернусь к своим текстам.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Что ж, в порядке самообслуживания… На месте спрашивающего я бы, наверное, не удержался от дежурного: «Над чем вы сейчас работаете?» И Зайончковский ответил бы мне, что он прилежно трудится над очередным романом. Что этот роман он пишет – для себя впервые – на современном материале, и что центральный его персонаж – человек молодой, много моложе самого автора. На самом же деле с этим вопросом – над чем я сейчас работаю? – я каждое утро сажусь за компьютер. И каждый раз ответ я получаю из текста. Я себя ощущаю Папой Карло, а текст у меня под руками – это мое волшебное полено. Едва я к нему прикасаюсь, он начинает капризничать и путать мои задумки. Вытесать из него что-то стоящее будет делом нелегким, но все-таки я надеюсь: может быть, он когда-нибудь даст мне повод для отцовской гордости.

«Литературная газета», 27 июня 2012 г., № 26

«Без усиления роли писателя страна не решит ни одной проблемы»

Максим Замшев убеждён, что творческие союзы по-прежнему необходимы

Замшев Максим Адольфович – поэт, переводчик, прозаик, публицист. Первый секретарь правления МГО СП России. Родился в 1972 году в Москве. Окончил Музыкальное училище им. Гнесиных и Литературный институт им. А. М. Горького. Лауреат всероссийской литературной премии им. Дм. Кедрина, лауреат Международной литературной премии им. Николы Вапцарова (Болгария), кавалер ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени. Заслуженный работник культуры Чеченской Республики. Автор более тысячи публикаций в России и за рубежом. Поэтические книги: «Ностальгия по настоящему» (1999), «Стихотворения» (2001), «Время на ладони» (2003), «Любовь даётся людям свыше» (2006), «По следам солнца» (2008), «Безоружный солдат» (2010), «Сбежавшие краски» (2012), а также романы: «Аллегро плюс» (2007), «Избранный» (2009).

– Максим, ты уже 12 лет работаешь в МГО СП России. В последнее время о союзах писателей говорят разное. В частности, раздаются и голоса о том, нужны ли они вообще. Что ты обо всём этом думаешь, зная ситуацию изнутри?

– Да, действительно, ситуация с писательскими союзами сейчас непростая.

Иногда на поверхность выплёскиваются темы, которые можно назвать скандальными. Со страниц литературных изданий сыплются обвинения одно другого хлеще. Не хотелось бы их комментировать, поскольку я считаю, что суть не в каждом конкретном случае, а в системе. Очень печально, что писательские союзы, утратившие после развала СССР свой государственный статус, оказались в таком положении и вынуждены буквально клянчить деньги в стране, где одна десятая стоимости какого-нибудь футболиста известной команды могла бы реально помочь тысячам тех, кого можно отнести к духовной элите. Нам все эти годы твердили: ваших союзов много, разберитесь сперва между собой. Это ерунда. Да, жизнь творческой интеллигенции не может не отражать жизнь общества. И катастрофический мировоззренческий раскол 1991 года не мог на ней не сказаться. Союзы раскололись по идеологическому принципу. Но сейчас, я уверен, и руководство МГО СП России, и Союза писателей Москвы, и российских писательских союзов едва ли расходятся в главном: без настоящего усиления роли писателя в обществе, без обоюдного созидательного начала власти и интеллигенции в стране не удастся решить ни одной серьёзной проблемы.

– Но сегодня многие авторы вполне себе обходятся и без союзов писателей, никуда не вступают, издают книги, публикуются.

– Конечно. Есть издательства, газеты, разные фонды и прочее. Но есть и такой жёсткий закон: когда что-то не нужно – оно отмирает. Союзы писателей не только не отмирают, но и по мере сил действуют. А МГО СП России, несмотря на все вышеперечисленные тяготы, сумело в 90-е годы отстоять свой особняк и теперь, эксплуатируя его (за все эти годы, кстати, не получив ни одной налоговой, фискальной или прокурорской претензии), имеет возможность вести деятельность на регулярной основе. Например, до конца года мы вместе с Департаментом внешнеэкономических и международных связей города Москвы проводим грандиозный Конгресс писателей-соотечественников, куда съедутся авторы из более чем 30 стран мира. Регулярно проходят творческие вечера, презентации, разного рода акции, собирающие большое количество народа. Большинству писателей интересно жить жизнью МГО СП России, а тех, кто ещё не в этом кругу, я приглашаю к нам присоединиться – они не пожалеют. В эпоху нарастающей энтропии существование писательского цеха – чрезвычайно полезное лекарство от одиночества. А если к моему голосу, с которым, как я надеюсь, многие солидарны, прислушаются те, кто принимает решения во властных структурах, то мы сможем говорить не о выживании, а о периоде расцвета.

– Хорошо, но есть ещё аспекты. Одна из основных претензий пишущей братии к МГО – приём в организацию людей, мягко говоря, не блещущих талантом. Всё же писательское удостоверение должно свидетельствовать об определённом уровне его обладателя, но часто всё происходит как раз наоборот. Что-то в этом плане предпринимается? Будут ли ужесточены правила приёма, будет ли проведена переаттестация тех, кто был принят в последние годы?

– Когда я слышу выражение «пишущая братия», мне хочется рассмеяться.

Что это за братия такая? Три-четыре скандалиста, вечно всем недовольных? Если у кого-то из писателей есть вопросы, пожелания, предложения, просьбы к руководству МГО СП России – наши двери всегда открыты. А если не придут, значит, это их мало волнует. Что касается того, что в организации не все гении, то этого и не должно быть. Как и Литинститут не может выпускать по 60 писателей в год. Будут ли ужесточены правила приёма? Они уже ужесточены, в частности ограничены количественно. Но это, поверь, не главное. Надо думать о лучших членах союза, о том, как поддержать их, а не о том, как выявить или наказать худших. Вот для этого и нужна творческая аттестация как некий смотр литературных сил! Конечно, технически это будет непросто. Будут объективные и необъективные возгласы: а судьи кто? Но мы будем стараться создать максимально гибкую и точную систему и, кстати, очень надеемся на помощь «Литературной газеты» в этом вопросе. Если уж создавать некую аттестационную комиссию, то в её состав должны входить люди, авторитет которых неоспорим.

– Года два назад при МГО были открыты платные писательские курсы.

Я, честно говоря, сомневаюсь, что можно научить человека хорошо писать. Если есть талант – он и сам научится. А если нет, то пусть ему хоть самые видные авторы дают советы и лекции читают – всё равно ничего не выйдет. Да и Литинститут вроде как никто не отменял, а там всё же студентам предоставляют систематизированное обучение. Вот я и не пойму: вам-то это зачем нужно? Просто срубить денег с графоманов?

– Срубить денег с графоманов за курсы – это сильно звучит. Но графоман в своём классическом виде никогда учиться не пойдёт. Он самодостаточен и агрессивен в утверждении своего псевдовеличия. Курсы проводит, кстати, не МГО СП России, а Союз писателей-переводчиков. Организация нам дружественная, которую мы поддерживаем в этом проекте. Я вижу эти курсы крайне важным делом, поскольку оно позволило выявить достаточно большое количество интересных авторов, желающих участвовать в литературном процессе. Неправильно будет думать, что на курсах идёт обучение писательству. Скорее, это серия литературных консультаций, проводимых очень уважаемыми людьми. Это Михаил Бойко, Андрей Щербак-Жуков, Дмитрий Володихин, Дмитрий Силкан, Данила Давыдов. Одни из них члены МГО СП России, а другие – Союза писателей Москвы. Так что это такой межписательский проект, и у него, я уверен, большое будущее.

– За последние годы ты написал несколько романов, которые выходили отдельными изданиями. А со стихами как же?

– Последняя книга стихов вышла совсем недавно, весной. Называется она «Сбежавшие краски» и включает в себя стихи последних лет. Есть такая распространённая точка зрения, что трудно писать и стихи, и прозу, что у поэтов проза не получается и т. д. Я думаю, что нельзя замыкаться в одном жанре только потому, что общественное мнение так считает. Надо писать то, что хочется писать, а уж ждёт тебя успех или провал – время покажет. Тем более что нынешняя культурологическая ситуация, несмотря на издательское стремление к чёткой унификации, диктует поиск синтеза и разных жанров, и разных стилистических элементов, и в этих условиях загонять себя в одно жанровое стойло не всегда оправданно.

– Ты ведь ещё и переводишь активно. А твои стихи на иностранные языки переводились?

– На болгарский, македонский, сербский, румынский, греческий и азербайджанский. Отдельные книжки мои выходили за рубежом. Ну и сам я, как ты заметил, активно перевожу. Это только расширяет кругозор писателя.

– А на прозу не собираешься окончательно переходить? Не было таких мыслей?

– Мыслей, признаюсь, не было, а если бы и были, то от меня мало что зависит. Бог дал, Бог взял. Пока хватает сил и на прозу, и на поэзию, и творчески я перед собой честен – стараюсь вкладываться на полную катушку. Но… всякое писание – всегда риск, и не всегда оправданный. Сносно ли получается, хорошо ли, блестяще? Сам ты никогда не определишь. Да и мнения критиков и экспертов не всегда объективны по горячим следам. Нужно, чтобы восприятие твоего текста отстоялось, прожило отрезок жизни, отражаясь в чужих глазах и мыслях, тогда будет что-то понятно о его талантливости или, наоборот, посредственности, равно как и о длине и объёме его литературного бытования.

– Ты – литчиновник в таком классическом варианте: занимаешь высокий пост в МГО, входишь в различные комиссии, возглавляешь фонд Петра Проскурина, курируешь издательские проекты и так далее. Однако бытует мнение, что подобного рода деятельность сильно вредит таланту писателя, скукоживает его, истощает. Положа руку на сердце, признайся: насколько всё это мешает твоему творчеству?

– Могу положить руку и на сердце, и куда угодно, чтобы ответственно заявить: писателю, если он действительно писатель, ничего не мешает писать, кроме него самого, то есть тех процессов, которые происходят внутри его творческого сознания и иногда способствуют творческому росту, а порой вгоняют в депрессивный застой. Причина не во внешней жизни, а во внутренней, вернее, в неумении эту внешнюю жизнь так распределить внутри себя, чтобы она тебя не разрывала. Мне мои общественные занятия не мешают, а наоборот, помогают. В башне из слоновой кости многого не насочиняешь в наше время. Чем больше вокруг тебя людей, тем слышнее звон их судеб, а значит, больше шансов подхватить этот звон и рассыпать его тона по своим произведениям. О фонде Петра Проскурина хочется сказать отдельно. Хорошо, что он был создан усилиями семьи писателя при поддержке общественного деятеля и литератора Альберта Петровича Иванова. Благодаря его деятельности имя выдающегося писателя не забывается, несмотря на то что некоторые либеральные деятели очень бы этого хотели.

– Несколько лет ты возглавлял журнал «Российский колокол», что с ним сталось? Есть сайт, где периодически что-то выкладывается, но в бумажном варианте я не видел его уже лет пять.

– К сожалению, кризис нарушил периодичность выхода журнала, в 2010 году вышел один номер, а в 2011-м мы вынуждены были взять паузу в связи с экономическими причинами. Сейчас я с удовольствием сообщаю, что очередной номер находится в типографии, и я полагаю, когда это интервью увидит свет, он уже выйдет к читателям. Обновлённая редколлегия ставит своей задачей максимально выявить всё значимое в современном литературном процессе, невзирая на эстетические, клановые и личные предубеждения.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Я считаю, что в нашей литературе сейчас много ярких личностей. Время, его напор, его трагические антиэстетические обстоятельства вывели профессию писателей в ту область жизни, где корысть и карьеризм фактически исключены. Поэтому в профессии остались только те, кто действительно не может представить свою жизнь без литературы, без творчества, без почти маниакального желания расставлять слова в только одному автору понятном, магическом порядке. А это в любом случае люди, не лишённые отчаянной силы, построившие свой житейский сюжет на индивидуальном, а не на общем. Я вообще очень люблю писателей. Это соль земли. А то, что общество сейчас это недостаточно понимает, – проблемы общества, а не писателей, которые связаны значительно крепче с вневременным, чем с сиюминутным.

– Почему писатели перестали быть властителями дум? Можешь ли ты представить ситуацию «литература без читателя» и будешь ли продолжать писать, если это станет явью?

– Этот вопрос требует уточнения. В частности, обозначения периода, когда писатели были властителями дум. Если говорить о XIX веке, то влияние писателей на жизнь ощущалось во всём. Ощутимый социальный и общественный подъём писательство испытало в советские времена, особенно в период 60–80-х годов XX столетия. Ещё многие помнят, когда «толстые» журналы достигали миллионных тиражей. Чем объясняется такой интерес к литературе в те годы и куда он делся сейчас? Ведь поколение читателей «толстяков» не могло полностью вымереть? У меня на этот счёт имеется своя теория. Советская жизнь в разные годы по-разному, но всегда была определённым образом нормирована. Обычный человек жил по готовым обиходным схемам и получал впечатления из внешнего мира достаточно дозированно. Поэтому чтение являлось чуть ли не единственным прорывом к настоящей свободе, в текстах своих современников искались ответы на самые животрепещущие вопросы. Теперь всё изменилось. Человеку предлагается целый спектр вариантов времяпрепровождения – от ночных клубов до головокружительных туров, от тысячи телеканалов до миллионов интернет-порталов любой направленности. Всё, как мы хотели. Свобода выбора. Хочешь – делай, хочешь – не делай. Хочешь – читай, хочешь – нет. И оказалось, что наш отечественный человек не всегда хотел того, что ему предначертали русские писатели-гуманисты. Не все выбрали во всём этом изобилии умную книгу. Литература без читателей? Едва ли это возможно. Но если это станет явью, писать, конечно, не прекращу, поскольку прямой связи между писателем и читателем не существует. Литература – это прежде всего взаимоотношения пишущего и некой энергии, проводником которой он является.

– На какой вопрос ты бы хотел ответить, но я его не задал?

– Я бы хотел, чтоб ты меня спросил и про группу Pussi Riot, и как я отношусь к той вакханалии, которая вокруг них происходит? Сам же и отвечу. Если бы у них были бы нормальные родители, они бы их крепко выпороли и не выпускали бы некоторое время из дома. Коли так не произошло, нашим уважаемым церковным иерархам нужно было бы сказать обществу, что Божий суд, который ждёт хулиганок, значительно страшнее суда мирского, а потому не на земле их судить. Пусть ждут и трепещут. А так это лишь повод отвлечь внимание от куда более серьёзных проблем страны. Если бы эти девочки выросли на серьёзных книгах, а не в эпоху медиаидолов, они занимались бы совсем другими делами. Если в обществе был бы нормальный моральный климат, а не нынешний, держащийся на постоянном вранье и цинизме как с либеральной, так и с консервативной стороны, то мы бы выглядели значительно достойнее во всех областях жизни.

«Литературная газета», 3 октября 2012 г., № 39

«Я не отношусь к писателям-отшельникам»

Александра Кабакова тревожат «левацкие» настроения в литературе и раздражают графоманы в Интернете

КНИГИ НЕ ПРИНОСЯТ ДОХОДА

– Александр Абрамович, Вы стали известны в перестроечное время после повести «Невозвращенец», которая затем была переведена на многие языки и вышла в двух десятках стран… Как это повлияло на Вашу писательскую судьбу?

– Ну, в общем, это была приятная неожиданность. Но это повлияло главным образом на то, что я стал гораздо больше писать. На мой взгляд, успех писателю необходим для того, чтобы он лучше работал.

– Часто бывает, что серьезный успех накладывает определенный отпечаток на авторское имя, и человека ассоциируют только с одним произведением…

– Такое было, к сожалению. И меня это очень раздражало. Это достаточно неприятно, когда выходит роман за романом, а тебя продолжают считать автором одной книги. В итоге мне удалось переломить ситуацию, когда вышел роман «Все поправимо», и тем более «Московские сказки». Эти вещи имели самостоятельный успех, который, может быть, не уступал успеху «Невозвращенца». Просто переводов на другие языки было меньше, поскольку интерес к России на Западе резко упал.

– Вас постоянно приглашают в различные жюри, на фестивали. Это не надоедает, не мешает творчеству?

– Это часть профессиональной работы. Если человек занимается литературой, то он занимается и сопутствующими ей делами. Есть, конечно, писатели-отшельники, но я к ним не отношусь. Я веду обычную жизнь профессионала. А это означает не только писать, но и принимать участие в каких-то литературных событиях.

– Книги приносят сейчас доход?

– Приносили некоторое время. Когда были еще преимущества советской системы книгоиздания и книгопродажи, но уже не было цензуры. Это конец 80-х – начало 90-х годов. Потом долгое время книги не приносили практически ничего. Писательство стало совершенно бескорыстным занятием. Ну, вот смотрите, за большой роман, который пишется уж никак не меньше года, автор получал тысячу долларов. Согласитесь, это несерьезно… К счастью, у меня есть профессия, которой я занимаюсь всю жизнь. Я журналист, редактор.

– А пятитомник?

– Пятитомник мой продается хорошо, но он не может приносить таких денег, как новая книга. Это же переиздание старых вещей.

– Вот сейчас Ваш новый роман «Беглецъ» получил премию «Книга года» в номинации за лучшую прозу. Как это отразится на Ваших финансах? И что для Вас значит эта победа?

– «Проза года» – это серьезное признание, это приз профессионалов-издателей. Я получил его уже во второй раз – впервые в 2005 году за «Московские сказки». Приятно… А на финансах это никак не отразится – приз безденежный. Зато престиж.

ИНТЕРНЕТ ПООЩРЯЕТ НЕПРОФЕССИОНАЛИЗМ

– Года три назад Вы утверждали, что Интернет убивает литературу…

– Вы знаете, ядо сих пор придерживаюсь такого мнения. Ну, не конкретно Интернет, убивает, конечно. Для меня это прежде всего инструмент, справочник, позволяющий следить за текущими событиями… Но есть такая составляющая интернет-жизни, как сетевая литература. Она пока еще не убила настоящую литературу, но добивает ее. В сетевой литературе отсутствует экспертная составляющая. Если человек хочет издаться на бумаге, то он должен предъявить свои сочинения редактору, издателю, потом уже эти сочинения будут оценивать критики… Словом, происходит отбор, отсеивание того, что не представляет никакой художественной ценности. А в Интернете этого нет, любой может написать что угодно, нажать на пару кнопок и опубликовать это неограниченным тиражом. Из сетевой литературы в бумажную приходит то, что представляет для нее серьезную угрозу, портит вкус читателя окончательно.

– Но имеются примеры, когда известные авторы, которым вроде бы дополнительная реклама ни к чему, приходят в Интернет, заводят блоги в том же «Живом журнале»…

– Эти люди состоялись не в Интернете. И литераторами их признали вполне компетентные специалисты. И если хочется этим авторам вести блоги в «Живом журнале» – это их дело, вот и получается у них такая бесконечная встреча с читателями. Лично мне хватает «живых» встреч с читателями, они не столь редки.

– А как тогда заявить о себе молодому автору, предположим, из провинции? В Интернете он может свободно публиковаться, а в том же «толстом» журнале, если случайно и появится, то кто его прочтет, учитывая нынешние тиражи?

– Тут я не могу согласиться. Сейчас, как и прежде, публикация в «толстом» журнале – это серьезная заявка. И кому надо – те автора заметят: критики, издатели. Конечно, журналы выходят уже не миллионными тиражами, но такая большая аудитория начинающему литератору и не нужна. А вот Интернет как раз поощряет непрофессионализм, это в основном прибежище графоманов. Если начинающему писателю хочется сиюминутной известности, то он ее, при желании, в Интернете добьется; получит свои 10 тысяч рецензий в стиле «аффтар жжот», «аццкий сотона» и так далее. А на самом деле он совсем не «жжот», и никакой он не «сотона». Если его интересует именно такого рода «успех», то никаких проблем. А если он претендует на что-то большее, то должен посылать свои тексты в «Новый мир», в «Знамя», в «Октябрь». И для молодых в наше время гораздо больше возможностей профессионализироваться, чем прежде. Есть премия «Дебют», на которую в прошлом году было подано 50 тысяч рукописей. Такого не было даже в советские времена, там бы 49 тысяч были отбракованы по одним только идейным соображениям. Есть семинар молодых писателей в Липках, все есть! И это все то же самое, что было при Советах, только без идеологической окраски.

ЛЕВЫЙ МАРШ

– Вы как-то сказали, что с властью Вас ничто не может примирить кроме ее врагов.

– Когда я познакомился с ее друзьями, то продлил это высказывание: «Ничто не может меня примирить с властью кроме ее противников, и ничто не может привить к ней такое отвращение, как ее сторонники». Потому что сторонники гораздо хуже противников. С противниками я могу еще спорить, а со сторонниками у меня, извините, даже на одном гектаре не получается…

– Неужели все так беспросветно на самом деле?

– Да нет, не все. Трудно представить, чтобы генсек КПСС принял молодых писателей, среди которых были бы не только певцы БАМа и комсомольских строек, но и явные диссиденты. А на встрече с Путиным присутствовал, допустим, Захар Прилепин, активный функционер запрещенной Национал-больше-вистской партии. И он был приглашен в Кремль! И что тут внушает некоторую надежду – не только был приглашен, но и пошел. Это говорит о большей вменяемости, как тех, так и других. Впрочем, «шестидесятники» тоже пытались договариваться с властью. Но как только она начала рушиться – они с удовольствием ее подтолкнули.

– Может, та власть была просто менее гибкой?

– Более гибкой власти, чем нынешняя, на мой взгляд, в России не было. Вы довольно точно сформулировали. Именно гибкой.

– Но и Вас власть привечает…

– Да, привечает. Включает в какие-то официальные писательские делегации, спасибо, конечно. У нас сейчас в писательском мире есть люди, которые стремятся приблизиться к власти или же демонстративно ей противостоять. Я не имею отношения ни к тем, ни к другим. Меня вполне удовлетворяет отсутствие цензуры и указаний «сверху».

– У меня такое впечатление, что отсутствие цензуры и указаний нанесло больший удар по почвенникам, нежели по западникам. Первые как-то совсем заглохли…

– Пока почвенники и либералы-западники в меру своего таланта противостояли советской власти, а они в равной степени ей противостояли, в почвенническом лагере выдающихся авторов, я бы сказал, было больше. Ну, уж никак не меньше. Тот же Василий Белов… А посмотрите, что сейчас делается? Эти люди состарились и совершенно утратили дар Божий. Трудно сказать, от старости это, или Господь наказал за злобу…

– Но есть и молодые почвенники…

– Не совсем почвенники. Это новое направление, весьма для меня тревожное. Но его существование, конечно, следует признать. Это очень одаренные литераторы – даже не почвеннического, а левого направления. И сюда входят почти все молодые авторы, которые хоть что-то из себя представляют, начиная с уже упомянутого Захара Прилепина, и кончая последним «букеровским» лауреатом Михаилом Елизаровым. И альтернатива либеральному крылу в литературе – это уже не почвенники, а вот эти новые левые. Вполне такого европейского образца. Они называют себя национал-большевиками, но, конечно, они левые, а приставка «национал» – на совести провокатора Лимонова. И, кстати, наиболее дальновидные и умные критики и теоретики почвеннического направления приметили этих новых левых, и всячески пытаются затащить их в свой стан.

– А что могут противопоставить этому направлению писатели-либералы?

– А ничего пока. Мало того, что либеральная критика превозносит вот этих же новых леваков даже больше, чем почвенническая, но и среди самих либералов начинает появляться, как сказали бы в тридцатые, «левый уклон». Наиболее характерный пример – присуждение «Букеровской» премии, которая всегда считалась либеральной, Елизарову. На обращение к нему «Господин Елизаров» он сразу заметил «Господа все в Париже». Вот что происходит в нашей молодой литературе. Левый марш какой-то… А интересные и даже очень интересные молодые прозаики есть. Остается ждать, когда они повзрослеют и избавятся от идеологических иллюзий.

«Литературная газета», 23 сентября 2009 г., № 38

Хвалу и пустоту приемли равнодушно

Недавно услышалось: «Кабыш? А что, она ещё что-то пишет? Да она же давно пропала…» О том, куда и почему «пропадают» поэты, мы и говорим сегодня с Инной.

– Начнём пусть и с банального, но достаточно интересного вопроса: вы поэт или поэтесса?

– Этот вопрос, как вы понимаете, мне задавали неоднократно. Так что я вполне определилась с ответом. Конечно, в поэзии, как и вообще в мире, существует «мужское» и «женское». Понятно, что у женщины свой жизненный опыт, взгляд на мир, отношение к быту, но всё это как бы «почва». Предложу такую метафору: цветок. Он укоренён в «почве», но на определённом уровне – уровне «чашечки» – это перестаёт быть важным: происходит прорыв в «небо», в «общечеловеческое» (если угодно, «слишком человеческое»). Могу пояснить это на примере своего, не побоюсь этого слова, хрестоматийного стихотворения «Кто варит варенье в июле». Казалось бы, там абсолютно женские реалии: кухня, варенье, муж, любовник. При этом выруливает оно в совершенно другую сторону:

Кто варит варенье в России,

тот знает, что выхода нет…

«Тот» – это кто, мужчина или женщина? Непонятно. Точнее, неважно. Русский человек. Я поняла это гораздо позже, чем написала. Да и то не сама: «объяснил» Евгений Евтушенко. Он сказал: «Посмотри, какой у тебя парадокс: ведь логически здесь должно быть «та», а не «тот»!.. Но, как сказал другой поэт, бывают странные сближения.

– Вы когда-то работали пионервожатой, теперь – долгое время уже – учительницей. Это даёт что-то в плане творчества? Или напротив?

– Для меня работа – это жизнь. Даёт она что-то или отнимает? Поди разберись. Одно я знаю точно: между мной – учительницей, мной – поэтом и мной – женщиной нет никакого зазора. Иго моё благо, и ноша моя легка.

– Если бы вы взялись писать объёмный очерк о современной русской поэзии, то какое место в ней отвели бы себе?

– Как известно, «нам не дано предугадать, как слово наше отзовётся». О себе же могу сказать, что я одиночка и всегда ею была. Я совершенно не тусовочный человек. Богема для меня – нечто чуждое и отвратительное. Если я куда-то еду и выступаю, то только из уважения к пригласившим и понимания, что публичные выступления – это часть профессии (если поэзию можно назвать профессией). Я не люблю литературных групп и объединений (хотя уверена, что для начинающих они нужны). У меня есть несколько друзей-поэтов, чьё мнение для меня важно. Это люди разных поколений и эстетических пристрастий. И когда мне нужен отклик на что-то только что написанное, я звоню этим «может быть, трём» и читаю. Иногда по их совету что-то правлю, иногда – нет. Что касается моей значимости как автора, то, смею надеяться, что мне удалось выразить какие-то чаяния (и отчаяние) своего поколения. Боже упаси думать, что я одна сказала за всех, но свою лепту, безусловно, внесла. И мой голос не потерялся. Вообще же жить нам довелось в непростое время: детство – отрочество – юность пришлись на одну страну и век, а взрослость – на другие. Это, безусловно, тяжело. Но времена ведь не выбирают: в них, как сказал ещё один поэт, живут и умирают.

– Считается, что гений приходит вовремя, то есть тогда, когда он имеет возможность развиться, в полный голос заявить о себе. Когда условия этому благоприятствуют. Одна поэтесса рассказывала мне, что после дебютной публикации в «Нашем современнике» в 89-м году проснулась знаменитой – ей писали письма, звонили, начали всюду приглашать. Причём «Наш современник» был не самым популярным изданием, но и его тираж тогда достигал полумиллиона экземпляров. А сейчас что? Да опубликуйся ты хоть в десяти, хоть в двадцати «толстых» журналах, всё равно никакого серьёзного резонанса не будет. Как быть новоявленным гениям?

– Насчёт гениев не знаю: не видела. Что же касается нашего поколения, то с эпохой, несмотря ни на что, нам повезло. Все мои плюс-минус ровесники: Дима Быков, Вадим Степанцов, Виталий Пуханов, Вера Павлова, Лена Исаева – состоялись. Ведь чем были перестроечные годы? Страна заново открывала для себя свою литературу, в частности, Серебряный век и русское зарубежье. «Толстые» журналы распирало от публикаций, за ними стояли в очереди, зачитывали до дыр. Но всякой эпохе перемен нужны не только мёртвые, но и молодые писатели: она реабилитирует тех, кого гнобила, и лихорадочно ищет новые имена. Мы тогда пришлись ко двору: нас печатали, читали, приглашали выступать. Моя первая публикация состоялась, что показательно, в 85-м году в альманахе «Поэзия». Через пару лет вышла подборка в «Юности». Вы не поверите, но эта «юношеская» публикация повлекла за собой шквал звонков и гору писем. Когда я приехала в редакцию, мне вручили мешок с этими письмами. Сегодня такое даже представить трудно. Нас вынесла волна перестройки. Думаю, мы последнее поколение, чьи стихи вызвали какой-то резонанс в обществе. Ведь перестройка была как бы второй «оттепелью», а мы как бы «шестидесятниками». Но именно «как бы». На нынешних молодых смотрю с глубоким сочувствием: тяжело начинать в такое глухое время, когда всё можно и ничто не нужно, когда все разбрелись по тусовкам, группам, салонам, союзам.

Один лагерь ничего не хочет знать о другом, в каждом свои кумиры, свои премии. Не представляю, как сегодня можно заявить о себе, какими качествами нужно обладать, чтобы стать по-настоящему – в масштабах страны – известным. Разве что действительно нужно быть гением.

– А сейчас вы ощущаете пристальное к себе внимание со стороны читателей, критиков?

– Читателей ещё туда-сюда, а критиков абсолютно нет. Меня в упор не видят и, что хуже, не слышат. Но я по этому поводу не переживаю – просто констатирую факт. Наверное, в молодости такое внимание нужно (и оно, кстати, у меня было), а сейчас, когда уже написан определённый корпус вещей, когда ты уже сказал своё слово, – не особенно. Приходит понимание того, что, – как бы пафосно это не звучало, – если тебе дан дар, его нужно реализовать, выполнить своё предназначение. Я для себя, перефразируя классика, придумала девиз: «Хвалу и пустоту приемли равнодушно».

– Тут ещё, наверное, уместно будет вспомнить о негласном заговоре сетевиков – людей, которые пришли в литературу в конце 90-х и в «нулевые» годы. Есть такое мнение, что многие из них, ставшие в последние годы культуртрегерами, критиками, руководителями популярных интернет-порталов, стараются «не замечать» тех, кто был известен раньше. Мол, вы свою порцию славы получили, и будет с вас, а теперь пришло наше время, мы будем решать, кто тут поэт и о ком следует говорить.

– Иногда действительно приходит мысль: почему все так упорно молчат? Вот я начала писать рассказы, они выходят в «толстых» журналах – и тишина. Я, конечно, давно с этим смирилась, но думается, что это неверно по сути.

– А что должно произойти в стране, чтобы ситуация изменилась? Чтобы люди начали снова интересоваться поэзией и покупать книги стихов по своему вкусу, а не по корпоративным рекомендациям, часто грешащим избирательностью?

– Если в школе урезают часы, отведённые на литературу, если грозятся снова урезать зарплаты учителям, то о чём вообще можно говорить? Я глубоко убеждена: исчезнет литература из школы – исчезнет из жизни. Школа – последний бастион. Нужно решить сначала судьбу Пушкина и Достоевского, а уж потом говорить о статусе современного писателя, о тиражах, критике, гонорарах.

– Тем не менее количество писателей не уменьшается. Все говорят о кризисе в литературе, но в той же поэзии сейчас масса замечательных авторов, сколько новых имён!

– О кризисе в литературе говорят те, кто ничего не читает. А поэзия у нас, на мой взгляд, цветущая: столько имён – и старых, и новых. И это неудивительно: русских человек жив словом. Нужны планомерные и длительные усилия, чтобы сломать этот механизм.

– В шестидесятые поэты собирали стадионы, в восьмидесятые – концертные залы, а теперь ютятся по кафешкам и читают в основном друг другу… Что дальше?

– Так и хочется ответить: «Дальше – тишина», но уж больно пессимистично выходит. Что касается поэтов, то они были и будут всегда («так природа захотела») вне зависимости от того, нужны они или нет. Дело в том, что поэзия – это не чья-то прихоть, это та красота, которая противостоит распаду, жестокости, злу. Поэзия объективна. Самим фактом своего существования она если и не спасает мир, то удерживает его на какой-то грани. У каждого поколения поэтов свой крест: кого-то ссылали, кто-то воевал, кого-то запрещали. С этим остаётся только смириться.

– Но нельзя же сказать, что государство совсем уж плюнуло на писателей? Вот только что президентскую премию для молодых деятелей культуры получила Мария Маркова из Вологды, отличный поэт, номинированный, кстати, «Литературной газетой»…

– Помню, к нам в студию «Луч» (а я несколько лет посещала эту – чуть не сказала «всемирно» – знаменитую студию) пришла Татьяна Толстая. Разговор зашёл о сталинских временах, и Татьяна Никитична остроумно заметила, что никакой логики в арестах писателей не было: этого посадили, этого посадили, а этого не посадили. Какой-то рок. Фатум. Мне кажется, то же происходит и с награждениями писателей: этому не дали, этому не дали, а этому дали. Рок. Фатум. Но за Марию Маркову я искренне рада.

– Процент авторов, готовых говорить неугодные властям вещи, примерно одинаков во все времена. А русская поэзия традиционно была оплотом вольнодумства. Того же Лермонтова за «Смерть поэта» – достаточно безобидное по нынешним меркам стихотворение – отправили в ссылку. В тридцатые годы прошлого века за «неправильные» стихи и высказывания расстреливали. А в наши дни, пожалуйста, борись, возмущайся, ругайся, вряд ли тебе что-то сделают. Но борцов не особенно много…

– Во-первых, у современных поэтов есть другие протестные формы: можно быть публицистом, блогером, участвовать в телепередачах, ходить на митинги. Во-вторых, все попросту устали от политики. А в-третьих… что касается лично меня, то я предпочитаю обращаться прямо к «значительному лицу», в смысле Богу, а не к «секретарям». Пусть даже генеральным.

– А кто мешает видным писателям собраться и выступить в прессе по этому вопросу? Подписать обращение к президенту, правительству, Министерству культуры. Причём писателям, представляющим не один какой-нибудь лагерь или союз, но вообще всем. Вот хотя бы по поводу сокращения часов на преподавание литературы в школе. Однако никаких коллективных выступлений писателей нет. Самое известное писательское обращение к власти – это печально знаменитое «письмо сорока двух» в поддержку Ельцина и с призывом «раздавить гадину» в 93-м году.

– Думаю, не хватает какой-то воли. Все всё понимают, а сделать решительный шаг не могут. Какая-то всеобщая апатия, разобщённость. У покойного Алексея Дидурова были такие строки:

Это время велит разбежаться

и спасаться всем по одному!

Такова ситуация в обществе в целом и в писательском сообществе в частности, ибо часть не может отличаться от целого. Но парадокс в том, что спастись по одному не получится: по одному можно только гибнуть.

– А почему бы вам не стать инициатором такого обращения? Вы так чётко всё излагаете, знаете проблематику, вам, как говорится, и карты в руки…

– Я не очень представляю себя в роли матери Отечества. Но, пользуясь случаем, хочу предложить «ЛГ» выступить с протестом против новых образовательных стандартов, в которых литературе отводится статус предмета по выбору. Эти «выборы» могут нам дорого обойтись. Может, я наивная, старомодная et cetera, но я уверена, что без русской литературы не будет России. Вернуть литературу на то место, которого она по праву заслуживает, вот, как писал один (одна) из моих любимых поэтов, для меня – «главная нужда сегодняшнего дня». А о своём я уже не заплачу.

«Литературная газета», 10 августа, № 32–33

«Война не закончилась»

Известный публицист, критик и философ Александр Казинцев, отметивший недавно своё 60-летие, по-прежнему в строю и готов к новым баталиям

Казинцев Александр Иванович родился в 1953 году в Москве. Окончил факультет журналистики МГУ и аспирантуру при МГУ по кафедре критики и публицистики. 33 года работает в журнале «Наш современник». Автор книг «Новые политические мифы», «Россия над бездной. Дневник современника 1991–96», «Симулякр, или Стекольное царство», «Возвращение масс» и др. Лауреат многих премий, втом числе Большой литературной премии за лучшую книгу 2010 года. Живёт в Москве.

– В 70-е годы прошлого века вы издавали альманах «Московское время». Потом ваши пути с «москвовременцами» (Гандлевский, Цветков, Кенжеев) резко разошлись. Почему?

– Вы не упомянули два ключевых имени – Александр Сопровский и Михаил Лукичёв. Саша – поэт большого таланта и большого сердца. Я дружил с ним со школьных лет. Мы задумали издание альманаха, дали ему название. На нас двоих лежала работа по подготовке и выпуску сборника. Миша – тонкий художник-график, он иллюстрировал «Московское время». Гандлевский, Кенжеев, Цветков присоединились к нам, подружившись с Сопровским. Каждому было едва за двадцать. А потом мы повзрослели и разошлись. Цветков и Кенжеев уехали на Запад. Сопровский погиб. Лукичёв умер. Гандлевский начал печататься в «Знамени». Я стал сотрудником «Нашего современника».

– А личные отношения поддерживаете с кем-то из бывших единомышленников? Или вы для них теперь слишком одиозная фигура?

– С Мишей я дружил до его смерти. Историк по образованию, он занял ответственный пост директора Центрального архива древних актов. Перестройка, в стране бардак, финансирования нет. А нужно содержать огромное здание, платить зарплату большому коллективу. Сердце не выдержало. С поэтами другая история. Гандлевский, Кенжеев, Цветков стали ведущими авторами либерального круга. А вы ведь знаете, как там относятся к патриотам вообще и к «Нашему современнику» в частности. Друзья юности старались обо мне не упоминать. Дошло до того, что сам факт моего участия в «Московском времени» пришлось доказывать историкам литературы – спасибо Кириллу Анкудинову! Но время умудряет. В последних публикациях С. Гандлевский и Б. Кенжеев вспоминают о наших отношениях без предвзятости. С Сергеем мы время от времени встречаемся – на писательских форумах, на шествиях «несогласных». Общаемся не то чтобы сердечно, но со взаимным уважением.

– Три десятка лет вы работаете в журнале «Наш современник». Редкое постоянство. А никогда не было желания уйти, скажем, в газету, поменять формат? Да и, чем чёрт не шутит, заняться политикой – вы же когда-то были доверенным лицом Зюганова на президентских выборах. Некоторые публицисты вполне совмещают мыслительную деятельность с политической…

– За столько лет я сроднился с журналом. Начинал работать с «отцами-основателями»: С. Викуловым, Ю. Бондаревым, В. Астафьевым, Г. Троепольским, Е. Носовым, В. Солоухиным, В. Распутиным, В. Беловым. Потом сам привлекал в журнал новых авторов, прежде всего публицистов – И. Шафаревича, А. Панарина, С. Кара-Мурзу, К. Мяло, Ю. Бородая, Н. Нарочницкую. Когда меня приглашали на телевидение и просили представиться, я назывался без должности, просто: Александр Казинцев, «Наш современник». И всё же порой хочется иного. Не формата – масштаба деятельности. Культура чтения, вообще культура, с которой неразрывно связана судьба русского журнала, – явления уникального, бесценного, на мой взгляд, рушится. Тиражи упали катастрофически. «Наш современник» год за годом первенствует по подписке, но это «печальные победы» – тираж недотягивает до 10 тысяч. Так что к газетам с их многотысячной аудиторией меня влечёт. Лет десять назад я, пожалуй, рискнул бы. Но – не звали. А вот недавно позвали. Но в шестьдесят поздновато менять не только место работы – стиль, темп жизни. Политика? Сегодня она неотделима от больших денег. В 90-е я выступал на Манежной, был четвёртым в избирательном списке «Державы», агитировал за президентство Зюганова. Для участия в политике требовались популярность и нравственный капитал. Теперь легко обходятся без того и другого. Зато роль капитала денежного возросла неимоверно. Нет, я не отвернулся от политики, но стараюсь влиять на неё со стороны – как публицист-аналитик.

– Помню себя 17–18-летним, тогда я зачитывался вашими статьями, публиковавшимися в «Нашем современнике». Но сейчас у молодёжи иные ориентиры, появилось много талантливых публицистов, их статьи и колонки довольно популярны, живо обсуждаются в интернете. Вы не испытываете некоторой досады? Всё же вас можно отнести к ветеранам «русского движения», но я бы не сказал, что ваше имя сейчас так уж громко звучит…

– Хотите узнать, не выпал ли я в отстой? Юбилярам такие вопросы не задают, но раз спросили – отвечу. Современно то, что связано с современностью. Я пишу о происходящем на улицах, в коридорах власти, на мировых биржах. И, между прочим, предсказываю, что произойдёт завтра. Впервые на точность моих прогнозов обратил внимание Вадим Кожинов ещё в 90-е. Его особенно впечатлили сбывшиеся предсказания развития событий в 91-м и 93-м годах. А недавно – после «арабской весны» и выступлений «рассерженных горожан» в России – рецензенты моей книги «Возвращение масс» обратили внимание, что я писал о возможности таких потрясений лет за пять до этого. Не без гордости отмечу: о глобальном феномене возвращения на политическую сцену бунтующих масс я написал одним из первых. В России эту тему одновременно со мной затронул Б. Кагарлицкий, на Западе – кумиры левых интеллектуалов А. Негри и М. Хардт. В работе «Поезд убирается в тупик», которая сейчас публикуется в «Нашем современнике», я обратил внимание на ещё одну новацию: резко радикализируется средний класс. Ещё недавно он считался опорой системы, но мировой кризис выталкивает его на улицу, выдвигает в авангард протестов. Этим объясняются и выступления «возмущённых» в Мадриде, и успех Беппе Грилло в Италии, и движение «Оккупируй Уолл-стрит», и Болотная в Москве, и волнения на площади Таксим в Стамбуле, и множество других акций, неизвестных российской аудитории. Конечно, когда обнаруживаешь, что это панорамное видение (а только оно позволяет выявить суть происходящего), что это знание, полученное в обгон других, – о новой роли среднего класса основательно высказался разве что Славой Жижек, – что всё это никому не нужно, охватывает даже не досада – ярость! Не потому что славы не хватило – потому что работа впустую.

– Кто самый яркий публицист современности? И кого вы могли бы выделить из «прорусских»?

– Не стану расставлять коллег по ранжиру. Есть несколько публицистов, к кому испытываю уважение. Из старшего поколения – И. Шафаревич, Ст. Куняев, С. Кара-Мурза, К. Мяло. Из среднего – Ю. Болдырев, М. Делягин, А. Неклесса, А. Севастьянов, С. Сергеев, Д. Володихин. Из молодых – И. Дронов, А. Рудалёв. Прибавлю прозаика Андрея Антипина – мне хочется, чтобы прозвучало имя этого талантливейшего молодого писателя из таёжного района Иркутской области.

– А кого-то из них можно отнести к вашим ученикам? Вообще есть у вас ученики, которыми гордитесь?

– Школы обычно рождаются в институтских аудиториях. И это, как правило, придаёт им научный уклон. Наверное, наиболее яркий пример – школа замечательного историка А. Кузьмина. Он воспитал несколько видных публицистов-историософов. К сожалению, я никогда не преподавал: все силы, время, способности взял журнал. А в редакционной текучке не до воспитания молодёжи. Впрочем, на моём юбилейном вечере, который недавно прошёл в ЦДЛ, многие выступающие говорили, что я повлиял на них. Надеюсь, что это не дежурный комплимент.

– Вы столько написали о «русском вопросе», а собрать наиболее значительные работы и издать какой-нибудь двух– или трёхтомник по теме не хотелось? Или не нашлось издателя? Или это просто никому не нужно?

– И вы о том же! Только что вернулся с Кожиновской конференции в Армавире, где устроитель – Юрий Павлов, литературовед, писавший обо мне, – говорил о необходимости издания трёхтомника. В первый том он хотел бы включить мои стихи (дань эпохе «Московского времени»), во второй – критику, в третий – публицистику. Но такое издание требует немалых средств. Давайте считать нашу беседу коллективным обращением к меценатам.

– Современный литпроцесс в России чем-то напоминает нашу жизнь. Кланы, группы, дутые авторитеты, кумовство, распилы, откаты… Почему так?

– Не состоял, не участвовал, не привлекался. Не то что к клану – ни к одной группе не принадлежал. И в «Московском времени», и позднее был наособицу. Может, поэтому не добился громкого успеха. Сейчас в литературу входят ватагами – как ушкуйники. Я – одиночка.

– И что нужно сделать, чтобы изменить ситуацию? Что должно измениться в сознании писателей? Других-то у нас нет… Или всё-таки есть?

– Не стану строго судить товарищей. Да и судить, убеждён, не за что. Вот вы говорите об откатах, распилах, а подавляющее большинство писателей настоящих денег давно в руках не держали. Насмешница-муза тронула их сердца любовью к прекрасному. Насколько глубоко – другой вопрос. Они потянулись к идеалу, а наткнулись на шоковую терапию, саморегулирующийся рынок, которому идеалы да и сами писатели на хрен не нужны! В столице они кое-как выживают в редакциях. В провинции их спаситель – местный чиновник, и хорошо, если не грубиян, не самодур. Вы спрашиваете: «Что нужно сделать?» Для меня ответ очевиден: помочь.

– Вы регулярно посещаете литературный форум молодых писателей в подмосковных Липках. Но там ведь традиционно солируют либеральные «толстые» журналы. Что вам дают эти выступления перед молодыми авторами? Ведь всё равно они будут больше прислушиваться к «Новому миру» или «Знамени», нежели к «Нашему современнику».

– Широкая публика сейчас не читает журналы. Судит о них с чужих слов: сказал шоумен в телевизоре, написал рецензент в газете. А поскольку медийная сфера в руках либералов, то и отношение к патриотическим изданиям соответствующее. Как его изменить? Замкнуться, наслаждаясь сознанием собственной правоты? Или идти к молодым, в обсуждениях, спорах демонстрируя свою позицию. Согласитесь, второй путь плодотворнее. Поэтому я который год езжу в Липки. В наш семинар в Липках часто приходят любопытствующие. И, как правило, меняют мнение о журнале. Одна девушка воскликнула: «Как непохоже то, что я увидела, на то, что о вас говорят». Именно такой реакции я добиваюсь!

– Значит, борьба продолжается?

– Там же, в Липках, после моего выступления ко мне подошёл главред «Знамени» С. Чупринин и рассказал старый анекдот о партизане, который много лет пускает под откос поезда, не зная, что война закончилась. Видимо, рассчитывая меня смутить, спросил: «Вы понимаете, почему я вам это рассказываю?» На что мгновенно получил ответ: «Моя война не закончилась!»

«Литературная газета», 30 октября 2013 г., № 43

Ночь не самых длинных ножей

Игорь Караулов не опасается гражданской войны в России

Игорь Караулов – поэт, публицист. Родился в 1966 году в Москве. Окончил в 1988 году географический факультет МГУ по специальности «геохимия ландшафтов». Работает переводчиком. Публиковался в журналах «Новый мир», «Знамя», «Волга», «Новый берег», «Воздух» и др. Автор поэтических сборников «Перепад напряжения» (2003), «Продавцы пряностей» (2006), «Упорство маньяка» (2010). Лауреат Григорьевской поэтической премии (2011). С осени 2012 года – колумнист газеты «Известия».

– Вы давно уже к штыку приравняли перо. Ваши колонки в «Известиях» приводят в бешенство «либеральную общественность». А с чего вы вообще стали писать на общественно-политические темы? Наболело?

– Я сроду не пытался жить в башне из слоновой кости. Может быть, это вредило стихам, но я никогда не мог удержаться от интереса к политике. До «Известий» я часто писал о политике в Живом Журнале, а потом в Фейсбуке, и это было лучше, чем раздражённо смотреть в телевизор, не имея возможности ответить, как в 90-е годы. А писать в газету – это ещё лучше, чем вести блог. Дело даже не в гонораре (он совсем небольшой, и я бы не сказал, что он полностью компенсирует стоимость моего рабочего времени), а в том, что колумнистика – это уже не пикейно-жилетные рассуждения, а какое-никакое ремесло, со своим форматом, графиком. Я люблю осваивать новые ремесла, это позволяет мне думать, что я ещё не старею и не устареваю.

– Ещё в конце нулевых ваши статьи появлялись на сайте Агентства политических новостей Константина Крылова, но постоянным колумнистом вы там не были. А ведь АПН – это просто красная тряпка для рукопожатной общественности. Любите вызывать огонь на себя?

– Константин Крылов, умнейший из известных мне современников, – это тот человек, который заставил меня поверить в себя. Он годами убеждал меня в том, что я напрасно хороню свой дар публициста. Однажды он в присутствии самого Глеба Павловского объявил меня талантливым политологом, и это художественное преувеличение заставило меня покраснеть. Я не знаю, насколько Костя рад тому, что я в конце концов последовал его советам; на пространстве в 5–6 тысяч знаков неизбежно проявляются расхождения во взглядах, которые тушуются в светской беседе.

Вызывает огонь на себя всякий, кто публично и подробно высказывает свою позицию. Нельзя нравиться всем. Но я бы не сказал, что я пытаюсь делать в публицистике карьеру анфан террибля, травмированного на всю голову. В этом амплуа прекрасно выступают другие люди. Я стараюсь быть взвешенным, исходить из здравого смысла, не гнать вдохновенной пурги, вообще по возможности не прикидываться в этом жанре «поэтом». Это не так эффектно смотрится, как радикальные эскапады, но это именно то, зачем я пришёл в публицистику. И я понимаю, что кого-то и это может сильно бесить.

– А как складываются отношения с друзьями? Со многими из них рассорились? Помнится, вас обычно относили к либеральному лагерю. Или, во всяком случае, отводили вам место где-то возле него. И потом вдруг…

– Не знаю, кто меня относил к либеральному лагерю. Вроде бы я не давал повода. Сам по себе я, наверное, либерал. Я за экономическую свободу и за свободу слова, я против вмешательства государства и Церкви в личную жизнь и в жизнь искусства. Кто же я ещё, как не либерал?

Но либеральный лагерь – это другое. Это лагерь людей, у которых столица в Вашингтоне. В этом лагере, как правило, состоят люди, которые поддержали расстрел парламента в 1993 году, а я как раз был на стороне депутатов. В конце концов, в этом лагере цветёт русофобия, а я до дрожи не люблю русофобию, все эти разговоры о загаженных подъездах и лифтах, о вечно рабской русской душе. В США негры были рабами, но попробуйте там порассуждать о рабской негритянской душе. Там вокруг негров хороводы водят. А раз в российской истории порабощены были русские, то и хороводы надо бы водить вокруг русских, холить их и лелеять, пытаться как-то возместить им былую несправедливость.

Вообще я не любитель жанра «публичное расставание с бывшим другом», хотя и на этом иные люди делают свои маленькие пиары. Друзей у меня никогда не было много, и всё же кое с кем пришлось прекратить общение. Не знаю, временно или насовсем. Когда между вами и другим человеком пропасть во взглядах, вы можете общаться и пить весёлые напитки лишь до тех пор, пока в эту пропасть не начала натекать кровь. А она начала – со 2 мая прошлого года, и со временем она лишь прибывает.

– Но врагов-то явно прибавилось.

– Враги – это здорово. Держат в тонусе, дают почувствовать полноту жизни.

Особенно умные враги – но это редкость. Обидно, когда враги глупые. Бесить дураков – грешное, постыдное удовольствие.

Я, как и многие, развращён Сетью и в своё время сделал себе немало явных и тайных врагов неосторожными репликами, которые вообще-то можно было не произносить. Теперь, когда моя публицистика исправно поставляет мне врагов без моих специальных усилий, я стараюсь внимательнее следить за собой и не делать врагов попусту. Более того, если враг талантлив, я стараюсь отнестись к его таланту с особой нежностью. Никогда не скажу про хорошего поэта, что у него плохие стихи, если вдруг разошёлся с ним в политических взглядах.

– Чем стали для вас события на Украине?

– Разломом на карте и разломом в душе. У Украины был шанс стать двуединым русско-украинским государством, и даже после первого майдана я не видел ничего плохого в том, чтобы у русских была ещё одна страна, чтобы эти страны между собой конкурировали: где русскому будет дышать вольнее. Вместо этого Украина пожелала стать реактором, перерабатывающим русских в украинцев. Спокойно смотреть на работу этого зловещего реактора нельзя.

Шокировало меня и поведение части нашей «интеллектуальной элиты», которая в ходе этих событий следовала неумолимому и безошибочному инстинкту несочувствия русским. Люди, которые закрыли глаза на одесскую трагедию, на все жертвы донбасской войны и выбрали себе для сострадания одну лишь палачиху Савченко, – это существа с каким-то другим химизмом мозга, и я пока не понимаю, каким образом у нас с ними возможны общее дело, общая литература, общая страна.

– А возврат Крыма?

– Наверное, многим кажется, что «габреляновский писака» должен был во всю глотку орать «крымнаш». А я вначале был против присоединения Крыма. Мне казалось, что иметь под боком даже не дружественную, а просто нейтральную Украину важнее, чем съесть крымского чижика. Но вышло иначе, и в момент, когда «вежливые люди» спустили украинский флаг на здании крымского парламента, стало понятно, что все 60 лет украинской власти в Крыму растаяли, как будто их и не было. Крым намертво прирос к России, и люди, которые теперь требуют его вернуть киевской власти, просто не в ладах с реальностью.

– Вы теперь публикуете мало стихов. Да и не издаёте ничего. Не пишется?

– Я никогда не писал много. Случалось так, что молчал годами. Сейчас жизнь наша сильно взмучена, а для моих стихотворящих клеток это не полезно. Но всё же недавно читал вслух целых 15 минут и обошёлся только теми стихами, которые были написаны в мой «известинский» период. А мог бы и полчаса их читать.

Что же до публикаций, то тут я лежачий камень, никогда не ходил по редакциям с тортиками, не рассылал рукописей. Просят подборку – даю подборку. Издавать новую книжку не вижу смысла. Ради тщеславия можно издать одну. Я выпустил три, и не за свой счёт. Можно ли сказать, что они прочитаны? Мне кажется, нет.

Конечно, непрочитанных авторов и без меня много. Не прочитан мой абсолютно любимый Михаил Квадратов. Не прочитан пронзительный Сергей Шестаков. Не прочитан Константин Рупасов. И Дмитрий Мельников не получил должного признания.

Но за свои книжки я отвечаю сам, и если говорить о гипотетической четвёртой книжке, то я боюсь её выпускать в пустоту. Выход книги должен быть подготовлен. Её должны ждать. Не ждёте? Ну и ладно, будем беречь леса.

– Но вот одно из последних ваших стихотворений, в котором вы относите к молодым поэтам Моторолу, Безлера и Мозгового, буквально взорвало интернет. Больше всех негодовали молодые и «актуальные» поэты. Оскорбились…

– Взрывать интернет мне случалось, но не по этому поводу; если и были обсуждения, то они прошли мимо меня.

Да, было у меня такое полемическое стихотворение. Вряд ли разумный человек поймёт его буквально, хотя легендарный луганский командир Алексей Мозговой, например, и в самом деле пишет стихи. Но я прежде всего намекал на то, что поэзии сейчас приходится конкурировать с несколькими мощными каналами информации, в том числе и со сводками новостей. В этой конкуренции поэзия чаще всего проигрывает, и стихотворцы замыкаются в своей тусовке, устанавливают в свои мозги информационные фильтры и начинают под микроскопом разглядывать «молодых поэтов», зачастую вялых и невыразительных, не замечая слона истории, топчущего их хилые посевы.

– А что происходит с литературой в таком случае? «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Но сейчас в этой среде и поэтами назначаются, и гражданами быть не хотят. Чего ж обижаться на то, что кто-то считает Моторолу человеком, более причастным к русской словесности и вообще более достойной личностью?

– Мне бы не хотелось вещать о «роли литературы», об «ответственности писателя». Я – частное лицо, время от времени пишущее стихи. Рядом со мной – множество других таких же частных лиц, и они в самом деле иногда собираются в группы, назначают друг друга поэтами и даже самовольно учреждают премии. Эта литературная бесхозность и безначальность, как административная, так и эстетическая, наверное, даёт невиданную свободу для творчества, хотя и без гарантии результата. Никто не может сказать наверняка, какими должны быть стихи сегодня и что именно мы будем называть стихами завтра. Стихотворец напоминает старателя, который застолбил свой участок, но не знает, найдёт ли он там золото.

Гражданская позиция для меня – тоже частное дело, которое я не вправе никому навязывать. Я полностью осознаю, что никаких пряников мне за неё не видать. Инвалидам локальных войн у нас говорили: «Мы вас туда не посылали». В случае чего мне тоже скажут: «Мы тебя не посылали на информационную войну».

Гражданского чувства сейчас у стихотворцев много, но важно, чьими гражданами они себя ощущают. Один поэт-эмигрант заявил, что все самые сильные, на его взгляд, стихотворцы поддержали майдан. Думаю, он преувеличивает. Но я с сожалением признаю, что многие интересные мне современные поэты оказались не с нами. Зато с нами Юнна Мориц, которая пишет стихи не пером, а миномётом и по актуальности может сравниться с Моторолой.

– Сейчас много разговоров о возможной гражданской войне в России. Полагаете, что такой сценарий у нас невозможен?

– У нас с Украиной общая гражданская война. Там горячо, здесь пока попрохладнее. Есть люди, которые любят поговорить о «холодной гражданской войне», об «атмосфере ненависти» и мыслят себя равноправной стороной гражданского конфликта. Но они зря накликают на себя бурю: для того чтобы физически ликвидировать эту сторону, было бы достаточно одной ночи не самых длинных ножей. Именно поэтому до горячей фазы здесь не дойдёт – просто нет повода.

– А что возможно?

– А возможно (и желательно) постепенное, эволюционное очищение национального организма от шлаков и токсинов.

«Литературная газета», 8 апреля 2015 г., № 14

Антисемиту нужен жид

«Злоязыкий еврей» Игорь Кинг не делит поэтов по национальному признаку

Игорь Владимирович Каган (Кинг) родился в 1953 г. в Энгельсе. Рос и учился в Гомеле, в Белоруссии, откуда и был призван в армию. Закончил ВЮЗИ. 15 лет прожил в Баку. После «великой национальной революции», оставив в столице Азербайджана все праведно и неправедно нажитое имущество, перебрался в Москву. В 97-м уехал в Израиль, где прошел все прелести абсорбции. Женат в пятый раз, имеет 10 детей от разных браков, проживает в городе Бат-Ям. В 2002 г. начал активно публиковаться в Интернете, став одним из признанных мастеров малой стихотворной формы. Входил в антологии «Поэтический Израиль», «120 поэтов Израиля» и др.

В Интернете Игоря Кинга побаиваются не только отпетые графоманы, но и маститые литераторы. Редкий автор не удостоился от него эпиграммы. Кинг зарегистрирован почти на всех русскоязычных творческих порталах, диву даешься, когда он успевает везде отметиться: «пофехтоваться» экспромтами в одном месте, принять участие в форумных разборках в другом, высмеять очередного гения от сохи – в третьем. Кажется, он вездесущ…

– Одни называют тебя сетевым хулиганом, хамом и матерщинником, другие – мастером эпиграммы, акростихов и тонким лириком, а кем ты сам себя ощущаешь?

– В реале ясебя ощущаю бабником, выпивохой ихипповым гусаром, авСети – старым, мудрым, злоязыким евреем. Истина, как обычно, посередине. А вообще, с хамами я хам, с матерщинниками – матерщинник, с хорошенькими женщинами нежнейший лирик. Мат? Ну, я считаю, что по эмоциональной наполненности с ним ничто не сравнится… Одним выражением «е… мать!», вошедшим, кстати, в парламентский иврит в виде «кибенимат!», можно выразить как крайнее негодование, так и крайний восторг. Акро? Набил я руку в этом деле… Сначала было забавой, как принято говорить, фишкой, а потом так втянулся, что теперь нескромно считаю себя чемпионом в этом виде стихосложения. Эпиграммы? А как без них? Я же злоязыкий еврей…

– У Губермана – «гарики», а у тебя…

– А у меня «жопики». Я тоже в детстве звался Гариком, а к Игорю Мироновичу отношусь с великим пиететом. Человек он просто потрясающий – мудрый, самоироничный и… выпить не дурак. Его «гарики» подтверждают старую максиму, что краткость – сестра таланта. Форму своих эпиграммок (чего здесь стыдиться?) я «слизал» у него… В какой-то момент форумных баталий мне пришла в голову аббревиатура, и так вот родилась «Ж…а» – Живой Образец Поведения Анального. Ещё Юрий Карлович Олеша, а ему можно верить, я думаю, говаривал, что нет ничего смешнее этого слова из четырех букв. А если ещё в эту «ж…у» вложить… эпиграммку? Таким образом, получилось четверостишие, первые буквы каждой строчки которого, если читать сверху вниз, а иногда и снизу вверх, – образуют это самое слово. Этими злыми акроэпиграммками я и прославился, хотя не только ими, конечно…

– Эпиграммы – верный способ наживать себе врагов. Много ли у тебя недоброжелателей, и кто они?

– Был случай, когда сцепился я с одной дамой, действительно хорошей поэтессой и острой критикессой, лауреаткой чего-то там сетевого и несетевого, обладавшей изысканным вкусом, не скрывавшей своей нетрадиционной сексуальной ориентации, как и своего возраста. И то ли в силу, присущей возрасту, раздражительности, а может и по причинам, связанным с этой самой ориентацией, но стала она на одном поэтическом ресурсе гнобить хорошеньких и, к тому же, талантливых поэток. И давила она их, надо заметить, не по-детски. К слову, пьесы одной из ее «жертв» уже вовсю ставятся… Так вот, предложил я этой даме в самых изысканных выражениях переключиться на меня, даже мадригал ей посвятил, где по первым буквам читалось имя, а по вторым фамилия… Но не вняла она моей просьбе, ответила грубой прозой… За что и получила следующее:

Желаете, я стану Вам игрушкой?

Отдамся Вам, как пудинг на тарелочке.

Помилуйте! Ведь Вы почти старушка…

А всё по девочкам, по девочкам, по девочкам.

Крику-то было: «Я известный автор, я звезда, а этот Кинг – кто он такой? Да как он смеет?!» А «врагов» я поимел (понимай эту фразу, как хочешь) много. Но был у меня один любимейший графоман, теперь уже покойный. «Жопиков» он от меня получил немерянно, на книжку толстую хватило бы, а ко всему, я ему и акросонет посвятил. Между прочим, на одном литературоведческом сайте сей сонет приведён как образец классического французского сонета, не хухры-мухры, как говорится:

Возвышенным и выверенным слогом,

Акростихом, дарю Вам свой сонет.

Скажу, Василий, честно: Вы – убогий!

И, по большому счёту, не поэт.

Легко болтаете. К тому же, слишком много…

И пусть бы с толком… Чаще – чушь и бред.

Юродивых не судят слишком строго?

Что ж, в старину не знали Интернет.

Учить поэзии нас взялись, глупый гоблин?

Послушайте, умерьте Ваши вопли.

Расслабьтесь… Ваша слава Вас найдёт.

И для начала подотрите сопли;

Ну что Вы, право: «Я, Рубцов и Сопин».

Увы… все умерли. Бессмертен Идиот!

– Этот графоман тоже был, в своем роде, известной личностью… Доводилось общаться.

– У нас с ним возник какой-то симбиоз – мне без него было скучно… А ему – патриоту и жидоеду – без меня. В связи с этим даже философическое сочинилось:

Жизнь, как песок в часах, стремительно бежит.

Отпели, помянули, и забыт ты.

Поэтому антисемиту нужен жид.

А мне? Мне скучно без антисемита.

Но теперь его уже нет в живых, а вот стихи о нем остались. Ну, что поделать, все там будем…

– Сейчас в России, с развитием Интернета, малые стихотворные формы, в частности, та же эпиграмма, переживают второе рождение. Общение авторов в онлайне тому немало способствует. Кого бы ты еще выделил из мастеров этого жанра?

– Без ложной скромности должен сказать, что кроме упомянутого Губермана, да ещё Иртеньева я, в общем-то, никого не вижу. Пародисты не в счёт. Имею в виду настоящих пародистов, вроде Минина и Березина, а не расплодившуюся в сети графоманскую плесень.

– Почему Кинг, а не Каган, как по документам?

– Можно было бы вывести этимологию всех этих кингов, конунгов и ханов из Кагана, ведь, как и всякий виршеплетец, я не чужд мании величия, особенно на фоне массированного пришествия в сеть графоманов. Но все гораздо проще:

20 лет тому назад заехал я в Штаты, а там не очень-то правильно произносятся чуждые их фонетике фамилии, так что из Кугана и Кинга я выбрал второе, это благозвучней, да и сам всю жизнь фанатею от блюзов, и Би Би Кинга очень даже возлюблял.

– Когда в Интернете просматриваешь профили пишущих по-русски авторов, удивляешься огромному количеству израильтян и вообще русскоязычных евреев из США, Германии… Их действительно так много, или они просто активнее? И как обстоят дела с русской литературой в том же Израиле?

– И много, и много активнее! Более миллиона человеков уехало, и не самых необразованных притом. А за спиной осталась практически вся прошлая жизнь. Так что литературная и окололитературная активность – это как бы одна из ипостасей ностальгии. Здесь в Израиле очень много издается, а еще больше привозится литературы на русском, причем необязательно донцово-маринины, но и классика, и серьезная современная проза, поэзия… Тьма-тьмущая всяческих лито. Дважды в год проходят достаточно пафосные бардовские слеты, собрания поэтов и тех, кто считает себя таковыми. Да у меня самого в Бат-Яме частенько собираются очень интересные люди и взахлеб читают и поют. Правда, я стараюсь, чтобы они не менее взахлеб выпивали и закусывали. И посещают нас почти все крупные писатели: Александр Кабаков, Дмитрий Быков, долго перечислять. В общем, литературная жизнь у нас бьёт ключом: иногда мутным, иногда и по голове…

– Тебя относят и к русофобам, и к юдофобам…

– Да Б-га ради! Знаешь, Игорь, в русской литературе, прямо как в Послании Павла, несть ни эллина, ни иудея, а делят ее по национальному признаку как раз те, кто, по большому, да и по малому счету, к ней отношения не имеют. Вот для таких я и русофоб, и юдофоб. Но что одни, что другие – графоманы с амбициями без амуниции. Хотя, конечно, не бывает правила без исключения… Есть и неплохие, в общем-то, поэты, которые ищут у себя под диваном (так ближе и безопасней) антисемитов и русофобов и… находят в моём лице.

– Кстати, неоднократно наблюдал ситуацию, когда авторы занимаются не столько литературой в Сети, сколько борьбой с теми же антисемитизмом, русофобией…

– Эти борцуны и есть основной контингент моего «клуба» – Живых Образцов Поведения Анального, – ибо бездарны и ничтожны, хотя в самомнении настолько ударены своей одаренностью, что если бы их понты светились, то над миром стояли бы белые ночи. Кстати, не я первый заметил, что их пламенная борьба приводит к прямо противоположным результатам. Об этом гораздо раньше меня успел сказать Валентин Гафт в своей знаменитой эпиграммке:

Когда таким пути открыты,

Растут ряды антисемитов.

Скучные и неприятные это люди в большинстве своём, и очень похожи друг на друга, независимо от того, с чем они борются – с русофобией или антисемитизмом.

– В Европе активных футбольных хулиганов вносят в специальную базу данных, чтобы воспрепятствовать их появлению на стадионах, а как быть с неадекватными личностями, что приходят на творческие сайты с одной только целью – кого-то грязно оскорбить, с кем-то поругаться?

– Надеюсь, это не наезд на меня? Ты считаешь, что я специально прихожу на литературные сайты, чтобы кого-то оскорбить? Вот, положа руку на бутылку «Джека Дениельса», торжественно клянусь, что это не про меня, и я даже в мыслях такого не держу! Совсем даже наоборот… Эпиграммить я вдохновляюсь именно когда встречаю подобный неадекват. А так у меня несколько тысяч вполне себе доброжелательных «акрошек» – крошечных акропосвящений, которые я дарю вменяемым людям, часто незнакомым. Но если говорить о неадекватах, то лучшего примера, чем некая «всемирно известная писательница» Елена Данилова из Канады, не сыщешь! Несчастная женщина активно заливает все рунетовское пространство восхвалениями себя любимой и проклятиями в адрес тех, кто не признает ее гениальности. Мог бы привести парочку эпиграмм, посвященных ей, да уж больно они неприличные.

– Ну да, та самая русскоязычная канадка, что восторженно писала о своем инцесте с сыновьями, при этом пытаясь доказывать, что все ее оппоненты и недруги – это сумасшедшие и извращенцы…

– Больных людей принято жалеть, но всему же есть предел! С футбольными хулиганами все гораздо проще. Их перемещения и появления на стадионах можно отслеживать и как-то контролировать. А в Сети это архисложная задача. Удалят аккаунт вот такой нездоровой личности, а она тут же заводит новый – под именем своей невестки, племянницы, зятя (если мы продолжаем говорить о Даниловой) или уже на другом портале продолжает писать гадости о нормальных людях. В итоге все это остается в поисковиках, в кэшах. Получается, что бездарный псих может при желании подпортить репутацию любому автору, если годами будет писать о нем всякую ересь. Закон тут практически бессилен. Ну, вот как быть с юзерами типа Елены Даниловой, которые, мало того, что больны, так еще и проживают в других странах, в той же Канаде? Они ведь только и делают, что выливают на людей ведра помоев, видя в том свое призвание, получая от этого удовольствие. И вот тут появляюсь я (весь в белом!), и довожу их до полнейшего исступления, до того, что они иной раз сами закрывают свои аккаунты. Смех – страшная сила! В какой-то мере админы многих сайтов должны быть мне благодарны, ведь я, получается, выполняю за них работу.

– Наверное, бессмысленно делить авторов на «сетевых» и «бумажных», особенно сейчас, когда четкой грани между ними нет. Мало ли авторов публикуются и в сети, и на бумаге? Но вот на твоем примере как раз видно, чем «сетевик» отличается от «бумажника», ведь твои тексты – это часто молниеносные отклики не только на произведения, но и на рецензии, на большие дискуссии в Интернете. Получается, если перенести на бумагу некоторые твои экспромты, то придется несколько страниц комментариев к каждому давать…

– Ну, по истечении некоторого времени и многие «бумажные» тексты требуют сотен страниц комментариев. Чем, по-твоему, литературоеды кормятся? Но тут ты прав – на бумаге такая интерактивность просто невозможна. Сеть требует экспромта, и чем скорее этот экспромт появляется, тем он востребованнее… И все время надо выдавать новое, иначе избалованный сетевой вседоступностью читатель просто потеряет к тебе интерес.

– Издавать собрание сочинений не собираешься?

– Особого смысла в том не вижу, если честно. Я у себя настоящие стихи по пальцам одной руки пересчитаю. Так их и так по антологиям растащили. Понимаешь, настроение под настоящие стихи, это как волна для серфингиста, – бывает нечасто, да и пропустить можно. А эпиграммки да «акрошки» вовсю гуляют по Сети, сиречь, в народе, пусть часто и без моей подписи. Хотя… кто знает, может, сподоблюсь когда-нибудь выпустить свои творения в трех-четырех томах, а то и в пятишести…

«Независимая газета», 11 сентября 2008 г.

«Самая страшная война – историческая»

Олег Кириллов опасается за умы будущих поколений

Олег Евгеньевич Кириллов – писатель, историк, политолог. Родился на хуторе Панков Шебекинского района Белгородской области в 1938 году. Автор романов «Сполохи», «Стремнина», «Отечества ради», «Русские», «За други своя» и др. Лауреат Всесоюзной литературной премии Министерства обороны СССР (1990 год). Лауреат Всероссийской литературной премии «Прохоровское поле» (2005 год).

– Ваш шеститомник выпущен в серии «Историко-приключенческий роман». Это разве соответствует жанру ваших произведений?

– Нет, конечно. Это задумка издательства. Маркетинговый ход такой, чтоб внимание читателя привлечь, чтоб лучше продавалось. Ничего «приключенческого» у меня там нет. Практически всё написано на основе исторических документов, без отсебятины. Встречающаяся остросюжетность – это вовсе не мой замысел, такова история.

– А не было желания написать что-нибудь этакое?

– У меня имеется подобный опыт, повесть «Пасмурный полигон» – о советском разведчике Иване Гомоненко, казнённом немцами. Это такой остросюжетный детектив, но опять же – на реальных фактах и о реальной фигуре. Там и придумывать ничего не нужно было. Я читал следственное дело, в котором со всей немецкой педантичностью была восстановлена хронология его деятельности. Там продохнуть нельзя от событий, хотя всё происходит в течение семи дней. Мне хотелось просто рассказать об этом человеке, отдать ему должное, а получилось произведение, которое можно отнести к развлекательному жанру. Но такова была история Гомоненко, тут ничего не поделаешь.

– Во Франции преподаватели жалуются, что абитуриенты знают историю больше по Дюма, чем по учебникам, а он ведь многое домысливал и откровенно фантазировал.

– Домысливание неизбежно. Так или иначе нужно реконструировать события. Вот есть исторический факт, но нет подробностей, что при этом происходило, гроза или солнцепёк; был ли в кого-то влюблён тот или иной персонаж, получил ли он наследство или заработал деньги сам, отличался природной храбростью или просто искал смерти на поле брани. Тут автор вынужден создавать мир вокруг реального события, наделять персонажей определёнными характерами, придумывать диалоги и так далее. Другое дело, что он не вправе фантазировать, как Дюма, у которого Анна Австрийская и герцог Бэкингэм являются любовниками, хотя на самом деле их разделял определённый временной период.

– Кто на вас повлиял из мастеров исторической прозы?

– Скорее всего, Василий Ян. Меня в нём привлекает потрясающая квалификация. Вот мы только что об этом говорили – он настолько подробно реконструирует события, даёт такую убедительную деталировку в описании быта, обычаев и нравов, что остаётся только руками развести от изумления. Он немного суховат и в гораздо большей степени историк, чем художник, но тем не менее…

– А почему вы выбрали именно этот жанр?

– Так сложилось. Дед часто рассказывал о Гражданской войне, участником которой являлся. И у меня возник замысел романа по мотивам этих историй. Это роман «Лихолетье», который я писал в общей сложности 12 лет. Начал я его на 19-м году жизни и через несколько лет отправил готовую рукопись в издательство. Рецензентом оказался Пётр Лукич Проскурин, который написал, что я, вероятно, являюсь участником Гражданской войны, раз настолько подробно описываю события, однако роман имеет ряд недостатков и т. д. В общем, на 14 страницах был полный разгром моей рукописи. Тогда я запасся бумагой и начал всё переделывать, стараясь следовать замечаниям. На это ушло ещё несколько лет. И вот я снова послал рукопись в издательство. И вновь она попала к Проскурину. Он вспомнил, что читал когда-то этот роман, отметил, что сюжет стал стройнее, появилась образность, но… И снова разгром на многих страницах. Что мне оставалось делать? Либо вообще перестать писать, либо рискнуть. Я решил рискнуть и через несколько лет отправил третий вариант романа. И вдруг получаю телеграмму: «Поздравляю. Даю рекомендацию в Союз писателей. Проскурин». Я очень благодарен этому человеку и считаю его своим учителем. Но, как оказалось, написать – это ещё полдела. Роман долго не хотели издавать по причине того, что в нём положительно был описан белый генерал Деникин – наверное, впервые в советской литературе. Ну и вообще не совсем «советское» произведение у меня получилось. И потребовалось очень высокое вмешательство, чтобы книга увидела свет. А потом этот роман выходил в разных издательствах. В одном только «Воениздате» он переиздавался несколько раз.

– Вы много пишете?

– Да я бы не сказал, что очень много. На сегодняшний день у меня 13 книг прозы, из них 12 романов. Всё-таки огромное количество времени приходится тратить на изучение архивных документов. И потом, я ведь всю жизнь работаю. Посудите сами: фрезеровщик на заводе, матрос на рыболовецком судне, корреспондент районной газеты, заместитель председателя областного телевидения, депутат Верховного совета Республики Крым, председатель комиссии по межрегиональной политике Республики Крым, советник министра бывшего Министерства по делам СНГ, руководитель аналитической группы и так далее. Так что пишу я гораздо меньше, чем хотелось бы.

– Ваши книги пользуются спросом? Ну вот если сравнить с советским периодом…

– Вы знаете, я не жалуюсь. И в советское время меня читали, и сейчас. Хотя сейчас, конечно, меньше, тиражи давно не те. Но не я один в таком положении, все писатели. Но вот недавно, к примеру, немцы проявили интерес к моим романам, собираются переводить. Не фантастику, не детективы, заметьте, а исторические романы. Несколько дней назад «Вече» переиздало мой роман «Порубежники» – тоже приятно.

– Какой период в отечественной истории вас больше интересует?

– Начал я с Гражданской войны, и у меня был замысел создать цикл из пяти романов. После «Лихолетья» я написал «Формулу огня» о наших военных советниках в Китае и «Заговор» о том, кто и как вёл к власти Гитлера, за который был удостоен премии Министерства обороны СССР. Хотелось ещё написать о гражданской войне в Испании и советских добровольцах, это практически незатронутая в нашей литературе тема. А последний из пяти романов цикла планировался о Второй мировой войне. Я собрал все необходимые материалы, продумал все сюжетные линии, но тут началась перестройка… Стало понятно, что страну ожидают серьёзные изменения, и я начал искать аналогичный период в нашей истории. И вот так втянулся в Петровскую эпоху, отложив все наработки до лучших времён.

– Но о Петровской эпохе написаны тысячи книг как художественных, так и исторических. Осталось ли там что-то неисследованное?

– Я как раз и старался найти те вещи, о которых не написано или написано крайне мало. Таковой стала, например, забытая война 1711 года с Турцией, о которой практически ничего не известно. Разгромив шведов под Полтавой, Пётр I думал, что все проблемы уже решены, и отправился воевать с турками без должной подготовки, ещё не завершив Северную войну. И эта ошибка могла стать роковой, если бы не героизм казаков. Вот нас восхищают 300 спартанцев, мы считаем их образцом мужества. А теперь пример из нашей истории, из войны 1711 года. 726 казаков полковника Сычёва спешили на соединение с русской армией, находящейся в окружении. И получили сообщение, что в то же самое время туда направляется 10-тысячный корпус янычар – основная ударная сила турок, которая должна была поставить точку в этой войне. И казаки решили дать бой янычарам, хотя никаких шансов у них, конечно, не было при столь превосходящей численности противника. Кроме того, полковник Сычёв отпустил около двухсот казаков, у которых было больше двух детей в семье. А все остальные пошли наперерез янычарам и вступили с ними в бой. И полегли. Мало того, все отпущенные Сычёвым многодетные казаки развернулись и тоже приняли участие в битве, ударив с тыла по янычарам. И тоже погибли, до последнего человека. Янычары, понеся серьёзные физические потери, оказались деморализованы. И поэтому, подойдя к окружённому русскому лагерю, отказались его штурмовать. Это одна из причин, позволивших Петру подписать относительно выгодный договор, уйти из окружения и сохранить тысячи русских жизней. Вот вам, пожалуйста. В каких учебниках по истории об этом написано? Вы, например, знали об этом?

– Вроде нет.

– Вот именно. И до сих пор мало кто знает. А ведь эти люди достойны памяти! А та же Полтавская битва? Впервые в мировой истории была уничтожена вся армия государства. Не какая-то её часть, а вообще вся армия. У Швеции после этого сражения остался только вспомогательный корпус генерала Красау, на 90 % состоявший из немцев-контрактников. Такого прежде никогда и нигде не было, ну если не брать в расчёт античные войны, где армией часто называлось ополчение в сотню человек. Я специально искал в мировой истории аналогичные случаи и не нашёл. Вот что делали наши предки! Есть народы, которые выковыривают из своей истории маленький росточек, превращая его в гигантский баобаб. У нас же величайшая история, а мы попросту разбрасываемся героями, как в случае с казаками Сычёва. И сейчас наша история нагло перевирается. А мы молчим. А ведь самая страшная война – историческая. Это война за человеческую память. И мы её сейчас, увы, проигрываем. Отсюда и недавнее заявление одной известной американской дамы, которая назвала несправедливым то, что Сибирь принадлежит только одному государству. Будто бы русские не осваивали Сибирь, не поливали её своими потом и кровью, не вкладывали в неё гигантские средства. Это всё говорится в расчёте на то, что мы – Иваны, не помнящие родства, – утрёмся и согласимся.

– Так утираемся и почти соглашаемся. И что делать?

– В самые трудные для России времена именно устные сказания о подвигах отцов, песни и былины, а позднее и исторические бывальщины поднимали дух народа. Сейчас – время исследовательского русского исторического романа, исторического фильма, оперы. Именно они способны вернуть нашу молодёжь к гордости и почитанию героического подвига отцов и дедов, разрушенных нигилизмом страшных девяностых.

«Литературная газета», 14 сентября 2011 г., № 36

«Я абсолютно свободен в выборе темы»

Юрий Козлов о культовой литературе, довлатовских рукописях, дутых авторитетах и многом другом

Козлов Юрий Вильямович – прозаик, главный редактор журнала «Роман-газе-та». Родился в 1953 году в городе Великие Луки. До 17 лет жил в Ленинграде, окончил в 1974 году редакторский факультет Московского полиграфического института. В 1981 году вступил в Союз писателей СССР. Работал в редакциях журналов «Пионер», «Юность», «Огонёк», в газете «Россия», глянцевых журналах, концерне «Гермес». С 1995 по 2011-й – на государственной службе. Семь лет (во времена председательства Сергея Миронова) руководил управлением пресс-службы Совета Федерации. Автор многих книг прозы, среди которых: «Изобретение велосипеда», «Пустыня отрочества», «Одиночество вещей», «Колодец пророков», «Ночная охота», «Проситель», «Реформатор», «Почтовая рыба», «sВОбоДА». Лауреат премии «Золотой Дельвиг» – 2013.

– Вы писатель, сын писателя, отец писателя, не исключено, что и дедом писателя придётся быть. И каковы ощущения?

– Это гениально выразил Василий Розанов, ответивший на вопрос, что такое писатель. Так вот, по-розановски писатель – это нищета, брошенные жёны, несчастные дети и тщеславие, тщеславие, тщеславие… Мне представилась уникальная возможность проследить на примере писателей трёх поколений, как литература из дела общегосударственного и системообразующего превратилась в дело сугубо индивидуальное и коммерческое. Ощущения сложные. С одной стороны, писатели по инерции требуют от власти заботы и внимания, но с другой – глупо требовать этого от власти, не ставящей перед обществом сколько-нибудь значащих целей, вот уже третье десятилетие занимающейся утилизацией советского наследия и конвертацией природных ресурсов в деньги. Утешает то, что власть не мешает самим гражданам, включая писателей, ставить перед собой великие цели и идти к ним своим собственным путём. Это даёт всем нам шанс. Мечтаю дожить до времени, когда смогу себя считать не просто «дедом», а «дедом писателя». Вот только я не представляю, какой тогда будет литература.

– А ведь у вас ещё оба зятя – писатели и тёща заведовала отделом прозы в «Юности». Это просто какое-то семейство Бахов получается, только в литературе…

– Во время расцвета «Юности», когда в этом журнале печатались Аксёнов, Гладилин, Кузнецов и прочие авторы «исповедальной» литературы, прозой там заведовала весьма колоритная женщина – Мери Лазаревна Озерова. И она не жаловала, скажем так, писателей, придерживающихся русских национальных литературных традиций, имеющих мужество (или наглость) говорить о печалях и надеждах русского народа. А вот моя бывшая тёща (или тёщи, в отличие от жён, бывшими не бывают?) Эмилия Алексеевна Проскурнина как раз искренне симпатизировала таким писателям. Некоторым из них она помогла пробиться на страницы «Юности». Но возможности её были ограничены – она возглавляла отдел по работе с молодыми авторами. Это потом, когда «Юность», как и все прочие литературные журналы, превратилась в бесплотную тень себя прежней, она стала заведовать там прозой. Что же касается зятьёв, то это вопрос к моим дочерям – Анне и Екатерине. Я в их личную жизнь стараюсь не вмешиваться.

– Но, наверное, и недоброжелателей за долгие годы у вас накопилось достаточно? Читал я как-то, что ваш отец якобы сдал в макулатуру рукописи Сергея Довлатова, когда заведовал отделом прозы в журнале «Аврора». По другой версии, он их выбросил на помойку как ненужный хлам… Много вот таких мифов, связанных с вашей семьёй? И что там на самом деле было с довлатовскими рукописями?

– Самыми живучими оказываются мифы, находящиеся в мейнстриме общественных представлений о том или ином явлении. Вся страна знала, что партийный вождь Ленинграда Григорий Романов расколотил на свадьбе дочери музейный сервиз времён Екатерины Великой. Этого на самом деле не было, но народ не сомневался, так как был уверен, что власть жрёт на золоте и делает что хочет. Миф о довлатовских рукописях из этой же серии. Еврей-диссидент Сергей Довлатов принёс в редакцию «Авроры» гениальные рассказы, а держиморда-пар-тократ-бездарь-антисемит Вильям Козлов отдал их пионерам, собиравшим макулатуру… Во второй половине 70-х рукописи Довлатова лежали в редакциях многих литературных журналов. И не печатали их не потому, что они были плохие, а потому, что в те времена проза Довлатова, как, собственно, и многих других писателей не считалась приемлемой для советского читателя. Точно так же Довлатова не печатали в «Юности» или «Новом мире», где отделы прозы возглавляли не «антисемиты-держиморды», а вполне «рукопожатные» личности. Кстати, у меня сохранились письма Довлатова, когда он заведовал прозой в журнале «Костёр» и писал мне о «тягчайших» разговорах, которые ему приходится вести в разных редакциях. Если бы отец так поступил с рукописями Довлатова, вряд ли тот стал бы со мной общаться и хлопотать об издании моих рассказов в журнале «Костёр».

– Вы автор, можно сказать, культового романа «Изобретение велосипеда», который вышел 35 лет назад и актуален по сию пору. Но при этом лично вас культовым писателем не назовёшь. Почему так? Мало работаете над своим имиджем?

– Не работаю принципиально. Ненавижу публичность. За неделю до предстоящего выступления на творческом вечере, в программе на ТВ или на радио у меня портится настроение. Любое появление на публике, особенно на сцене, где на тебя все смотрят, – приводит меня в отчаяние. Но иногда, когда речь идёт не о моей персоне, а о том, какой хороший журнал «Роман-газета», или как замечательно пишут другие, близкие мне по духу писатели, у меня получается. Я ни разу в жизни никого не просил о себе написать. Ни с одним критиком не говорил «по душам». Я вообще ни с кем из них, за исключением Владимира Бондаренко, Вячеслава Огрызко, Аллы Большаковой, а теперь, стало быть, Игоря Панина, лично не знаком. Поэтому, если о моих произведениях кто-то пишет, то он делает это от внутренней потребности и по собственной инициативе. Вообще, если произведение легло на душу, его надо переживать, а писать о нём – второе дело. У меня есть круг читателей (я знаю это по интернету). Мне плевать на коммерческую и идеологическую составляющие. Так называемая культовость конечна во времени. Настоящая же литература – на все времена. Культовый писатель как бы подписывается на участие в «дискурсе», который происходит здесь и сейчас. Но он его не инициирует, а подстраивается. Он должен адаптировать себя под «массового», то есть интеллектуально несамостоятельного, зависимого от того, что пишут в гламурных журналах и говорят по ТВ, читателя. Хотя иногда случаются исключения. У Достоевского культовым оказался роман «Преступление и наказание». Его гениальность в том, что он, как гвоздь, вбил свой «культ» в голову общества. А вот, например, великий роман «Моби Дик» Германа Мелвилла для своего времени культовым не стал. Ну и классический пример – Ницше, у которого при жизни было продано лишь несколько экземпляров его произведений.

– Зато вы были начальником отдела в пресс-службе Государственной Думы, руководили пресс-службой Совета Федерации. То есть работали в прямом смысле на имидж государства!

– Я причисляю себя к государственникам. Любая власть, даже самая воровская и антинациональная, в принципе не может существовать без государственников, то есть тех, кто честно делает своё дело и не ворует. К сожалению, имидж Государственной Думы и Совета Федерации в обществе – безнадёжно отрицательный. Народ не верит миллиардерам-сенаторам и миллионерам-депутатам, а в последнее время откровенно смеётся над ними и их законами. Исправить эту ситуацию невозможно. Но существуют «малые дела», когда какие-то конкретные мероприятия Думы или Совета Федерации приносят людям реальную пользу, решают их проблемы. И здесь есть некий простор для улучшения имиджа, чем, собственно, я и занимался за годы работы в пресс-службах органов власти.

– А вообще журналистская работа мешает писательству или напротив – помогает? Вы же немало по редакциям покочевали…

– Отвлекает. Журналистская работа сегодня – это суета, унижение, зависимость от мнения начальства. Она выглядит привлекательной, пока человек молод и честолюбив, но как только он повзрослеет и поумнеет, он начинает понимать, что почём, и ищет другую работу. Интересных художественных произведений о журналистской работе, написанных бывшими журналистами, практически нет, а то, что есть, – это в основном фильмы и сериалы, далёкие от реальности. Есть неплохой фильм «День радио», но он, скорее, не о журналистах, а о маразме современного политического процесса. Если журналист не утвердит свою индивидуальность, не добьётся права писать, что хочет и о чём хочет, его судьба печальна. Хотя мне лично работа в «Юности» и «Огоньке» много дала. Я объездил весь Союз, познакомился с массой интересных людей – плавал на военном корабле, был на Северном полюсе, спускался в какие-то подземелья, исследовал Байкал. Но это были другое время и другая журналистика. Сейчас такой нет.

– С 2001 года вы возглавляете легендарную «Роман-газету». Но теперь это издание практически невозможно достать. Я давно уже его нигде не вижу, да и сайта у вас нет. Как удаётся держаться на плаву? За счёт того, что вкладываете личные средства? Меценаты помогают?

– «Роман-газета» распространяется по подписке и через книжный магазин на первом этаже в здании издательства «Художественная литература» на Новой Басманной, 19. Все попытки прорваться в розничную сеть оказались безуспешными. У меня сложилось впечатление, что розничная сеть – все эти многочисленные агентства – это «вещь в себе». Они торгуют исключительно теми изданиями, с которых получают предоплату, то есть изданиями, не ориентированными даже на символическую окупаемость. Это в основном гламурные журналы с заявленными огромными тиражами, через которые «отмываются» какие-то другие деньги. Как расплачивается розница за реализованную продукцию с редакциями – тайна. Во всяком случае, ни от одного знакомого главного редактора я не слышал, что розница принесла ему хоть какую-то прибыль. «Роман-газета» выживает за счёт индивидуальных подписчиков и библиотек. Но сейчас взят курс на их «оптимизацию», то есть сокращение их количества. В этом плане судьба «Роман-газеты» мало чем отличается от судьбы прочих литературных журналов. Но, вы правы, мир не без добрых людей. Сейчас мы, например, проводим совместно с партией «Справедливая Россия» акцию: «Читаем вместе». Её суть – распространение комплектов журнала по социальным учреждениям Москвы. Есть и другие проекты.

– А кого вы публикуете? Вот вам как главреду какие новые имена удалось открыть за 13 лет?

– Например, мы первыми опубликовали роман «Патологии» Захара Прилепи-на о чеченской войне. Вообще же по традиции «Роман-газета» публикует уже напечатанные, получившие признание у читателей произведения. В советское время публикация в многомиллионной «Роман-газете» сразу переводила автора в разряд если и не классиков, то уважаемых писателей точно. За эти годы мы много кого напечатали. Назову лишь некоторые имена: Валентин Распутин, Василий Белов, Владимир Солоухин, Дмитрий Жуков, Александр Проханов, Юрий Поляков, Владимир Личутин, Евгений Шишкин, Пётр Краснов, Павел Крусанов, Дмитрий Каралис, Андрей Дмитриев, Святослав Логинов, Андрей Рубанов, Сергей Шаргунов, ну и так далее.

– Но, наверное, и о своём творчестве не забываете. В последние годы вы публикуете не только новые книги, но и переиздаёте старые…

– Книги выходят, но смехотворными тиражами. Если уподобить жизнь писателя лестнице, то на ней несколько ступенек. Писатель живёт гонорарами за свои произведения – таких единицы, и их трудно, за исключением Пелевина и Сороки-на, считать писателями. Писатель получает смешные гонорары – таких процентов тридцать. Писатель издаётся, но гонораров не получает – таких процентов сорок. Писатель издаётся за счёт привлечённых средств или за свой собственный – это остальные. Пока ещё я на второй ступеньке этой лестницы.

– Кем себя ощущаете всовременной русской литературе – гостем, странником, хозяином?

– Не хозяином – это точно. Все мы – гости в этом мире. Да, наверное, и странники, во всяком случае, виртуальные – по интернету и социальным сетям. Когда у меня депрессия, я ощущаю себя никем. А иногда – после общения с восторженными читателями (они есть у каждого писателя) – ощущаю себя чем-то вроде победителя в лотерее с отсроченным выигрышем. Собственно, надежда на этот (у каждого свой) выигрыш и есть оправдание того, чем занимаются в этой жизни писатели.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Измельчало отношение к литературе. Коммерциализация привела к утрате профессионализма в издательской деятельности. Нет вдумчивых редакторов, по сути дела, ликвидирована профессия корректора. Книги публикуются в «авторской редакции», то есть без вычитки и необходимой работы над текстом. В таких условиях писатель не может не измельчать. Но это происходит не по его вине.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Мне кажется, поменялась сущность понятия «властитель дум». Если раньше это было что-то долгоиграющее, к примеру, над «думами» читателей при жизни властвовали и Лев Толстой, и Максим Горький, и Антон Чехов, и Леонид Андреев, то в советское время во «властители» предпочитали назначать ушедших из жизни писателей, которые не могли огорчить или разочаровать власть. Классический пример в поэзии – Маяковский, а в детской литературе – Гайдар. В позднее советское время, опять же по политическим причинам, властителями дум становились запрещённые цензурой писатели-диссиденты – Солженицын, Галич, Синявский. Сегодня властителя дум из писателя делает заранее запрограммированный коммерческий успех, равно как и сумма выделенных издательством на раскрутку его книги средств. Например, несколько лет назад на эту роль претендовал автор по фамилии Минаев с совершенно беспомощными, невычитанными текстами «Тёлки» и «Духлесс». Тиражи «впарены». Плакаты с МКАД сняты. Где теперь этот «властитель дум»? Наверное, занялся чем-то более прибыльным. А настоящий писатель будет продолжать заниматься своим делом при любых обстоятельствах и без надежды на гонорар. В этом его отличие от нынешних властителей дум. Его можно сравнить с рыбаком, который забрасывает удочку, потому что верит, что его – единственная – рыба ещё не поймана, а поймать её может только он.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– О дочери. Я очень высоко оцениваю как писателя свою дочь Анну Козлову и искренне сожалею, что она сейчас занимается в основном сценариями для сериалов, а не прозой. У неё есть все данные, чтобы сделаться для молодых читателей культовой писательницей, властительницей дум в истинном смысле этого слова. Причём не снижая интеллектуального уровня своей прозы, а поднимая читателя на свою высоту. Но судьба женщины-писательницы гораздо сложнее и многовариантнее, чем писателя-мужчины. Тем не менее я верю, что она удивит, порадует и одновременно огорчит (ничего не поделаешь, таков её стиль) всех нас своей новой прозой.

«Литературная газета», 19 февраля 2014 г., № 7

«Человек – это фонтан крови!»

Говорить с Анной Козловой интересно, но нелегко. Кажется, она заранее знает, о чем ее хотят спросить, поэтому выдает не просто обстоятельные ответы, а именно такие, которые определяют ход дальнейшей беседы. Нисколько не стремится эпатировать, а доходчиво и увлекательно рассказывает о себе и близких ей людях. Слишком откровенна, слишком прямолинейна и резка, но кто сказал, что это плохо?

Анна Юрьевна Козлова – прозаик, сценарист, журналист. Родилась в 1981 году в Москве. Окончила факультет журналистики МГУ им. М. В. Ломоносова. Автор пяти книг. В 2008 году роман Козловой «Люди с чистой совестью» вошёл в шорт-лист премии «Национальный бестселлер».

– Не так давно был на творческой вечеринке, там зашёл разговор о тебе.

Кто-то сказал: «А её отец, кажется, тоже пишет…» То есть не ты дочь писателя, а наоборот – он отец писательницы. Часто слышишь подобное?

– Теперь слышу чаще, чем раньше. Но, наверное, просто сменилось поколение людей, которые ходят на творческие вечеринки. Десять лет назад тусоваться приходили бабульки, у которых вместо внуков в руках были номера газеты «Завтра», и они говорили что-то типа: «Неужели это дочка Юрия Козлова? Как же он разрешает ей такое писать?» А теперь публика помолодела, я ей, наверное, более понятна, чем мой отец. Он пишет сложно, о месте человека в мироздании, о смысле жизни. Это вряд ли имеет шансы найти широкий отклик – люди предпочитают жить бессмысленно. И им это, надо сказать, отлично удаётся.

– А как это вообще происходит, когда дети идут по стопам родителей в литературе? Не с пелёнок же к этому готовят. Понятно, когда речь об отпрысках актёров – у нас в кинематографе каждый третий чей-то сын, внук или близкий родственник. Но в писательской среде это куда реже встречается.

– Я думаю, каждый человек – это фонтан крови. Просто кто-то позволяет себе расплескаться на бумагу, а кто-то боится этого. Моё детство не было ни лёгким, ни лирическим, я очень рано поняла цену многим вещам, и творчеству в особенности. Это было похоже на латиноамериканский сериал. Сначала мы жили большой семьёй в просторной квартире на Кутузовском проспекте. Папа писал по книге в год, получал какие-то заоблачные по советским временам деньги и ещё путёвки в Юрмалу, в Малеевку, где мы с сестрой проводили все каникулы. Моя бабушка была завотделом прозы в журнале «Юность», на работу она ходила к двенадцати, а по вечерам присоединялась к родителям за долгим ужином с армянским коньяком, и они говорили о литературе и ругали власть. Эта жизнь казалась незыблемой, она была как гастроном на углу нашего дома – огромный, пустой, там всегда пахло мясом. И вдруг всё изменилось – гастроном упразднили, в его помещении появился магазин «Интим». Статус писателя стал нулевым. И папа был вынужден устраиваться в какие-то газеты, писать статьи о реформах. Творчество, которое кормило не только его, но и всех нас, полностью обесценилось, надеяться на литературу стало просто смешно. Журнал «Юность» мгновенно вышибли из занимаемого помещения. Потом из семьи ушла мама. Наша квартира захламливалась – некому стало убираться; паркет вываливался из пазов, в ванной откалывался кафель… В школе вообще начался сюр. Мы поснимали пионерские галстуки, а директором стал грузин, и он начал принимать в классы каких-то полудиких родственников из Кутаиси. Многие из них даже по-русски не говорили, зато могли принести на перемене бутылку водки и распить в спортивной раздевалке. В туалетах все курили, совершенно не стесняясь учителей… А сейчас моя дочь ходит в эту же самую школу, я ей какие-то вещи осторожно так рассказываю, и она мне не верит. Она говорит:

«Мама, такого просто не может быть». А когда всё это происходило, я была всего лишь года на три её постарше. И чтобы не чокнуться, я делала вид, что это происходит не со мной. Вроде как кино такое, и я его смотрю, потому что другого не показывают. Это очень помогало: однажды я поймала себя на том, что не просто смотрю кино, но как бы ещё и произношу закадровый текст. То есть пишу. Я даже помню день, когда это случилось, – я была на похоронах мальчика из параллельного класса. Его звали Игорь Колесов, он повесился.

– Михаил Бойко написал в «Независимой газете», что тебя называют «лидером ультрашоковой литературы». Что, действительно так называют? Я читал твои книги и совершенно не был шокирован…

– Мои книги – это всего лишь моё мнение об окружающей действительности, да и писались они в разное время. А шок – грань, скорее, социальная, чем личная. По сравнению с девяностыми наше общество очень обуржуазилось. Раньше шприцы валялись на лестницах подъездов, и никого это не шокировало, женщины говорили: ищу спонсора – и мужчины как-то не выпадали в осадок.

– Что же делать писателю, когда нравственные и моральные критерии так резко смещаются? Сеять разумное, доброе, вечное – смешно. Разводить «чернуху» – примитивно. Высмеивать реальность – в какой-то мере пошло. Демонстративно уйти в свой мир, отрешившись от действительности, – кого этим удивишь? Ты же сама говоришь, что статус писателя стал нулевым. Не возникало желания вообще забросить это дело?

– Временами. В моей жизни были периоды отчаяния, когда я убеждалась, что все привычные методы спасения больше не работают. Когда я понимала, что то, что сейчас происходит, описать нельзя, потому что слов для этого нет и быть не может. И мне казалось, что писательство в принципе больше не имеет для меня смысла, потому что оно перестало облегчать мою участь. Я не знаю, как это объяснить… Просто однажды ты понимаешь, что больше ничего не хочешь никому говорить. Это не отказ от творчества – это, скорее, ощущение границы, за которой нет слов, нет сюжетов, а есть только бесконечное одиночество и страдание. Несколько лет назад моя близкая подруга потеряла ребёнка. Она некоторое время вообще никуда не выходила, а потом мы встретились на дне рождения. Лето, пляж в Строгино, я сидела, пила один мохито за другим и рассказывала про двух мужчин, с которыми тогда встречалась, и не могла определиться, какой лучше, поскольку оба они были, в общем, полными уродами. Она меня слушала, даже давала какие-то советы, а потом включили музыку, и она пошла танцевать, одна. Я смотрела на её странные движения, как у птицы с поломанным крылом, и думала, что по сравнению с тем, что я сейчас вижу, любая проза будет выглядеть так же жалко и нелепо, как этот мой рассказ про любовников.

– Ты какое-то время работала в проекте «Дом-2». А можно узнать, чем тебя заманили в эту, мягко говоря, не самую интеллектуальную передачу? И чем ты конкретно там занималась?

– Я работала в пиар-департаменте телеканала ТНТ, и в моём ведении находилось очень много проектов, в том числе и «Дом-2». Я отвечала за так называемый внеэфирный промоушен – писала релизы, анонсы, делала интервью, периодически мы придумывали какие-то акции. По закону жанра я, наверное, должна сказать, что всё это было ужасно, но на самом деле на ТНТ у меня была прекрасная работа. «Дом-2», естественно, одиозен, остаётся таким до сих пор, но именно это меня в проекте и привлекало. Это место, в котором с людей слетала шелуха, весь так называемый интеллектуальный потенциал. Мы все приблизительно осведомлены, что нам нужны любовь, успех, чувство локтя и всё такое, но мы вряд ли отдаём себе отчёт, насколько сильны эти потребности. Работая на «Доме-2», я поняла: максимум того, что ты вообще можешь сделать в жизни, – это построить отношения с другим. Никакое признание, никакая слава, никакие бесконечные мужики не дадут тебе удовлетворения, сравнимого с тем, когда в мире есть человек, который тебя любит. Это очень просто, даже примитивно, но без этого всё совершенно бессмысленно. Поиски этой любви выглядят уродливо, но мало кому приходит в голову, что это уродство не от скудости натуры, не от тупости, а от отчаяния и одиночества. И как сильны эти одиночество и отчаяние, если, зная, что будет стыдно, будет больно и захочется покончить с собой, люди всё равно надеются и ищут себе пару. Эта обнажёнка в «Доме-2» мне и нравилась…

– А что за сериал о женщинах снимается сейчас по твоему сценарию?

– Сериал снимает Лера Германика, осенью он должен пойти на Первом канале. Сюжет строится вокруг четырёх довольно убедительных жизненных историй, и он, наверное, сильно отличается от того, что мы привыкли смотреть по телику. Я понимаю, что моё видение любви вряд ли встретит общественное понимание и одобрение, но мне на это как-то наплевать. Если говорить кратко, то это моя попытка рассказать обо всём, что остаётся в отношениях мужчин и женщин за кадром. Что априори лишено голоса, потому что говорить об этом неприлично и больно. У меня всегда было ощущение, что любовные истории, происходившие в моей жизни и в жизни моих подруг, не имеют ничего общего с фильмами, которые идут в широком прокате. То есть в самых лучших даже фильмах и сериалах всегда есть некая точка обзора, в которой сходятся все лучи, а в жизни эта точка постоянно смещается. Герои фильмов обладают какой-то внутренней логикой, а в жизни 99 % людей вообще не знают, чего они хотят. И реальные отношения людей состоят вовсе не из общих шагов к счастью, а из поступков, в которых они себе зачастую просто не отдают отчёта. Мне было интересно проследить, к чему в итоге приводят такие поступки, слова, которые говорятся, чтобы заполнить паузы, и мечты, отработанные массовой культурой до шлака.

– Если есть идея показать то, что в отношениях между мужчиной и женщиной остаётся за кадром, зачем писать сценарий? Не лучше ли написать об этом роман, который будет иметь все шансы стать бестселлером?

– Это просто разные вещи, и они не пересекаются. Проза – эта такая затяжная сессия у психоаналитика безо всякой надежды на исцеление. А сценарий – это что-то вроде поздравления, которое ты читаешь со сцены другим людям. Да, ты его написал, да, вложил, да, содрал с себя немножко кожи, но к тебе он уже отношения не имеет. Он не про тебя, а про тех, кто сидит в зале, и у них своя жизнь, с которой ты решил их поздравить. И как бы ни был обширен твой личный опыт, ты можешь быть уверен, что его всё равно не хватит. Когда я писала сценарий, ко мне приезжали подруги, и я говорила: «Девки, рассказывайте ваши истории. Самые дикие, самые позорные!» – и мне просто бриллианты в карманы ссыпали. Я себя чувствовала Алексеем Толстым, который сидит в ресторане и пишет «Аэлиту», а на листы ему роняют пепел, проливают вино, и он каждый написанный абзац тут же зачитывает собутыльнику. Когда я пишу прозу, мне и в голову не приходит позвонить, скажем, сестре и сказать: «Вот тут моя героиня узнала то-то и хочет сделать то-то, как думаешь, это правильно?» А с сериалом это было совершенно естественно.

– Есть ли у тебя сверхзадачи как у прозаика? Ну, например, создать семейную сагу, описать несколько поколений, смену вех, то, о чём ты выше говорила, – материала-то, чай, в избытке.

– Мне очень хочется написать роман о женщинах моей семьи, я даже придумала начало. 1927 год, моя прабабушка Ольга Сергеевна Громова, в тот момент четырнадцатилетняя пионерка, подводит группку октябрят к иконостасу в церкви и учит, как плевать в иконы. Это реальный факт, и таких забористых историй мне очень много рассказывали в семье… Война, зимняя улица города Севска на границе с Белоруссией, который в результате военных действий был стёрт с лица земли, и на этой улице гестаповцы расстреливают всех мужчин, потому что партизаны убили одного из них… Эвакуация, поезд, бомбёжка. Прабабушка бежит через поле в туфлях на каблуках, тащит за собой детей, а какой-то мужик, спрятавшийся под насыпь, кроет её матом и кричит: «Ложись!» Один из немецких самолётов снижается, и улыбчивый молодой пилот машет прабабушке рукой. Послевоенный развод прабабушки с мужем, который стал неблагонадёжен, так как побывал в плену, и многое другое. Видишь, я настолько в этих историях, что не могу остановиться. Об этом надо просто написать.

– То есть твой «фонтан крови» бьёт во все стороны?

– Нет, не во все. В мире есть вещи, категорически мне неинтересные. Например, садоводство. Радиоэлектроника. Бильярд. Игровая зависимость. Сто способов похудеть на пять килограммов за три дня. Что происходит в мозгах мужчин, переодевающихся в Аллу Пугачёву. Зачем люди покупают путеводители. Я никогда не пойду по ссылке в Интернете: «Самый маленький человек в мире ростом с канистру». Вообще круг моих интересов довольно узок: это мои дети, личная жизнь других и ещё, пожалуй, акулы. Акулы меня очень волнуют.

«Литературная газета», 7 июля 2011 г., № 27

Любимец филологической мысли

Анатолий Королёв считает, что заслужил право не тревожиться новыми бурями

Анатолий Васильевич Королёв – прозаик, драматург. Родился в 1946 году в Свердловске. Окончил Пермский университет, служил два года офицером-следователем в дисциплинарном батальоне на Южном Урале, работал корреспондентом впермской прессе и на местном ТВ, в 1980году переехал в Москву. Лауреат премии Пенне, премии Аполлона Григорьева, премии Правительства Москвы и др. Финалист и номинант премий «Букер», «Нацбест», «Большая книга» и др. Наибольший резонанс имели повести и романы: «Гений местности», «Голова Гоголя», «Эрон», «Че-ловек-язык», «Быть Босхом». С 2005-го ведёт мастер-класс прозы в Литературном институте им. Горького; доцент кафедры творчества.

– Наткнулся на информацию, что один из последних ваших романов был опубликован в Софии, да ещё и на болгарском языке. Почему вы выбрали именно Болгарию для публикации? Почему тогда не Англию, Германию, США?

– Мой роман «Хохот» перевела замечательный переводчик Здравка Петрова.

А опубликован роман был по инициативе издателя софийского журнала «Факел» Георги Борисова. Он давно печатает современную русскую литературу. Георги – знаток, поэт, радикал, живущий в Париже, и я ему искренне благодарен за поддержку. Выбирать страну для публикации своих книг мне не приходится. На рынке мировой литературы обычно выбирают тебя. Вход только через литературного агента или редактора линии. В последние годы издатели Германии, не говоря уж об Англии или США, практически закрыли восточное направление (куда входит Россия). Просачивается только коммерческое чтение. Говорить о целенаправленном бойкоте, наверное, не стоит, но ограда всё-таки есть. Например, французское издательство Calmann-levy, издавшее в Париже два моих романа, за последние семь лет не выпустило в свет ни одной моей новой книги.

– Но судьбу ваших произведений и на родине счастливой не назовёшь.

С одной стороны, награды, шорт-листы, с другой – непонимание, произвол цензоров. Почему так? Наверное, вы заслужили право на то, чтобы издавать свои романы в авторском варианте?

– Да, на Родине широкому читателю я почти неизвестен. Вот свежий пример.

Только в прошлом 2014 году я смог наконец издать в полном объёме свой центральный роман «Эрон». 20 лет прошло с первой публикации! Но я был удивлён сообщением своего издателя Ольги Даниловой, директора пермского издательства «Титул», о том, что мой роман, выпущенный тиражом в 1100 экземпляров, был продан за четыре месяца полностью. А это весьма объёмный «кирпич» объёмом в 57 авторских листов. Последние экземпляры уходили с прилавка по 1300 рублей. Нравы нашего читателя непредсказуемы. А произвол цензуры сегодня сменился властью издателя. Оказалось, что прибыль и барыш – прямо по Марксу – диктуют намного более жёсткие правила бытия.

– Вас называют ярчайшим постмодернистом. А что такое постмодерн?

Особенно нынче, когда уже и пост-постмодернисты успели поднадоесть.

– Если следовать формуле одного из первых теоретиков нового течения Жана Лиотара, постмодерн – это «умонастроение эпохи», проживание ситуации сомнения в ролевой власти истории и культуры. В этом ракурсе русский сектор постмодерна начал формироваться ещё в практике обериутов и Хармса. Часть новой эпохи мы переживали в рифму с мейнстримом, но постепенно обнаружилось и коренное отличие; во всяком случае, я не стал ёрничать над этикой и ушёл от тотальной иронии и скепсиса к чёрному юмору. В этой точке всеобщей переправы из эстетики в мораль постмодернизм и прекратил существование. Человек снова вошёл в моду. То, что сейчас происходит, ещё не получило своего имени.

– Как бы вы определили своё место в современном российском литературном процессе?

– Я начинал с вызова, типичный русский мальчик, которому, как говорил Достоевский, дай первый раз географическую карту – он её обязательно вернёт с исправлениями. Что ж, так и вышло: я нарисовал свой остров, но вот я вырос и теперь существую в классической манере повествования и работаю в рамках реалистического канона. Я осознанно следую гоголевской линии русской литературы, правда, я вышел не из гоголевской «Шинели», а из гоголевского «Носа». Между тем, усмирив барочный стиль, я усилил экзотику мысли. Например, «Хохот», по сути, философский трактат о природе смеха, написанный в жанре сатирического романа, где обрисована вымышленная организация гениев по контролю над хохотом и её комическое фиаско. Думаю, я редкий фрукт на ветке пушкинского леса, который стеной зелёного шума вышел к лукоморью, помните? «Там на неведомых дорожках следы невиданных зверей…» Один след точно мой. Говорить о единстве зверей, о «литературном процессе» тут не приходится.

– Но ведь и общий литпроцесс – это иллюзия по большому счёту. Возьмём ПЕН-центр – там свой процесс, в Союзе писателей России – свой, а в интернете на каком-нибудь сайте ещё что-то иное. Фактически – разные миры, но должно же быть такое, что объединяет всех, есть ли общие ценности для героев столь разных процессов?

– Да, согласен, скорее это иллюзия. Сущностное разделение проходит не в формах подачи, а в области стимула, то есть в сфере цели. Если то, что ты делаешь, не есть жест идеального безрассудства, а в деле твоём есть тайный расчёт на отдачу, увы, тогда к тебе пришит ярлычок цены, где бы ты ни был прописан: в Москве ли, или в интернете. И ярлычок пригвождён к твоей коже намертво, оторвать ценник сможет только смерть. Дао говорит: деяние должно быть незаинтересованным. А Платон писал, что художник должен разродиться «в прекрасном». Пища писателя – риск, а итог – нарастание дерзости. То есть сходство столь разных писательских стратегий я вижу лишь в негативном ключе, позитива здесь нет.

– Вы автор пьес, сценариев, но главное – это всё-таки проза?

– Да, проза, хотя… Я двинулся в сторону чистой мысли. Зачем писать трактат о смехе в форме сатирического романа «Хохот», подумал я, поставив точку в конце текста, который писал с перерывом в семь лет. Не честнее ли написать скучный труд о существе проблемы по поводу отсутствия смеха в системе сефирот, который будет понятен лишь узкому кругу? Зачем развенчивать позитивизм в романе «Дом близнецов», написанном манками интриги, в форме интеллектуального детектива? Не лучше ли изложить свои тезисы в трудночитаемой философской работе? Вот и балансирую на этом чувстве.

– А чего вы в прозе не сделали? Были какие-то грандиозные планы, которые так и не выросли?

– Думаю, что грандиозное в прозе для меня уже позади. Хватит с меня двадцатилетней эпопеи с «Эроном». Мечтаю о чём-нибудь компактном, не больше десятка страниц, о тексте с осиной талией, в духе «Пиковой дамы».

– Кто из классиков на вас повлиял?

– Я бы первым поставил гений Гоголя, отметил как источник влияния роман Андрея Белого «Петербург», затем бы выстроил такой ряд: Камю и Кафка, Хармс и Вольтер. «Войну и мир» перечитываю вразброс и кусками постоянно. У русских философов я ценю гений Флоренского и Розанова. У мистиков – я пленник «Зогара». В сфере европейской учёности я остаюсь поклонником Николая Кузанского и Мартина Хайдеггера, учусь у него писать как можно более многоэтажно. Не вдоль, а по вертикали. Тут вся сложность, что писать надо сверху вниз.

– О вас говорят не так часто. И вроде это нормально, когда о писателе вспоминают в связи с очередной его публикацией. Но… Есть мнение, что к вам настороженно относятся не только патриоты, но и либералы.

– Я центрист и блюду свою суверенность островитянина. Публика меня мало знает. Скорее я любимец филологической мысли наших университетов и диссертаций от МГУ до Сорбонны. Там парки вечности скрытно ткут свою золотую нить признания. Патриотам я, наверное, любезен тем, что мой дед со стороны матери – крестьянин-интеллигент, а со стороны отца – алтайский шахтёр, который не знал грамоты. Но из своей причастности к корням я вынес критический настрой к отечественной ментальности последних ста лет. У меня в архиве есть письмо моего двоюродного деда, балтийского матроса, который писал брату о том, что надо будет устроить в Филипповке (родина матери), когда революция победит, а именно – он задумал вырыть в центре села пруд для катания на лодках! Полный абсурд, если учесть, что деревня стоит на высоком берегу полноводной Сылвы. Короче, на идее вселенского российского пруда/котлована зациклился не только помещик Манилов. Либералам я, пожалуй, любезен тем, что студентом горячо примкнул к диссидентам, читал запоем антисоветчину, за что угодил в закрытый политический процесс и два года провёл в лагере для солдат, в зоне, с автоматчиками на вышках. Но меньше всего я хочу надевать терновый венец, ведь Фёдор Михайлович и Александр Исаевич были зэки, а я-то носил мундир с погонами лейтенанта. Потому и описал свои страсти в биографическом романе «Быть Босхом» с чёрным юмором. Ныне лелею своё равнодушие к общественным мечтам. Как разочарованный диссидент не тревожусь новыми бурями, имею право.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Писатель остался прежним, это время решительно переменилось. Если раньше от писателя требовали способностей, дара, ждали художественной гениальности, то всё-таки никто не требовал от него обязательной нравственной одарённости, тем более гениальности. Сегодня всё переменилось, втайне от писателя ждут именно нравственной гениальности. На меньшее не согласны.

– Почему писатели перестали быть властителями дум? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Я так не думаю, что перестали. Пока на площади Маяковского не поставят памятник миллионеру, культ писателя останется прежним… Я часто живу «без читателя», два моих последних романа ещё не изданы, но я продолжаю ежедневно садиться к рабочему столу. Привычка, наверное.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– О сырье, допустим. Зачастили дискуссии о роковой привязке России к сырью… Так вот, я не разделяю эти страхи, наше место на мировом рынке разделения труда было всегда именно сырьевым, только нужно правильно считывать коды. Сначала пенька, мёд, пушнина, затем пшеница, но! Но в конце XIX века Россия становится источником новых художественных поисков, конструктивизм и модерн, супрематизм и абстракционизм, затем началась экспансия политических идей. Как к этому ни относись, но идеал бесклассового общества всего лишь отложен, а не отвергнут. А последняя революция, которую мы подарили миру, – это идея транс-гуманизма, курс на бессмертие через практику тотальной заморозки. Только две страны пошли в эту сторону – мы и США, там фирма «Алькор», а у нас «Криорус». Пока эта затея выглядит комично, но движение набирает обороты, последняя знаменитость, которая отправила в будущее своё тело в виде куска льда в сосуде Дьюара, – знаменитый Артур Кларк. А толчок этой новации дал Николай Фёдоров, который в «Философии общего дела» призвал человечество к собиранию из атомов своих отцов. Нанотехнология способна решить эту эпохальную дерзость космиста. Но как только будет собран из песка первый бутерброд с сыром, цивилизация сменит вектор развития… Итак, смею предположить, наше призвание – сырьё в самом широком значении бытийного постава смыслов: пенька, нефть, газ, супрематизм, Дягилевские сезоны, система Станиславского, коммунизм, ключевая вода, трансгуманизм… и к этому надо относиться без лишней истерики.

«Литературная газета», 4 марта 2015 г., № 9

За что уважать провинциального писателя?

Владимир Костин знает ответ на этот вопрос. Он сам его задает. И сам на него отвечает.

Ведь он и есть провинциальный писатель

Костин Владимир Михайлович – прозаик, журналист, сценарист, филолог (кандидат филологических наук, доцент Томского университета). Родился в Абакане в 1955 году. Окончил филологический факультет Томского университета. Редактор альманаха «Каменный мост». Автор пьесы «От равнины до равнины, через три реки» (2005), сборников повестей и рассказов «Небо голубое, сложенное вдвое» (1998), «Годовые кольца» (2008), романа «Колокол и болото» (2012). Живёт и работает в Томске.

– Вы выпустили свою первую книгу после сорока. Столь поздний дебют чем был обусловлен – неверием в свои силы, трудностями с поиском издателя или просто писать начали уже в зрелом возрасте?

– Писателем мечтал стать с раннего детства: дивная, поэтичная Хакасия, родные мои – сплошь историки и филологи… Но многое мешало: затянувшийся инфантилизм, огромные профессиональные нагрузки. Филологическое образование вызывало робость перед великой мировой библиотекой; остерегал убогий коридорно-университетский жизненный опыт; потом я не чувствовал за собой, легкомысленным, морального права писать… В итоге начал в 37, когда понял, что иначе не выживу, что стою у стены.

– Достаточно много вы занимались и наукой, и журналистикой. Выходит, это серьёзно мешало писательству?

– Так сложилось, что я был обречён на поздний старт, и поэтому, оглядываясь, благодарно понимаю, что филология дала мне необходимые знания и установки, а журналистика – достаточный и во многом уникальный жизненный опыт. Другое дело, что я, может быть, подзадержался в этих профессиях, – но тогда остро стоял и доселе неотменённый вопрос об элементарном выживании моей семьи. В провинции некрасовский «Царь беспощадный» напоминает о себе ежедневно.

– Ваш сборник повестей и рассказов «Годовые кольца» в 2008 году вошёл в короткий список премии «Большая книга». Вы были сильно удивлены?

– Конечно, был удивлён и обрадован. Книга меня вымотала страшно, и «душа была темна». Мне позвонили из «Большой книги», когда я, родитель, сидел на уроке немецкого у своего сына. Я вышел в пустой школьный коридор и заплакал. До сих пор переживаю, что не успел, постеснялся позвонить, поблагодарить С. Б. Рассадина за отзыв о книге.

– Наверное, для провинциального писателя такое событие – большой успех? Или вы себя провинциалом не считаете?

– Понятно, что в последние годы провинциалы не избалованы вниманием и поощрением, при том что в провинции пишется много хорошей прозы, а поэзия и вовсе в неё переселилась. Это несправедливо и это погибельно для судеб русской литературы. Ибо она, великая, вся родом – кровью, правдой, любовью – из провинции. Сегодня литературная провинция героически задыхается в нашем кромешном копеечном быту, потеряла Среду. Но были же времена, когда одна только елецкая гимназия дала миру Розанова, Бунина и Пришвина! Стыдно и глупо, что литературная жизнь отныне «действительна» лишь в пределах Садового кольца. Без ветров России она тоже задохнётся, высохнет в игрушку. А себя я считаю, безусловно, провинциальным писателем, добровольным каторжанином.

– А сибиряком? Сейчас ведь это модно – говорить об особом сибирском пути развития культуры, отмежёвываясь от остальной России…

– Я – сибиряк. Я родом из хакасских степей, и половина друзей и учителей моего детства – хакасы. 40 лет я прожил в Томске. Да, у нас до сих пор говорят: «поехать в Россию», «у него родственники в России». Но ни о каком самоубийственном отмежевании от России не может быть и речи. Сибирь – её органичная часть, а сибиряки – всего лишь (и, увы, уже неочевидно) чуть более жизнеспособные, закалённые, диалогичные и душевно здоровые, чем наши «европеяне». Если стране суждено кануть в пропасть, то, наверное, последними туда свалятся сибиряки. Если России суждено возродиться, то, может быть, «только на том, что Сибирь для неё сберегла». И то не факт. Но заметьте, что искренних и не сусальных патриотов России среди сибирских писателей больше, чем в её доермаковских пределах. А ненавистников, зовущих Россию «этой страной», у нас почти нет. В этом смысле говорить об особом культурном и политическом пути Сибири не приходится.

– В чём особенности литературного процесса в Сибири? Есть ли какие-то отличительные черты от других регионов? Не проводим параллель: Томск – Москва, тут всё понятно. Но, скажем, Томск – Воронеж…

– Удивительно – по отцу мои корни как раз воронежские. Воронежские просторы – чернозёмные, у нас – болота, нефть и газ. Климат совершенно иной. Исходно там жили гакающие степняки, у нас – вавилон кандально-ссыльных и переселенцев, русских северян и южан, навалившихся на исконных остяков и татар. В святцах воронежской литературы – Кольцов, Никитин и Эртель (первую книгу о нём написал мой дядя, Г. А. Костин!), у нас – Шишков со своей «Угрюм-рекой» во всём её «истерновском» очаровании. В какой-то степени местный колорит до сих пор определяет разницу в тематике и настроениях писателей разных регионов России. Но равнодушная тупая стихия информационной эпохи прессует и подравнивает сегодня всех, одинаково потерявших читателя. Правда, от Воронежа рукой подать до Москвы, до Парижа, но никаких прибытков от этого я для воронежских писателей не вижу. Большой писатель необъяснимо может появиться и здесь, и там. А вот благодатная культурная среда для его появления и созревания равно разрушена как там, так и здесь. Разве что где-то местная власть вдруг ни с того ни с сего дарит писателям хоть какие-то поощрения (причём почти всегда «не тем» и «не так»), а где-то и давит нашего брата, как вредное насекомое.

– Вот ваш роман «Колокол и болото», вышедший в прошлом году в издательстве «Беловодье» и попавший в шорт-лист «Золотого Дельвига», достаточно сложен – его относят и к историческим, и к бытовым, и к мистическим. А на самом деле?

– Трудный вопрос. Я не должен сам оценивать свою вещь. Могу только сказать, что я писал роман, «не стараясь угодить» массовому читателю. Однако же в одном Томске его прочитала уже добрая тысяча человек. Хорошо, что вам он показался «достаточно сложным». В нём хватает принципиально важных для меня отсылок к классике, русской и зарубежной. Разнофактурность романа была заданной, продуманной. Одна глубоко образованная читательница даже усмотрела в нём «мениппейное начало». А я хотел бы, чтобы мой читатель принял в нём добрую иронию, мирящую утопию и антиутопию, живущие в нём бок о бок. Чтобы стилевое и ритмическое задание прямо определяли духовное «небо» романа… Впрочем, мало ли что я хотел. Судя по отзывам, большинство прочитавших роман совершенно не озаботились его жанром. На днях мне позвонил очередной прочитавший. Он полюбил моих «милых полуидиотов», но на насущный вопрос о жанровом своеобразии ответил встречным вопросом: «Это зачем?» Он, между прочим, доктор философских наук…

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Критики начала XX века, как это часто бывает, ошиблись. В наши дни – изначально очевидное и позорное падение интереса к чтению. Резко сузились читательские ряды. Измельчал прежде всего читатель, и прежде всего в странах «золотого миллиарда», где и умерла поэзия, а проза стала неприлично технологичной, «без божества, без вдохновенья». Там нет идеалистов. В российской литературе (пока ещё) достаточно интереснейших имён и текстов, чтобы не рыдать о её оскудении. Опять же, нам ведомо, что «большое видится на расстояньи». Но глобальная тенденция действительно видится крайне опасной; заметно, что и писательское сообщество в России дичает, дегуманизируется, оно обездомлено и нарциссично. И мало, мало достойной молодёжи. Зато, пожалуй, уже критически много зрелых писателей, которым вы не доверите посторожить свои вещи на вокзале.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Мы живём в самоуверенном и беспамятном, отрицающем всякую иерархию ценностей мире. А высокое Слово – оно обесценено жуткой практикой и демагогией XX века. А информационный вал накатился на человека, и человек оглох, огрубел, усреднился, обмелел. Это стадный мир потребления, масскульта, постмодерна – занятия полых людей, мир реваншистского ликования серых людей, имитаторов и самозванцев. Впервые в истории человечества цивилизация фронтально противостоит культуре. Мы, старомодные люди, живём на наклонной плоскости и, вполне возможно, не сумеем передать культурную эстафету в грядущее, так как там будут и не вполне уже люди. У хакасов есть поверие: если ребёнок присел на порог (что дозволено только шаману), то он не вырастет. Боюсь, как ни горестно, в отсутствие всего святого миллиарды молодых людей уже успели «посидеть на пороге». Писатель им не нужен, а для власти вреден, американская она или российская, ибо на дворе, при останавливающемся времени, вульгарный неофеодализм «диких помещиков», культ грубой внепочвенной финансовой силы. А писать я стал бы и в ситуации «литература без читателя», я стоик, и таково моё естество. Но, к счастью (по Гейне), я до этого не доживу.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Например, за что можно уважать провинциального писателя (если он взаправду писатель, а не притворяется)? За то, что он без особой корысти, обречённый в маргиналы, сумел стать писателем, поднялся над бытовой графоманией среды. За то, что он элемент хребта, который держит Россию, в котором учитель, врач, хлебороб, рабочий; тем более что провинциальный писатель по совместительству ещё и один из них. За то, что пытается зажигать хотя бы лучинки над тёмными, не-освещаемыми краями, над которыми не всходит московское солнце. За то, что, работая на износ, ухитряется содержать семью и даже получать от неё (ох, не всегда!) моральную поддержку. За то, что он должен служить где-то за смешные деньги, потом подрабатывать, и поди найди её, подработку, в глубинке (жене нужны сапоги, ребёнку – пуховик и т. д.), а уж потом заниматься любимым делом – воспарять, «мыслить и страдать». За то, что он не помнит, когда отдыхал. За то, что ухитряется издавать, заведомо убыточно, книги за свой счёт и потом годами, кряхтя, отдаёт занятые деньги. За то, что выполняет свой долг, хотя любой сторонний человек напоминает ему о его бездарности и законах рынка…

«Литературная газета», 19 июня 2013 г., № 24

Дожить до третьей книги

Виктор Куллэ убеждён, что стать гражданином мира способен лишь тот, у кого за спиной стоит вся мощь собственной культуры

Куллэ Виктор Альфредович – поэт, литературовед, переводчик, кандидат филологических наук. Родился в 1962 году в г. Кирово-Чепецке Кировской области. Учился в Ленинградском институте точной механики и оптики, служил в армии, окончил Литинститут им. А. М. Горького и аспирантуру при нём. Автор книг стихов «Палимпсест» (2001) и «Всё всерьёз» (2011), многочисленных публикаций в периодике. Защитил первую в России диссертацию по поэзии Бродского (1996), комментировал его собрание сочинений. Лауреат премии журнала «Новый мир» (2006) и итальянской премии Lerici Pea Mosca (2009). Автор сценариев к документальным фильмам о Ломоносове, Грибоедове, Цветаевой. Живёт в Москве.

– Вы и швец, и жнец, и на дуде игрец. Иначе говоря – поэт, переводчик, литературовед, сценарист, культуртрегер, редактор, издатель и прочая, и прочая. А как представляетесь другим людям? Что значится в визитке?

– Визитки не имею, а представляюсь просто: литератор. Слова «поэт» я (по отношению к себе) стараюсь не употреблять. «Стихотворец» – как-то поскромнее. Поэтом – коли заслужил – пусть другие величают.

– А окружающие что думают? Я к тому, что если речь заходит о Куллэ, то неизбежно выливается в обсуждение его переводов, издательской деятельности. Не обидно, что об оригинальных стихах говорят реже?

– Конечно, обидно. Полтора года назад вышла книга стихов – вторая за более чем 30 лет работы. Печатных откликов на неё было ничтожно мало. Да и сама книга вышла во Владивостоке, в издательстве «Рубеж» у Саши Колесова – никому из московских издателей я, похоже, не интересен. Причины, как мне кажется, лежат не в области качества текста, а – как бы поизящнее выразиться – в сфере литературного быта.

– Вы участвовали в работе над наиболее полным на сегодняшний день собранием сочинений Бродского в семи томах. Чем это издание принципиально отличается от других подобных? Только лишь количеством текстов?

– Выпустило его издательство «Пушкинский фонд», т. е. братья Гордины и Гек Комаров. Я лишь над комментариями работал. По числу ранних стихов семитомник уступает прижизненному четырёхтомнику – некоторые из них были исключены по воле автора. Зато в это собрание вошли стихи последнего времени и максимально полный корпус эссеистики.

– А почему туда не вошло скандальное стихотворение «На независимость Украины», которое сейчас особенно актуально в связи с волнениями на майдане в Киеве? Это же его стихи. А ведь сколько было споров, что это фейк, подделка, что толерантный и культурный Иосиф Александрович не мог такого написать…

– В собрание стихи эти не вошли, и в ближайшее время официально опубликованы не будут – такова воля автора, которую наследники чтят. Рано или поздно выйдет академический Бродский – там окажется немало сюрпризов. Но это точно его стихи. Когда через год после смерти поэта я приехал в Нью-Йорк, чтобы разбирать его архив, своими глазами видел черновики. Он прочитал стихи на публику единственный раз, была сделана магнитозапись – и они зажили самостоятельно. Если не ошибаюсь, первым их Лимонов напечатал – вероятно, снимал с той самой плёнки, что и у меня есть. Копий авторской машинописи, ходящей по рукам, встречать не доводилось. Кстати, перепечатывают их с искажениями как минимум в области пунктуации – что неизбежно, когда текст снимается на слух.

О причинах написания остаётся гадать. Тут уместно начать издалека. Я бы не рискнул вслед за некоторыми критиками объявлять Бродского певцом имперского сознания. Но всякий большой поэт является по природе патриотом. Хотя бы потому, что пишет на родном языке. Просто патриотизм его заключается не в оправдании дурости властей, а в гордости своим Отечеством и боли за него. И то и другое переживается с утысячерённой интенсивностью. У нас привыкли противопоставлять понятия «патриот» и «космополит» – это не только пакостно, но и, по сути, неверно. Извините за банальность, но я убеждён, что стать подлинным гражданином мира способен лишь тот, у кого за спиной стоит вся мощь собственной культуры и языка. Фигура отщепенца, изгоя, волка-одиночки была неимоверно привлекательна для романтиков, но где бы ни скитался, например, Байрон – он писал стихи по-английски, и значит, оставался фактом родной литературы. Как бы горько ни складывалась судьба Данте – бо’льшего патриота Флоренции, чем он, найти затруднительно.

– Так что же такое писательский патриотизм?

– Это в первую очередь любовь. А она может быть и горькой, и мучительной.

Казённый патриот полагает, что любовь к Отечеству выражается в предугадывании желаний начальства. А поэт служит гармонии. Не только в рамках создаваемого стихотворения, но и в самом бытовании родного языка. А это невозможно без гармонизации нравственных, социальных и прочих отношений в стране. Разница между стихом, «облитым горечью и желчью», и примитивным глумлением проста: в первом случае перед нами дитя любви, пускай неразделённой, во втором – злорадства.

Я увлёкся, вернёмся к Бродcкому. У стихов «На независимость Украины» была немаловажная предыстория. Некогда Милан Кундера обвинил, по сути, всю русскую культуру в оккупации Чехословакии 1968 года. Мысль сводилась к тому, что солдаты, ехавшие на броне советских танков, были воспитаны на Достоевском. Имеется в виду идея Фёдора Михайловича о Христе, принесённом на русских штыках. История нашей литературы в эмиграции толком ещё не написана – мало кто знает, что Бродский тогда чрезвычайно резко выступил в защиту отечественной культуры. Опубликовал по-английски эссе «Почему Милан Кундера несправедлив к Достоевскому», чем вызвал против себя шквал нападок со стороны писателей Восточной Европы. Это, кстати, было в 1985 году, ещё до присуждения Нобеля, – и Бродский сильно рисковал. В свете неполиткорректного скандала он мог с лёгкостью пролететь мимо премии. Тем, кто хочет понять смысл стихов об Украине, не худо бы сначала ознакомиться с этим ответом Кундере. Кстати, если не ошибаюсь, перепечатывать ту свою программную статью Кундера больше не решался.

– А с чего такой интерес к Бродскому, как это началось?

– Я люблю шутить, что стал бродсковедом поневоле, почти случайно. Поступил в Литинститут в 1986-м, это были первые годы гласности. В 87-м Бродскому дали Нобеля, но напечатан он у нас ещё не был. Я в институте написал – из эдакой фронды – пару курсовых о его поэзии: одну для кафедры русского языка и стилистики, другую – по марксистско-ленинской эстетике. Пальчиком погрозили, но особого скандала уже не случилось – а тексты ушли в самиздат. Вскоре один появился в легендарном нью-йоркском «Новом журнале», другой – в рижском «Роднике». Потом предложили остаться в аспирантуре. Я с вызовом брякнул, что писать не о ком: «О Бродском же небось не позволите!» Мудрый Владимир Павлович Смирнов глянул с усмешкой: «Отчего ж нет? Пишите…» Так всё и закрутилось. Мне фантастически повезло с научным руководителем: Вадим Евгеньевич Ковский был кристально твёрд в том, что касается формы научной работы, и неимоверно деликатен, когда речь заходила о содержании. Параллельно у нас возникло издательство, опубликовали одну из первых книг Бродского в России «Бог сохраняет всё». Установились дружеские контакты с Львом Лосевым, Томасом Венцловой, Валентиной Полухиной, Яковом Гординым, последовало предложение работы над комментариями…

– Вы были последним главредом журнала «Литературное обозрение».

Вам, конечно, знакомы проблемы толстых журналов. Как думаете, их время окончательно прошло?

– Уверен, что нет. Хотя многие поставлены на грань выживания. А некоторые сгинули вовсе – тот же мой «Литобоз». Надо признать, что из меня получился хреновый управленец. Выпуски, которые я тогда делал, все нахваливали. Ныне они на форумах букинистов как величайший раритет фигурируют. А вот удержать журнал на плаву не получилось – основной круг подписчиков состоял из библиотек, а у них после дефолта денег ни на что не было. Теперь ситуация чуть полегче. Мне кажется, что без толстых журналов будущее отечественной словесности окажется под вопросом. Это, по сути, давно уже национальное достояние – как академические театры. Какая-то поддержка – государственная ли, спонсорская – им, конечно, необходима. Как необходим и поиск новых форм сосуществования с пространством интернета. Все они так или иначе этим занимаются. Все они разные, я к ним по-разному отношусь – но они есть, и каждый обладает собственным лицом. Полагаю, более насущна проблема выживания журналов в провинции – потому что без «Дня и ночи», «Волги», «Урала», «Сибирских огней» русская культура оскудеет больше, чем без столичных изданий.

– А какой будет русская литература лет через …дцать? У вас как историка литературы, наверное, есть какие-то предположения на этот счёт?

– Прогнозы неутешительные. Нашему поколению суждено было пережить гибель страны и привыкать к бытованию в новой реальности. Кто-то попросту не смог с этим справиться. Так, сначала отказался от стихов, а потом и от жизни самый, наверное, мощный поэт нашего поколения, мой друг Денис Новиков. В какой-то момент само писание стихов стало представляться занятием бессмысленным. Уровень «белого шума», создаваемый армией интернета, заглушил немногие голоса, пытающиеся транслировать внятную и выстраданную информацию. Ничего необычайного – мало кто из больших поэтов был услышан при жизни, обратных же примеров множество. Но раньше у пишущего оставалась хотя бы надежда на «провиденциального собеседника». В нынешней ситуации, когда само существование поэзии поставлено под вопрос, многие уже не в состоянии справиться с перспективой абсолютной глухоты. Попытка проломить головой каменную стену подразумевает – пусть ничтожный – но шанс на успех. Ватную стену проломить невозможно.

– Издательской деятельностью занялись чисто из любви к искусству или имелся ещё и коммерческий интерес?

– Коммерции никакой. Просто, на мой взгляд, в основе механизма культуры лежит благодарность. Ты благодарен стихотворцам, без которых тебя самого не было бы, – и пытаешься посильно вернуть им долг. Помимо Бродского, я издавал стихи поэтов «филологической школы», сейчас работаю над томом Левитанского для «Библиотеки поэта», над полным собранием Уфлянда. Это нормальное проявление внутрицеховой этики. Так, Боккаччо издавал сочинения Данте, а Элиот – английских поэтов-метафизиков.

– Но поэтом-то быть не перестали?

– Надеюсь, нет. Подборки время от времени выходят, потом их по блогам интернетные пользователи растаскивают, я какие-то тёплые отклики получаю. Хотя дожить до выхода третьей книги стихов, похоже, шансы невелики.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Можно отшутиться: «Неча на зеркало пенять, коли рожа крива». Читатель для пишущего – зеркало. Изъяны амальгамы – ничто по сравнению с собственной монструозностью. Ну а если серьёзно, на мой взгляд, в мире (не только в России) происходит антропологическая катастрофа и последствия её непредсказуемы.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Никто из настоящих писателей, сидя за столом, о читателе не думает. Ведь смысл творчества заключается не в кропании стихов или романов, а в работе автора над созиданием себя самого. Если она будет успешна – есть надежда, что и написанному им уготована долгая жизнь.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– На хрена, если всё так плохо, я продолжаю этим делом заниматься? Отвечаю: культура, как бы её ни оплакивали, исхитрялась выживать и в более неблагоприятные времена. Достаточно вспомнить о крушении Римской империи и тёмных веках, пришедших на смену Античности. Кто в ту пору мог помыслить, что – несколько столетий спустя – станет возможной эпоха Ренессанса?

«Литературная газета», 25 декабря 2013 г., № 51–52

Эдуард Лимонов: «Я буду всегда, пока существует русский язык…»

Писатель и политик в одном теле

Маяковский как-то заметил, что Есенина в последние годы его жизни чаще можно было встретить в милицейской хронике, чем в литературе. В какой-то мере, наверное, это высказывание применимо и к Лимонову. Сам он, впрочем, не видит в этом ничего предосудительного, утверждая, что просто идет своим путем.

– Эдуард Вениаминович, кем вы сейчас себя ощущаете в большей степени – писателем или политиком?

– Оба живут в одном теле. Больше всего я себя ощущаю мужчиной. У меня никогда не было писательской психологии. Я жил, размышлял над жизнью, фиксировал мои размышления в форме книжных кирпичей, пытался изменить жизнь и сейчас пытаюсь делать это в формате политической деятельности.

– Бытует мнение, что Лимонов-политик – это ловкий ход Лимонова-пи-сателя, который просто занимается самопиаром…

– Такое неумное мнение может бытовать у книжных крыс. «Ловкий ход!».

Пусть посидят в тюрьме, как я, пусть поживут второе десятилетие фактически под домашним арестом, когда выходишь на улицу только с охранниками (уже 12 лет), пусть постоят на кладбищах, хороня соратников… Жалкие остолопы!

– Что будет с Россией?

– Вы чего, серьезно? России предстоит жить свою судьбу, свою Историю. Будут происходить различные перипетии этой Истории. 2 марта я заявил о своем намерении стать кандидатом от оппозиции на президентских выборах 2012 года. Много интересного произойдет в эти годы. Судьба России будет зависеть от крепости кишок ее граждан.

– Сейчас ежегодно у вас выходит по нескольку книг. Вы не тоскуете по тому времени, когда за границей рассылали рукопись «Эдички» по десяткам издательств, получая отказы?

– Как можно тосковать по тому времени, когда находишься в стесненных обстоятельствах, когда препятствуют твоему таланту быть увиденным и услышанным?

– Доход от книг приличный или просто позволяет сводить концы с концами?

– Книжный бизнес – скромный бизнес. Ни издатели, ни тем более писатели не имеют больших доходов. Большие деньги в нефтяном бизнесе, в торговле. Я много пишу для журналов и сайтов, от журнальных публикаций стабильно идет доход. Книги – это нестабильный заработок. К тому же издатели трусливы, они с удовольствием переиздают книги, написанные мною до 1990 года, а вот мои тюремные сочинения, поздние эссе боятся издавать. Были случаи, когда издатели отказывались от договоров на тюремные книги под давлением извне. Книгу «Лимонов против Путина» мне пришлось издавать за свой счет, и только пара-тройка магазинов взялись ее продавать. Мы живем в полицейском государстве. Есть уже случаи, когда мои книги фигурировали в уголовных делах в качестве доказательств обвинений в экстремизме.

– Вы как-то сказали, что жанр романа умер. Именно поэтому пишете столько публицистики?

– «Публицистика» – древнее, нелепое слово. Я работаю в жанре эссе. Мои многочисленные политические статьи я так и называю – «статьи». А публицистами были люди из прошлых веков.

– А куда движется русская литература? Какое место в ней вы занимаете сейчас и какое займете в будущем?

– В строгом смысле слова литературы никогда нет. Есть горсть самых сильных и самых интересно мыслящих индивидуумов, предпочитающих оперировать словесно. Их всегда очень мало, и слава богу. Сотни писателей только зря горбятся. Я буду всегда, пока существует русский язык. Как идеолог, я претендую на титул учителя жизни. Я уже учитель жизни минимум для пары поколений. Старикам я поэтому неприятен. Нет пророка в своем поколении куда более, чем его нет в своем Отечестве.

– Вы начинали как поэт, а сейчас, отойдя от художественной прозы, выпускаете сборники стихов. Известно же, что лета к суровой прозе клонят, а тут совсем наоборот…

– Раз я пишу стихи, следовательно, мне это необходимо. А Пушкин, которого вы цитируете, для меня не Библия.

– Вы написали все, о чем хотели? Или еще планов громадье?

– Перед тем как меня арестовали в апреле 2001 года, я сказал себе, что больше не стану писать, у меня были совершенно другие планы. Однако, оказавшись в тюрьме, я написал восемь книг. Теперь я осторожен в своих высказываниях, и в планах тоже. Планы могут меняться.

«Независимая газета», 6 июня 2009 г.

«…Есть те, кто победит время»

Юрий Мамлеев указывает России новый и единственно верный путь

Юрий Витальевич Мамлеев родился 11 декабря 1931 года в Москве. Русский писатель, драматург, поэт и философ. Лауреат престижных литературных премий, президент Клуба метафизического реализма ЦДЛ, член американского, французского и российского Пен-клубов. Основатель одноимённого литературного течения и философской доктрины «Вечная Россия». Автор романов «Шатуны», «Мир и хохот», «После конца» и др. Переведён на многие зарубежные языки.

– Юрий Витальевич, недавно за книгу «Россия Вечная» вы были удостоены премии правительства РФ. Чем для вас стала эта награда? Приятной неожиданностью или долгожданным признанием вашей философии?

– Получение премии за «Россию Вечную» было и долгожданным, и неожиданным. Это, разумеется, приятно. Источником этого учения явились исследования, анализ и новое понимание русской культуры и особенно её философской классической литературы. Ибо именно литература в большей степени отражает душу народа.

– В справочниках и энциклопедиях уже пишут, что «Россия Вечная» – это «совершенно новая трактовка русской идеи, фактически цельное философско-патриотическое учение, не имеющее аналогов». А сами вы что можете сказать о своей работе? Хотя бы в виде тезисов…

– Я использовал методы и возможности так называемой традиционалистской философии. В частности, веданты. Поэтому это учение действительно не имеет аналогов. При этом должен сказать следующее: учение включает в себя несколько уровней – как чисто духовных, так и непосредственно связанных, например, с конкретной Россией XXI века. И там есть главы, специально посвящённые этой ситуации. В принципе каждый может принять для себя именно тот уровень России Вечной, который наиболее близок его душе. Это учение – не националистическое, ибо национализм часто бывает связан с негативным отношением к другим народам. Это неприемлемо. Более того, при всей уникальности и самобытности «Россия Вечная» – это учение, согласно которому сотрудничество с другими культурами и странами абсолютно необходимо. Мир не должен погибнуть из-за вражды. Лучшим кратким выражением этого учения может быть следующее: «Русская идея как всеобъемлющее мировоззрение, охватывающее все уровни реальности вплоть до метафизического и космического».

– Вообще по поводу вашей философии (да и творчества в целом) ходят самые разные мнения. От восторженных до уничижительных. Тот же метафизический реализм часто называют пустышкой, мыльным пузырём…

– Не может быть, чтобы на такое новое явление, как метафизический реализм, была бы только позитивная реакция. Так не бывает, новое всегда встречает определённое сопротивление.

– А что такое метафизический реализм? Вот вы президент Клуба писателей-метафизиков ЦДЛ, вам и карты в руки…

– Этот метод основан на принципе объединения философии и литературы в единое целое. Иными словами, в чисто реалистическое художественное повествование входят элементы метафизического характера. Это могут быть интуитивное озарение самого автора или использование автором его философских знаний для введения их в художественный текст. Исчерпывающее определение можно найти в моей философской книге «Судьба бытия». Она переведена и вышла на европейский уровень, и именно глава «Метафизика и искусство» считается там одной из самых захватывающих и убедительных. В России об этом методе написал книгу критик и мыслитель Михаил Бойко. Но не стоит забывать и о том, что некоторые мои романы созданы в чисто традиционной манере реализма!

– Ну, вот правительство России вас заметило (и отметило). Хотя, думается, если оно примет вашу философию как руководство к действию, мы окажемся в такой метафизической реальности, которую и самому Мамлееву не придумать…

– Сформулирую ответ таким образом: в каждом серьёзном учении должен быть аспект метафизический, трансцендентный, чисто духовный, но одновременно и аспект, касающийся нашей жизни на земле. В Древнем Китае эти два аспекта были выражены в удачном сочетании даосизма и конфуцианства, что обеспечило Китаю стабильность и выживаемость на протяжении тысячелетий. Но, естественно, эти два аспекта могут быть воссозданы в одном учении. Они должны дополнять друг друга. В «России Вечной» метафизический аспект обозначен довольно подробно и многозначно. Но в книге обозначено и конкретное видение нашей России на этой земле. Это главы «Великая Россия» и «Россия земли и духа», а также ряд сопутствующих статей. Прежде всего в них даётся, с моей точки зрения, идеальный, но вполне зримый образ России с вполне определёнными чертами разных сторон современной жизни. Но прежде чем обрисовывать здесь этот целостный облик, я отметил, каким образом эта, идеальная с моей точки зрения, Россия может быть осуществлена. И понятно, почему так: только руководство страны обладает полной информацией о том, что происходит в России и в мире. И, следовательно, только оно может выбирать путь к тому или иному осуществлению. Но всё-таки и для нас, не обладающих такой полной информацией, есть возможность высказать ряд соображений.

– Ваш первый и, пожалуй, самый знаменитый роман «Шатуны», написанный в 1966 году, неподготовленному человеку читать крайне сложно…

– Я бы ответил так: во-первых, зло, согласно всем традиционным религиям, не только присутствует в человеке, но является существенной частью его природы. Вся мировая литература наполнена изображениями самых чёрных сторон человеческой жизни. Но то, что реально произошло в XX веке, – пред этим бледнеют все изображения зла в мировой литературе. Писатель имеет право раскрывать эту чёрную реальность, ибо без познания зла нельзя прийти к истинному свету. Что касается романа «Шатуны», то это в действительности фантастический роман, ибо его герои – не совсем люди, мотивация их поступков иная, чем у людей. Они, эти герои, хотят понять и войти в ту сферу, которая лежит за пределами человеческого разума. Отсюда их сдвиг. В моих же последующих романах в основном начинает доминировать светоносное начало.

– Вы себя в русской литературе ощущаете Кафкой, Джойсом, кем-то ещё? Может быть, пророком, которого Отечество в итоге признало?

– Теперь, в конце жизни, я могу изложить совершенно конкретные черты идеальной (по моему мнению) России, описанной в главе «Великая Россия» книги «Россия Вечная». Лучше всего, конечно, прочесть главу, но если совсем коротко, то эти принципы основаны на сочетании экономического динамизма и социальной справедливости, суверенитета и открытости по отношению к миру: демократия и преемственность, обороноспособность и поиск мира и сотрудничества и т. д. Кроме того, важнейшей чертой является духовная составляющая, ибо именно она определяет характер будущей российской цивилизации. Значение православия, конечно, неоспоримо. Духовная составляющая – это именно то, что соединяет Россию земную с Россией Вечной. Наконец, отметим такую черту, как открытость, мудрость и гибкость по отношению к глубинным неожиданным открытиям, поворотам, которые могут глобально изменить лицо мира… Кто я – решать вам.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Я думаю, что критики ошиблись. Начало XX века – это время Чехова, Леонида Андреева, Мережковского, Горького, Фёдора Сологуба. В 70-х годах XIX века критики тоже писали, что «со смертью Пушкина и Гоголя русская литература кончилась», а ведь это было время расцвета творчества Толстого и Достоевского. Да, литература, как и Восток, дело тонкое. Считаю, что и в начале XXI века литература наша не измельчала. Мелкотемье было всегда… И сейчас, я думаю, есть те, кто победит время.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Я не думаю, что когда-нибудь писатель останется без читателя. Потребность в чтении в любой его форме будет всегда. Важно качество, а не количество. Многие великие писатели при жизни издавались малыми тиражами, но их книги остались навсегда. Потребность в искусстве, в литературе будет исчезать тогда, когда будет исчезать сам человек как образ и подобие Божие.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Над чем я работаю. А работал я в последнее время над новым романом «Вселенские истории». Совсем недавно он вышел в свет. Этот новый роман посвящён безумию и дисгармонии современного мира. Действие происходит в США, Европе и в России. Роман начинается с описания людоедства в Центральной Европе (причём тот, кого съели, сам предложил, чтобы его съели). Далее развивается вихрь событий и судеб. Тут и человек, некий Альфред, объявивший себя предтечей Антихриста, и миллиардер-старик из американского Дома бессмертных, и художник-обличитель, и группа московских философов-мистиков, из коих один после клинической смерти побродил несколько минут по тому свету. Лекции, пьянки, любовь и путешествия следуют своим чередом… Но в романе есть надежда, что современный мир рано или поздно придёт в себя и остановит собственное самоуничтожение.

«Литературная газета», 31 июля 2013 г., № 31

Одна дома

Мария Маркова не понимает, что значит быть профессиональным литератором

Маркова Мария Александровна. Родилась 5 февраля 1982 года в Магаданской области. В настоящий момент живёт в Вологде. Член Союза российских писателей. Публиковалась в «Литературной газете», журналах «Знамя», «Дружба народов», «Сибирские огни» идр. Финалистка «Илья-Премии» 2005года, лауреат Международной поэтической премии «Серебряный стрелец» (2008). Дважды становилась дипломантом Международного Волошинского конкурса. Участница Х и ХI форумов молодых писателей России. В 2011 году стала обладателем премии Президента РФ для молодых деятелей культуры сформулировкой «За вклад вразвитие традиций российской поэзии».

– Летом прошлого года вы удостоились премии Президента РФ. Это был шок?

– Можно и так сказать. Было ощущение нереальности происходящего. На тот момент, когда я узнала, что получила эту премию, я была сильно занята. У меня подходила к концу учебная сессия, нужно было успеть всё сдать. Недосып, усталость, нервозность, а тут ещё и такая новость. Честно говоря, я не столько радовалась, сколько злилась, потому что сразу всё пошло как-то не так. Время полетело гораздо быстрее. Меня постоянно дёргали какие-то незнакомые люди. Приходилось терпеливо пересказывать одну и ту же историю: как же так произошло, что премия досталась мне. И я очень смущалась и терялась.

– А последствия? Вы где-то сказали, что боитесь после этого писать…

– Это правда. Вот уже почти год прошёл, а мне до сих пор не даёт покоя мысль, что я недотягиваю до своего прежнего уровня. Больше похоже на какой-то детский комплекс. Вот сделаю здесь ошибку, и меня будут ругать – ах какой стыд, как страшно. Читатели тоже, нет-нет да и напишут, что раньше мой голос был другим. Я читаю и вздрагиваю. Хочется спрятаться и совсем замолчать, удалить все аккаунты, уйти из Интернета. Но я много думала об этом и решила, что даже такая форма побега – это проявление слабости, а мне не хочется быть слабачкой. Хочу быть сильной. Это же всё временно – страхи мои, неуверенность в собственных силах.

– В Вологде, наверное, сразу стали звездой? Как отреагировали на это местные литераторы? А близкие вам люди?

– Литераторы по-разному реагировали. Одни бурно радовались, другие сдержанно поздравляли, третьи вообще молчали. Последних намного больше оказалось, и не только в Вологде, а вообще. Близкие – друзья и родные – радовались совершенно искренне и, зная мою привычку постоянно критиковать себя за всё и сомневаться в себе, не оставляли меня ни на минуту. В какой-то момент я даже взмолилась, попросив войти в моё положение и понять, что одиночество мне тоже необходимо.

– Ваш успех вызвал раздражение в определённых кругах. Помните статью главреда «Ариона» Алексея Алёхина в газете «Культура»?

– Знаете, я сначала увидела гневную реакцию моих друзей на этот материал.

Многие откликнулись в «Живом журнале», да и лично мне писали, чтобы поддержать. Но я не помню, чтобы меня эта статья сильно задела. Вообще не помню, обиделась ли я на неё тогда. С Алёхиным я потом виделась на Форуме молодых писателей России в Липках, когда посещала семинар «Ариона» и «Нового мира»… Да, вспомнила! Статья меня даже как-то подтолкнула к тому, чтобы приехать именно на тот семинар, одним из руководителей которого и является Алексей Давидович. Друзья называли меня мазохисткой. Встречаться с кем-то, кто может относиться с предубеждением к вам, это не та вещь, думаю, которой нужно бояться. И Алёхин мне понравился. Наблюдательный, умный, ироничный. Его интересно было слушать.

– Ну вот говорят, что в наши дни культура не интересует властей предержащих. Выходит, это не совсем так? Или – в данном случае – исключение только подтверждает правило?

– Думаю, не о властях предержащих нужно говорить тогда, когда дело касается культуры, а о тех, кого её состояние действительно волнует. У таких людей, может быть, и нет реальной власти, но есть возможность (причина, одна попытка, вторая попытка) что-то сделать, и они данную возможность используют. Это пассионарность, свойство, даже не зависящее от внешних обстоятельств.

– Ходят упорные слухи, что вас кто-то активно проталкивает в литературные звёзды, лоббирует ваши интересы…

– Мне не всегда удаётся упомянуть «Литературную газету» как номинатора на президентскую премию, ещё реже говорю о том, в какой спешке и с надеждой на авось мне помогали готовить документы, потому что если и спрашивают, кто мне помог в конкретном случае, то затем по каким-то своим причинам замалчивают это. Чаще интересуются суммой и тем, читал ли Дмитрий Медведев мои стихи. Редко у кого хватает такта не спрашивать меня о таких вещах.

– Ну здесь даже не о «Литературной газете» речь. Хотя я могу засвидетельствовать, что ваши стихи рекомендовали нам самые разные люди, которых трудно заподозрить в том, что они являются членами какой-то единой команды…

– Есть такое известное выражение «составляющие успеха». Если говорить обо мне, то это огромное количество людей, которые помогали и помогают мне, и время, идущее для меня особым образом. До премии столько разных событий произошло, что будущее успело стать настоящим, а части сложились в некое подобие целого.

Уже были публикации на тот момент в «Литературной газете», «Знамени», «Дружбе народов», «Сибирских огнях». Были фестивали, встречи, поездки. Я человек медлительный, сомневающийся, рассеянный и забывчивый. Делаю всё долго, часто откладываю на потом. Но всегда находится кто-то, кто подбадривает и говорит мне: «Эй! Не спи! Не стой на месте!» Иногда даже самое незначительное замечание, указывающее на ошибку, оказывается важным. Я же могу делать только одно – писать, а как написала и что, мне уже не слышно. Получается, что первый помощник – это мой читатель. Представляете, некоторых из них я знаю по именам, знаю иногда, как они живут, даже если они находятся на другом конце земли. Не знаю, что бы я делала без поддержки. Ничего, наверное, не делала бы. Даже если вспомнить последний Форум молодых писателей России, то был там такой момент, когда я не знала, как вести себя после разбора моих же стихов на семинаре «Ариона» и «Нового мира». Я пала духом, если честно, хотя мне всего лишь указали на мои ошибки. Это в самом начале не страшно, а спустя какое-то время любая мелочь может стать огромной горой и задавить на раз. Вот с такой горой за спиной меня в коридоре перехватила Ольга Юрьевна Ермолаева (в тот же день) и предложила с той же самой подборкой стихов разобраться и на семинаре «Знамени». Там говорили уже совсем о другом, и я смогла переключить внимание. А не случись этой встречи в коридоре, не обрати Ольга Юрьевна внимание на моё состояние, возможно, я расплакалась бы даже и опустила руки.

– Вас называют уже сформировавшимся поэтом, а сами вы скромно утверждаете, что многому ещё должны научиться… У кого учитесь?

– Сложно отвечать на этот вопрос. Обычно стараюсь назвать пару имён, которые сразу всплывают в голове. На самом деле эта своеобразная учёба всегда и одномоментна, и продлена во времени. Есть какая-то книга, которую я открывала, например, вчера. Это может быть даже что-то и из Интернета (свежий номер «толстяка», подборка на сайте «Полутона», книга на сайте «Вавилон», френд-лента в «Живом журнале» и др.). И есть то, что я читала когда-то. Не знаю как, но всё строится на запечатлении и переживании чужого опыта, а потом и своего собственного. Но учиться можно вообще у всего. Были бы зрение и слух. Как Саша Кабанов сказал:

Я изучаю смысл родимых сфер:

пусть зрение моё – в один Гомер, пускай мой слух – всего в один Бетховен.

– Видите себя в дальнейшем профессиональным литератором? Что для вас стихи – только лишь лингвистические опыты или жизнь?

– Я не понимаю, что значит быть профессиональным литератором. Меня об этом спрашивали уже много раз, и всегда в голове возникает такая картинка: я стою в робе с лопатой и вытираю грязной рукой пот со лба. Понимаете, мне даже слов таких не подобрать, чтобы показать моё истинное отношение к поэзии. Она и жизнь моя, и смерть моя, и мачеха, и дочь, и любовница, и война. Я бы отказалась от неё навсегда, если бы могла, столько сил и радости отнимает у меня всё это. Но столько сил и радости даётся в то же время, что стихотворение может быть и воскрешением – однократным, кратким, болезненным и праздничным. Слышите, какая патетика? Сильно волнуюсь, отвечая на ваш вопрос.

– А кроме литературы что вас ещё интересует?

– Много всего. Здесь бы надо сказать о моей семье, о дочери, о времени, о будущем, но об этом нельзя говорить как об интересе. Это – жизнь. А если об интересах, то это политика, наука (я слежу за новостями в научной сфере), музыка. Мне бы хотелось заниматься разными вещами, но я понимаю, что выбрать могу только что-то одно (и выбрала), иначе просто не доведу задуманное до конца.

– Интервью наше выходит в канун женского праздника, поэтому, во-первых, хотелось бы вас поздравить, во-вторых, пожелать вам исполнения всех желаний, в-третьих, поинтересоваться – чего вы сами себе желаете?

– Недавно составляла тайный список своих желаний. Девичьи глупости иногда лучше не озвучивать. Но я хотела бы, чтобы меня никогда не предавали, чтобы мне не лгали. Хотела бы не терять друзей. Ещё долго жить и никогда не стареть.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Думаю, это пресловутая привычка ожидать большего и заблуждаться. Если бы времена менялись, мы бы не примеряли прошлое на себя, нам бы не казалось, что какие-то события подходят как влитые. Шубка с чужого плеча, а сидит хорошо. Меняются язык, способы и средства разговора, меняются ценности. А люди, которые делают литературу, нет. Сейчас можно просто чего-то не видеть, не слышать, не понимать лишь потому, что отсутствует умение видеть-слышать-понимать новое. Достоевского и Толстого не будет, и не стоит их высматривать. Будет кто-то другой. Но это моё субъективное мнение, я тоже могу заблуждаться и обольщаться.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Хм… Сейчас тоже есть «властители дум», но не все их считают таковыми.

Литератор получает того читателя, какого он заслуживает. Если читатель не приходит или отворачивается от писателя, то это всего лишь недопонимание. Не говорю «взаимное», потому что не верю в то, что пишущий заранее ориентируется на читающего, учитывая его интересы (если, конечно, это настоящее искусство, а не так…). Думаю, пока человек не утратил способности развиваться и совершенствоваться, он будет читать. Философы же вывели чёткую связь между языком, речью и мышлением. Так что ситуацию «литература без читателя» мне не вообразить.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Ни на какой. Но я иногда мысленно говорю себе так, как слышала в детстве, с той же прелестной интонацией: «Маша, ты остаёшься одна дома. Веди себя хорошо».

«Литературная газета», 7 марта 2012 г., № 9

Обыкновенный русский Гулливер

Вадим Месяц считает, что поэт – это «лесной царь», а не «городской сумасшедший»

Вадим Месяц – поэт, прозаик, переводчик, издатель. Родился в 1964 году в Томске, окончил Томский государственный университет, кандидат физико-математических наук. Публикуется с 1986 года («Урал» Лукьянина, «Континет» Максимова), в 1992-м дебютировал в Москве в «Литературной газете» с восторженным предисловием Иосифа Бродского и книгой стихов «Календарь вспоминальщика». Отбыв за океан, Месяц напоминал о себе составлением антологий американской и русской поэзии и проведением поэтических фестивалей в Нью-Йорке. Выпустил несколько сборников стихов, но известность ему принесли романы «Лечение электричеством» (2002) и «Правила Марко Поло» (2006). Творчество Месяца отмечено рядом международных литературных премий: New voices in poetry and prose (1991), Демидовская премия (1997), финалист Букера (2002), лауреат Премии им. Ивана Бунина (2005) и т. д. Последние годы пишет грандж-эпос «Норумбега», считая его отражением индоевропейского протогимна. В 2005-м основал издательский проект «Русский Гулливер», в 2006-м вернулся в Россию из США, живет в Москве.

Месяц стоит в современной русской литературе особняком. Успешно дебютировав, а затем на какое-то время уйдя в тень, он не прекращал литературной и общественной деятельности, беря все новые высоты, разрабатывая оригинальные концепции, воплощая в жизнь интересные проекты, много сочиняя. Это, наверное, один из самых загадочных русский поэтов современности: теоретик, фантазер, мистик и практик в одном лице. Ему мало просто писать стихи и прозу, что-то издавать, ему, как говорил классик, хочется во всем дойти до самой сути. Побывать не только великаном, но и лилипутом, обойти все концы света, найти то, чего никто и никогда не находил…

– Что такое поэт в твоем понимании?

– Медиум. В идеале – медиум, ретранслятор. Может, я плохо знаю психологию или не могу это четко сформулировать, но главное все-таки откуда-то оттуда. Фрейд в моем случае не поможет. Маркс тоже. Не буду пучить глаза, вспоминая о шаманизме и жречестве, но поэт для меня скорее «лесной царь», чем «городской сумасшедший». Выразитель невыразимого, переводчик с небесного на человеческий.

– Но к «городскому сумасшедшему» люди хоть изредка прислушиваются, а «лесной царь» для современного читателя – литературный персонаж, непонятная легенда, лубок. За колдунами прочно укрепился ореол шарлатанства…

– Жуликов везде хватает. Если попытаться выразиться по-детски, то раньше поэты владели волшебным языком, могли вызывать дождь, предсказывать будущее, превращать деревья в воинов и т. д. Они были полезны людям и поэтому уважаемы. После утраты связи с природными силами превратились в пустозвонов (я про себя в первую очередь). Зачастую их слова звучат красиво, но по сути дела – бессмысленны. Остается опираться на страсть, подлинность, мастерство, надеясь попасть в поле забытых интонаций и формул, – они где-то в тайниках ноосферы еще есть. Смысл уходит – музыка остается. Рильке сравнивал поэтов с пчелами, которые переносят сокровенную реальность в человеческий мир, осуществляют контакт с непроявленным. Поэт вынужден пользоваться теперь языком культуры и даже его создавать. Образовательный и ремесленный уровень поэзии нашего времени довольно высок: он предполагает умение сочинителя владеть различными творческими канонами, работать со стилями прошлых эпох, создавая традицию, соответствующую духу времени и состоянию языка. Появление поэтов с концепцией неизбежно – важно понимать, что инструментарий ограничен, а основой поэзии все равно остается то, что предшествовало культуре. Для меня этим местом стала неопознанная земля, откуда пришли к младенцу Каспар, Мельхиор и Валтасар или таинственный Мельхиседек, которому и Авраам должен был платить десятину.

– Иными словами, высокий уровень мастерства современных поэтов зачастую обусловлен лишь тем, что им нечего сказать, и блестящие рифмы служат костылями хромым мыслям, как заметил когда-то Гейне?

– Уровень высок по причине невероятного широкого доступа к информации.

Я на днях скачал из интернета молитву на абенакском языке (индейцы такие), чего прежде в моей жизни в принципе произойти не могло. Опыта «просветления» или «пути воина» так не достигнешь, но все-таки чего-то во мне прибавилось. Яищу то, что мне нужно для моей работы, вот и все. В этой ситуации лучше бы каждый нашел что-то свое и шел своей дорогой. Поэтов нельзя винить в хромоте и мелкоголосии – тут уж чем Господь наградил. Неприятно, когда чепуху выдают за нечто подлинное, – это ведь не поможет даже так называемым востребованным авторам и знаменитостям. Впрочем, встречаются поэты, которых устраивает, что они нравятся лишь дуракам.

– Никто не спорит с тем, что в идеале поэт должен быть неуязвим, обладать высокой техникой, писать в присущей только ему манере, разрабатывать свои темы. Но разве массовая грамотность и открытый доступ к информации поэзию не убивают? Мы сегодня имеем несколько сотен авторов, пишущих на очень приличном уровне, но при этом настоящих поэтов – единицы…

– Ну их и должны быть единицы, закон природы. Информация поэзию не раздавит, поэт душой глубок, а головой, в общем-то, поверхностен. В России осталось предостаточно традиционных начал. Я недавно читал стихи в тюрьме, в колонии для несовершеннолетних, мне казалось, что меня понимают лучше, чем в литературном кабаке. А информацию нетрудно отсеивать. Я давно сформировался, а вот молодежи нужны наставники. У меня они были в Екатеринбурге, где я жил несколько лет. Это поэт Майя Никулина и философ Константин Мамаев. Хотя они и уверяют, что я приехал «готовый», я-то знаю, что они мне серьезно помогли.

– Чем ты руководствуешься в своей издательской деятельности? Для тебя важнее имя автора или его внутренний мир? Или же приходится искать тут некие компромиссы, учитывая реалии книжного рынка?

– Думаю, ты знаешь ответ. Конечно, у меня есть обязательства перед сложившимся литературным вкусом и друзьями, но главное – найти новые имена, помочь начинающим авторам показать свою работу людям. О «Русском Гулливере» скажу лишь то, что для меня это сообщество одиночек, писателей, которые отважились идти своим путем, не обращая внимания на запросы книжного рынка или литературную моду. «Гулливер», при всей многозначности образа, также герой детского пантеона, а общество, на мой взгляд, нуждается в «детских» героях, потому что только взгляд на ребенка еще может кого-то расшевелить. Недавно поймал себя на мысли, что в своей издательской деятельности повторяю опыт моего друга, Эдварда Фостера, с которым вдвоем мы держали русско-американский поэтический проект и десять лет эту лямку тянули. Эд любил повторять, что словами людям ничего не объяснишь и не докажешь, люди воспринимают только действие. Говоря проще, ежедневная полоска света под дверью в твоем рабочем кабинете воспитывает ребенка больше, чем прогулки в Луна-парк или нравоучения. Фостер – человек либерального западного сознания. По его мнению, гениальное стихотворение не имеет права на существование, поскольку это противоречит смыслу демократии. Он считает, что все языковые практики должны быть равны, повторяя великого Ралфа Валдо Эмерсона. Я долгое время придерживался такого же мнения, хотя оно и чуждо самосознанию нашей культуры. Бывали моменты, когда я был уверен, что в Россию больше не вернусь. Все сложилось иначе. Сколько волка ни корми…

– А где поэту легче дышится: здесь или в Америке? Зачем было вообще уезжать и что послужило причиной возвращения?

– Я уезжал к даме. Любовная авантюра. Но через семь лет женился на другой, а еще через семь лет у нас родились детки-двойняшки. Такая вот семеричность бытия. Мы с Ириной Владимировной вернулись, потому что здесь нам показалось интересней. Хотелось, чтобы наши американские дети Артемий и Варвара воспитывались здесь, говорили по-русски и жили, так сказать, «по нашим понятиям». С другой стороны, действие моей прозы происходит в основном в Штатах: в «Электричестве» – мегаполис Нью-Йорка и наша люмпен-иммиграция, в «Марко Поло» – Лонг-Айленд (это типа нашей Рублевки), история любви негритянской девочки-подростка и преуспевающего американского дизайнера, «Вок-вок» (лучшая моя проза) – это сибирско-американский сборник рассказов. Лавразия, одним словом. Я почти не написал ничего о Конфедерации (долго жил в Южной Каролине), о Юте, Калифорнии, Миссури, Новой Мексике. Материала выше крыши. Америка, как и Сибирь, была мне родной по причине отсутствия культурного слоя, – я о культуре, завезенной в Россию Петром I. Меня, конечно, больше интересуют аборигенные дела, отношения с землей, анимическое мышление, археоастрономия, короче – «духи забытых предков». В американском лесу ощущаешь, что за сотни миль вокруг никто не думает и не пишет о том, о чем ты.

– А в Москве?

– В Москве сплошные наводки, брожение умов, перехлесты Востока и Запада, эволюции и традиции, не говоря уже об обыкновенных понтах. В принципе мою деятельность можно отнести к «неоязычеству», а вот от демократии и мнимого равенства культурных практик у меня странное ощущение: дали детям поиграться, но потом все равно накажут. Так что власть нефтяных магнатов, телеведущих или заговорщиков Бильдербергского клуба я принимаю с юмором. «Все говорят о правах человека, но забывают о правах Бога на человека» (Экзюпери).

– Я правильно понимаю, что проект «Русский Гулливер» появился в результате твоих странствий ипереосмысления каких-то жизненных постулатов?

– Правильно. Только если бы я до конца использовал свой опыт, то организовал бы в «Гулливере» дисциплину по примеру Роберта Фриппа, когда он вернулся в свой King Crimson из монастыря. Он подсел на Гурджиева и Джона Беннета – меня Господь миловал. У нас пока все по-дружески происходит, почти по-советски. Музыка King Crimson вообще серьезно повлияла на мою «Норумбегу», как и книжки Роберта Грейвса и сэра Джеймса Джорджа Фрэзера. А «Гулливера» придумал, когда с отвращением вечером косил траву на лужайке у дома на Лонг-Айленде, тогда еще не понимал всего заряда, таящегося в этом названии, думал о путешественниках и детском простодушии. А получилось: и игра масштабов, и фантастика, и сатира, и авантюризм, и расчет, и атлантизм, и евразийство, и индивидуализм, и патриотизм, все вместе. Издательство мы основали с Сашей Давыдовым. Это замечательный писатель, переводчик с французского и издатель умного журнала «Комментарии». Поначалу работали совместно с «Наукой», сейчас проект расширили и стали с Андреем Тавровым издавать поэтическую серию «Гулливера», рассчитанную на мобильное реагирование в поиске новых имен. О названии, кстати, были жаркие споры. Помню у себя дома в Москве Алексея Парщикова, Михаила Эпштейна, Сашу Иличевского, Сашу Чернова, дискуссия за бутылкой коньяка продолжалась до тех пор, пока Иличевский не сказал, что «Русский Гулливер» все-таки звучит лучше, чем «Еврейский Лилипут». Посмеялись, но название я сохранил.

– Бродский в одном из писем говорит о тебе: «Советовать ему мне нечего, он сам со всем на свете прекрасно разберется». Разобрался?

– Не мне судить. Мне нынешняя эпоха кажется как минимум содержательней предыдущей. Тогда можно было с легкостью считать местоположение истины и свободы – на Западе, это было удобнее, но сейчас смотрится совсем уж инфантильно. Какой-то баланс между глобальным почвенничеством и литературным релятивизмом я сейчас обрел, и с самим собой на определенном этапе вроде бы разобрался. Дай Бог сделать это и остальным.

«Независимая газета», 15 января 2009 г.

«Что мы оставим после себя?»

Наталья Моловцева не ощущает себя писателем, но и не может не писать

Моловцева Наталья Николаевна – прозаик, журналист. Родилась вc. Константиновка Ромодановского района Мордовской АССР. Окончила факультет журналистики МГУ. Работала в районных газетах Магаданской области и Якутской АССР, областной газете на Сахалине. Как прозаик публиковалась в «Литературной России», журналах «Молодая гвардия», «Подъём», «Кольцовский сквер», «Странник», «Ковчег», «Север», «Молоко», сборниках прозы «Женская логика» и «Чистенькая жизнь». Автор книг «Меня окликни» и «Тонкий серпик Луны». Живёт в г. Новохопёрске Воронежской области.

– Вы практически всю жизнь живёте в провинции. Ощущаете ли себя провинциальным писателем?

– Вы знаете, я и писателем-то себя в полной мере ещё не ощущаю. Надо, наверное, ещё почувствовать внутреннее соответствие этому высокому, как я считаю, званию. Мы здесь, в провинции, очень скромны – говорю это без тени кокетства или самоуничижения. То есть искренне.

– А в Новохопёрске проходят какие-то поэтические вечера, чтения? И, кстати, сколько у вас настоящих писателей, не тех, кто рифмует на досуге, а вот тех, кого смело можно было бы рекомендовать всерьёзные литературные издания?

– Ну, до литературных чтений мы ещё не доросли, а поэтические вечера довольно часто проводят работники районной библиотеки. Что же касается «настоящих писателей»… Я без напряга отнесла бы к ним Светлану Руденченко – её стихи в районе любят, читают, заучивают наизусть. Публиковалась она и в областной прессе, в воронежском журнале «Подъём». Не сомневаюсь, что её стихи украсили бы и страницы столичных изданий. А ещё в местной районной газете работают две молодые журналистки – Светлана Еремеева и Ольга Померанская. Светлана пишет прозрачную и одновременно очень плотную по содержанию прозу, а Ольга завораживает читателя поэтическими строками.

– Выходит ли в городке какое-нибудь литприложение к местной газете, журнал, альманах?

– Увы, чего нет – того нет…

– А ваши книги можно купить в местных магазинах? И кто они, ваши читатели из местных?

– Несколько экземпляров первой книги я отдавала в наш книжный магазин, они были проданы. Ещё больше книг я просто раздала. А вот второй моей книги работники магазина почему-то не заметили. Сколько могла – подарила. Также даю почитать – книги ходят по рукам, потому что люди постоянно о них спрашивают и… ждут своей очереди. Кто эти люди? Учителя, врачи, жители города и близлежащих сёл. Иногда слышу от кого-нибудь из них: «Читала и плакала…» Вот оно – самое дорогое…

– Долго вы пробивались? И как это происходило?

– Было так: окончив факультет журналистики МГУ, работала в районной и областной прессе (судьба заносила на Колыму, в Якутию, на остров Сахалин). И попутно писала… неизвестно что. Что-то такое, что вызревало где-то глубоко внутри и просилось наружу. А раз просится – надо выплеснуть. Иначе – задушит… Первые публикации этого «неизвестно чего» состоялись как раз в газетах – в тех, где работала. Моя «история» не совсем типичная, столица меня приветила гораздо раньше главного областного журнала «Подъём», куда я безуспешно пыталась пробиться несколько лет. Но однажды «Подъём» сам разыскал меня и голосом критика Вячеслава Лютого (он был тогда ответсекретарём) предложил мне прислать свои рассказы. Радости было! 2007 год и вовсе осчастливил: он был объявлен в области Годом книги, и тут я получила предложение от главы Новохопёрского района Виктора Тихоновича Петрова издать книгу. Вышла она тоже в столице – выпустить её взялся издательский дом «Звонница-МГ». «Кого вы хотели бы видеть автором предисловия?» – спросили меня. Я вспомнила давнишний липецкий семинар молодых литераторов, участницей которого являлась и одним из руководителей которого был автор нашумевшей повести «ЧП районного масштаба» Юрий Поляков. Не очень-то надеясь на положительный ответ, всё же спросила: «А может, попросить Юрия Михайловича?» Получилось! Он написал очень благожелательный текст. А вскоре решился вопрос и с моим вступлением в СП. Вторая моя книга вышла уже при финансовой поддержке Управления по делам печати и средств массовых коммуникаций Воронежской области. Участие в этом опять приняла администрация нашего района.

– Мне кажется, что многие авторы с периферии завидуют вам белой завистью. Публикации в центральных журналах, газетах, книги, выпущенные в Москве и Воронеже, да не за свои деньги…

– Ой, не знаю… Я стараюсь об этом не думать. Да и чему тут завидовать?! Конечно, каждая публикация, тем более издание книги – радость. Но ведь прежде чем они выйдут… Не мне вам говорить, что литература – каторжный труд! Это, конечно, сладостная каторга, и тем не менее… Сколько раз я пыталась «завязать» с этим делом. Не получилось. Поэтому, когда говорят о писательском призвании, сама про себя я употребляю другое слово: обречённость. Это, мне кажется, точнее.

– Как журналист – о чём писали и пишете?

– О людях прежде всего. О тех, кого давно уж нет и кто жив поныне. В пятнадцати километрах от нашего города есть село Красное. Это бывшее имение фрейлины двора Его Императорского Величества Анны Михайловны Бороздиной. Его получил в приданое её супруг – Николай Николаевич Раевский-сын, гордость России, один из лучших её людей. Ну можно ли было остаться равнодушной к такой теме?! Беседовала со старожилами, с учителем-краеведом, большой умницей и просто неравнодушным человеком Надеждой Прокофьевной Чаплиевой (ныне, к сожалению, её уже нет в живых). Интересно было узнать, сохранились ли какие-то следы пребывания супругов Раевских на нашей земле? Оказалось, дом Чаплиевой стоит на том самом месте, где некогда находилось жилище господских приказчиков. А сами господа жили в Калиновой роще – это всего в нескольких километрах от села, Раевские преодолевали их на конном транспорте. А потому здесь и посейчас находятся довольно хорошо сохранившиеся здания конюшни, шорни; напоминает о жизни господ и вымощенная булыжником дорожка, по которой они ходили купаться к Шилову озеру; до сих пор работает сооружённая при господах водонапорная башня, из которой люди берут воду! Вот только самого барского дома уже нет – он был сожжён в 20-е годы прошлого века… Краснянская земля помнит пребывание на ней и другого не менее дорогого и значимого для России человека – гениального русского композитора Сергея Васильевича Рахманинова. Он прожил в селе три лета – в 1899-м, 1900-м и 1901-м годах. Именно здесь он начал писать свой знаменитый Второй концерт для фортепиано с оркестром.

– В последнее время Прихопёрье достаточно часто упоминается в новостях в связи с протестами населения против добычи никеля. Вы эту тему обходите стороной как сотрудник государственного СМИ? Или тоже протестуете, ходите на митинги, пишете статьи для других изданий? А может, вы искренне верите, что добыча никеля не затронет экологию и решит все проблемы края?

– Сотрудником государственных СМИ я уже не являюсь – ушла, как говорится, на вольные хлеба. Но внимательным читателем региональной прессы, конечно, быть не перестаю. И нельзя не заметить, имея в виду никелевую тему, что материалы «за» идут здесь широким фронтом, материалы «против» едва просматриваются. Если всё это происходит – значит, это кому-то нужно? Значит, преследуется совершенно определённая цель? Как писатель (ладно уж, пусть буду писателем) я обязана всматриваться и вдумываться в проблему с обеих сторон «баррикад». И получается вот что: на одной стороне утверждают, что разработка никелевых месторождений привлечёт в Прихопёрье солидные инвестиции и, следовательно, даст серьёзный толчок развитию края. Другая же сторона считает, что ничего, кроме вреда, никель Прихопёрью не принесёт. И это позиция не только участников протестных митингов, но и серьёзных учёных, к мнению которых, похоже, «наверху» прислушаться не хотят. Воронежский край на протяжении столетий славился своими чернозёмами. «И вот эту бесценную чернозёмную почву, аналогов которой в мире практически нет, мы собираемся уничтожить…» – пишет в одной из своих статей член-корреспондент РАН, директор института водных проблем Виктор Иванович Данилов-Данильян. Он убеждён – заверения в том, что все работы будут выполняться на современном технологическом уровне, обеспечивая защиту водоёмов и почв, могут оказаться несостоятельными, и тогда экологические последствия реализации проекта окажутся самыми разрушительными, причём не только на тех территориях, где работы будут непосредственно осуществляться, но и на сотни километров вокруг.

– И что же делать?

– Спросите что-нибудь попроще… Знаете, сейчас многие любят порассуждать о том, что это, мол, мировая тенденция – вычерпывать из земли всё, что можно, не особо задумываясь о последствиях. А может быть, надо просто остановиться? И подумать не только о себе, но и своих потомках. Что мы оставим им после себя – выжженную пустыню или цветущий сад?

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– Наверное, резкого перехода от одной темы к другой не получится. Знаете, почему? В прошлом году Государственную премию за выдающиеся гуманитарные достижения получил писатель Валентин Распутин. Если бы спросить его мнение о происходящем в нашем крае… Не сомневаюсь: никелевый проект он назвал бы гибельным для России. Вот почему я не буду утверждать, что писатели – «властители дум» – на Руси перевелись. Их стало меньше – да. И меньше потому, что слово для многих пишущих тоже стало товаром.

– Можете ли представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Без творчества – разве это жизнь?..

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Спросите меня: что бы я пожелала всем русским женщинам, проживающим в далёких от Москвы городках, сёлах, посёлках? И я отвечу: терпения да любви – на них русская земля стоит, от них жизнь продолжается.

«Литературная газета», 19 марта 2014 г., № 11

Равняясь на Ломоносова

Юрию Нечипоренко не мешает одновременное занятие наукой и искусством

Юрий Дмитриевич Нечипоренко родился в 1956 году в г. Ровеньки Луганской области на Украине. Учился на физическом факультете МГУ и в аспирантуре Института молекулярной биологии РАН, защитил кандидатскую (1992) и докторскую (2005) диссертации по биофизике. Автор книг: «Ярмарочный мальчик. Жизнь и творения Николая Гоголя» (2009), «Начальник связи» (2010), «Помощник царям. Жизнь и творения Михаила Ломоносова» (2011), «Смеяться и свистеть» (2012) и др. Лауреат премии «Заветная мечта», премии «Живая литература», дважды книги входили в шорт-лист «Книги года»; награждён медалью общества «Знание» «Подвижник Просвещения» им. М. В. Ломоносова (2011).

– Начав публиковаться, вы заменили одну букву в своей фамилии, из Нечипуренко став Нечипоренко. А в чём разница? Понятно, когда человек меняет буквы в фамилии, делая её более благозвучной. Но какая необходимость была здесь?

– Это знаменовало «возврат к корням», фамилия моя происходит от греческого никифорос, что означает «победоносный», запорожские казаки любили звучные имена… От того же корня и русские Никифоровы. Со временем фамилия эта стала малопонятной и изменилась на Нечипуренко (её можно понять – это тот, кто не чепурится, то есть не украшает себя: почти Некрасов).

– Вас принято относить к детским писателям и детской литературе вообще. Между тем вы являетесь исследователем творчества Ломоносова, Гоголя, Газданова…

– Как и многие детские писатели, я начинал писать, не думая о возрасте читателей. Первые рассказы вышли в журналах как для взрослых, так и для детей (кстати, первая публикация «взрослого рассказа» «БрахмаПУДРА» была в «Литературной газете» в 1990 году). По откликам читателей, мои книжки о Гоголе и Ломоносове бывают интересны взрослым и детям. Что касается Газданова, то сейчас на Западе происходит газдановский бум – после выхода книги «Призрак Александра Вольфа» на немецком его хотят издать сразу в Англии, Голландии и Франции.

– Почему именно эти писатели вас заинтересовали?

– В лице Газданова в начале 90-х годов я, например, столкнулся с несправедливо забытым классиком русской литературы, автором из «незамеченного поколения» русского зарубежья… Здесь я не одинок, могу опираться на великих предшественников – ценили его, как известно, ещё Горький и Бунин. Что же касается Гоголя и Ломоносова, то это два гения русской литературы, и в их произведениях, в их жизни столько смысла, что обращение к ним позволяет многое понять в смутные времена, которые мы сейчас переживаем.

– А как вы стали председателем общества друзей Газданова?

– В 1998 году я увидел, что даже выход Собрания сочинений Газданова не привёл к его пониманию на родине, – и создал общество, которое составили писатели, критики, художники, литературоведы, – все, кому близок этот автор. Мы постарались понять и описать те новации, которые характерны для его творчества, координировать усилия исследователей из разных стран (я написал десяток статей, сделал ряд докладов в России, Польше и Сербии). Мы провели несколько международных конференций, выпустили ряд книг – и Газданов сейчас уже входит в школьную программу.

– Главной своей книгой считаете…

– «Начальник связи». Это книга об отце, с неё начался мой путь в литературу.

Повесть «Мой отец – начальник связи» была написана 25 лет назад, она получила признание, благодаря ей я попал на совещание молодых писателей, вступил в СП. Повесть была опубликована в 1990 году в журнале «Пионер», а вот книгу удалось издать только пару лет назад. Я включил в неё рассказы отца о войне, и сейчас её перевели на хорватский, она имеет хорошие отклики в прессе, скажем, в «Книжном обозрении» о ней чудесно написала молодой критик Вера Бройде. К моей глубокой скорби, отец скончался в сентябре этого года, в возрасте 99 лет, он был уникальным человеком: соединял своей жизнью историю России от столыпинских отрубов (он родился на земле, которую дали крестьянам по этой реформе) через войну и до нашего времени. Мне повезло с отцом – я нашёл своего героя с детства и «оседлал» его, да и рассказчик он был прекрасный, один его рассказ опубликовали независимо от меня в детском журнале «Кукумбер»… Так что было с кого брать пример – был он, как говорят в народе, на все руки мастер.

– Исследователю литературы и довольно плодовитому критику, вам, наверное, есть что сказать о современном литпроцессе? В чём его особенность?

– В отсутствии целостности, в состоянии раздробленности, есть ощущение, что вавилонская башня советской литературы разрушена, и смешались «все языки», системы критики, всяк тянет в свою сторону, себя хочет номинировать на «мэйнстрим» процессов разрушения и созидания, которые идут одновременно и параллельно. А уж маргиналов развелось самых разных мастей, словно у нас не литературный процесс, а горячечный бред в стиле модных в математике фрактальных множеств, где весь мир дробится до бесконечности… Слава богу, в детской литературе, куда направлены сейчас мои усилия, уже наступает какая-то ясность. Можно не только критиковать, но и менять ситуацию к лучшему. Скажем, нам вместе с Ириной Арзамасцевой и Львом Яковлевым удалось издать 11 книг почти всех лучших детских писателей из клуба «Чёрная курица», которых хорошо знаем и любим, в серии «Для взрослых и детей».

– Вот смотрю справку о вас и вижу, что, оказывается, вы автор более семидесяти научных работ в области молекулярной биофизики, защитили по ней диссертацию. Что для вас первично – наука или искусство?

– Для меня примером служит Ломоносов. Что первично у него: наука или литература? Первый поэт России был одновременно первым её учёным!

Нам не следует терять этой целостности сознания: «специалист подобен флюсу: полнота его одностороння», как говаривал Козьма Прутков.

– А чего вас потянуло к художникам?

– Это как веяние времени, так и взаимное притяжение: когда я начинал сочинять, в моду входил авангард, я писал в альманахе «Кукареку» в 1990 году об Александре Захарове, а он иллюстрировал мои рассказы. Позже я познакомился с Вадимом Иванюком, Голей Монголиным, Евгением Подколзиным, Алексеем Капнинским, Натальей Салиенко – и эти чудесные художники стали моими друзьями, они иллюстрировали мои вещи. Художник – очень чуткий читатель, от него зависит успех детской книги, он создаёт иллюстрации – как крылья для книги. Я писал для популярного некогда детского журнала «Трамвай» о Кандинском, Малевиче, Шагале – всё это было внове… Позже я стал обозревателем отдела культуры журнала «Москва», насмотрелся акций художников, нашёл близкий себе жанр «Искусство как священнодействие» и сам создал арт-группу «Пища богов», устроил несколько перформансов с группой «Слепые» и Германом Виноградовым: мне были интересны истоки культуры, истоки литературы – мы обратились к «Сказанию о Гильгамеше». Этот опыт мне сильно помог, когда я занимался Гоголем, ведь в истоках его рассказов видны древние мифы-ритуалы. И сейчас это взаимное притяжение продолжается, скажем, недавно мои рассказы нашла в Сети молодая художница из Одессы Ольга Чернышова и нарисовала чудесные картинки к ним…

– Вы и лекции почитать успели в МГУ, и редактором в нескольких изданиях поработали. Что ещё осталось неосуществлённым?

– Очень многое: пока не осуществил постановку своей драмы из жизни Тургенева, не поставил оперу и балет в Большом театре по темам «Гильгамеша», не сочинил никакой музыки, не снял ни одного фильма (хотя сам снимался в разных).

– Не слишком ли много всего для одного человека?

– Это не мне судить. Я старался заниматься только тем, что интересно, любимой работой – и делать только то, что за меня не сделают другие в науке, литературе и искусстве. Сотни статей в области художественной критики были отчасти результатом голодных для учёных 90-х годов: я зарабатывал рецензиями в журнале «Огонёк». Кстати, критика моя тоже началась с «Литературной газеты» – после выхода альманаха «Кукареку» ко мне пришли брать интервью из «ЛГ», а кончилось тем, что там вышли первые публикации о книгах Гайто Газданова и Всеволода Некрасова. Я был редактором в «Весёлых картинках», делал там новый журнал «Пампасы». Когда жить стало чуть лучше, ушёл оттуда, создал два своих журнала в сети Интернет: «Русская жизнь» на домене «Хронос» и «Электронные пампасы», где стараюсь публиковать стихи, рассказы и статьи своих друзей и те, что приходят к нам самотёком. В издании журналов мне помогают Игорь Фунт из Вятки, Татьяна Куцубова из Тарусы и Голя Монголин из Томска – без их поддержки я бы не сделал и десятой части: когда работаешь с единомышленниками, возникает не аддитивный, а кумулятивный эффект усиления результата.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Большое видится на расстоянии: измельчал ли Бунин, когда написал в 70 лет цикл «Тёмные аллеи», или Газданов, который работал шофёром ночного такси и писал изумительные романы? Это мы увидим лет через 10–20, кто тут измельчал… Вообще же есть проблема личности, мельчает и сереет род людской в обществе потребления, мельчает и читатель, а взамен писателей появляются какие-то производители жвачки для глаз на потребу толпы. Но это вечная тема: мы было дожили до момента, когда «Пушкина и Гоголя с базара понесли», а теперь опять наступила очередь «милорда глупого»…

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Литературе не следует нести малоподъёмный груз идеологии, достаточно создавать поле смыслов, в котором читатели будут находить своё. Нужна кодификация новой реальности, описание такого рода, как было с «Тёмными аллеями» Бунина, когда читатели находили близких себе по духу людей, признавались в любви одним и тем же ситуациям и персонажам. Вспомним «Чистый понедельник» – это знак из кода русской культуры. В этом смысле настоящая литература – дело глубоко интимное, отчасти семейное, и никогда не переведутся читатели, как не переведутся слушатели: наши дети и близкие. И главное здесь – не быть занудой, не желать чрезмерной власти, тем более, над их мыслями и чаяниями.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Я хотел бы сказать пару слов о серии «Для тех, кому за 10», которую веду как автор проекта в издательстве «Жук» («Живая и умная книга»). Здесь мы издаём вещи современных писателей, которые могут быть интересны взрослым и детям, которые позволяют сблизить поколения, понять друг друга детям и родителям, что родились при разном государственном строе, в разной реальности. Вышли уже книги Сергея Георгиева, Ксении Драгунской, Ольги Колпаковой. Сейчас готовится книга Александра Дорофеева, о котором Владимир Салимон сказал: «Совершенно несправедливо считать Дорофеева только детским писателем, хотя, быть может, нет лучше занятия, чем писать и рисовать для детей, нет выше одобрения, чем быть принятым этой очень непростой читательской аудиторией. Саша быть «детским», кажется, не возражает. А я вот думаю – как же так! А как же мы, взрослые, сильно повзрослевшие дети минувшей эпохи? Разве нам не нужны хорошие, даже очень хорошие книги? Ответ есть, я нахожу его без труда, когда читаю дорофеевские книги вместе со своим внуком Ваней, чувствуя, как его плечо упирается в моё. Мы делим Дорофеева по-братски». Моя мечта – чтобы это братство читателей соединяло поколения и образовывало незримую «дней связующую нить» и чтобы все книги в нашей серии решали эту непростую задачу легко и непринуждённо, каждая посвоему – но с неизменным художественным вкусом.

«Литературная газета», 28 ноября 2012 г., № 48

«Недолго сторожем работал…»

Сергею Носову не хочется походить на Борхеса

Носов Сергей Анатольевич. Родился в 1957 году в Ленинграде. Окончил Ленинградский институт авиационного приборостроения и Литературный институт им. А. М. Горького. Автор романов «Грачи улетели», «Франсуаза, или Путь к леднику» и др., нескольких книг рассказов и эссе, а также около 15 пьес.

– Известность вам принёс роман «Хозяйка истории», ставший финалистом российского Букера в 2001 году. Чем это событие для вас стало?

– Тем и стало, что роман обратил на себя внимание. Кое-кого он сильно разозлил, но в целом вызвал интерес. Только читать его надо не в журнальной, сильно сокращённой редакции, а в книге, и только так. Надеюсь, скоро переиздадут. С добавлениями.

– Последующие шорт-листы «Национального бестселлера» уже не так радовали?

– Во всяком случае, не огорчали. Но, знаете, лёгкий абсурдизм, присущий некоторым моим сочинениям, похоже, отзывается и в моей жизни. Если вспомнить ещё «Большую книгу» и премию «Нос», я в шорт-листах шесть раз побывал, а кроме того, «лонги» были. Мне уже самому казаться начинает, что это миссия у меня такая – константным присутствием привносить элемент абсурда в славную идею премиального процесса. Сам-то я к этому спокойно отношусь. Отметят или нет книгу премией – на её достоинствах и недостатках это никак не отразится.

– Вас называют блестящим стилистом, а сами вы что думаете о своей прозе?

– Думаю, что, как бы меня ни называли, самому мне лучше не думать о собственной прозе. А то будет, как с той сороконожкой, которая разучилась ходить, задумавшись об особенностях своего шага.

– К вам обычно ещё применяют эпитет «поэт», но я вот заглянул в «Журнальный зал» и не обнаружил ваших стихотворных подборок. Вы давно уже не пишете стихов? Или публикуете их в каких-то экзотических изданиях?

– Вы правильно сказали «ещё применяют». Это по старой памяти. Стихи редко пишу, а когда-то много писал. Было время, когда не мог не писать, а сейчас могу. Значит, что было, то прошло. А печатался в разных сборниках коллективных и антологиях. Скажем, я участник антологии «Поздние петербуржцы», составленной Виктором Топоровым в начале 90-х. Я – единственный из той замечательной антологии, кто так и не выпустил персональную поэтическую книгу. Как-то не очень понимаю, что с этой книгой делать. Друзьям дарить? Жене? Но жена и так всё читала. Может быть, и надо издать. Но я даже не знаю, как издают стихи. Прозу – знаю. Это когда спрашивает издатель: нет ли нового чего. Отвечаю: есть. Оно и выходит. А про стихи никто не спрашивает. Значит, никому и не надо.

– А драматургия?

– А пьесы – наоборот, их издают и переиздают. Некоторые изданы по нескольку раз. И это при том, что сейчас мало кто пьесы читает. Я вот люблю пьесы читать. Читаешь, а у тебя спектакль в голове, и никакого театра не надо. И сам пишу с мыслью о читателе, чтобы можно было глазами воспринимать. Может быть, поэтому кое-что из моих пьес даже включают в прозаические сборники. И правильно – пьеса должна читаться не хуже прозы.

– Вы окончили Ленинградский институт авиационного приборостроения, но работали, в частности, сторожем. Как так вышло? И насколько это занятие расширило, так сказать, ваш писательский кругозор?

– Да я недолго сторожем работал – полгода всего. Это мой персонаж в романе «Грачи улетели» всю жизнь сторожем работает. Но многие, прочитавшие роман, думают, что, значит, и я такой же вечный сторож. А тогда в ленинградских сторожках и котельных сплошь и рядом сидели литераторы, чаще всего поэты, иногда и с двумя высшими образованиями. Вот и со мной что-то такое случилось – рифмы, образы мной овладели, ну и решил не в аспирантуру пойти, а в кочегары. Только меня в операторы газовых котельных не взяли, а на сторожа почему-то сгодился. Это называлось «стрелок ВОХР» – звучало грозно, зловеще почти, но ничего стреляющего нам не давали, конечно. Я даже не знаю, что там требовалось охранять. Ничего не требовалось. Просто в штатном расписании Метростроя была такая ставка предусмотрена. Вывозили самосвалы глину от шахты метро, а я в сторожке сидел, читал, сочинительствовал, осмыслял своё место под солнцем, – в общем, как вы говорите, расширял кругозор.

– А в Литинститут для чего поступали? Вы же учились на заочном, а это не совсем то…

– Как раз то. Заочное не обременяло нисколько, адва месяца в Москве, весной и осенью, это было подарком. Литинститут с его общежитием был большим творческим котлом, в котором всё варилось, взаимодействовало, взаимоусваивалось. На нашем потоке учились Николай Коляда, Леонид Костюков, покойный Михаил Новиков… Ради одного только знакомства с костромичом Евгением Шиховцевым стоило поступить в институт. Туда, и именно на заочное, как магнитом, тянуло со всей страны просто удивительных людей, часто талантливых, часто с тараканами в голове. Мы поступали вместе с Геннадием Григорьевым, и оба знали, что по неписаным правилам из Ленинграда на поэзию брали только одного, а Анатолий Жигулин взял в семинар к себе нас обоих. Вы знаете стихи Геннадия Григорьева? Прекрасный поэт. Из числа «беспокойников». И вот его нет в живых, а я – член жюри Международной поэтической премии его имени.

– Вас нередко сравнивают с Борхесом. Подобное сравнение льстит? Может, раздражает?

– Это от Курицына пошло, он вроде того написал, что Носов «просто ушиблен идеей сниженной борхесианы». Стало быть, тут не столько сравнение, сколько, кажется, противопоставление. Не знаю, никогда за собой таких идей не замечал. Но мало ли с кем автора соотносят, должно ли это его волновать? А если бы меня с Шекспиром сравнили, неужели бы я спать перестал?

– А с кем бы сами себя сравнили? Нет, даже не так – на кого хотели бы быть похожим?

– Это, наверно, банально прозвучит, но на себя. Говорить своим голосом это и есть самое важное. То есть о чём бы ни говорил автор, оно должно звучать максимально естественно. Даже если автор по какой-то причине посчитал нужным встать на голову.

– Вы автор книги «Тайная жизнь петербургских памятников». А с чего такой интерес к краеведению? Или он был всегда?

– Просто увлёкся. Бывает, я вслед за своими героями чем-нибудь увлекаюсь без меры. В «Музее обстоятельств» описал свою квартиру, а впрочем, она стоила того – наша семья прожила в ней восемьдесят лет. Ну вот и на памятники посмотрел по-своему, и стало самому интересно, как это я на них смотреть догадался. Для меня они замечательны вне зависимости от их художественных достоинств и исторической ценности. Важно другое – у каждого своя история взаимоотношений с людьми. И когда касаешься существа этих порой причудливых контактов, само собой выходишь на большие и важные темы. Только я бы не стал это называть краеведением. Краеведение – научная дисциплина. Я же методологически не краевед. Меня больше интересует психология памятников, а эту пионерскую дисциплину научной вряд ли признают. Даже если в основу положен материал наблюдений за такой своеобычной популяцией памятников, каковой являет себя петербургская популяция.

– То есть это такой питерский патриотизм?

– Да нет же. Просто живу среди памятников, вот и всё. Если бы я жил в другой местности, нашёл бы там что-нибудь специфически достопримечательное, от чего бы мог оттолкнуться для своих обобщений. Говорю о символическом обживании места, с которым так или иначе связываешь свою жизнь.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Да то же сказать можно, что и всегда говорилось, включая начало ХХ века, – то есть ничего определенного из того, что имеет отношение к реальному положению дел. Чтобы рассмотреть современников, надо взглянуть на них из завтрашнего дня. А мы находимся под обаянием брендов и давлением шумов повседневности.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– С литературой, как формой познания действительности, все меньше связывают ожиданий, соответственно и «властителей дум» здесь не ждут, находят в иных сферах. Сам бы я, наверное, мог писать «в холостую», потому что есть опыт: из того, что было написано мною четверть века назад, многое только сейчас находит читателя. Но по большому счету это не правильно, конечно. Литература без читателя возможна в той же степени, что и мозг без человека.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– На вопрос о смысле бытия человеческого. Я бы очень хотел ответить на этот вопрос. Но попробуй-ка на него ответь…

«Литературная газета», 13 февраля 2013 г., № 6

Пирожки с котятами

Лев Пирогов ощущает себя заложником дискурса

Пушкин сказал о Баратынском: «Он у нас оригинален, ибо мыслит». Вот и о критике Льве Пирогове хочется сказать нечто подобное. О чём бы он ни написал – получается интересно. Книги, о которых он отзывается, являются для него лишь поводом к тому, чтобы поделиться с нами своими размышлениями. Его статьи – густые, насыщенные – можно читать с любого абзаца как хорошую прозу. Не менее приятно с ним и беседовать.

– В аннотации к твоей книжке «Хочу быть бедным», вышедшей только что в издательстве АСТ, говорится, что отношение к тебе со стороны «прогрессивных» литературных кругов резко отрицательное. Тебя называют реакционером, мракобесом, даже фашистом. Как ты умудрился дойти до жизни такой?

– Да у нас как только кого не называют. Я и сам однажды назвал критика Ермолина титанически глупым человеком, так ему это до того понравилось, что он даже в буклете Академии российской современной словесности поместил данную характеристику рядом со своей фотографией. А про женщину-критика Юзефович сказал я однажды нечаянно, не со зла, а по ходу жизни, что её место на помойке, так она с тех пор старательно избегает всех мест, где я бываю. То есть никаких не избегает, потому что я ведь не бываю нигде. Зачем? Куда ни придёшь – обязательно или Ермолин, или женщина-критик, или Андрей Василевский сидит ест. Ну, вот я и не стал ходить.

– Но согласись: посещение тусовок – это обязательный ритуал в современном литпроцессе. Не тусишь, не светишься – значит, или маргинал, или тебя вовсе не существует…

– Мне корпоративные дружбы неприятны, я чувствую в них опасность. Чуть увяз коготок – и ты уже не то чтобы не свободен (это ещё ладно, всё равно «жить в обществе и быть свободным от общества…»), но как-то очень неприятен себе.

Есть тут и гордыни изрядно (типа тварь ли я дрожащая или сам по себе, без дружб, право имею), но есть всё-таки и профессиональная гигиена.

– В твоём понимании критик – это…

– Паралитератор. Из критика писатель примерно как из паралимпийца – олимпиец. Из олимпийца, правда, паралимпиец тоже никакой: он же инвалидной коляской управлять не умеет… Я это, конечно, говорю не как правильно, а как есть, отталкиваясь от собственного горького опыта.

– У тебя, насколько мне известно, есть парочка неопубликованных романов, рассказы. Ты навсегда завязал с прозой?

– Нет, парочки нет уже. Один я сокращал-сокращал, да так и досокращал до того, что он весь куда-то девался. Второй… не помню даже, что с ним. А навсегда завязать хотелось бы, конечно. Потому что, откровенно говоря, очень мешает работать. Иной день талант какой-никакой новый открыть некогда – всё сплошь мысли: «А вдруг сам прославлюсь, тогда вообще работать не надо будет».

– И много открыл?

– Есть немножко. Не хочу называть, а то вдруг окажется, что это не я открыл.

Расстроюсь ещё.

– Ну хорошо, оставим в покое открытые-неоткрытые тобой таланты.

Современная русская проза устраивает тебя в целом? Ты видишь имена, которые наверняка останутся в нашей литературе?

– Этого я не знаю, какие останутся. Скажем так, есть авторы, которые в разной степени соответствуют тому, что я о литературе думаю (навскидку: Роман Сенчин, Алексей Серов, Валерий Былинский, Олег Зайончковский, Дмитрий Быков, Людмила Улицкая – социальщики и реалисты, короче). Эти люди если думают и не так, как я, то по крайней мере о том же, о чём я думаю. Я их понимаю. И есть такие, которых не понимаю. Тут уж начинается фундаментализм: «Чужого быть не должно». Правило «пусть расцветают все цветы» не для критика. Васильки красивее овса, но агроном их ненавидит.

– То есть ты фактически на войне? Но это ведь только если говорить о злом критике. Бывают же ещё и добрые – которые не ругают всех подряд, но и хвалят того, кто этого заслуживает. Скажем так, критики, которые в какой-то мере становятся для писателей соавторами, очень помогают им. Ты же тоже не ругаешься налево и направо.

– Солдат на войне тоже не столько стреляет, сколько копает. Я рад, когда доводится поспособствовать превращению рукописи в книгу или скромному читательскому успеху готовой книги, это гораздо приятнее, чем кого-нибудь отругать. А «программа» моя, на которой я основываюсь, проста: не думай о том, что жизнь может дать литературе (это внутренняя кухня писателя), думай о том, что литература может и обязана дать жизни. И ещё: книга должна быть читателю заботливой матерью или требовательным отцом, а не весёлым собутыльником или капризной любовницей.

– Никогда не задумывался, почему стал критиком? Ну вот как это происходит? Что должно быть в человеке, чтобы он наступил на горло собственной песне, отложил рукописи своих романов и полез рыться в чужие?

– Тут задумываться не о чем, всё просто. Однажды нужно было писать диссертацию по современной литературе, делал я это плохо, «шила милому кисет – вышла рукавица», то есть критика. А о своих собственно литературных способностях я всегда был и остаюсь весьма скромного мнения, так что никакого «на горло песне», наоборот. Стараюсь делать то, что меньше не получается.

– Если бы у тебя была возможность учредить крупную литературную премию, какой она стала бы?

– Во-первых, постарался бы сделать так, чтобы главные деньги тратились не на вознаграждение писателю, а на продвижение его книги (принцип «дайте удочку, а не рыбу»). Во-вторых, начал бы организовывать равное представительство авторов и судей: не только «свои», но и «чужие». Допустим, свои – это «православие, самодержавие, народность», чужие – «свобода, братство, равенство». Можно наоборот. Если бы это удалось организовать технически, глядишь, и результат бы не такой, как всегда.

– А мне это кажется маниловщиной. Это как в политике, когда кто-нибудь начинает призывать к объединению державников, монархистов, центристов, националистов, либералов и всех прочих. Мол, вот сейчас мы выработаем общую программу, начнём совместно работать и станет наша Родина цвести-процветать. А подобное объединение невозможно в принципе. Лебедь, рак и щука.

– Речь не об объединении, а о едином поле конкуренции. О едином пространстве читательского восприятия, когда, с одной стороны, нет возможности сказать, например, что Улицкая лучшая и единственная русская писательница, а с другой – нет возможности сказать, что она никто, потому что есть такая запрещённая, секретная писательница Вера Галактионова. Когда всё наглядно, потому что они рядом, Улицкая и Галактионова. Скажешь, либералы на это не пойдут? Так ведь деньги, по условиям твоего вопроса, мои. Либералы пойдут туда, где деньги. А патриоты – туда, куда их позовут. Я бы и детективщиц, и фантастов позвал. Из этого плавильного котла не вышло бы идеального текста (повлиять на возникновение хорошего текста у прожектёров и меценатов нет возможности), но некоторое оживление общественного внимания к литературе в итоге получилось бы, я уверен.

– Мне покоя не даёт одна мысль: почему в либеральном (условно говоря) лагере одарённого литератора привечают и раскручивают, а в патриотическом (тоже условно) стараются всеми силами задавить, растоптать, смешать с грязью?

– Ну не все патриоты такие, но я понимаю, о чём ты. Дело в том, что либеральный лагерь опирается на издательства, существующие по рыночным законам, а издательствам (шоу-бизнесу) нужны «звёзды». Это их инструмент. Они производят и надувают «звёзд». У патриотов таких издательств нет (либо они несопоставимы с монстрами вроде АСТ и «Эксмо»). Патриоты вынуждены делить остатки. Естественно, «старослужащие» стараются поддерживать такой порядок, чтобы им этих остатков доставалось больше. Если отобрать у милых либералов издательский ресурс, отобрать читателя, они поведут себя точно так же. Они к этому готовы морально. Либералы делают всё, чтобы свои собственные премии поскорее разорить и пустить по ветру. Например, они загубили премию имени Аполлона Григорьева несколько лет назад. «Делили», не задумываясь о том, что авторитет премии среди читателей не растёт, никакой репутационной отдачи спонсор не получает. А спонсор задумался. И в конце концов послал их. То же было с «Букером», который сейчас, правда, пытаются реанимировать. Не удивлюсь, если и «Большую книгу» эти господа проедят.

– Не о премиях даже речь, хотя и о них тоже. Вообще о писательском сообществе. Ты посмотри, кого сейчас писатели-патриоты на знамя поднимают? У либералов в этом плане есть фигуры яркие, молодые, а патриоты всё свою истрёпанную колоду тасуют, в которой практически только голые короли, да и из тех песок сыплется… Помнишь статью Владимира Бондаренко «Съезд пенсионеров и функционеров», опубликованную года полтора назад в «ЛГ»? Вот там он описал последний съезд СП России, на котором не было ни одного делегата моложе 60 лет. Ну и что они могут предложить? Они так и говорят – вот умрём мы, а вместе с нами и СП. И больше их ничего не волнует. По сути, писательский профсоюз (каковым он являлся долгое время) выродился в богадельню. И при чём тут литература? Интересные пирожки с котятами получаются…

– Так и я не о премиях. Премии, издательства – это то, что «определяет сознание». А из писательских союзов жизнь ушла, да. Это не их вина, это не потому, что они там такие-сякие. Скорее, наоборот, они такие, потому что это случилось. А почему жизнь ушла – позволь мне самого себя процитировать: «Жизнь там, где больше. Чего угодно. Да хоть бы расстегайчиков вот этих самых – куда литература без расстегайчиков!» А когда расстегайчиков нет, то приходится пирожки из котят выпекать…

– Дмитрий Быков написал недавно в «Известиях», что власть в России всегда ставила на самых бездарных патриотов, противостоявших талантливым западникам. Когда она начнёт делать ставку на талантливых патриотов?

– Ну когда Дмитрий Быков к ней придёт, видимо. Если серьёзно, то власть в России сегодня и в обозримом прошлом – это не правительственный чиновник, он лишь инструмент в руках крупных собственников. А чтобы ходорковские, гусинские, березовские, абрамовичи, прохоровы и так далее ставили на бездарных патриотов, я такого не помню.

– Он немного о другом. О том, что власть ставила на бездарных патриотов потому, что боялась патриотов талантливых, идеалистов, людей, которые хотят и реально могут эту страну обустроить. Идейный человек властям непонятен, чужд и потому – опасен… А посредственный литературный функционер, мечтающий о льготах и командировках в ГДР, – самое оно. Ну вот мне трудно представить Черномырдина или Ельцина, читающих, допустим, Дмитрия Галковского, а вот Сергея Михалкова – запросто. Он же «Дядю Степу» написал! Тут, мне кажется, нет никакого заговора или тайной стратегии. Просто интеллект самой власти не слишком высок, поэтому она делает ставку на такие кадры.

– А, ну тогда понятно. Меня только немного смущает, что эта схема (я прочитал статью Быкова) выстроена на Софронове. Всё-таки при нём «Огонёк» был исключительно хорошим журналом. Я знаю, о чём говорю, у меня слабость к старым журналам, покупаю у букинистов и внимательно изучаю их. В софроновском «Огоньке», например, по два-три рассказа в каждом номере печатали. В том числе Нагибина, Трифонова… Это такой советский «Нью-Йоркер» был. Да и собственные «народные пьесы» Софронова не сказать чтобы так уж плохи. Просто они, может, не во вкусе Дмитрия Львовича, потому что народные? К середине 60-х у нас действительно всё испортилось, и «Огонёк» в том числе. Но Быков-то в претензии к Софронову именно за лучшие его годы, если я всё правильно понял. Политическая борьба внутри страны всегда сопряжена с так называемой идейной борьбой, в том числе, понятно, и литературной. Паны дерутся – и холопы не отстают. Но называть софроновские выступления против «Нового мира» травлей, а самого Софронова ничтожеством – это в точности такая же «травля». Не знаю, извиняет ли её то, что формально она направлена против мёртвых. Бьёт-то всё равно по живым. Фактически Быков сообщает следующее: все, кого мы назначаем антисемитами, обречены на прозябание и ничтожество. По-моему, это даже не его мысль. Быков такой же заложник дискурса, как и в своё время Софронов. Как многие из нас.

«Литературная газета», 27 июля 2011 г., № 30

Какие ворота ведут в литературный двор?

Михаил Попов считает, что власть переменит своё отношение к писателям

Попов Михаил Михайлович – прозаик, поэт. Родился в 1957 году в Харькове. Учился в сельскохозяйственном техникуме и Литературном институте. Автор трёх сборников стихотворений и многих книг прозы. Лауреат премии им. Горького (1989, 2012), им. В. Шукшина (1992), им. Бунина (1997), Московского правительства (2002), им. А. Платонова «Умное сердце» (2005), им. И. А. Гончарова (2009), Москва– ПЕННЕ (2011) и др. Произведения переводились на французский, китайский, немецкий, арабский, английский и другие языки.

– Вы родились на Украине, жили в Казахстане и Белоруссии, а затем осели в России. Это как-нибудь повлияло на ваше творчество?

– Осел я в Москве, так что мой путь – из хохлов в москали, с длительными заездами в предгорья Тянь-Шаня и на берега Немана. Глубоко благодарен всем трём своим малым родинам. Россия же для меня – всё ещё не вполне достигнутая цель и постоянная новость. Куда ни поеду – дывлюсь и дивлюсь. А лучше всех на тему писательского происхождения высказался, по-моему, М. Пришвин: «Я родился в Ельце, а своей родиной считаю «Капитанскую дочку».

– Как многие прозаики, вы начинали со стихов, а что произошло потом?

– На самом деле начинал-то я как прозаик. В юности написал несколько романов. Перед уходом в армию сжёг. И правильно сделал. Хотя мне до сих пор нравятся название одного: «Присутствие духа» и первая фраза другого: «Берегитесь, я уже родился!» Стихи появились почти вынужденно, пришлось написать 400 строк для поступления в Литинститут. Увлёкся. Хотя, наверное, соответствующее ощущение мира у меня имелось. В сельхозтехникуме, где я учился, мне больше всего нравился предмет «Защита растений», именно из-за поэтичного названия.

– А как сейчас со стихами? Или все силы уходят на прозу?

– Пару лет назад они опять стали охотно сочиняться. Как будто мне снова нужно куда-то поступать. Выпустил сборник и несколько больших подборок.

Там и «тонкая» лирика, и даже неожиданная публицистика. Буквально накануне звонка из вашей газеты закончил стихотворение «Повесть о настоящем молдаванине». В основе реальное событие – нелегал из маленькой южной страны падает с высоты на московской стройке, ломает ноги и, не желая подвести хозяина, ползёт вон с территории, чтобы скорую ему вызвали как пострадавшему на улице. По дороге, в шоковом состоянии, конечно, беседует с Ресиным и Мересьевым.

– Должностью главы Совета по прозе при СП России не тяготитесь?

И чем, кстати, занимается ваш совет? Что, там реально обсуждается какая-то проза? Глядя на руководство СП, на этих незаменимых старцев, до сих пор озабоченных собственными регалиями, не верится, что в этой структуре функционирует хоть один какой-нибудь отдел…

– Одно время деятельность этого совета была если не активной, то почти регулярной. Помню два последних заседания. Одно, под девизом «Фабула – дура, сюжет – молодец!», было посвящено проблеме, которую можно сформулировать так: имеет ли право серьёзный русский роман быть занимательным? Умами большей части современной нашей литературной общественности владеет постное мнение, что значительная книга обязательно должна быть если не безысходно мрачной, то хотя бы нудной. Авторов, готовых соответствовать этому запросу, сколько угодно, но никто из них не напишет «Господ Головлёвых». Во всех отношениях полезнее ориентироваться на ту аллею нашей литературной традиции, где цветут «Пиковая дама» и «Тарас Бульба». На последнем по времени заседании речь должна была идти о современном историческом романе. О печальном, если не сказать правдивее, состоянии дел в этом отделе нашего беллетристического хозяйства. Впрочем, исторические романы ругают во всех странах и во все времена. Последние несколько лет совет фактически не функционирует. Прозаикам стало неинтересно говорить о прозе. Наверно, больше пишут.

– Вы как-то обмолвились, что современным литпроцессом в России управляют пять тусовок: шестидесятники, «новые книжники», неоязычникиимпериалисты, православно-соборные писатели и «звёзды рассеянной плеяды», живущие по всей стране. А пояснить не могли бы, что имели в виду?

– Не надо концентрироваться на слове «управляют». Я имел в виду, что на большой литературный двор у нас можно попасть через ограниченное количество ворот, ну и обозначил их грубо и вольно. Кто-то видит большее количество входов, кто-то не желает никуда входить, кто-то вообще считает, что нет никакого забора и даже двора. И все правы. В разные эпохи были разные механизмы приобщения к соответствующей корпорации. То действовала система салонов, то ещё что-то. Пример из японской литературной жизни XIX века: начинающий автор шёл к заслуженному мастеру в работники, жил у него в доме, колол дрова, таскал воду, вообще трудился по хозяйству, попутно приобщаясь к тайнам ремесла. Это называлось «войти в ворота».

– Но мы-то не в Японии.

– Бог с ней, с Японией. В нашем отечественном варианте этой проблемы основной момент – взаимоотношения писателя и власти. И тут есть нюансы. В России хорошее время для литературы может быть не слишком хорошим для писателей. Отношения власти с литературой и отношения власти с писателями – не одно и то же. Власть ошибается, считая, что литература ей что-то должна. Французы правы – нужно много истории, чтобы появилось немного литературы. Я согласен с теми, кто считает, что Пушкин – это реакция на Петровские реформы и их искупление. Другое дело Союз писателей как собрание профессиональных литераторов. Тут другой тип взаимоотношений. Договор. В 1934 году власть и писатели упорядочили свои отношения. Вы нам – соцреализм, мы вам – пай-ки-квартиры. Всё честно. Широко известен такой апокриф: при подготовке 1-го съезда Союза писателей спросили у вождя, к кому приравнять в государственной табели о рангах члена будущей организации. Он ответил: к полковнику, со всеми вытекающими отсюда материальными последствиями. После обрушения советской власти произошло насильственное освобождение литературных крестьян из советского колхоза, но как всегда у нас – «без земли». Почти всем стало плохо. Сначала, конечно, литераторам, но теперь, я наивно надеюсь, и власть сообразила, что с помощью одного Урганта всех своих проблем она не решит. Народ читателей способен на большее, чем народ телезрителей. Многие считают: назрела необходимость какого-то нового договора. Он видится им в форме закона о творческих союзах. У полковника есть полковничья пенсия. Почему писатель не имеет права на то, чтобы стаж его членства в творческом союзе приравнивался к трудовому стажу?! Да, Есенины с Маяковскими не выходят на пенсию, но ведь никто и не полагает, что Союз писателей должен состоять только из гениев. Ведь и не каждый полковник настоящий.

– Хорошо, к какой тусовке (хотя бы приблизительно) относитесь вы? Всё же вы более близки с патриотами, нежели с либералами…

– Нынче у нас почти все – патриоты, только под патриотизмом понимают разное.

– Удостоившись многих премий (Шукшинской, Бунинской, Платоновской и др.), вы успокоились? Можете сказать, что не обделены вниманием читателей, критиков, литературоведов?

– Я давно понял: практически все, кто писал о моих сочинениях, правы. Особенно я благодарен тем, чьи трактовки кардинально не совпадают с моими представлениями о том, что именно я сочинил. Чувствуешь себя правителем, к землям которого прирезают за просто так всё новые и новые территории. Иногда, конечно, раздражает, когда тебя хвалит заведомо неумный человек, но приходится терпеть – не возражать же, в самом деле.

– А как быть тем, кто обделён? Тем, кто просто по возрасту не мог, как вы, дебютировать во времена СССР. Им-то гораздо сложнее пробиваться.

– Когда дебютировал я, был один набор проблем и препятствий, сейчас другой. По-моему, это настолько очевидно, что даже не тема для серьёзного разговора. У каждой эпохи свои переполохи.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Ещё жив и работает Чехов, тут же Блок, Белый, Горький, Андреев, начинаются Бунин и Шмелёв. Да что я, – все всё знают. Вывод: тогдашние критики ошибались. Чтобы «опыт по сличению времён» был поставлен корректно, критики начала XX века должны были бы высказаться и по поводу современных писателей. Это трудно организовать. Могу, если угодно, сравнить авторов начала прошлого века с авторами начала нынешнего, но, боюсь, результат предсказуем.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– На сайтах Стихи. ру и Проза. ру, насколько я знаю, сотни тысяч авторов. Устрашающее количество «властителей», на всех и «дум» не хватит. Как только за стихи перестали платить, количество пишущих стихи резко увеличилось. Чего больше в этом явлении – идиотизма или святости, я не берусь сказать. Нынешняя ситуация характерна тем, что у нас исчезло – или почти исчезло – разделение на сочинителей и читателей стихов. Пишут те, кто читает, читают те, кто пишет. Я не ругаюсь и не скорблю, просто так оно есть. В прозе вряд ли дойдёт до таких крайних форм. Даже ничего не пишущие люди любят, когда им рассказывают интересные истории, и, подозреваю, никогда не разлюбят.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Вспоминается мне Литинститутский преподаватель Михаил Павлович Ерёмин. Он был немалый артист. Однажды выдал такую интермедию: громко, отчётливо произнёс перед заскучавшей аудиторией знаменитую формулировку: «Материя есть объективная реальность, данная нам в ощущениях». Театрально смолк, обводя нас одновременно лукавым и орлиным взором. Десять секунд прошло, пятнадцать. Потом говорит: «Ну, я жду!» – «Чего, Михал Палыч?» – «Вопроса!» – «Какого?» – «Данная в ощущениях! Кем, КЕМ данная?!»

«Литературная газета», 9 октября 2013 г., № 40

Писатель – не гусь!

Геннадий Прашкевич призывает авторов всматриваться в свою историю, а не заимствовать сюжеты из чужих эпосов

Геннадий Мартович Прашкевич – прозаик, поэт, эссеист, переводчик. Родился в 1941 году в селе Пировское Красноярского края, школу окончил на станции Тайга (Кузбасс). Учился в Томском университете, работал в Институте геологии игеофизики СО АН СССР (Новосибирск), в Сахалинском комплексном НИИ (Южно-Сахалинск). Член Союза писателей России, русского ПЕН-клуба, заслуженный работник культуры РФ, лауреат многих российских и международных литературных премий, среди них – «Аэлита», «Портал», им. Н. Г. Гарина-Михайловского, «Бронзовая улитка», АБС, им. И. А. Ефремова и другие. Издавался в США, Англии, Германии, Франции, Польше, Болгарии, Литве, Узбекистане, на Украине, в других странах. Возглавлял «толстый журнал» «Проза Сибири» (Новосибирск), книжное издательство «Свиньин и сыновья» (Новосибирск). Живёт и работает в новосибирском Академгородке.

– Вы и прозаик, и поэт, и литературовед, и переводчик. А кем сами себя считаете в первую очередь?

– Писателем. Не поэтом, не прозаиком, а именно писателем. В широком смысле слова.

– Особые отношения у вас с жанром фантастики. Не только пишете, но и издаёте произведения других авторов. Собираете сведения об известных и позабытых писателях, фактически вытаскиваете имена из небытия, как это было с книгой «Красный сфинкс». Можно ли сказать, что вы один из самых значительных фантастоведов в России?

– Себя хвалить – только вредить. Но «Красный сфинкс», несомненно, серьёзная работа, ничего подобного в России прежде не издавалось. Это книга не просто о фантастах – некоторые из них таковыми себя и не считали. Это книга об идеях, перетекающих из одной эпохи в другую. А «Малый Бедекер по НФ, или Книга о многих превосходных вещах» – не литературные воспоминания, а вполне реальные истории о людях, которых я знал и любил или не любил. В «Красном сфинксе» и в «Малом Бедекере» можно прочесть о братьях Стругацких, Ефремове, Снегове, Платове, Крапивине, о югославском поэте Саше Петрове, Десанке Максимович, Роберте Шекли, Кире Булычёве, Юлиане Семёнове, Андрее Вознесенском и Валентине Пикуле, о Плавильщикове иПалее и омногих других писателях и учёных. Каждый из них каким-то образом влиял на меня. Например, Г. И. Гуревич однажды написал мне: «В литературе, видите ли, в отличие от шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству. Например, Тургенев открыл, что люди из «людской» – тоже люди. Толстой объявил, что мужики – соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители – пена, только играют в управление. Что делать? Бунтовать – объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех общего счастья. Каждому нужен свой ключик, сочувствие, любовь. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк – мужскую дружбу и т. д. А что скажет миру Прашкевич?» Думаю, в обеих книгах мне удалось сохранить атмосферу советских времён. А ещё в этом ключе написаны «Белый мамонт», «Адское пламя», биография Герберта Джорджа Уэллса. В серии «ЖЗЛ» вышли «Братья Стругацкие» (в соавторстве с Д. Володихиным), «Брэдбери», «Жюль Верн»; готовится к выходу биография Станислава Лема (в соавторстве с В. Борисовым) и Джона Руэла Толкина (в соавторстве с Сергеем Соловьёвым – математиком, живущим во Франции и работавшим в своё время в Оксфорде). В каком-то мировом рейтинге по литературоведению я даже попадал то ли на 13-е, то ли на 14-е место. Ну это не так уж дурно.

– Я в юности зачитывался Уэллсом, Беляевым, Саймаком, Брэдбери. Но сегодня у читающих подростков больше популярны авторы жанра фэнтези – Толкин, Джордж Мартин. Почему? Что изменилось?

– Изменилась среда – результат резкого обрушения нашей культуры. Книжные магазины заполнены миллионами проходных книжек, бессмысленных во всех отношениях. В результате наука, которая только и спасает человечество, оказывается где-то вне интересов молодого поколения. Научная фантастика поддерживала именно научный, объясняющий взгляд на мир, фэнтези привносит в литературу и в жизнь чисто игровые сказочные элементы. Что легче для восприятия? – конечно, игра, сказка. И остаётся вне зрения молодых читателей всё, что наработала за века наука, её творческая мысль. Мне повезло, я был внимателен, наука никогда не была для меня чужой. Отсюда – открытия. В Киеве в своё время я познакомился с генетиком В. Л. Кордюмом. В разговоре, указав на то, что мы вошли в тот период, когда акцент с указания «живите и размножайтесь» невольно смещается на указание «контролируйте сей процесс», он отметил, что девять миллиардов жителей уже в этом веке окажутся в критическом положении. Это не спасение прекрасных принцесс, не игра с мечами и не борьба с виртуальными драконами, гоблинами и орками. Невозможными станут не только полёты в космос, невозможным станет само развитие искусств – жизнь превратится в тотальную войну за выживание. Кажется, в США это уже поняли, потому и выжигают пространства для будущих поселений. Когда я спросил Кордюма, как же нам избежать грядущей катастрофы, он ответил:

«Отобрать миллиард самых здоровых и умных людей». И добавил: «Боюсь, что нам, человечеству, действительно придётся заняться таким отбором». Я спросил: «А кто возьмёт на себя выполнение столь неблагодарной задачи?» Генетик улыбнулся:

«Речь не идёт о примитивном уничтожении тех или иных групп людей. Речь идёт об «умных вирусах», убирающих тот или иной (агрессивный, нежизнеспособный и т. п.) тип человека». На основе этих бесед я написал роман «Золотой миллиард», в котором описано вовсе не счастливое будущее многочисленных сегодняшних сказок…

– А почему русская фантастика не получила в мире такого же признания, как, скажем, наша классическая проза? Нет своих Толстых и Достоевских в этом жанре? Или наши писатели-фантасты шли уже проторёнными тропами своих западных коллег?

– Евгений Замятин, Михаил Булгаков, Алексей Толстой, Илья Эренбург, Иван Ефремов, братья Стругацкие. Какие тут проторённые тропы? Мы ведь говорим о вершинах жанра. Советской и российской фантастике, с одной стороны, всегда мешала высокая политизированность, но, с другой – именно эта черта придавала ей жизненности. Когда в нашу фантастику пришли прямые подражатели, Запад удовлетворённо перестал её замечать.

– А русское фэнтези? Вот Мария Семёнова в России, можно сказать, мегапопулярна со своим «Волкодавом». Но насколько велик интерес к её произведениям на Западе? Там же, по идее, своих «Волкодавов» должно быть в избытке…

– Не знаю, насколько популярна Семёнова на Западе. Не интересовался этим.

Просто подчеркну ещё раз, что в мировом литературном процессе имеют значение вещи только самостоятельные, оригинальные. Мы интересны друг другу тем, чего не знает собеседник. В начале 70-х годов я начал писать роман о Сибири, о том, как русские люди шли на Север, за Полярный круг, как они добрались до берегов Тихого океана, высадились на Курильских островах – «Секретный дьяк, или Язык для потерпевших кораблекрушение». Работа по изучению материалов и собственно написание текста заняли почти двадцать лет. Параллельно по документам, не отражённым в романе, я написал повести «Тайна полярного князца» и «Носорукий». Но даже когда эти книги были уже написаны и изданы, у меня всё ещё оставались папки с неиспользованными материалами; среди них было множество прелестных диких юкагирских, долганских, ламутских, корякских, чукотских, керекских, камчадальских сказок. Если честно, я терпеть не могу современные российские подделки под фэнтези. «Отец» жанра Джон Руэл Толкин работал на скандинавских эпосах, но он мечтал создать свой собственный – английский и немало в том преуспел. Главной своей книгой он считал не «Властелина колец» и не «Хоббита», а огромную, неоконченную книгу сказаний – «Сильмариллион». Как странно, что современные российские авторы прибегают к помощи давно созданных и описанных сказочных чужих миров и в упор не видят собственной истории. Полярный круг вот он – в Сибири. За Полярным кругом живут ещё многие народы. Они одиноки в своих скитаниях по бескрайней тундре, мифология их оригинальна и невероятна, она бесценна. Почему бы радетелям современного фэнтези не опереться на свой фольклор?

«Летел гусь над тундрой. Увидел – человек у озера сидит. Сел рядом на берегу, долго на человека смотрел, ничего в нём не понял и полетел дальше». Но писатель же – не гусь. Всмотритесь в свою историю.

– Алексей Николаевич Толстой, будучи прозаиком «классического жанра», мог свободно написать «Аэлиту», «Гиперболоид инженера Гарина» – отличные книги, которые до сих пор читаются с интересом. А почему современные русские прозаики не пишут фантастику? Они могут удариться в мистику, в метафизику, но не в фантастику.

– Видимо, им неинтересна наука. Да и откуда появиться интересу к науке и мечте, если даже министр возглашает с трибуны: «Нам нужны не умники, а потребители!» Искусство и наука – это, получается, где-то там, у очкастых. Сосать «сникерсы» на краю бездны легче, чем грызть гранит науки.

– Вы получили, пожалуй, все «фантастические» премии в России. А с другими премиями как? Или вас воспринимают исключительно как фантаста и фантастоведа?

– Почему же… И на «Букера» выдвигался, и выходил в финал «Дельвига» и Белкина, и получил Гарина-Михайловского. Просто любители фантастики – народ ревнивый и часто несправедливый. Они с удовольствием хвалят мои фантастические вещи и не видят ни «Секретного дьяка», ни «Упячки-25», ни «Иванова-48», ни «Дэдо»; может, потому, что вещи эти выходили не в «фантастических» изданиях.

– А что за жанр вы создали совместно с бизнесменом Александром Богданом? Как это вообще понять – бизнес-роман? Да и точно ли ничего подобного на российских книжных прилавках до вас не было?

– Жанр «бизнес-романов» мы придумали исключительно для собственного пользования. Этот цикл писался в невероятные и жестокие 90-е годы, по горячим следам многих трагических событий. Даже в названиях можно угадать направленность: «Противогазы для Саддама», «Человек Чубайса», «Русская мечта». На мой взгляд, лучше всего удался роман «Пятый сон Веры Павловны». Некий человек, в одночасье получивший большие деньги, а значит, и большие возможности, в результате махинаций выкупил в провинции исправительную колонию вместе с заключёнными. Вот они новые «крепостные» души, вот он – новый «бизнес». Проанализировав российский бизнес 90-х, мы пришли к некоторым невесёлым выводам, но не мы одни, конечно.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– На мой взгляд, ничто не мельчает. Просто сейчас многие говорят одновременно. Представьте себе, что Фет, Толстой, Тургенев, Полонский, Тютчев перебивая, не слушая друг друга, рассказывают истории, читают стихи, требуют различные справки о перенесённых страданиях. Странное зрелище, да? А теперь представьте интернет, в котором миллионы и миллионы возможных Тургеневых и Тютчевых, даже не думая о какой-либо работе, производят чудовищный шум, при этом все называют себя писателями. Как можно прислушиваться к толпе? Следует, наверное, ждать и помнить: Бог создал времени очень много, но и оно проходит. А личности остаются.

– Можете ли представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Представить не могу – не вижу в этом смысла. Уверен, что государство никогда не откажется даже от такого презираемого им института, как писатели. Здоровья, здоровья и здоровья писателям, всё остальное у них уже отняли. Что касается меня, я писал при всех режимах. В 1968 году цензура запретила мою первую книгу стихов, её рассыпали. В 1984 году власти запретили мою повесть «Великий Краббен». В этом году погибла книга на Украине. Что же, я должен каждый раз бросать любимое занятие? Да нет. Я лучше напишу новую книгу. А читатели у меня есть.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– «Куда ж нам плыть?» Но ответа я не знаю.

«Литературная газета», 6 августа 2014 г., № 31

Захар Прилепин: «В плену не был, рабами не торговал…»

Давно хотелось с ним побеседовать. Останавливало одно – опасение скатиться на общие темы, повторить уже десятки раз сказанное другими. Он дал уже столько интервью, что из них, наверное, можно составить солидный том, а то и двухтомник. Как с ним говорить, о чем? Вот и возникла простая, как все гениальное, идея: спросить его о таких вещах, о которых не все спрашивают. Построить беседу на «неудобных» вопросах, «завести» его, заставить быть предельно откровенным. Не могу сказать, что разговор полностью проходил в изначально намеченном русле, но это уже не важно… Главное, что получился он действительно интересным и разноплановым.

– Тебя нередко обвиняют в конъюнктурности. Признаюсь, иногда и в мою душу закрадываются сомнения на этот счет… Ну вот чтоб за примером далеко не ходить, поделюсь своими впечатлениями от твоего «чеченского» романа «Паталогии». В самом начале у тебя там спецназовцы арестовывают безоружных чеченцев, потом расстреливают их и, облив тела бензином, сжигают. Нельзя наверняка утверждать, что таких случаев не могло быть в принципе. Но ведь это именно то, о чем шумела либерально-правозащитная общественность, включая покойную Политковскую! Им и надо было выставить русских солдат в Чечне такими вот безжалостными убийцами и беспредельщиками. А тут, получается, сам писатель-патриот им на выручку поспешает…

– Когда я эту книжку начинал писать, я вообще о таких вещах не задумывался.

Конъюнктурно? Уж точно нет. Мне было 28 лет, и я думал, что сочиню этот текст просто для себя, и всё. Сейчас, когда критики чуть что шумят и вскрикивают – я, бывает, напишу строку и задумаюсь порой: ой, а не обвинят ли в конъюнктуре?.. Потом, конечно, грустно посмеюсь над собою и пишу, как Бог на душу положит. В общем, мне никакого дела до конъюнктуры не было и нет. И до пристрастий либеральной общественности тоже дела мало. Но иным нашим ярым патриотам всюду нужно найти если не заговор, то заковыку, вот они и гадают: что ж Прилепина так принимают и привечают, есть тут, верно, подляночка какая-то. Ну-ну, пусть ищут, если других дел у них нет. Что касается «Патологий» – я описал то, что видел. Пугать никого не хотел. Хотел бы напугать – придумал бы чего похуже. Прозу Гражданской войны мы, что ли, позабыли? Хоть Артёма Весёлого, хоть Серафимовича, хоть Шолохова, хоть Бабеля. Тоже, поди, для либеральной общественности старались?

– Ну, а если бы ты напротив – написал о работорговле, об отрезанных солдатских головах, о массовом бегстве русских из Чечни? (И почему, кстати, не написал?) Я вот думаю, что отношение к тебе со стороны либеральной общественности было бы совсем иным, и нескольких премий ты точно не досчитался бы.

– Я в плену не был, рабами не торговал, в Чечне не жил – что я буду придумывать про то, чего не знаю и не видел? А на «зачистках» я был, вот и вся нехитрая разгадка. На самом деле, я по отношению и к власти, и к либеральной общественности позволял себе такие выходки, на какие 9 из 10 самых патентованных патриотов не отважились бы никогда. Но им приятно думать, что их в упор не видят, потому что они такие страшные для либералов, такие талантливые и такие честные. Не то что, хо-хо, некоторые… Не спорю, не спорю.

– Выходки? Что-то не припоминаю такого. Например?

– Например, я и в глаза и в печати говорил первым, вторым и третьим лицам государства всё, что о них думаю. Ходил под уголовной статьёй, несколько десятков раз подвергался административным задержаниям, меня вербовали, мою семью запугивали… Вообще, это ведь никакая не тайна. Просто я не вижу смысла об этом постоянно рассказывать. Это что, вызовет припадок уважения у моих оппонентов? Нет, они скажут: «Ага, знаем мы. Тоже мне, Лазо…»

– Тогда последний вопрос по Чечне, чтоб совсем эту тему закрыть. Почему современные авторы касаются всего, что связано с прошедшими событиями в этом регионе, очень аккуратно? Написать о том, как пьяный прапор палит по безоружным чеченцам – это всегда пожалуйста. А вот подвиг рядового Евгения Родионова, отказавшегося снять нательный крест и казненного боевиками, так до сих пор серьезно не отражен в нашей прозе. Да и множество подобных случаев тоже. Какая-то однобокая картина вырисовывается. Что, опасаются 282-й статьи? Боятся прослыть русскими фашистами, если опишут зверства боевиков? Толстой, конечно, написал «Хаджи Мурата», но также и «Кавказского пленника», хотя и не был в плену. А что сейчас?

– Да тут просто всё, Игорь. Во времена Толстого государственная машина не имела позорного телевидения, где один за другим транслировались бы чудовищного качества сериалы о русских героях и отвратительных бородачах. Поэтому литература выполняла – и с честью! – обе функции. И выказывала заслуженную имперскую гордость о расширении пространств, и рефлексировала о безумстве и бессмысленности войны. Ныне, когда государство и так сделало себе колоссальный PR на «маленькой победоносной войне» – грешно ещё и писателям играть в эту игру. Это что – заказ такой – описать Женю Родионова? Надо иметь чистые руки и пресветлый дар, чтоб браться за такое дело. Потом, была и «Война» Балабанова, и «Чистилище» Невзорова, и даже «Кавказский пленник» Бодрова был – чего ещё надо-то? Мало что ли показывали зверства боевиков? К тому же, зверства, свершаемые не только федералами, но и другой стороной, описываются и у меня тоже, и в десятках текстов иных участников этой бойни. Что ты тень на плетень наводишь? У тебя видимо сложилось некое «представление», под которое ты хочешь подогнать ситуацию. Но ситуация такова, что лучше ты своё представление поменяй, оно неверное.

– Я все-таки немного о другом спрашивал, ну да ладно… Политическое прошлое часто вспоминается? Как ты вообще пришел в НБП и для чего? И почему сейчас политикой не занимаешься?

– Почувствовал себя негром преклонных годов сразу. Отчего ж «прошлое»?

Передовицу в нацбольскую газету я совсем недавно писал, на одном из последних митингов в своём Нижнем тоже был. Позицию свою по всем вопросам я как высказывал, так и высказываю прилюдно. То, что у меня стало меньше времени на посещение пикетов и расклейку листовок – так и пикетов стало сейчас меньше, и листовок тоже. Потом, зачем мне листовка, если я в журнале могу то же самое сказать?

– Роман «Санькя» у тебя заканчивается восстанием и захватом власти по всей стране. Это мне показалось такой фантастической местью обществу от «нацбольства», так и не сумевшего завладеть умами и что-то реальное сделать. Но тебе-то это зачем нужно? Наверное, справедливее было бы завершить это произведение в соответствии с реальными событиями новейшей истории…

– Мне видней, как справедливее закончить этот текст – это ж я его написал.

Лет через 30 окончательно обсудим, насколько это соответствовало реальности. А вообще, приморских патризан мы уже видели. Это тебе не реальность? Ещё хотим? Будет ещё. Что до нацболов, «не сумевших завладеть умами», то я не знаю ни одной политической организации, которая повлияла бы так сильно на моё поколение, на сотни нынешних интеллектуалов, журналистов, деятелей самых разных мастей, как НБП. Ну и по поводу «реальных дел» – это прямо из словаря «едино-россов». Они-то, вестимо, делают реальные дела, не то, что всякие политические маргиналы. Сели на госденьги и работают, рук не покладая. Ты мне, кстати, не расскажешь, что такого реального сделали декабристы? Герцен? Чернышевский? Народовольцы? Понятие «реального» – вещь неоднозначная. Для меня ничего более реального, живого и важного в политике, чем законодательно запрещённые ныне нацболы, – нет и не было.

– Вот в «единороссы» меня еще не записывали, да и на казенных деньгах я, к сожалению, не сижу.

– А чего ты хочешь? Задаешь провокационные вопросы – получаешь такие же ответы (смеемся оба).

– Если серьезно, то под «реальными делами» подразумевается то, что говорит один из персонажей романа, упрекая главного героя в том, что его партия славится метанием яиц, а Россия такая страна, для которой этого мало, которую встрепенут только серьезные акции.

– Никакие серьёзные акции страны не встрепенут, не надо. Дело же не в метании яиц. В тюрьме отсидело почти 150 партийцев и человек 5 погибли от рук сам знаешь кого. И что, у нас страна, встрепенулась? А ведь иногда сразу по 15 нацболов шли за решётку, отстаивая права этого самого населения, воюя с монетизацией льгот и захватывая приёмную президента РФ! Что-то я не помню никаких трепетаний. Чего мало, чего много – это вопрос очень сложный. Иногда огромные дела не могут подвигнуть власть ни на миллиметр, а порой слабого сквозняка хватает, чтоб всё рассыпалось. НБП жила самой серьёзной политической жизнью, какую можно было только придумать, серьёзней не бывает. Партию шельмовали, давили, прессовали, лидера обвиняли и сажали за попытку организации вооружённого вторжения в Казахстан, люди потоком шли в тюрьмы – а российская интеллигенция всё кривит губы и говорит: ну, это клоунада, ну, это не серьёзно. Разумеется, серьёзно – это Жириновский, Грызлов и Зюганов. Не поспоришь даже.

– Ты написал для серии «ЖЗЛ» книгу о Леониде Леонове. А почему именно о нем? Все «знаковые» имена уже разобраны? Или тут какие-то личные симпатии?

– Многие знаковые имена не разобраны. Да и если я предложу написать биографию Есенина или Пушкина – мне дадут аванс и предоставят такую возможность, несмотря на «разобранность». Меня, кстати, и в этом вопросе умиляет убеждённость иных критиков: ох, Прилепин, хитрец – взял Леонова в герои, застолбил за собой, какой лукавый ход. Взять писателя, которого лет 25 никто толком не читал – это хитрость? Хитрость – это если бы я биографию Высоцкого написал, тут из-за фамилии героя первый тираж скупят на раз. Хитрость, это, как ты говоришь, понравиться либеральной общественности, взять Мандельштама, Гроссмана, Домбровского, Шаламова. Имён много! А я взял самую невыгодную фигуру – просто потому, что это великий писатель. И тут как раз либеральная общественность начала кривить рот: ах, зачем вы нам это предлагаете? ах, какая тоска! Меня возмущает сложившаяся литературная иерархия – которую, прямо скажем, либералы нам и навязали. История литературы XX века воспринимается как история борьбы писателей с советской властью. Но это полная ерунда же. Меня не устраивают в том числе и новые учебники литературы, где нет Алексея Николаевича Толстого (его убрали), где есть Пастернак, а нет Павла Васильева, где есть Солженицын, а нет Леонова, где есть Бродский, а нет Юрия Кузнецова. Надо ломать эти иерархии. Не выметая воистину гениального Бродского, а расширяя пространство русской литературы, как она того заслуживает.

– Ну вот да. Так получилось, что Леонова сильно «задвинули». О нем обычно сейчас говорят просто как об известном советском писателе, коих было немало, реже – как о замечательном, совсем редко – как о выдающемся. Думаешь, твоя книга сломает эти стереотипы, пробудит к нему интерес?

Удалось, кстати, откопать что-то интересное в плане его биографии – то, о чем раньше было неизвестно?

– Удалось, конечно… Я раскопал неизданные и неизвестные документы и о том, как молодой Леонов сначала был белогвардейским офицером в Архангельске, и о том, как он стал потом красноармейцем, поскорее сбежав с Северного фронта в сторону Южного. И там происходили такие жуткие истории, почище «Бумбараша». Когда, например, вслед Леонову архангельские чекисты прислали депешу о том, что этот красноармеец – месяц назад был белым офицером, Леонова спасла бывшая княжна, ставшая коммунисткой. Она работала в Политотделе Южного фронта и просто вычеркнула его фамилию из присланных списков архангельской «контры». Не знаю уж, что было меж Леоновым и этой княжной. Но вся эта буйная молодость писателя заставила меня совершенно иначе прочесть леоновские тексты – там оказалось рассыпано столько загадок и запрятано столько тайников, в том числе связанных и с леоновской биографией, что только ищи да радуйся. Не знаю, удастся ли мне сломать стереотипы – это долгая работа. Но после моей книги начали понемногу переиздавать Леонова, и это радует. Я теперь ищу издателя, готового заняться новым выпуском «Пирамиды», которая не выходила с 1994 года! Помнишь, как в перестройку либералы вопили: «Мастер и Маргарита!» – это великий роман! и он не издавался уже четверть века! о, большевистские сволочи! о, мерзкий социализм!» И вот, пожалуйста: гениальная книга «Пирамида» – не переиздаётся уже 16 лет, и ничего, никто не кричит, вроде так и надо. Парадокс. То, первое издание «Пирамиды» было очень поспешно сделано – торопились к 95-летию Леонова. А сейчас там стоит кое-какие очевидные шероховатости и ляпы поправить и донести, наконец, это творение до читателя. Меня это, правду говоря, сейчас куда больше волнует, чем судьба моих собственных книжек.

– Считается, что ты нетерпим к критике и готов на кулаках разбираться со своими обидчиками. Я тут не буду перечислять известные мне подобные конфликты, связанные с твоим именем, суть не в этом. Ты действительно настолько самолюбив? В принципе, ругают-то многих, но я не могу представить, допустим, чтобы Сенчин или Шаргунов угрожали кому-то физической расправой…

– Я не терплю хамов, вот и всё. Критикуют, как и хвалят, меня многие, с иными из своих критиков я дружу и с удовольствием выпиваю. Но была пара человек, которые в своей «критике» переходили элементарные границы приличия. Я у них ботинки не воровал, взаймы не брал, жён не уводил – с чего бы мне терпеть их выходки? Поэтому я попросил в жесткой форме, чтобы при разговоре о моих книгах не переходили на личности. И мне кажется, они меня поняли.

– А вообще ты удовлетворен уровнем современной критики? Есть ощущение, что тебя понимают не совсем так, как должно, что иные критики просто пишут о нашумевших книгах потому, что им нужно о чем-то писать, но не стремятся проследить какие-то тенденции, сделать прогнозы на будущее, глубже копнуть? И если да, то с чем это связано?

– Ой, не знаю. Разнородная ситуация в критике. В целом судить не берусь, а лучше пройдусь по персоналиям. Я стараюсь читать что пишут Лев Данилкин и Виктор Топоров, меня радует работоспособность, въедливость и незлобивость Андрея Рудалёва, я, безусловно, ценю работу Валерии Пустовой. Если попадётся на глаза Наталия Иванова – я всегда прочту, и почти всегда с такой раздражительной ехидцей (жизнь положить на борьбу с имперскими и прочими красно-коричневыми «монстрами», а потом вдруг обнаружить, что народившиеся поколения едва ли не поголовно презрели либеральные святыни – я не могу сдержать своего злорадства по этому поводу). Меня радует смелость и уверенный шаг Капитолины Кокшенёвой, хотя эстетические наши воззрения далеко не всегда близки, я понимаю и принимаю всё, что пишет Бондаренко, я с интересом слежу за – чаще всего – очень точным и мастеровитым брюзжанием Пирогова в «ЛГ»… Но! Я ведь не просто перечислял сейчас фамилии – я вёл к тому, что хоть сколько-нибудь единых представлений об иерархиях в критике нет. А чаще всего – они просто противоположны. Может, так и должно быть? Это ж бурный процесс, варево; и что не выкипит, не развалится, не потеряет вкуса и свойств – то и останется. Как-то так.

– Ты считаешься, наверное, самым успешным из молодых писателей.

Часто ли сталкиваешься с неприкрытым чувством зависти, когда видишь, что тебя ругают не потому, что плохо написал то или иное произведение, а потому, что известнее, талантливее, перспективнее тех критиков, которые, наверное, хотели бы оказаться на твоем месте?

– Ну, критикам сложно оказаться на моём месте – у них другая работа. Мотивации их мне не известны, но, порой наблюдая неистово-критическое, явно выходящее за рамки собственно литературы, внимание к моей персоне, я начинаю хорошо к себе относиться. Если тот или иной критик выбирают меня в качестве личного врага, значит, они хотят поднять свой статус до моего. Мол, видели этого Голиафа? – говорят они, – смотрите, как я сейчас снесу ему башку. И вот сносят мне башку. То один, то другой, то третий. Голов на них не напасёшься. Что особенно радостно: всё свои, братья-патриоты, неистовствуют. Никакая Наталия Иванова так не будет выедать печень, как свои же. Переживают за успех собрата, не могут сдержать слёз восхищения. Единственное, что меня – не скажу, что огорчает, а, скорей, забавляет – так это удивительная обидчивость самих критиков. Вот есть у нас один ретивый и очень амбициозный юноша, который бьёт не в бровь, а в темя, говоря то о «графомане Терехове», то о «поверхностном Быкове», «чеченском националисте Садулаеве» – короче, не особо размениваясь на детали, высказывается сразу и по существу. При этом, искренне утверждая, что ничего обидного в его смелых фельдшерских диагнозах нет, что это даже своеобразная реклама писателям. Но когда писатели в ответ делают «рекламу» ему, скептически разбирая его творения, он столь же искренне и почти по-детски обижается: как так? меня? за что? Глядя на него, на его манеру скакать с оголённой шашкой и рубить головы, я стал как-то иначе смотреть на рапповскую критику, на всех этих живодёров, которых описывал, скажем, Михаил Булгаков. Я думаю, они тоже были, по сути, не зловредные люди.

Они искренне любили литературу. Просто они понимали её по-своему. Какой же с них спрос? Вот так и тут.

– Обидчивость критиков тоже можно иногда понять, особенно если их выступления в прессе истолковываются превратно. Вот полтора года назад я опубликовал в «ЛГ» статью о книге одной суперраскрученной молодой поэтессы. Виктор Топоров назвал это «воспаленной злой» рецензией, а Дмитрий Быков заявил, что «это нечто между памфлетом и пасквилем». Я не удивлен, что каждый второй жж-юзер кричал о том, что я завидую таланту и успеху поэтессы. Но ведь и немало собратьев по перу были такого же мнения. А я не завидовал нисколько, просто ее стихи – это квинтэссенция того, что мне так не нравится в современной русской поэзии. И до сих пор неглупые совсем люди интересуются: «Скажи, ведь из зависти тогда написал?» Ну, вот и как быть? Оправдываться глупо, но подобное непонимание элементарных вещей просто бесит.

– Не в курсе ситуации, всякое случается, не спорю. Писатели сами не подарок, и я вовсе не агитирую объявить писательскую неприкосновенность. Санитары тоже нужны, кто бы спорил.

– Вокруг твоего имени постоянно циркулирует множество слухов и сплетен. Ну вот как пример – Проханов уходит с поста главного редактора газеты «Завтра» и передает тебе бразды правления. Или еще красочнее – Прилепин демонстративно отказался приехать на встречу с Путиным, хотя его никто туда и не звал. Подобного в Интернете – навалом. А твои, назовем их так – заядлые недоброжелатели – утверждают, что как хитрый пиарщик и опытный журналист ты сам запускаешь в информационное пространство все эти «утки».

– Ага, делать мне больше нечего. С Александром Андреевичем тему моего участия в работе газеты «Завтра» мы обсуждали, причём по его же инициативе, процесс был очень интересный, но на тот момент он окончился ничем. Значит, так было надо. На встречу к Путину меня звали люди непосредственно из Кремля, заранее спрашивая, приду я или не приду – я отказался, и пообещал эту информацию не озвучивать нигде. Потом была встреча, кто-то – видит Бог, не я! – слил инфу, что я не пошёл туда, и этот скандал стал гулять по Сети. Потом главред «ЛГ» Юрий Поляков со слов какого-то кремлёвского чиновника объявил, что меня никто туда не звал. Юрия Михайловича ввели в заблуждение, что я могу сказать. Более того, он ввёлся в него с некоторым, как мне показалось, удовольствием. Потом, мне незачем пиариться по этому поводу, я с российскими чиновниками встречался и по сей день встречаюсь – хоть и не самим Владимиром свет Владимировичем; но и его я тоже видел, и общался с ним. Так что, обо мне и без меня есть кому написать и распустить слухи. Кто, например, слил информацию о Проханове в СМИ, напомнить? Твой товарищ из «Независимой газеты». Которого я в глаза не видел, кстати. Он, правда, переврал всё. Но это уже другой вопрос.

– Да я тут особого криминала не вижу. Даже если бы это были твои пиар-ходы, мое отношение к тебе как к писателю (да и как к человеку) не изменилось бы. Это вообще в традициях русской литературы, вспомним, каким самопиарщиком был, предположим, Есенин. Мне просто интересно – что, ты никогда вообще этим не занимался, не раскручивал свое имя посредством громких или провокационных заявлений, скандалов и т. д.?

– Скажу так: никаких специальных скандалов во имя «продвижения» своего имени я не придумывал. Понимаешь, тут не было никакой стратегии, просто всё так совпало. Я работал в ОМОНе 6 лет, я состоял в НБП, я написал первую книгу. Но тут ничего особенного, есть же и другие писатели, имевшие отношение к НБП, а литераторов, побывавших в Чечне, – вообще десятки. И вот я себе спокойно жил в Нижнем Новгороде, никаких литературных связей не поддерживал, редакции не посещал, знакомств не заводил. Но вдруг меня позвали на одну телепрограмму на 30 секунд, потом на другую – на минуту, потом на третью, пятую, десятую. Так вот и пошло-поехало. Но даже и в этом нет ничего особенного – я знаю ещё человек 50 писателей, которых зовут на телевидение, и они ходят. Потом меня зазвали в гости к замглаве администрации, потом к президенту. Но не персонально, а в группе других писателей. И вот так по сию пору, без особого моего на то рвения. Зовут – я прихожу. Не зовут – не напрашиваюсь. Зарубежный агент меня сам нашёл, права на театральные постановки и экранизации моих книжек люди сами покупали, я никому из них ни разу ничего не предлагал. Почему у других не покупают, – это не ко мне вопрос. А про пиар… Я проводил «Марши несогласных», меня задерживали по 10 раз в месяц. Если журналисты звонили и спрашивали, что со мной происходит, я отвечал. И если кто-то хочет таким образом «попиариться» – ради Бога, вперёд. Но вообще, это нервозатратно. Последний год я вообще не хожу на телевидение, встречи с политиками и всякие конференции стараюсь игнорировать, живу в деревне, полуотшельником. Что, мне кто-то спасибо сказал? Мол, ах, Прилепин больше не пиарится, это хорошо, как прекрасно стало без него! Да ничего подобного, дудят все в ту же дуду! Я собственно и не жду благодарностей. Я просто удивляюсь на постоянные попытки находить в элементарном стечении обстоятельств некие тайные смыслы. А стечение обстоятельств вот какое: я просто книжки написал хорошие. Их прочло какое-то количество людей, и они им понравились. Вот и вся моя стратегия. Будут новые книжки плохими – никакой пиар не поможет. Будут хорошими – все так и будут продолжать искать кошку в тёмной комнате.

– Мне иногда попадаются твои стихи – в авторских книгах, каких-то антологиях. Ты ведь, подобно многим прозаикам, начинал как поэт? А какие у тебя сейчас отношения с поэзией? И кого из современных поэтов ты ценишь?

– Никаких отношений с поэзией у меня нынче нет, я написал полсотни стихов, почти все они вошли в книгу «Грех», больше я их не пишу, лет, уже наверное, десять. Периодически у меня спрашивают разрешения внести мои стихи в какие-то антологии. Я, конечно, ничего против не имею. Зато собственно поэзию я очень люблю, вот только что, например, сам, лично, собрал антологию нижегородской поэзии «нулевых» и сам же её издам под эгидой «Новой газеты». Поэтов хороших очень много! Другой вопрос, что поэзия фактически ушла из поля зрения широкого читателя, однако тут есть свои объяснения, скорей, из области социальной политики, которая нацелена на максимальное опрощение среднего интелектуального уровня жителей страны. Что до предпочтений… Мой любимейший поэт – Борис Рыжий. Из недавно ушедших мастеров я более всего ценил Юрия Кузнецова и Льва Лосева. Из иных живых классиков – пожалуй, поэзию Лимонова и чуть в меньшей степени – Алексея Цветкова. Мне очень милы некоторые стихи Геннадия Русакова, некоторые Евгения Бунимовича. Дима Быков – совершенно блистательный стихотворец. Какое-то время мне очень нравилась Витухновская, но она в некотором тупике, мне кажется. Прежняя её тематика и стилистка ею самой уже израсходована. Из молодых – Анна Матасова меня очень радует, Григорий Гелюта, Маша Ташова. Анна Русс очень сильно начинала, пожалуй, сильней всех в своём поколении, и я был уверен в её большом будущем, но что-то Аня запропала в своей Казани. В общем, если человек любит поэзию – ему есть чем порадовать сердце, в этом я, безусловно, уверен.

– А насчет прозаиков что скажешь? Мог бы ты назвать авторов, что не на слуху, но в то же время нисколько не уступают своим более известным коллегам, а то и превосходят их по мастерству и значимости? Каких-нибудь недооцененных самородков. Хотя бы пару имен, без которых, перефразируя Платонова, современная русская литература «не полная».

– Есть совершенно классический роман Александра Кузнецова-Тулянина «Язычник». Вот уж без него наша литература точно не полная. Не оценён пока в полной мере Михаил Тарковский – писатель уровня Валентина Распутина и Василия Белова, милый моему сердцу человек. Не все знают Владислава Отрошенко, а он тоже большой мастер, все его новочеркасские повести я просто обожаю. Отличную книжку – «Остров» – написал Василий Голованов. Все его антисоветские закидоны и оговорки меня несколько озадачивают, если не сказать раздражают, но книга мощная. Замечательную прозу пишет Дмитрий Данилов, и самая большая моя читательская радость прошлого года – сборник его рассказов «Чёрный и зелёный». Из совсем молодых – Полина Клюкина начала замечательными рассказами, из неё может получиться первоклассный прозаик. Вот такой примерно список.

– Отношения непосредственно с писателями у тебя ровные или по-разному случается? Помнится, твоя книга интервью «Именины сердца» вызвала определенные нарекания – мол, Прилепин явно заискивает перед теми, кого интервьюирует, наверное, не хочет задавать резких вопросов, отношения портить…

– Нарекания? «Именины» получили отличную прессу, первый тираж был продан за две недели, сейчас продаётся уже третий тираж, что для книги интервью, согласитесь, редкость. Но если быть точным, то нарекания были со стороны только одного человека – Юрия Михайловича Полякова. И единственная критическая статья, касательно этой книжки, появилась тоже в «ЛГ». Какое удивительное совпадение! Действительно, ряд писателей, с которыми я там общаюсь, Юрию Михайловичу глубоко несимпатичен, и он очень удивился, что мой разговор с ними построен комплиментарно. Ну, они просто мне нравятся, вот и всё. Ему не нравятся, а мне нравятся. А с теми, кто мне откровенно не нравится, я и не разговаривал. Что до того, заискиваю ли я перед своими собеседниками… Знаешь, если бы я брал интервью у того же Юрия Полякова, у Валерия Ганичева или, не знаю, у Виктора Ерофеева – это, быть может, имело какой-то смысл – поймать ответную улыбку сильных мира сего. Но я у них интервью не брал, и помимо Проханова, Кабакова, Юзефовича, и ещё пары заметных фигур, остальные без малого тридцать моих собеседников – литераторы не самые известные, чаще всего, совсем не маститые. С какого перепугу мне перед ними заискивать, что уж ты? Мне потом приходили письма, где люди очень благодарили за эту книжку: она стала для них путеводителем по современной литературе, они открыли для себя множество прозаиков и поэтов при моей посильной помощи. Я этим горжусь. Я много читаю, у меня хороший литературный вкус, и я могу без ложной скромности сказать, что помог многим своим коллегам по перу. И тут, с другой стороны, мне хочется поблагодарить «ЛГ» – газета не раз шла мне навстречу, здесь вышло несколько моих интервью с молодыми писателями, я сватал сюда какие-то тексты начинающих поэтов и критиков, и периодически редакция одобряла их. Отношения у меня с литераторами разные. Кто тебя интересует конкретно? С Быковым мы товарищи, с Шаргуновым друзья, Гришковец меня терпеть не может, Геласимов, как я догадываюсь, тоже. Меня не любит критик Наринская, мы дружим с критиком Басинским. Лимонов и Проханов – мои главные учителя. Я считаю Александра Терехова лучшим прозаиком современности, но мы с ним не знакомы. Мне по-человечески нравится Александр Кабаков, и совсем не нравится Пьецух. Я был вхож в «Наш современник», очень любил этот журнал, но после нескольких моих высказываний касательно редакционной политики издания, едва ли меня там ждут в гости. Однако это нисколько не повлияло на моё отношение к Станиславу Куняеву. Ну и так далее. Есть люди, которые меня терпеть не могут, а есть люди, которых я сам презираю – обычная жизнь.

– Вот ты сопредседатель «Гражданского литературного форума» – структуры, которая у многих вызывает недоверие. Хотя бы потому, что ее создатель – бизнесмен, ставший писателем, не стесняется рассказывать прессе, что проплачивает рецензии на свои книги. Уже этого достаточно. Я понимаю, что в отсутствии нормального функционирования различных СП, писатели тянутся к чему-то новому, хотят себя проявить, зарекомендовать, «порулить», просто заработать. Но ты-то, такой самостоятельный и принципиальный, что там забыл?

– Да уж, в формулировке вопроса заключено множество заковык. Я ни знаю никого, кто всерьёз зарабатывает в Гражданском литературном форуме. Работают, да, многие – однако никакими деньгами там и не пахнет. Это раз. Рулить литературой я действительно не имею никакого желания. Это два. И сам форум создан совсем не для этого, по крайней мере, я на этот форум за другим пришёл. А именно: я туда пришёл за тем, чтоб как можно большее число моих собратьев по русской литературе поняло – это наша земля, наше пространство, нам никто не помеха, кроме нас самих. Многие русские писатели часто жалуются на пришлых в нашей литературе людей, на их, скажем так, достаточно активное лобби. Понимаешь, что происходит? Беда не в том, что есть чужое лобби, а в том, что русского нет и в помине! А оно нужно, важно, необходимо просто! Меня лоббировать уже не надо – я за пять лет продал не десятки, а сотни тысяч книг, получил почти все крупнейшие литературные премии. Однако в русской провинции живут прекрасные литераторы, которые никому не нужны по большому счёту. Им никто не помогает, они позабыты и позаброшены. Ещё и озлоблены к тому же. У меня есть желание донести до них, что русский писатель – не сектант. Что при наличии дара и понимания литературной ситуации можно сломать все препоны, какие есть, навязать себя, вырваться из замкнутого круга, стать читаемым. Гражданский литфорум показался мне пригодной для этого площадкой. Посмотрим, что из этого получится.

– Недавно эксперимента ради подсунул 15-летнему сыну книгу твоих «пацанских рассказов» – «Ботинки, полные горячей водкой». К моему удивлению он, помешанный на музыке и не расстающийся с гитарой, не только прочел эту книгу, но и рекомендовал своим друзьям. И это при том, что читать его заставить очень трудно. Ты примерно представляешь свою аудиторию, кто твои самые активные поклонники?

– Аудиторию представляю, потому что я каждый месяц пару раз езжу выступать в разные города страны и, естественно, вижу, кто приходит на встречи. Вот только что был в Брянске и Новосибирске, скоро поеду в Челябинск, а потом в Калининград. Аудитория самая разная. Это студенты, пенсионеры, бывшие военные, учителя, люди, скажем так, увлечённые политикой… Очень разные люди, на самом деле. Какой-то один сегмент я не могу назвать. Но меня всегда удивляет, когда до меня доходят вести о том, как где-то в каком-то городе собираются даже не участники некоего литкружка, а, скажем так, коллектив по работе, вообще не связанной с искусством, и обсуждает мои книжки. Это как-то меня даже озадачивает…

– Тебя называют и русским националистом, и псевдорусским патриотом, и замаскировавшимся либералом… А кем ты сам себя ощущаешь? Во многих твоих вещах, особенно в «Саньке», тема будущего России – центральная. Ну и каким ты видишь наше будущее?

– Ну да, ну да, называют. Для одних антисемит, гомофоб и фашист, для других либеральная сволочь, для третьих авантюрист, для четвёртых ещё кто-то. Мне всё равно, что говорят, я давно к этому привык. Я себя ощущаю вменяемым русским человеком, с достаточно внятными принципами, ясной и даже незамысловатой жизненной позицией. Россия – большая страна, если угодно – Империя, и только таковой и может быть. Нынешняя власть не соразмерна в своих деяниях ни метафизическим, ни географическим, ни экономическим масштабам и задачам этой страны. То есть, разве что воруют они соразмерно её масштабам, а в остальном они куда мелкотравчатей. При сохранения нынешнего положения вещей русская нация ещё при нашей с тобой жизни имеет все шансы потерять себя, свою самость не только в культурном смысле, но и в демографическом. Россия уже в ближайшие десятилетия перестанет справляться со своей географией и не сможет выполнять давнюю роль хранителя евразийских пространств. Это будет означать приближающийся финал нашей великой истории. После чего Россию старательно заретушируют и постараются забыть. Отсюда очевидная задача: формирование политической и культурной элиты, которая способна взять власть в тот момент, когда ныне действующие правители по тем или иным причинам самоустранятся. Нынешняя власть, скажем прямо, формирует элиты в мерзотных селигерских болотах и через программу «Дом-2». Необходимо просвещение граждан на элементарном уровне: семья – это хорошо, много детей – это хорошо, огульная толерантность – это болезнь, книжки надо читать, телевизор смотреть поменьше, в «Единую Россию» вступать нехорошо, Родину защищать – это профессия, достойная мужчины, а если власть не уважает эту профессию, то такую власть надо уволить.

Киевский журнал «ШО», 2011 г., № 3–4 (сокращенная версия интервью выходила в «Литературной газете» 2 февраля 2011 года под названием «Вменяемый русский человек»)

Так сложилась жизнь

Виктор Пронин не сетует на судьбу, но и не почивает на лаврах

Виктор Алексеевич Пронин родился в Днепропетровске в 1938 году. Там же окончил среднюю школу и Горный институт. Работал на заводе «Запорожсталь», затем журналистом в местных газетах. В середине 1960-х начал писать прозу. Работал в журналах «Человек и закон» и «Огонёк». Автор книг: «Особые условия», «Женщина по средам», «Тайфун», «Падай, ты убит», «Банда» и др.

– Вы являетесь признанным мастером детективного жанра. А чем вас привлёк именно этот жанр?

– Ответ очень простой – так сложилась жизнь. Приехав в Москву в 1972 году, я оказался бездомным, безработным, к тому же не было у меня в столице ни единого знакомого человека. А когда-то, в шаловливые ещё днепропетровские времена, мы с ребятами из молодёжной газеты на спор написали по детективу. Написал и я. «Бледные поганки» – так он назывался, что-то около ста страниц. Слабенький детектив, хотя позже, когда я остепенился, он издавался частенько. Вот эти «Бледные поганки» я и отнёс тогда в журнал «Человек и закон». Главный редактор Сергей Высоцкий «Поганки» эти не взял, зато взял меня на должность корректора, но с обязанностями редактора отдела литературы. В мои задачи входило поставлять в журнал очерки на криминальные темы. Вот я их и поставлял, причём так успешно, что вскорости стал настоящим редактором отдела литературы, а ещё через пять лет работал уже в «Огоньке», завотделом, с личным кабинетом, в созданном «под меня» отделе морали и права, с теми же обязанностями – криминальные очерки. И так хорошо меня там приняли, и так мне там понравилось, и так я разохотился и расписался, что стал время от времени приносить главному редактору Анатолию Софронову уже не очерки, а целые документальные повести, которые он охотно печатал с продолжением в трёх, а то и в четырёх номерах журнала. Потом эти очерки, повести выходили отдельными книгами, создавая мне репутацию уже не журналиста, а писателя криминального жанра.

– Но всё-таки начинали вы, если не ошибаюсь, с «обычной» прозы?

– Да, у меня сначала вышло несколько книг «обычной», как вы говорите, прозы. Вышел большой роман «Особые условия» – я получил за него Всесоюзную премию за лучший роман о рабочем классе. Действие происходит на Сахалине, на мысе Погиби, едва ли не самом глухом «медвежьем углу» острова. Тогда же был написан почти автобиографический роман «Падай, ты убит!». Несмотря на страшненькое название, никакого отношения к детективам он не имеет. «Падай, ты убит!» – кричали мы в детстве, играя в войну в кукурузных зарослях на бандитских окраинах города Днепропетровска. Я и сейчас время от времени обращаюсь к «обычной» прозе – выходили повести, опубликовано несколько книг рассказов, но, видимо, от прилипшего звания «детективщик» мне уже не избавиться.

– Устаёте, наверное, от всех этих ментов, бандитов?

– Нет, не устаю. Дело в том, что у меня и бандиты – не совсем бандиты, и менты тоже – не совсем менты. Бывает, что дружат, бывает, что выручают друг друга, проводят совместные операции, как это и случается в жизни. Знаете, последний подонок может плакать по ночам от несчастной любви, последняя сволочь выпрыгивает с семнадцатого этажа, если пьяная, зацелованная жена возвращается на рассвете…

– Но вас же не сразу начали печатать, вам пришлось пробиваться к читателю…

– Был такой период – двадцать лет! – когда ни одна самая плохонькая районная газета, самый тонюсенький журнал на газетной бумаге – об издательствах я уже не говорю – не желали напечатать самый маленький мой рассказик. Их глумливые ответы собраны у меня в двух громадных скоросшивателях. Может, издать? «То-то будет весело, то-то хорошо!» В назидание «юношам, обдумывающим житьё»… Но никакие отказы, отлупы, насмешки не отбивали желания писать. Скажу больше – очередной отказ, а были дни, когда их приходило сразу два-три, не портил даже настроения. Зато как я теперь понимаю графоманов! Да, чуть не забыл, очень важное дополнение… Сегодня эти же самые рассказы, не меняя в них ни единой запятой, печатают самые уважаемые издания, московские, питерские, и не только – причём даже не оповещая меня об этом.

– Итоги подводить не собираетесь?

– Их за меня подводят. В издательстве «Терра» недавно вышло четырёхтомное собрание моих сочинений. Туда вошли не только романы, но и рассказы. Известные вещи, но не все, конечно, которые хотелось бы там видеть.

– Ваши книги разошлись миллионными тиражами, а как это сказалось на вашем благосостоянии? Вы живёте исключительно литературным трудом или есть какие-то дополнительные заработки?

– Уж коли вы поинтересовались денежной раскладкой, отвечаю… Сам по себе я бы не решился затронуть столь деликатную тему. Так вот я совершенно не живу литературным трудом. Сегодня это невозможно. Выход книги сказывался на моём благосостоянии до 1998 года, до дефолта. После 1998-го авторские гонорары уменьшились в десять раз. Это не образ, они действительно уменьшились в десять раз! Давно ушёл в прошлое дефолт, вроде бы успешно преодолён недавний кризис, но возвращаться к прежним гонорарам издательства не собираются. Сегодня за год, а то и за два у меня выходит одна книга в мягком переплёте. Я получаю за неё примерно семь тысяч рублей, иногда меньше, иногда чуть больше. Чтобы оценить мои доходы-расходы, разделите эту сумму на двенадцать месяцев, на которые мне нужно её растянуть, хотите – разделите на двадцать четыре месяца. Правда, иногда случается радость нечаянная – выходит новый роман в твёрдом переплёте, в улучшенном полиграфическом исполнении. За него я получаю немногим больше пятидесяти тысяч рублей. Чтобы оценить житейскую сторону этой суммы, её придётся разделить уже на тридцать шесть месяцев. В итоге ежемесячно получается примерно половина лужковской надбавки к пенсии. Бывают, конечно, и дополнительные заработки, но они столь редки, случайны, мелки, что мне о них и говорить неловко.

– Никогда бы не подумал…

– А что тут странного? Может быть, только у меня столь печальная картина?

Часто бываю в «нижнем» буфете ЦДЛ, там собирается примерно около тридцати постоянных посетителей, я их называю обитателями. Все писатели, все в годах, все пишут, почти все издают свои книги. За свой счёт. Издать книгу среднего объёма и среднего полиграфического достоинства тиражом сто экземпляров стоит от сорока до семидесяти тысяч рублей. Поэтому мои друзья издают книги в основном брошюрного формата и оформления. О, как они счастливы, получив свои сто экземпляров тиража! Поэтому я не жалуюсь на жизнь, вовсе нет, я хвалюсь своими успехами! Представьте – я единственный из писателей, естественно, из тех, кого достаточно близко знаю, кто получает гонорар за свои книги! Все обитатели «нижнего» буфета сами платят за то, чтобы издать книжечку.

– Но многие ваши произведения экранизированы – это тоже не приносит доходов?

– А вот смотрите, простой пример. Как автор романа «Женщина по средам», по которому Станислав Говорухин снял знаменитый фильм «Ворошиловский стрелок», я, согласно договору, должен получать определённые отчисления, небольшие, но с каждого показа. Надо ли говорить, что этот фильм не сходит с экрана более десяти лет, причём показывают его не только в нашей стране, но и по всему миру – от Израиля до Австралии. А в России частенько даже по нескольку раз в месяц. И вот однажды я, оказавшись, как говорится, «на мели», собрался с духом и позвонил в фирму, владеющую правами на фильм: мол, деньжонок бы неплохо мне подбросить, отощал, дескать… «Нет проблем! – отвечает мне юридический отдел. – Приезжайте, получайте. За десять лет демонстрации фильма вам начислена одна тысяча четыреста рублей». Чтобы только добраться до кассы фирмы, мне бы этих денег не хватило.

– Вы всё-таки известная личность. Не знаю, существуют же какие-то гранты, фонды, помощь государства, в конце-то концов…

– Вот совсем недавно я увидел по телевидению выступление женского хора перед премьер-министром нашего правительства. Эти сладкоголосые певуньи – сплошь авторы детективных романов, заполняющих ныне книжные прилавки вокзалов, рынков, железнодорожных платформ и прочих активно посещаемых мест. Их имена хорошо известны в народе, поскольку едва ли не каждая из них умудряется создавать чуть ли не дюжину романов за год! Как им это удаётся – «сие есть тайна великая и непознаваемая». Хотя, задумавшись на минутку, не так уж трудно для себя эту тайну раскрыть. Меня только несколько озадачивает выбор авторш – собеседниц для государственного разговора. Так вот эти певуньи в один голос заверили нашего простодушного премьера, что они как писательницы ни в какой помощи от государства не нуждаются, поскольку своим трудом, своими талантливыми перьями вполне могут заработать на жизнь, на очень даже достойную жизнь. Премьер был счастлив: с его плеч свалилась ещё одна статья расходов. Оказывается, писатели-то процветают!

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Совершенно не согласен с критиками начала ХХ века. Просто шумели ребята, громкими голосами говорили, пытаясь обратить на себя внимание. Бурные события происходили за их окнами. Происходило примерно то, что и сейчас происходит. О каком измельчании можно говорить, если стоило прекратиться стрельбе за окнами, как появился Платонов, талант до сих пор не оценённый по достоинству. А Горький, Бунин, Шолохов? Измельчал ли нынешний писатель? Да нет. Просто перестали выдавать Сталинские премии, перестали печатать портреты лауреатов в школьных учебниках, раздаривать переделкинские дачи… Перестали расстреливать за удачные или неудачные произведения, за анекдот, рассказанный в компании… Другими словами, литература перестала быть первостепенным общегосударственным делом.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– «Властителем дум» писатель становился в те времена, когда он был единственным источником информации, наставником, собеседником. А сейчас этих наставников-собеседников на любом канале, как в русских сказках, – видимоневидимо. И все так ловки в словах и так неуязвимы, что отличить их искренность от их же лукавства может только очень хороший детективщик (я не только себя имею в виду). Могу ли я представить себе «литературу без читателя»? А чего её представлять? Достаточно оглянуться вокруг… Но писать я буду при любом раскладе: карандашом, шариковой или перьевой ручкой, пальцем на песке, на машинке, компьютере, а то и обгорелой спичкой на обёрточной бумаге, как это делал иногда Маяковский. Это уже от меня не зависит. Это как воздух. Писать без читателя? Не страшно. Это уже было в моей жизни, в начале моего тернистого пути, я привык.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Только не смейтесь, ради Бога! Не спросили у меня – а над чем, Виктор Алексеевич, вы работаете сейчас? Отвечу… Не пишу детективов, не пишу ничего «обычной» прозой… Вожусь со своими блокнотами. Неожиданно выяснилось, что у меня сохранились блокноты за по следние пятьдесят лет. Это не дневники ни в коем случае. Это именно литературные блокноты – мыслишки, затеи, впечатления. Расположил я их в глубь уходящего времени… К примеру, первые строки – это 2011 год, потом идёт 2010 год. Уже добрался до 1968 года… Одна беда – издать всё это за свой счёт мне не под силу, а издательства робеют. Некоммерческая литература, говорят. Кстати, первый том уже вышел. Тираж – сто экземпляров.

«Литературная газета», 22 февраля 2012 г., № 7

Часть битвы

Александру Проханову всё надоело, но на покой он не собирается

Проханов Александр Андреевич – прозаик, публицист, политический и общественный деятель. Родился в Тбилиси в 1938году. С 70-х работал корреспондентом «Правды» и «Литературной газеты» в Афганистане, Никарагуа, Камбодже, Анголе и в других странах. Основатель и главный редактор газет «День», «Завтра». Автор многих романов, повестей, рассказов, очерков. Увлекается рисованием. Коллекционирует бабочек.

– Александр Андреевич, у вас только что вышел роман под названием «Человек звезды». А вкратце – о чём это произведение?

– Этот роман – моё представление о современном русском человеке, который живёт в атмосфере беспросветного кошмара. Но человек не сдаётся, а пытается своей внутренней мистической энергией противодействовать этому кошмару и в конце концов побеждает, выстаивает перед страшным и грозным игом, которое впустилось в сегодняшнюю Россию.

– Вас считают чрезмерно политизированным писателем, далёким от жизни простого человека. Вы с этим согласны?

– Я живу в контексте крупных общественно-политических событий, сваливающихся на наши головы. Эти события – две чеченские войны, например. Или государственный переворот 1991 года. Или взрывы домов в Москве. И мимо этих грозных, знаковых явлений, разумеется, не может пройти неравнодушный человек, тем более писатель. Я стараюсь всё это отражать в своих романах, где действуют и самые обычные люди, и крупные, достаточно известные личности. Для меня политика не является запретным плодом, напротив – я живо интересуюсь всеми процессами, происходящими в нашем государстве.

– Вы очень плодовитый прозаик, выпускающий роман за романом. Между тем ваши книги остаются практически незамеченными крупными литературными премиями. Ну разве что присуждение вам «Нацбеста» в 2002 году за роман «Господин Гексоген» можно считать исключением. В чём причина того, что ваши произведения не попадают не только в шорт, но и в лонг-листы литературных премий?

– Может быть, это просто плохие тексты, недостойные рассмотрения? Либеральные критики – существа утончённые, задающие крайне высокие критерии. Если ты не пишешь о каком-нибудь несчастном еврее, о каком-нибудь музыканте, умершем в гетто, то и относиться к тебе будут как к плебейскому романисту. Я объясняю сложившуюся ситуацию именно этим – несовершенством своих произведений и утончённостью вкусов членов жюри премий. Считаю, что присуждение мне «Национального бестселлера» было ошибкой. Дали, что называется, по недогляду. А Бунинская премия, которую я получил совсем недавно, – это вообще недоразумение. За такие тексты, как мои, не дают премий.

– А что вы можете сказать о современном романе? Говорят, что роман в его классическом понимании давно умер. Но многие современные писатели, в том числе и вы, своим творчеством опровергают данное утверждение.

– Мне трудно ответить на этот вопрос. Я мало читаю, практически не слежу за современным литературным процессом и не провожу сравнительного анализа – какой роман считать классическим, а какой модернистским или постмодернистским. Для меня важна в первую очередь реальность. Родина, человек, судьба. И всё это я помещаю в метафоры, которые мне предлагает сама история. Я очень озабочен тем, чтобы не пропустить, не проворонить очередную историческую метафору. Всё, что находится вне этого контекста, мало меня интересует. Да и плохой из меня литературный критик и теоретик, если честно…

– Трудно поверить, что вы мало читаете. Ну ладно – либералы вам не интересны по понятным причинам. Но разве мало писателей так называемого патриотического стана, многие из которых достаточно успешны?

– В последнее время практически не читаю, это правда. В том числе и писателей-патриотов. Например, из Прилепина я читал только «Санькю» в свое время. А последние прочитанные мною книги Лимонова – это те, которые он писал еще в тюрьме, то есть выходившие достаточно давно.

– Вас чаще можно увидеть в политических ток-шоу, чем в новостях о культуре…

– Ну и что? Мне это абсолютно не мешает. Во мне, как говорится, живёт дух публицистичности, я полон сил, желания бороться за свои идеалы, у меня немало противников, недругов. И сражаться с этими людьми на широкой авансцене – большая радость. Есть тихие камерные писатели, которые так же яростно любят и ненавидят, но витийствуют, только сидючи в ресторанах. А я стараюсь выступать перед широкой аудиторией. Всё это в русле моих переживаний, деяний, но от этого я вовсе не перестал быть писателем и, как вы заметили, издаю книгу за книгой.

– Почти 20 лет вы являетесь главным редактором газеты «Завтра».

А если отсчитывать с момента её основания, когда она называлась «День», то получается, что и больше 20… Вам не надоело?

– Да вот как Юрию Полякову, думаю, тоже надоела «Литературка». Вообще всё когда-нибудь надоедает. Жить, например, надоело. Каждое утро просыпаться, каждую ночь засыпать. Писать надоело. Интервью регулярно давать надоело…

– И политика?

– Ну вот, наверное, нет. Всё-таки давайте понимать политику несколько шире самого термина. Политика для меня – это и жизнь, и литература, и всё, что угодно. Все мы зависим от политики, и хочешь не хочешь, а приходится с этим считаться. Я изначально был «имперцем», патриотом «Красной империи». Теперь, когда её нет, я прогнозирую появление новой, так называемой «Пятой империи». Много размышляю об этом, пишу, говорю. И вот именно сейчас, когда продолжается битва за нашу Родину, я не могу просто так исчезнуть по доброй воле с арены, пойти на какие-то компромиссы… Ради чего? Чтобы получить ещё раз «Национальный бестселлер» или «Большую книгу»? Я – часть этой битвы и продолжаю стоять на позициях русского империализма, нравится это кому-то или нет.

«Литературная газета», 20 июня 2012 г., № 25

Евгений Рейн: «Россия – моё родное пространство»

К Евгению Рейну в Переделкино я приехал солнечным мартовским днём. Мэтр встречал меня на веранде своего дома, дымя сигаретой. Осведомившись, легко ли я добрался и сразу ли нашёл нужную улицу, он пригласил меня в дом, где мы проговорили несколько часов, отвлекаясь на перекуры или для того, чтобы выпить по рюмке коньяку. Впрочем, разговор плавно продолжался и за этими нехитрыми занятиями.

– Евгений Борисович, вы отслеживаете современные тенденции в литературе, читаете стихи новомодных авторов в Интернете?

– Стараюсь отслеживать. Я ведь профессор Литинститута. Интернет, конечно, изменил ситуацию в нашей словесности. Тем не менее, на мой взгляд, литература – это явление профессиональное, которое до сих пор принадлежит письменности. Главным носителем литературы и по сей день является книга, печать. Что будет лет через 20, я предсказывать не берусь. Те авторы, что представляют для меня сейчас русскую литературу, особенно поэты, – это люди, которые печатаются в журналах, альманахах, издают книги. В годы моей молодости и чуть ли не до конца прошлого века существовала большая проблема утверждения себя в печати. Необходимо было туда как-то пробиваться, пройти через цензуру, через редактуру. При советской власти это была двойственная проблема. Существовали идеологическая блокада, цензура, но присутствовал здесь и позитивный момент, потому что отсеивались конкретные графоманы, ну и просто случайные люди. Теперь этого почти нет, особенно в Интернете, где каждый себе и автор, и редактор.

– А если конкретнее о нынешней литературе, о поэзии…

– Сейчас, мне кажется, никакого преобладающего стиля в литературе, в поэзии не существует. Всё слилось в общую кашу постмодернизма, а потом разбилось на какие-то отдельные участки. Существуют группы и подгруппы поэтов, которые организованы больше по поколениям. Ну, допустим, люди, которые примерно одного со мной возраста: Белла Ахмадулина, Лев Лосев, Олег Чухонцев, Глеб Горбовский, Игорь Шкляревский, Александр Кушнер. Потом следующее поколение, давшее очень много одарённых поэтов, авторы, входившие в разные объединения: Сергей Гандлевский, Бахыт Кенжеев, Елена Шварц, Алексей Цветков, Алексей Пурин. Кто-то уже давно от нас ушёл: Леонид Губанов, Юрий Кузнецов, не говоря уже об Иосифе Бродском, а ведь это были личности! Что касается молодых, то появлялись и появляются отдельные любопытные фигуры, некоторых уже тоже нет в живых, как Бориса Рыжего или Дениса Новикова. Ну я могу ещё назвать из относительно молодых Елену Фанайлову, Дмитрия Воденникова, Александра Кабанова, Евгению Изварину. Вот, собственно, вкратце. Но какого-то могучего цветения в поэзии я сейчас не наблюдаю. Я совсем не консерватор, я не склонен к тому, чтобы говорить: «Да, были люди в наше время…» Но вот я был председателем премии «Дебют», очень много читал и стихов, и прозы молодых и не могу даже припомнить, чтобы кто-то меня поразил или хотя бы задел.

– А что скажете по поводу повального увлечения Бродским в среде стихотворцев?

– У Бродского появились тысячи эпигонов, а результаты плачевные, нулевые.

Он оказал, безусловно, большое влияние на поэзию конца XX века, но оно как-то быстро сошло на нет. Вот, скажем, «есенинская волна» в русской поэзии дала определённые результаты: Павел Васильев, Борис Корнилов, Ярослав Смеляков (в меньшей степени), Николай Рубцов… А что в этом плане можно сказать о «волне Бродского»? Ничего. Вот сейчас довольно много говорят о таком поэте – Борисе Херсонском. Но это опять подражание Бродскому…

– Может, он не подражатель, а продолжатель?

– Я не специалист по творчеству Херсонского. Возможно, я что-то не то прочитал. Но я прочитал две или три его подборки – это опять та же самая поэтика Бродского. Ритмика, рифма, как строится образ, как развивается синтаксис – всё это во многом определяет поэта. Пока ты не найдёшь своего голоса, о чём тут говорить? Этот голос может быть и не шибко экстравагантным, оригинальным, но он должен быть своим. У Херсонского, мне кажется, этого нет. А вообще много зависит ещё и от судьбы. Судьбы настоящих поэтов почти всегда драматичны, исковерканы. Я знаю одного поэта, у которого абсолютно гладкая и счастливая судьба – это Саша Кушнер.

– А Евтушенко?

– Это немного другой человек: политик, остро чувствующий конъюнктуру.

Конечно, незаурядная и талантливая личность, но то, что называется «провалившийся в себя».

– Но вашу писательскую судьбу особенно счастливой, конечно, не назовёшь. Вы же столько лет не могли выпустить книгу…

– Я лет с 16 начал уже вполне серьёзно относиться к тому, что сочиняю. Но, попробовав опубликоваться, сразу столкнулся с довольно жёсткой системой отсева. Может, потому, что я принадлежал к интеллигентской среде: отец – архитектор, мама – филолог-германист? Это трудно объяснить. Я не писал никаких политических или диссидентских стихов, не пытался конфликтовать с властью, но меня упорно не печатали. Самое интересное, что хорошие поэты ко мне относились с симпатией, писали на мои рукописи положительные рецензии. Я могу назвать Павла Антокольского, Вадима Шефнера, Александра Межирова. Но это не производило впечатления на издательства. Иногда у меня брали по 2–3 стишка в «День поэзии», были публикации в журналах, но когда дело доходило до книги, то вопреки тем же советским правилам издания, где нужно было иметь максимум три положительные рецензии, меня отвергали. В итоге у меня набралось 10 положительных рецензий и одна отрицательная, которую написал Владимир Цыбин, поэт и сотрудник издательства, в котором лежала рукопись. И после многих мытарств, когда эта книга наконец-то должна была выйти, я принял участие в составлении знаменитого альманаха «Метрополь», затеянного Василием Аксёновым и увидевшего свет в 1979 году. Кстати, я собрал для «Метрополя» всю поэзию: того же Высоцкого привлёк. Это была его первая прижизненная публикация.

– Или вторая? До этого вроде в «Дне поэзии» его опубликовали.

– Возможно, но в «День поэзии» у него могли взять один, максимум два текста, а в «Метрополе» был большой блок его стихотворений… Так вот, после выхода альманаха разразился грандиозный скандал, и мне вернули рукопись книги. Так что первая моя книга под названием «Имена мостов» вышла только в 1984 году, причём помог совершенно чужой человек – поэт Егор Исаев, который в те времена возглавлял редакцию русской советской поэзии издательства «Советский писатель». А мне было уже 49 лет! С тех пор я часто издавался, у меня сразу стали выходить книги, и вышло их немало, и у нас, и за рубежом, в том числе и в переводах. Я получал разные премии: Государственную, Пушкинскую, несколько международных. Но от долгих лет борьбы за публикацию остался очень тяжёлый осадок. С другой стороны, я не вошёл в советскую издательскую «машину», не стал «строчкогоном». Занимался кино, журналистикой, переводами, объездил весь Советский Союз, да и свои стихи продолжал писать. Но, конечно, мне досадно. Может, меня не надо было издавать в 25 лет, но ждать до 49 – это очень тяжело.

– Мемуары писать не собираетесь?

– Написал кое-что. У меня есть две книги прозы. Я много повидал людей, тесно общался с Ахматовой, был знаком с Пастернаком, а уж из поэтов 30–40–50-х годов я знал практически всех. Я написал подробно об Ахматовой, много о Бродском. Мемуаров в классическом понимании у меня нет, но если Бог даст ещё пожить, то, возможно, напишу. Делать-то мне сейчас особенно нечего…

– Вы были одним из немногих представителей либеральной общественности, кто выразил недовольство тем фактом, что в СМИ почти не говорилось о смерти Юрия Кузнецова…

– Вот этого я не помню. Может быть. Я был на его поминках в Литинституте.

Был на его последнем юбилее, хорошо о нём отозвался. И это не понравилось либералам. Но что здесь такого? Он был большой поэт, безусловно. У меня с ним всегда были сложные отношения, но он и сам по себе являлся человеком нелегким.

– В формировании и личности, и творчества автора ведь играет большую роль ещё и то время, в которое он живёт…

– Конечно, литература, как и вообще искусство, – это зеркало жизни. Она не может полностью оторваться от реальности. Во многом зависит и от экономики, и от политики, от каких-то социальных моментов. Сейчас нет таких масштабных событий, которые происходили, скажем, в начале ХХ века. Хотя массу талантливых людей тогда просто уничтожили, вот смотрите: Николай Гумилёв, Николай Клюев, Осип Мандельштам, тридцать лет не печатали Ахматову, повесилась Цветаева, я уже не говорю о самоубийствах Маяковского, Есенина… Все эти люди были как-то ущемлены, прижаты, обстоятельства их личной жизни оказались очень тесно переплетены с историей государства и с теми процессами, которые в нём происходили.

– Вот по поводу Маяковского и Есенина. Ходят легенды, что их самоубийства были подстроены.

– Это ерунда. Вы знаете, я этим вопросом очень интересовался и занимался.

Существуют же простые факты. Истории конца Есенина или конца Маяковского известны практически досконально. Я, например, лично очень хорошо знал Веронику Полонскую, которая находилась в квартире, когда прозвучал тот роковой выстрел. И когда она вбежала в комнату, то в воздухе ещё не рассеялся пороховой дым, а сам Маяковский ещё дышал. Посторонних там и близко не было. И все эти дикие люди, которые говорят об убийстве Есенина, – они сами ничего толком не знают и ничего не могут предъявить в доказательство своих слов. Якобы он вмешался в партийную борьбу и имел какой-то «компромат», какую-то телеграмму – полнейшая чушь. И вообще, кто автор стихотворения «До свиданья, друг мой, до свиданья»? Меня кто-то уверял, что это чекисты потом написали. Полный бред! Пойди, напиши такие стихи! Это же очевидно есенинская рука, какой чекист так напишет?! То же и с посмертным письмом Маяковского, будто бы Агранов его написал… Это всё смехотворно.

– Да чекисты могли бы ликвидировать Есенина и в более подходящем месте. При его-то образе жизни…

– Конечно! Есенин ведь всю жизнь дружил с чекистами, а «Англетер» была их ведомственная гостиница. Его туда и поселили приятели-чекисты. Зачем им нужно было устраивать эту «подставу» с гостиницей и убивать Есенина в 1925 году? Они могли сделать это гораздо раньше. Могли в любой пьяной драке его пристукнуть, сбить автомобилем, подсыпать чего-то в бокал, да всё что угодно. Так что и в случае с Маяковским, и в случае с Есениным – это, безусловно, самоубийства. И в какой-то мере это даже трагичнее убийства – когда молодые, страшно талантливые, знаменитые люди накладывают на себя руки. Разумеется, много факторов здесь сыграло роль: личные неурядицы, недовольство собой, отношения с властью. Маяковский, будучи гениальным поэтом, десять лет жизни отдал дешёвой пропаганде, написал миллионы строк абсолютной халтуры, был несчастлив в любви. Что касается Есенина, – конечно, он был больным человеком, уже на грани белой горячки, неоднократно лечился. И он тоже как-то запутался: выехал на Запад, но ему не оказалось места ни в Америке, ни в Европе, с Клюевым его пути разошлись, имажинизм распался, «крестьянского рая» в стране не случилось. Пастернак утверждал, что до конца самоубийство понять невозможно. Часто это явление минуты. Возможно, если бы Вольф Эрлих в тот вечер не ушёл, а остался с Есениным, то ничего бы и не произошло. И если бы револьвер Маяковского дал осечку, как это уже бывало в его жизни, то он, может быть, не стал бы нажимать на курок повторно. А потом Есенин и Маяковский были людьми суицидными. Правду о поэте нужно искать в его стихах. Сколько раз Есенин и Маяковский писали о самоубийстве? Ну вот…

– Подобных мифов вообще очень много, утверждают, например, что у Дантеса под одеждой была кольчуга…

– Да, да! А в Лермонтова стрелял не Мартынов, а какой-то казак-снайпер, который прятался в кустах… Но знаете, откуда это всё? В России чрезвычайно развита народная мифология, люди не верят в официальные версии тех или иных событий и начинают выдвигать свои теории. И это уходит в глубину русской истории. Русские не верили, что в Угличе был убит царевич Дмитрий. Начали появляться Лжедмитрии – , II. Русские считали, что Пётр I – это Антихрист, а самого его просто подменили в Голландии; думали, что Пугачёв – это Пётр III. Русские не верили в смерть Александра I, будто бы он ушёл бродяжничать по Сибири, а потом стал старцем Фёдором Кузьмичом. И ведь не только, что называется, «тёмные массы» поддерживали такие мифы. Ведь даже сам Александр III назначал несколько следственных комиссий по расследованию обстоятельств смерти Александра I: точно ли он скончался в Таганроге и кто такой на самом деле был старец Фёдор Кузьмич? А как русская знать в эмиграции не хотела слышать о том, что Николай II был расстрелян с семьёй? Как им хотелось верить, что он или кто-то из его семьи выжил, сколько потом на Западе объявлялось «спасшихся» дочерей, всяких «Анастасий Романовых»? Типичная русская мифология, определённое свойство национального сознания. То ли потому, что власть всегда скрывала какую-то правду, то ли потому, что просто в душе у русских это заложено. Но обратите внимание – в Европе ничего подобного нет. Да и в Азии нет. Отдельные легенды – да, но не в таком количестве и не в таком масштабе.

– Вернёмся к мифам литературным. Вопреки достаточно расхожему мнению, что вы были учителем Бродского, есть и версии, что всё как раз наоборот…

– Ерунда, конечно. Понимаете, в моём нынешнем возрасте разница с кем-то в пять лет значения практически не имеет, но в молодости это очень серьёзный фактор. Я старше Иосифа на пять лет. Я начал писать очень рано, практически с детства. Ещё будучи школьником, получил доступ к книгам, журналам, текстам, которые тогда, в сталинские годы, были заперты и скрыты от народа. А Иосиф первые свои стихи начал сочинять лет в 18, на пороге 19-летия. Когда мы встретились, он был совершенно начинающий поэт, ещё не нашедший ни своей стилистики, ни своего языка. Он писал какие-то странные подражания международной поэзии, выходящей в журнале «Иностранная литература». Там публиковали Пабло Неруду, Яниса Рицоса, Назыма Хикмета и так далее… В то же время он был талантлив, и для меня это было совершенно очевидно. И на каком-то раннем этапе я, конечно, имел для него большое значение. И в плане эрудиции, и вообще. Когда мы познакомились, он почти не знал поэзии начала XX века, это всё к нему пришло от меня. Я его познакомил и с Ахматовой, я привёз его на дачу к ней в Комарово. Да он и сам много раз об этом вспоминал.

– А он о вас всегда хорошо отзывался ведь. Говорил, что вас недооценивают.

– Да, верно. И, кстати, я думаю, что было и какое-то обратное влияние. Его достижения были столь замечательны, что, конечно, я как-то обращал на это внимание. Да и по-человечески мы были очень близки друг другу, нас волновало одно и то же. Ну, если люди встречаются шесть раз в неделю, то чего уж тут… Но я уверен, что до его отъезда из страны я гораздо больше на него влиял, чем он на меня. А сказать, конечно, могут что угодно.

– А у вас нет чувства досады, может, небольшой зависти к нему? Он получил «нобелевку», прославился на весь мир, а вы, его учитель, остались как бы в стороне…

– Нет, поверьте. У нас просто разные судьбы. Он был, наверное, более решительный человек, чем я. Именно я привёз его в Москву, когда на него начались гонения. Пытался его как-то «отмазать». У истоков этих гонений стоял человек, которого я очень давно и хорошо знал. Некто Яков Лернер. Он и был инициатором суда над Бродским. Этот Лернер в своё время положил на меня глаз, пытался преследовать. Именно с его подачи меня исключили из Технологического института. Лернер был очень любопытной фигурой – жуликом, авантюристом, самозванцем, – и всё это при советской власти. Негодяй, мерзавец, который обманывал в том числе и советскую власть, был уголовником, его дважды или трижды судили и сажали. И когда он стал подыскивать себе вот такую «жертву», а в то время как раз появились указы Хрущёва о борьбе с тунеядством, то он первым делом заинтересовался мною. Но я тогда работал инженером на заводе – трудно было меня обвинить в тунеядстве. Но потом он нашёл такую, как ему казалось, идеальную фигуру в лице Бродского, который на тот период действительно нигде не числился по работе. Хотя я и видел его трудовую книжку – он работал во многих местах, но очень короткие промежутки времени.

– Но он же на суде потом говорил, что занимается переводческой деятельностью.

– У него были какие-то договора на переводы с издательством «Художественная литература» в Москве. Но эти договора, как оказалось, его не спасли. Всё уже было решено на уровне Ленинградского обкома. Я Иосифа увёз «от греха подальше» в Москву, и он поселился у Ардовых. Потом он переехал в Переделкино и жил тут на даче у Комы Иванова. И в это время случается драматическая история, когда его дама или невеста, как её ни назови, Марина Басманова уходит к нашему общему приятелю Дмитрию Бобышеву. Узнав об этом, Бродский пришёл ко мне и попросил денег на билет до Ленинграда. Я прекрасно помню этот день – 1 января 1964 года.

Я жил тогда в Москве, учился на Высших сценарных курсах. Я уже работал в кино, деньги у меня были, я ему вообще много денег давал в ту пору, как и он потом мне немало присылал из эмиграции. Я ему говорю: «Ося, я могу тебе дать хоть на 10 билетов, но тебя в Ленинграде немедленно арестуют». На что он ответил: «Ты знаешь, нельзя отклоняться от судьбы. Вот если я сейчас буду жить в Москве и пущу всё, что происходит в Ленинграде, на самотёк, судьба может от меня отвернуться. Надо поехать и расхлебать свою кашу». И он поехал, и его арестовали. А дальше – суды, психиатрическая экспертиза, ссылка в Архангельскую область. Потом уже известность, эмиграция, «нобелевка». Как можно завидовать? У каждого своя жизнь, которая складывается из многих обстоятельств.

– А вы никогда не хотели эмигрировать?

– Тот же Иосиф был очень приспособлен для отъезда. У него было отличное чутьё иностранных языков, чего у меня совершенно нет. Он же потом писал на английском эссе и, что поразительно, стихи. Он выехал с большой политической легендой. Ему уже было уготовано место в Америке. А я никогда и не думал об эмиграции, не предпринял для этого ни одного шага, хотя из моего круга уехало где-то 80 %. Когда я впервые приехал в Америку на пару месяцев, Бродский очень хотел, чтобы я там остался, и он мне подыскивал работу в каком-нибудь университете. Но я не остался, не та среда. Там везде русские микроколонии есть, но…

– А Брайтон?

– Ну, это евреи какие-то одесские… Это совершенно чуждое мне. Брайтон на меня произвёл жуткое впечатление. Это такая низкопробная Одесса. Гораздо хуже, чем Одесса настоящая. А потом, я понимаю так, что связан всеми своими корнями и обстоятельствами с Россией. У меня нет другого багажа, кроме русской культуры. Россия – моё родное пространство. По крови я еврей, но это не имеет никакого значения. Я сформировался в русской интеллигентской среде, я никогда не слышал еврейского языка, я не знаю своих корней дальше бабушек и дедушек. Я вырос в Ленинграде, и я совершенный ленинградец – по всем обстоятельствам. Куда мне ехать? Вот я живу здесь в Переделкине, есть квартира в Москве, скромный доход от лекций и каких-то литературных дел, а больше мне ничего и не надо. Хотелось бы ещё иметь комнату в Ленинграде, но это, наверное, будет слишком жирно…

«Литературная газета», 4 апреля 2009 г., № 15

И пером, и кистью

Кате Рубиной трудно выбрать между живописью и литературой

Катя Рубина – поэт, прозаик, драматург. Родилась в Москве в семье композитора Владимира Рубина и актрисы Марии Скуратовой. В 1988 году окончила Высшее художественно-промышленное училище (бывшее Строгановское). Занимается живописью, графикой, художественными проектами. Участник многочисленных московских и международных выставок. Член творческого Союза художников России. Живет в Москве. Работы Рубиной находятся в музеях и частных коллекциях России, Европы, США. Пишет стихи, прозу, пьесы. Лауреат всероссийского драматургического конкурса «Действующие лица» 2007 года – вторая премия – пьеса «Прогулка в Лю-Блё». Автор книг «Все-все-все и Мураками» (2008) и «Меркурий до востребования» (2009).

Успешная художница, взявшаяся за перо, сразу же попала в поле зрения ценителей и поклонников литературы. Сама она, впрочем, удивлена немалым вниманием к своей персоне, хотя и не скрывает удовлетворения от того, что ее книги находят отклик у читателей.

– Как можно совмещать в себе художника и писателя?

– Совмещать можно все, вопрос в распределении времени. Так, живопись для меня – утреннее занятие, а литература – вечернее. Совмещение происходит довольно легко.

– Вас, наверное, часто путают с Диной Рубиной. Не задевает?

– С Диной, разумеется, путают, часто задают вопрос, не родственница ли я?

Меня это не задевает, поверьте. Сколько в литературе однофамильцев: Толстые, Гроссманы, Мураками…

– А откуда появилось желание писать? Вы достаточно известная художница, ваши картины украшают многие галереи. Это просто каприз или жизненная необходимость?

– Начала писать я довольно давно, сочиняла рассказы, маленькие повести, читала их своим друзьям, на выставках, даже устраивала художественно-литературные вечера. Один из таких вечеров проходил в библиотеке Гоголя в 2002 году, были вечера в ЦДХ, в галерее «Артефакт». Друзьям и близким нравилось, они всегда спрашивали, почему я не печатаюсь? А я как-то стеснялась, думала: ну куда и к кому я пойду, что скажу? У меня есть серия небольших юмористических рассказов, как я их называю «рассказиков», которые особенно нравились слушателям. Как-то на фестивале искусств в Самаре (там проходила моя выставка в 2006 году) меня опять попросили их почитать, народу было много, все хохотали, спрашивали, где они напечатаны. И тогда я решилась. Взяла рукопись и отнесла в журнал «Знамя». Пришла к Наталье Ивановой и говорю: «Вот я – Катя Рубина, художник, а это – мои рассказики». Наталья Борисовна сказала, что у них с публикациями дело обстоит строго, и, в общем, оставила я рукопись, конечно, ни на что не рассчитывая. Прошло, наверное, недели две, и я никак не решалась позвонить, узнать, что да как. Потом, скрепя сердце, позвонила, оказалось, что они взяли три моих рассказика. Потом я и выставку картин в редакции устроила, вот так замечательно получилось.

– А что с пьесами?

– А с пьесами вышло совсем удивительно. Я вообще-то из театральной семьи.

Дед был известным антрепренером, бабушка и мама актрисы. Мама служит в Театре Российской армии. Однажды она пришла из театра грустная, сказала, что нет у нее роли, хотелось бы сыграть что-то интересное. Я ей пообещала, что напишу для нее пьесу, и написала «Прогулку в Лю-Блё». В театре пьеса понравилась, до сих пор ждем ее постановки, а пока суть да дело, я послала ее на конкурс «Действующие лица». Там она тоже приглянулась жюри, я получила вторую премию в 2007году. Потом эту пьесу поставили в городе Сарове, в 2008 году на радио «Культура» тоже была осуществлена ее постановка. В этом году я жду сразу двух премьер – в Русском драматическом театре в Чебоксарах и в петербургском театре «Комедианты». Написала еще одну пьесу, пока ее еще нигде не поставили, но есть предложения, поживем – посмотрим.

– У профессиональных писателей не возникает чувства ревности к вашим успехам?

– Понятия не имею, я никогда об этом не думала ни как художник, ни как писатель.

– Кто из современных писателей вам нравится? Можете назвать тех, кто оказал на ваше творчество влияние?

– Из современных писателей, пожалуй, самый любимый – Милорад Павич, создатель своих собственных, уникальных миров, блистательный стилист, завораживающий драматург-новатор. Роман «Хазарский словарь», по моему мнению, одно из ярчайших сочинений в современной литературе. Очень нравится Салман Рушди со своими фантасмагорическими сагами. Вообще я люблю сочную прозу, с обязательным присутствием в ней юмора и живого языка. А что касается влияния – не знаю. Как-то так понемногу у всех училась.

– Если бы встал вопрос выбора между живописью и литературой, что бы вы выбрали?

– Трудно представить, что вдруг внезапно возникнет такой вопрос. Выбирать между живописью и литературой – это все равно, что стоять перед вопросом, что важнее: глаза или уши? Но все-таки, наверное, глаза есть глаза, и основную информацию об окружающем мире мы воспринимаем визуально, а живопись – это моя первая любовь, с самого раннего детства. Без живописи просто невозможно жить, так что если бы вдруг, по каким-то причинам пришлось выбирать, живопись была бы для меня, наверное, на первом месте.

– Не так давно в издательстве «АСТ» вышел ваш второй роман «Меркурий до востребования». Какие надежды связываете с этим событием?

– Конечно, мне хочется, чтобы мой роман нашел отклик у читателей, это самое главное. После выхода первого романа «Все-все-все и Мураками» я получила массу откликов. Я этого, конечно, не ожидала. Самое для меня странное было то, что мне писали и звонили очень молодые люди, хотя в моем романе я рассказываю о поколении восьмидесятых. Некоторые берут себе в Интернете ники с именами моих героев, это удивляет и радует одновременно, значит, их мой роман как-то задел, они в нем нашли что-то близкое. Критических откликов я не встречала, наверное, они есть, просто я о них не знаю. Но, во всяком случае, если откликов много, то писалось не напрасно. Да вот еще один занятный случай: как-то заглянув в Интернет, я обнаружила в хронике РГГУ научный доклад под названием: «Специфика интертекстуальных сцеплений в пьесе Екатерины Рубиной «Прогулка в Лю-Блё». Л. С. Кислова. К сожалению, текста самого доклада я не нашла, но было бы интересно почитать.

– В литературной среде вы своя или к вам относятся только как к художнице, взявшейся за перо?

– Конечно, я не своя в среде литераторов. Наверное, чтобы стать своей в какой-либо среде, необходимо пройти определенный путь. Я выставляюсь как художник с 1987 года, с легендарной 17-й молодежной выставки. Казалось бы, пройден довольно большой путь, было много выставок в России, за рубежом, а в среде художников до сих пор себя не ощущаю своей. Есть у меня в друзьях художники, скульпторы, галерейщики, но все они тоже не принадлежат к какой-то одной среде. Для меня интересен прежде всего сам человек, будь то писатель, художник или музыкант.

– Ваш отец – известный советский композитор. Может, вы и музыку сочиняете?

– Музыку я очень люблю, но не сочиняю. Есть два вида искусства – любимые, но абсолютно для меня непостижимые – музыка и архитектура. Они очень похожи, не зря архитектуру называют застывшей музыкой. Этими искусствами я просто наслаждаюсь, как в музыке, так и в архитектуре я люблю разные направления, начиная с барокко и заканчивая самыми современными течениями.

«Независимая газета», 28 января 2010 г.

Лирика, а не агитки!

Марина Саввиных не обращает внимания на укоры «образованщины»

Марина Олеговна Саввиных (Наумова) – поэт, главный редактор литературного журнала «День и ночь». Родилась в Красноярске в 1956 г. Выпускница Красноярского педагогического института (ф-т русского языка и литературы). Автор девяти книг стихов, прозы, публицистики, среди которых «Фамильное серебро» (1994), «Mail.ru» (2004), «Сафьяновый блокнот» (2011), «Тропою крылатой собаки» (2013). Публиковалась в журналах «Юность», «Уральский следопыт», «Москва», «Дети Ра», и многих других. Лауреат журнала «Дети Ра» и газеты «Поэтоград». Живет и работает в Кроасноярске.

– Вы с 2007 года являетесь редактором журнала «День и ночь», основанного в начале 90-х Романом Солнцевым и Виктором Астафьевым. Не устали?

– Очень устала. Время от времени приходят мысли: не пора ли передать бразды правления кому-нибудь помоложе и физически покрепче? Но пока никого подходящего не видно. Значит, буду работать, сколько Бог положит.

– Как изданию удается держаться на плаву? Сейчас ведь и столичные толстые журналы переживают не лучшие времена, а уж как там в Красноярке – и подумать страшно…

– В творческом плане всё как раз в порядке – журнал давно перешагнул региональные и даже федеральные рамки. Множество смелых идей, проектов. Множество друзей. Работоспособная, чрезвычайно сплочённая редколлегия. Многие сейчас называют «День и ночь» самым демократичным русским литературным журналом. Мы действительно охватываем практически весь современный литпроцесс вкупе с его полюсами.

– А кто помогает? Власти, меценаты, или все держится на энтузиазме сотрудников «Дня и ночи»?

– Нам помогает край. С 2010-го года мы получаем довольно приличную государственную субсидию на издание журнала. Получили и в этом году. Правда, «в связи с кризисом» она изрядно обмелела – не возросла ни на копейку, а цены на издательские услуги подскочили чуть ли не вдвое. Но спасибо и на этом! Многие журналы вообще закрываются. А мы держимся! Жалованья наши работники получают мизерные, на гонорары – увы! – денег нынче вовсе нет. Но для каждого из нас «День и ночь» сам по себе – ценность. Журнал стоит того, чтобы ради него пахать!

– Вас воспринимают в первую очередь как редактора. Не обидно, что как поэта вас меньше знают?

– У меня, к счастью, такого рода тщеславие отсутствует абсолютно. Если уж совсем честно, свою прозу я ценю выше, чем свою поэзию… но для неё время ещё не пришло, наверное. Помимо всего прочего, у меня есть пьеса, оратория для хора и оркестра и огромное количество литературной критики. Так что – поэт, прозаик, драматург, публицист, критик? Потомки разберутся.

– А что нужно сделать для того, чтоб «продвинуть» свое творчество? Отказаться от журнала и заниматься исключительно своими сочинениями?

– А зачем его «продвигать»? Я даже в конкурсах не участвую. Разве что если меня – чуть ли не насильно – выдвинут друзья. У меня достаточно скромный, но зато изысканный, избранный круг читателей и почитателей. Я им очень дорожу. Но расширять его нисколько не стремлюсь. «Всё прекрасное столь же редко, сколь и трудно», – считал Платон.

– Говорят, что у вас очень сложный характер. Что с инакомыслящими в своей редакции вы расправляетесь моментально. Насколько это соответствует действительности?

– Кто говорит-то? Наши диссиденты горазды выдавать «белое» за «чёрное», «оранжевое» за «зелёное», лгать без зазрения совести и устраивать публичные порки. Прямо шакалья стая какая-то. Видимо, ваш вопрос с их завываниями связан. Вы не обнаружите нигде ни одного грубого или просто резкого слова, произнесенного мною публично о ком угодно, как бы я к человеку ни относилась. А уж обо мне… не нашлось, кажется, мало-мальски уважающего себя либерала, чтобы не проехался на весь свет без всякой дипломатии о моих личных качествах и особенностях нашего журнала! Нынешний либерал вообще не слишком озабочен такими глупостями, как хотя бы минимальное соответствие слов и действительности. Больше частью он ведёт себя откровенно хамски, претендуя при этом на звание носителя истины в последней инстанции. О, я узнала о себе столько неожиданных подробностей! Думаю, именно этот тип говорунов и борзописцев Солженицын назвал «образованщиной». Эти ребята почему-то думают, что, ежели они читают Бродского и способны отличить сонет Петрарки от сонета Шекспира, то это возвышает их над остальным человечеством подобно пирамиде Хеопса. На самом же деле, по моим наблюдениям, большая часть из них – вроде Остапа Бендера… «исключён за неуспешность из пятого класса классической гимназии». Отсюда и хамство. Что же касается моего характера, то у меня очень много друзей, куда больше, чем врагов. Наверное, это о чём-то говорит.

– Не боитесь переворота, как в редакции «Сибирских огней», где был отстранен от должности главный редактор Берязев?

– Что там произошло в «Сибирских огнях» – довольно тёмная история. Я не любительница подсматривать… сейчас всё там вроде бы разрешилось наиболее приемлемым для всех путём. Даже Берязев, кажется, доволен. Возможно ли такое в журнале «День и ночь»? В нашей редакции просто почвы нет для «переворота». Ни материальной, ни персональной.

– Вы заняли довольно жесткую позицию по Украине. Но прежде, насколько я помню, политика вас настолько не волновала. Что произошло? «Поэтом можешь ты не быть…»?

– А каким уровнем сознания надо обладать, чтобы поддерживать кошмар, учинённый на Украине в результате переворота? Никогда – упаси Бог! – не была сторонницей Януковича, да и к нынешней российской власти у меня множество претензий. Но! Искусство во все времена было и остаётся важнейшим способом борьбы человека – искры Божией – с мировым злом. Зло во всей своей ужасающей мерзости выползло из поганых подземелий на Украине. Надо не иметь совершенно ни сердца, ни разума, чтобы не реагировать на то, что там творится. «Мир раскололся, и трещина прошла через сердце поэта». Знаменитая строчка Гейне, кажется, всё тут объясняет. Сейчас такое время – всё обострилось. Идёт война. И по какую линию фронта находиться, каждый пусть решит сам. В том кругу, который сложился, благодаря журналу «День и Ночь», таких людей, которые оказались для меня по другую сторону баррикад, совсем немного. Может быть, два-три человека. Не больше. А тех людей, которые примкнули к нам, благодаря тому, что эта поляризация произошла, гораздо больше. Когда меня спрашивают о нашей редакционной политике, я говорю, что «День и Ночь» – прежде всего, журнал диалога. Он потому так и называется. Мы не уходим от полемики, от разных взглядов. Но есть такие вещи, которых я не допускаю… Понимаете, есть нормальная полемика, а есть – диверсия! Есть подлость. Есть предательство. Вот это уже за рамками того, чему я готова в журнале предоставить площадку.

– Означает ли это, что вскоре мы увидим в вашем журнале «антимайданские» и «новороссийские» стихи?

– Украинская трагедия всколыхнула такую волну потрясающей гражданской лирики, какой никто, пожалуй, и не ожидал от нашей «постмодернистской», «постбродской» поэзии. Но эта лирика – именно трагедийная, катарсическая, а не какие-то политические агитки или милитаристские призывы. Мы и впредь будем держать руку на пульсе исторического процесса, выражающегося в русской художественной словесности по всему миру.

– А как литературная общественность восприняла вашу позицию? Слышал, что некоторые особо прогрессивные авторы решили бойкотировать ваш журнал как «ватнический» и «колорадский». Хотя, возможно, это только слухи…

– Пусть это останется на совести «особо прогрессивных». Сама эта фразеология вполне избыточно их характеризует!

– Если бы были живы Солнцев и Астафьев, поддержали бы они вашу нынешнюю гражданскую позицию?

– Абсолютно уверена, что поддержали бы. За Астафьева не ручаюсь – не настолько всё же близко знала его. Выдающийся художник, дальнозоркий, он не всегда чётко разглядывал то, что вблизи. Это и его взглядов на Великую отечественную касается, и на его оценку конца восьмидесятых-девяностых. Иногда я думаю – прибрал же его Бог накануне таких потрясений, которые – даже не знаю – как перемог бы его крестьянский ум. А Солнцев в последние годы жизни уже очень хорошо понимал, что происходит и к чему это ведёт. Если у нас и были какие-то расхождения во взглядах, то отнюдь не по социально-политическим вопросам.

«День литературы», 14 октября 2015 г.

Волкодав – прав, а людоед – нет

Мария Семёнова о себе, древних славянах и настоящей собачьей верности

Семёнова Мария Васильевна. Родилась в семье учёных. В 1982 г. окончила ЛИАП (ныне ГУАП), после чего 10 лет трудилась по специальности, став автором многочисленных научных работ и публикаций. С 1992 г. живёт только литературным трудом. Главными из примерно 20 своих книг называет научно-популярную энциклопедию «Мы – славяне!», художественный пересказ славянских и скандинавских мифов «Поединок со Змеем» и сборник рассказов о собаках «Родная Душа». Лучшим своим произведением считает роман «Тот, кого я всегда жду» («Валькирия»). Наибольшую известность ей принесли роман «Волкодав» и его продолжение в нескольких томах. Награждена премиями: «За лучшую детскую книгу» (1989), премией им. А. Р. Беляева (1995), «Аэлита» (2005), «Фантаст года» (2007), «Дети Ленобласти» (2009).

– Мария Васильевна, вас принято считать основательницей «славянского фэнтези». А что, до вас этого жанра действительно не существовало?

– Ага, а чем, интересно, Пушкин с Гоголем занимались? И если подумать, весь так называемый соцреализм с его мудрыми парторгами и т. д. – не фэнтези, не литературная сказка? Моя заслуга разве только в том, что я показала – вполне можно писать современное фэнтези на нашем родном этнографическом материале, не пережёвывая по 18-му разу бутерброд дедушки Толкина с эльфами и гоблинами. Вот и всё.

– Чем вас привлекла древность? Почему не романы о межгалактических войнах, роботах, мутантах с Марса?

– Ну, это смотря кого чем по затылку ударило. А если серьёзно – ну не люблю я протоптанными дорожками ходить. Нам в школе во всех подробностях талдычили про Древний Египет, Грецию, Рим… А про древних славян было якобы «практически ничего не известно», и это тянулось из учебника в учебник. Вот я по своему поперечному характеру и решила выяснить, за что же нашим археологам, не вылезающим из ладожских и новгородских раскопов, зарплату платят, раз они там «практически ничего» не нашли? Тут быстренько и оказалось, что учебники пишут вчерашние троечники, предпочитающие списывать у предшественников, а не изучать научные материалы. В это-то я и углубилась, а потом стала по мере сил пересказывать для любопытных (надеюсь) читателей…

– Помню, с каким интересом я прочёл вашу энциклопедию «Мы – славяне!», изданную в конце девяностых. Впоследствии она переиздавалась под названием «Быт и верования древних славян». И когда говорят о том, что вы обладаете энциклопедическими знаниями, – это, конечно, не досужие вымыслы. А сколько времени вы потратили на сбор информации, на все эти исследования, какими источниками пользовались?

– Ради «Славян» было просижено в Публичке определённое количество штанов. Малая толика прочитанного, общедоступная и не слишком заумная верхушка книжного айсберга, приводится в списках литературы к каждой главе. Тогдашняя моя работа, по сути, привела к рождению «Волкодава» – именно в то время новоприобретённым знаниям стало тесно в рамках исторического романа, и я обратилась к фэнтези. Ну а что касается якобы энциклопедических знаний – вот этого не надо! На самом деле Сократ был тысячу раз прав – чем больше узнаёшь, тем прочнее утверждаешься в мысли, что не знаешь абсолютно ничего! Именно поэтому с готовой рукописью я пошла к настоящим (в отличие от меня, дилетанта) учёным – археологам из Института материальной культуры, – и те мне выкатили замечаний толще самой рукописи. Поэтому я с чистой совестью говорю о научной выверенности этой книги и очень горжусь, когда она оказывается в школьной программе.

– Удивительно, в новейшей истории нашей страны постоянно идёт поиск национальной идеи, которую видят то в победах футбольной сборной, то в некоем торжестве мультикультурализма. Между тем углубляться в историю России, в метафизику русской цивилизации считается делом неблагонадёжным, подозрительным. Мало ли что… А не приведут ли эти поиски к великодержавному шовинизму, к фашизму?! Вы с такими обвинениями никогда не сталкивались?

– Так, чтобы серьёзно, – кажется, нет. Разве только от тех, кто, как водится, «книгу не читал, но считает своим долгом заявить…». Кое-кто из подобных граждан вправду счёл название «Мы – славяне!» «шовинистическим». А вот те, кто читал, с первых строк видели, что я ни в коей мере не занимаюсь противопоставлением своего народа всем остальным. Кого, кроме совсем уж одиозных личностей, это может обидеть?

– Но ваш знаменитый «Волкодав» – это не совсем русское и даже не совсем славянское произведение… Где-то читал, что вы отображали в нём квазиславянский, квазикельтский, квазигерманский мифологический мир…

– В «Волкодаве» я ставила себе главнейшей целью показать мировоззрение древнего человека, то, что на языке учёных называется мифологическим менталитетом. Поэтому использованные этнографические реалии (и не только славяно-кельто-германские, но вплоть до некоторых африканских) там достаточно щедро разбавлены моими собственными придумками, призванными иллюстрировать ту или иную грань этого менталитета. К сожалению, не все это поняли. Мне попадались даже «научно-популярные» публикации о славянах, информационной базой для которых явно послужили не книги учёных, а… «Волкодав», причём именно его вымышленный пласт. Такие, с позволения сказать, авторы – опять же троечники по жизни, ленивые и нелюбопытные. Жутко их не люблю.

– Вам не очень понравилась экранизация «Волкодава», который тем не менее стал одним из самых кассовых фильмов за всю историю российского проката…

– Да не то чтобы не понравилась – этот фильм просто не является экранизацией. Если не считать нескольких имён и географических названий, он к моему роману вообще никакого отношения не имеет. Режиссёр Николай Лебедев рассказал совершенно другую историю о совершенно других людях, вот и всё. Я тут, как сейчас выражаются, абсолютно не при делах.

– Несколько лет назад вы выпустили поэтическую книжку «Кубик из красной пластмассы». Несмотря на название, больше подходящее для постмодернистского сборника, в него в основном вошли стихи из ваших романов. А книги лирики у вас выходили?

– Нет. В «Кубике» – практически все стихи, которые я на тот момент написала, из романов, и не только.

– Кстати, не говоря уже о названии романа «Волкодав», многие ваши стихи, баллады и рассказы посвящены собакам…

– Просто я держу собак и очень привязана к ним. Дома меня ждут две громадные среднеазиатские овчарки, и я вижу в них не только охранников – это мои друзья, моя семья, мои практически постоянные спутники… Без преувеличения – две родные души. Само собой, когда есть такие отношения, они неизбежно просачиваются и в стихи… Что же касается названия романа, то, когда я его придумывала, никакой собаки у меня ещё не имелось. Будете смеяться, но я перебрала весь животный мир, подбирая герою адекватное прозвище. А потом в одной телепередаче (о картинах Константина Васильева) прозвучала фраза, расставившая всё по местам: «Волкодав – прав, а людоед – нет». И я мгновенно поняла: вот оно! Разные там беркуты и прочие барсы – они живут вне и помимо человеческого круга, мы с ними либо охотимся друг на дружку, либо конкурируем за добычу. А волкодав – вроде и страшный зверюга, но он стоит рядом с человеком, готовый употребить свою ярость на защиту того, кого полюбил…

– Один из ваших романов – «Меч мёртвых» – вы написала в соавторстве с Андреем Константиновым. А зачем? Это был своего рода эксперимент? Творческий кризис? У вас же и другие книги есть, написанные в соавторстве, хотя вы прекрасно можете обходиться только своим пером…

– Могу, конечно. Но мне временами бывает интересно вступать в творческое общение с людьми, которые, во-первых, мне симпатичны как личности, а во-вторых, обладают уникальными познаниями в той или иной области. Это в полной мере относится не только к Андрею. Например, мой многолетний соавтор Феликс Разумовский помимо отменного владения словом имеет за плечами службу в милицейском спецназе, опыт собственного бизнеса и работы на рынке, к тому же является очень сильным рукопашным бойцом, выдержавшим проверки реальными ситуациями… Вот вместе и придумываем сюжеты, а потом привносим в роман каждый своё – надеюсь, на радость читателям.

– Вы сочиняете ещё и детские книги, и детективы. Это ради дополнительного заработка или «душа просит»?

– В детские писатели я оказалась зачислена по некоторому недоразумению, вернее, так исторически сложилось. У меня вообще нет ни одной специфически детской вещи, зато абсолютно все пригодны для детского чтения – я всегда пишу для контингента, что называется, «от пионеров до пенсионеров». Ибо считаю, что абсолютно обо всём можно рассказать очень искренне и правдиво и в то же время так, чтобы не травмировать формирующийся вкус и нравственное чувство юных читателей. Именно в этом, на мой взгляд, и состоит писательская квалификация. Что же касается детективов – я «отметилась» всего одним, это конноспортивный детектив «Заказ» в соавторстве с Константином Кульчицким. Если вы имеете в виду «Те же и Скунс», так это современная сказка с долей криминальной тематики, но никоим образом не детектив. А для дополнительного заработка я переводами занимаюсь…

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– У каждого человека «нынешнее время» сугубо своё – такое, каким этот человек его для себя выстроил. И никакие внешние обстоятельства не являются поводом для отказа работать «на всю катушку», в полную меру трудоспособности и таланта, потому что это якобы «никому не нужно». Каждый из нас только сам принимает решение, каким ему быть – «мельчать» или «крупнеть». А там, извините за пафос, История разберётся.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– «Властителем дум» литератору легко было быть, когда отсутствовала конкуренция в виде кино и телевидения, я не говорю уже про Интернет. Теперь, чтобы завладеть вниманием потенциального читателя, надо очень здорово постараться. Кто-то ради этого идёт по пути использования сильнодействующих средств – мат в тексте, реки физиологических жидкостей и прочие раздражители низших слоёв сознания – авось клюнут! Другие авторы, наоборот, как бы посылают читателя (для них – заведомого плебея) подальше, с презрением отзываются о высоких тиражах и творят нечто «типа элитное», «типа не для всех», а на самом деле – жуткую скукотищу. Вот это, на мой взгляд, и есть литература без читателя… который, как показывает практика, далеко не дурак и действительно хорошие, интересные, душевные книги, которые пробуждают в нём нечто чистое и светлое, зовут куда-то ввысь, читать будет, да ещё как! Быть или не быть властителем дум – это тоже каждый сам для себя решает. Что касается меня… Писать, наверное, буду, пока не помру, – для меня это способ существования, это мой воздух. Я по-другому жить не умею.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Наверное, о моём любимом писателе. Для меня это однозначно и вне конкуренции – Джеймс Хэрриот, ветеринар с йоркширских холмов. Такого заряда активного добра, которым дышат его книги, я, кажется, ни у кого больше не встречала! И, что особенно отрадно, у нас ему колоссально повезло с переводом. Так что всем искренне рекомендую!

«Литературная газета», 25 апреля, № 17

«Пытаюсь совершенствоваться»

Романа Сенчина принято считать одним из самых талантливых молодых прозаиков, заявивших о себе в «нулевые» годы. Однако это нисколько не сказывается на его поведении. Он не страдает «звёздной болезнью», не занимается самопиаром, подобно иным модным писателям, не старается угодить вкусам издателей и читающей публики. Довольствоваться нужно тем, что имеешь, полагает он.

– Как ты думаешь, почему твой последний роман «Ёлтышевы», наделавший немало шума, не получил ни одной премии, хотя стабильно входил в различные шорт-листы?

– Это уж точно не у меня надо спрашивать. Вообще-то я не очень надеялся, что мне присудят какую-нибудь премию за этот роман. Сам факт публикации, реакция критиков, читателей – это уже огромный плюс и, можно сказать, по сегодняшним меркам, даже чудо. Столько источников информации, столько книг, а вот, оказывается, находятся люди, которые читают написанное мной, обсуждают. А премия – это всё-таки нечто находящееся рядом с литературой, а не в ней самой; о премиях думать постоянно нельзя, тем более ждать их…

– К какому литературному направлению ты бы себя отнёс? Сейчас вот много разговоров о новом реализме…

– Разговоры о том новом реализме, к которому я бы хотел свои вещи причислять, ведутся уже давно. С 2001 года примерно. У каждого, кто считает себя новым реалистом или идеологом этого направления, своё о нём мнение. Мне новый реализм представляется реализмом предельно достоверным и свободным. Предшественников такого реализма можно найти и в ХХ веке, и ранее. Даже в истоках русской литературы – протопоп Аввакум написал своё «Житие» свободно и честно. Там есть и физиология, и мистика, и бытовуха, и пафос, который не может не заразить читающего… В 90-е годы произошло освобождение русской литературы от соцреализма, начался праздник свободы. Мне он очень нравился, но сам я такое писать не могу и не хочу. Я пишу так, как мне представляется важным для меня самого. В начале 2000-х я открыл для себя других, близких мне по стилю и возрасту писателей, которых я бы отнёс к новым реалистам. Они разные, но в них есть нечто общее. Но это не значит, что существует какая-то оформленная группа под названием «Новые реалисты» – со своим манифестом, правилами, идеологией, собраниями, спорами. Поэтому появившиеся голоса, что вот, мол, новые реалисты всё захватили, мне непонятны. Просто, наверное, некоторым людям хочется считать кого-то своими противниками, с кем-то бороться. Я предпочитаю просто писать, править, перечитывать написанное, преодолев обычный для автора стыд, относить написанное в редакции, через некоторое время выслушивать приговор. Когда мне говорят, что рукопись будет опубликована, я радуюсь. Ни с кем воевать не хочу и не собираюсь, но иметь своё мнение о происходящем в литературе считаю необходимым.

– Что не нравится в современном литературном процессе?

– Ну отчасти я ответил на этот вопрос выше. Но если подумать, то литературный процесс не может нравиться или не нравиться, им невозможно управлять. Его или нет, или он есть. На мой взгляд, в 1940–1950-е его не было, и я ничего стоящего из того времени вспомнить не могу. «Мастер и Маргарита», «Тихий Дон», домученное окончание «Хождений по мукам», а дальше – два десятилетия тьмы, освещённой единичными вспышками.

Конечно, жаль, что не все достойное того, что могло бы оказаться в центральных журналах или выйти в издательствах, действительно публикуется. Что-то талантливое, а может, и гениальное остаётся на листочках и в компьютерах авторов. Но так было всегда, с этим ничего не поделаешь.

– Но у издательств и редакций журналов свои критерии при отборе материалов, одного авторского таланта тут мало, а вот формат имеет значение. Да и потом, ну нельзя же публиковать всё подряд.

– А я бы публиковал всё подряд. Выпускал бы любой текст книгой в тысячу экземпляров. Девятьсот предлагал бы читателю, а сто рассылал по специальным хранилищам. Современникам не всегда ясно, талантлива вещь или нет, случается, по-настоящему новое, грандиозное заносится в разряд бреда и графомании. Я вообще не признаю термин «графомания» в том значении, в каком его чаще всего употребляют. Даже в самом слабом тексте обязательно найдутся две-три фразы, словесный оборот, которые у меня лично вызывают зависть и желание их украсть. Я считаю, что каждому человеку есть что сказать, и каждый, на мой взгляд, должен написать свою книгу. А уж читатель разберётся, стоит она того, чтобы жить, или ей суждено пылиться в архиве. Конечно, и критики какую-то лепту в это внесут. Но книга должна так или иначе существовать в природе. Сегодня очень много книг, очень много авторов. Одни модные, другие почти незаметны. Но их много, и это отлично.

– Ты удовлетворён вниманием к своей персоне или считаешь, что о тебе недостаточно пишут критики?

– Да, удовлетворён. Внимания даже чересчур много. Критики в последнее время ругают не так часто и резко, как это было, например, после выхода моей первой книги или после публикации повести «Вперёд и вверх на севших батарейках». То ли я сам как-то меняюсь, подстраиваюсь под критику, то ли это критики ко мне привыкли. И в том, и другом случае это для меня, конечно, минус. Человек редко ощущает в себе изменения, почти никто из заболевших душевной болезнью не понимает, что сходит с ума, «Наполеоны» в психиатрической клинике искренне считают себя Наполеонами. Поэтому сложно оценивать себя и отношение к себе.

Встречаясь с собратьями по перу, мы редко говорим о литературе, о текстах друг друга – есть много других тем. Иногда кто-нибудь укажет на ляп, нестыковку или скажет, что написал «мощную вещь». За это я им благодарен.

– На твой взгляд, современные русские писатели отражают действительность? Будут ли по их книгам впоследствии судить о прошедшем времени так, как по произведениям, допустим, Чехова, Куприна, Бунина?

– Писатели всё сильнее забиваются в свои кабинеты и потому пишут или по мотивам своей дописательской биографии, или абсолютно из головы. Появляется много действительно талантливой молодёжи, которой есть что сказать, но чаще всего материала хватает лишь на одну книгу, на две-три повести. Затем человек вливается в писательский цех, устраивается в газету или журнал (ради прокорма) и пишет уже слабее в плане достоверности, хотя его слог, стиль нередко оттачиваются… Писателей, которые бы оставались внутри реальной жизни, я не знаю. Разве что Михаил Тарковский…

У нас нет художественно убедительных вещей ни о современных рабочих, ни о крестьянах (или, точнее, о жителях сёл и деревень), ни об офицерах, милиционерах, врачах, учёных. Даже о бизнесе пишут общими словами, без деталей, которых попросту не знают. Большинство произведений современной прозы – на отвлечённые темы. Бывают исключения, но их очень немного. А мир вокруг меняется стремительно, язык обновляется чуть ли не ежегодно так, что людям из разных сфер деятельности становится трудно друг друга понимать, возникают совершенно новые отношения между людьми, писатели же топчутся на месте – те, кто стал писать в 60-е, пишут так, как писали тогда, те, кто в 70-е, – так же, как в 70-е… И я тоже пишу так, как в 90-е, когда стал относиться к писательству всерьёз… Такого старичка, который бы написал свою «Крейцерову сонату» или «Воскресение», я, к сожалению, не вижу. У тех, кто пришёл в литературу в последние десять лет, встречаются, на мой взгляд, очень точные штрихи нашего времени, но это лишь штрихи. Впрочем, кто знает, что увидят в нашей литературе будущие поколения. Может быть, вообще ничего, а может, по силе передачи – нечто схожее с 20-ми годами прошлого века…

– Можешь ли ты сказать, что достиг пика своей формы, или же совершенству нет предела?

– Писатель – не спортсмен, который может вывести себя на пик формы. Да и у спортсменов пик формы – понятие относительное, то и дело мы наблюдаем срывы с этого пика. У меня случаются периоды, когда и двух слов на бумаге связать не могу, а иногда большой рассказ пишу за три дня. С крупной вещью чаще бывает проще – долго готовишься, но потом, когда включаешься в неё, пишешь почти каждый день: один эпизод тянет за собой следующий…

Я замечаю свою склонность к самоповторам. Раньше боялся их, пытался заставить себя писать каждую вещь по-другому и о другом, но потом понял, что в этих самоповторах есть смысл. Может, даже некий высший. У меня вызывают внутреннее недоверие те, кто может на одном уровне писать и о прошлом, и о настоящем, и об интеллигенте, и о крестьянине, и о геологе, и о композиторе. Таким мастером был, например, Юрий Нагибин. Действительно, мастер, талантливейший писатель, но во мне какая-то важная частица его прозу не принимает. Зато очень люблю Бориса Екимова, который всю свою долгую жизнь пишет об одном и том же, одними и теми же словами. И в его рассказах, в повести «Пиночет» чувствуется настоящая боль, от которой мы в современной нашей литературе отвыкли. Пытаюсь искать новые темы, новые типы, как-то обновлять свой язык, но это происходит медленно, часто не хватает знаний об известном мне вроде бы предмете. В общем, пытаюсь совершенствоваться. Но совершенствование это или деградация, определить получится лишь потом, по прошествии времени.

– Кто твой любимый писатель и почему?

– Прямо одного любимого писателя назвать не могу. Часто перечитываю Чехова, который постепенно становится для меня самым мрачным, беспощадным из писателей. Но эти мрачность и беспощадность не надуманные – если на мир посмотреть без очков иллюзий, надежд, фантазий, он таким беспросветным и окажется. В том числе и своя жизнь внутри этого мира. Чехов умел это показать без надрыва, без выдумывания каких-то острых сюжетов, без сильных сцен… Перечитываю и многие рассказы, пьесы Леонида Андреева. Ему удалось, по-моему, зафиксировать тот момент, когда Россия оказалась за чертой невозврата – покатилась к революции и Гражданской войне. Сначала Андрееву верили, а потом, в 1910-х, стали над ним смеяться. В том числе и Блок, который из андреевского поклонника превратился в самого, пожалуй, злого его критика и сравнивал Андреева с барабанщиком, «который, сам себя оглушая, продолжает барабанить, когда оркестр, которому он вторил, замолк». А вскоре пришёл 1917-й, пророчества Андреева сбылись, хотя о нём уже мало кто тогда вспоминал… Но случаются периоды, когда Андреев может ответить на многие вопросы, предупредить, даже успокоить. И в такие моменты я открываю его книги. Среди любимых писателей также Лев Толстой, Гончаров, Шукшин, Распутин. Великими романами XX века считаю «Тихий Дон» и «Мастер и Маргарита», о которых уже говорил.

– Ты ведь не только прозаик, но и музыкант, солист панк-группы. Это просто хобби или что? Кстати, кто пишет тексты, музыку, и как в тебе уживаются два человека? Как хватает на всё времени?

– Музыкантом себя назвать не могу – на инструментах играть не умею. С юности, года с 87-го слушаю рок-музыку и панк-рок, особенно сибирский. В 1992-м, когда вся наша рок-музыка очень изменилась, почувствовал, что у меня есть что сказать об окружающем, о себе в этом окружающем при помощи панк-рока. Так появилась группа «Гам». Потом, когда я уехал учиться в Москву, в 1996-м, группа прекратила существование. Делать нечто подобное в Москве не получилось – Москва вообще, на мой взгляд, для рока не подходит. В 2003-м году появились в Питере ребята, с которыми мы записали альбом, а потом, в 2008-м еще два. Дали в Питере и Москве несколько концертов. Сейчас опять период затишья. Бывают моменты, когда мне необходимо написать рифмованный текст и спеть его в микрофон. Раньше такие моменты случались чаще, в последние годы – реже. Сказать, что я рок-музыкант, что у меня есть постоянные соратники в этом плане, что мы часто репетируем, было бы неверно. И вообще – рок-группа, это очень сложный организм, и если она действительно есть, то людям приходится выбирать, или быть ее частью, или быть вне ее.

«Литературная газета», 20 октября 2010 г., № 41

Созерцатель. Скиталец. Эгоист

С Сергеем Сибирцевым мы знакомы достаточно давно. Неоднократно пересекались на различных литмероприятиях, входили в одни и те же редколлегии, в жюри, да и – чего скрывать – сколько раз выпивали, отмечая тот или иной праздник. Тем не менее, нам так и не довелось побеседовать специально для прессы. Вот и пришла пора восполнить этот пробел. По такому случаю встретились мы в закрытом клубе в центре Москвы, где музыка – классическая, водка – холодная, а разговор – проникновенный.

Сибирцев, Сергей Юрьевич – писатель, общественный деятель, председатель Клуба метафизического реализма ЦДЛ (Клуб писателей-метафизиков), член Президиума Московской городской организации Союза писателей России. Родился в 1956 году в Иркутске. Автор семи книг прозы, в том числе двухтомника «Избранное» и романов «Государственный палач», «Приговорённый дар», «Привратник Бездны». Координатор книжной серии «Меtа-проза XXI век» (Библиотека Клуба метафизического реализма) ИД «РИПОЛ классик».

Лауреат международного литературного конкурса им. Андрея Платонова (1995). Лауреат первой Всероссийской литературно-театральной премии «Хрустальная роза Виктора Розова». С 2004 г. – член Попечительского совета Благотворительного фонда премии «Хрустальная роза Виктора Розова».

– Сергей, твоих шедевров что-то уже давненько не видать на полках книжных магазинов. Романы «Привратник Бездны», «Государственный палач» последний раз издавались лет пять-шесть назад. С тех пор – тишина. В чем причина этого простоя?

– Игорь, вот и ты тоже все куда-то все спешишь… Посмотри вокруг, вслушайся в звуки скрипки…

– В отличии от тебя, я постоянно где-то работаю. Часто в двух-трех местах одновременно. Все это не очень располагает к созерцательности.

– В сущности, ты сам ответил на свой каверзный вопросец. Я по жизни профессиональный созерцатель. Впрочем, о сем непозитивном, неукрашающем биографию современного индивидуума факте ты осведомлен давным-давно…

– Хорошо, зайдем с другой стороны. В 2007 году в «Независимой газете» был опубликован большущий фрагмент из твоего нового романа «Цырлы Люциферова». Что с ним случилось, почему его не видать на книжных прилавках? Кстати, тот отрывок был откровенно скандальный, провокационный. Там ты издевался и над руководством Москвы, над посетителями ЦДЛ… Роман уже ждали! И где он?

– Да, за ту публикацию нужно сказать спасибо Виктории Шохиной, Евгению Лесину, Михаилу Бойко, и, разумеется, Константину Ремчукову, – мои давнишние коллеги и друзья не забоялись очередной метафизической чернухи от господина Сибирцева, убрали только пару матерных фраз, которые украшали прямую речь персонажей…Роман этот в итоговом варианте будет носить иное название: «Любимец Люциферова». Роман веселый, страшный, но дающий некую метафизическую соломинку надежды на то, что все мы не зря бултыхаемся в этом земном Океане блаженства и ужаса… Но недавно мне пришлось перелопатить отдельные главы, ведь начальника Москвы Лужкова с позором сбросили с престола, а добивать лежачего – это не по мне. И поэтому архитектонику книги я пересмотрел, мотивации существования моего сатирического отморозного персонажа, также претерпели эволюцию, – и вылупился еще более милый, еще более апокалипсический скелет книги, вернее – юмористический… А то нынче у нас бедный телевизионный электорат запужали до нельзя загадочным календарем канувшего в бездну народа Майя. Слава Богу, совсем молодые мои современники, не ведутся на эту просвещенческую лучезарную пропаганду о конце всех времен…

– Тебе ли высмеивать апокалиптические настроения?!

– Ты знаешь, я прошел обряд крещения за несколько дней до сорокалетия, перед этим классически сходил с ума, нахватав множество фобий; это почти сразу после опубликования романа «Государственный палач» массовым тиражом в издательстве «Вече»… В интервью «Литературке» я однажды говорил об этих чудовищно тяжелых психопатических приключениях, и, только благодаря поездкам в Сергиев Посад и последующему крещению (не прибегая ни к каким докторам-психиатрам), я остался при собственном разуме. Так что я знаю, о чем говорю. Все хорошо в меру. А новый роман придерживаю специально, хотя очень неудобно перед Сергеем Макаренковым, владельцем издательского дома «Рипол Классик», который ждет его уже который год. И одновременно с публикацией этого нового шедевра, намечено издание и тома избранных сочинений. Все упирается в мою природную обломовскую лень-матушку, и очень странный совет Свыше (донесенный, как всегда в сновидеческом футляре: не торопись, сочинитель, с публикацией романа «Любимец Люциферова»); я не агностик, я обыкновенный доморощенный метафизик, поэтому и прислушиваюсь, и придерживаю, не заканчиваю свои юмористические записки…

– О тебе самом можно книгу написать. В детстве сбегал из дома, жил в интернате, скитался по всей России, работал в геологических партиях, на разных стройках, матросил на пароходах по Амуру, был и пожарным, и бурильщиком, и инженером, и художником-осветителем драмтеатра, и тренером по рукопашному бою, и составителем поездов, и начальником экспериментального участка котельных и инженерных сетей Воркуты, и вольным промывальщиком золотых приисков, и селькорром в калужской области, и еще, и еще… не много ли для одной жизни? Прямо как Остап Бендер!

– Интеллигентный жулик Бендер гонялся за золотым тельцом, парню нужны были наличные в иностранной валюте, чтоб поселиться в милом захолустном Рио-де-Жанейро. Хотя, по правде говоря, Остапу был важен сам процесс добывания наличных… А мне важен сам процесс жизни, во всей ее непредсказуемой тупости и волшебных презентов, сваливающихся на голову. В моей жизни всегда присутствует этот метафизический эпитет: «вдруг»… Вдруг надоело быть начальником, иметь три служебные авто: волгу, микроавтобус, грузовик, – суперблат, квартиры, которые дарил, деньги бешеные, женщины (доступные!) всех категорий: от машинистки до секретаря райкома партии. И подался я в грузчики в Воркуте, в холодильные камеры. Представь, после двух лет, когда тебя величали: Сергей Юрьевич (а пацану всего-то двадцать с копейками), а тут вдруг ты никто, рядовой… Но и тут я себя проявил: малость отметелил бугра-бригадира, и все стало кум-королю! Впервые в жизни отъелся настоящими, еще горячими колбасами десятков сортов… Чуть, чудак, отвращение к мясу не получил! Вовремя ушел в промывальщики в тундру, с молодицами-геологинями…

– А писал когда?

– Между делом взялся и сочинять, был приглашен в 1983 году на зональное совещание молодых графоманов в Ленинград. А перед этим вдруг стал лауреатом республики Коми, был вызван в Сыктывкар, культурно отдыхал и пьянствовал. Затем – Ленинград, на следующий год – Москва: Всесоюзное совещание молодых дарований. Там же закорешился с ныне знаменитой телеведущей и прозаиком Татьяной Толстой, потом поругались с ней чуть не до мата и перестали общаться. Все это из-за Юрия Васильевича Бондарева, которого прекрасная Татьяна патологически не переносила… На семинарах Толстая была главной заводилой и оратором, ее, по-моему, сам Бакланов страшился! Я вот тоже зацепился за корыто литературное, но это уже другая история…

– Москва встретила тебя не слишком приветливо? Или ты, закаленный скитаньями, был готов ко всему?

– Официальная Москва и тогда, и сейчас не очень благожелательна к транзитным товарищам. До 1986 года я бывал здесь чаще проездом или же сорил воркутинскими тугриками в столичных гостиницах, снимал комнаты, жил у друзей и подружек… Окончательным толчком переселиться в столицу послужило наставление тогдашнего знаменитого писателя Владимира Солоухина из его книги «Волшебная палочка». Цитировать не берусь, а мысль такова: писатель обязан жить в самом сердце советской страны, в Москве! А каким образом творец будет эту авантюрную идею претворять в жизнь, – не важно. Писателю, поэту нужна среда, в которой существуют, прозябают, процветают и профессиональные литераторы, и самородки, и завистники, и неудачники, и амбициозные пройдохи, – вся эта масса творцов и квазисочинителей закалит молодого автора, или же выбросит на помойку времени. Понимаешь, часть этих пожеланий-измышлений были и устными, потому как я побывал (в те далекие исторические времена) дома у знаменитого автора «Черных досок». Впервые «живьем» лицезрел столько старинных икон и окладов в одном месте! Меня, тогда молодого дуралея, поразили массивные стальные запоры на входной двери городского жилища советского классика… И через много лет, уже в другой России, мы с Солоухиным стали лауреатами премии имени советского непризнанного гения русской словесности Андрея Платонова.

– Что за неприятности у тебя были с Литинститутом? Тебя там вроде бы забраковали…

– В достопамятные советские времена Литинститут меня успешно «прокатил», не допустив даже до творческого конкурса с рассказами, которые прошли отбор совещаний молодых сочинителей в Сыктывкаре, Ленинграде, Москве… А через энное количество лет меня пригласили провести мастер-класс в Литинституте, и не с зелеными студентами, а со слушателями Высших Литературных Курсов… А еще спустя годы, именно Литературный институт, в лице его тогдашнего ректора Сергея Есина выдвинул мои романы на первый конкурс литературно-театральной премии «Хрустальная роза Виктора Розова. Тогда мои романы «Государственный палач» и «Приговоренный дар» выиграли конкурсный марафон и я в торжественной обстановке в галерее художника Шилова получил из рук моего коллеги и товарища Станислава Куняева эксклюзивную Хрустальную розу, а также конверт с российскими казначейскими билетами…

– А в Москве-то как удалось закрепиться?

– В столице у меня всегда была возможность где-то приютиться, а вот насчет работы посложнее: нужна была так называемая московская прописка. Однажды, по приезде в Москву, я окончательно порвал с холостяцкими загулами: влюбился, женился. Но своего жилья не было, жил у супруги. Несколько лет мы снимали квартиры, очень уставали от переездов с место на место. Но за год до развала СССР все-таки сумели купить скромную квартиру в ЖСК. Законы советские (некоторые) были совершенно гуманны по отношению к молодым, официально зарегистрированным семьям, проживающим в Москве. Я в тот период вдохновенно строчил роман, вполне себе советский, и заготовки антисоветских новелл. Фрагмент романа принес в литературную студию при Московской писательской организации. Студийцев было человек 40, из которых нынче на слуху: Алексей Варламов и, в какой-то степени, я. Студию вел замечательный писатель Федор Колунцев. Потом его заменил Анатолий Приставкин, который очень проникся текстами молодого Алексея Варламова. А вот у меня с Приставкиным, что-то не сложилось, и я добровольно покинул ряды студийцев.

– Твоим крестным отцом в литературе, наверное, можно считать Александра Проханова, активно печатавшего тебя в 90-е, в «Дне» и «Завтра»?

– Позволь, короткую предысторию нашего знакомства с Александром Прохановым… К 1993 году у меня был готов довольно объемный корпус рассказов, мини-новелл, этюдов, которые в 1994 году были изданы в виде двухтомника под названием «Русский созерцатель» в столичном издательстве «Палея». А весной 1993 года, я набрался нахальства и прямо с улицы созвонился с двумя редакциями: «Литературной газеты» и «Дня». И отнес им подборку мини-рассказов, сказок (на одну, две, три машинописных страницы). В «Литературке» прочитали быстро, и редактор отдела весьма благожелательно по телефону изъявил просьбу: хотел бы лично встретиться со мною через месяц, так как он уходит в отпуск. В «Дне» тогда служил завлитотделом один молодой амбициозный автор, мой тезка, который на мой вопрос (через пару недель): «успели прочитать?» – довольно едко ответствовал: «У меня профессора Литинститута месяцами ждут ответа, а вы пришли с улицы и требуете, чтобы я вас прочел в первую очередь…» Я понял, что с прохановским «Днем» у меня кирдык, а эта газета тогда уже гремела на всю Россию и разбежавшиеся по своим малым квартирам бывшие совреспублики. Один редсовет чего стоил: сплошь знаменитости! Короче, я понял, что напечататься здесь мне не светит. А напроситься на личную аудиенцию к Проханову или его заму Владимиру Бондаренко, – это нереально… И вдруг раздается телефонный звонок: «Сергей, здравствуйте, это вас беспокоит член редсовета газеты «День», писатель Анатолий Афанасьев. Я прочитал вашу подборку миниатюр, сказки, они мне очень понравились! Посоветуйте, что дать в газету в первую очередь? Объем – на полосу. И хотелось бы увидеть вас лично, если вы не против. И ознакомиться с вашими более крупными работами. Я вас приглашаю к себе домой…» Игорь, сам понимаешь, что значил для меня этот «вдруг» звонок… С Анатолием мы задружились по-настоящему, он стал мне советчиком, рекомендателем в издательские дома. Разумеется, вскорости я познакомился со всей легендарной командой «Дня», с главарем Александром Прохановым, с его замом Владимиром Бондаренко, с Владимиром Личутиным, Евгением Нефедовым и многими другими знаковыми персонами, печатавшимися в газете: Эдуардом Лимоновым, Александром Дугиным… В общем, если вернуться к крестникам, которые ввели твоего разговорчивого товарища в литературу, это – Александр Проханов, Анатолий Афанасьев, Владимир Бондаренко, и первый издатель романа «Государственный палач» Виктор Перегудов.

– Ты часто придвигаешь молодых авторов, помогаешь им с публикациями, завязать знакомство с издательствами. Это следствие того, что тебе самому в жизни не так часто помогали?

– Из предыдущего моего ответа, мнится мне, у тебя должно было сложиться противоположное мнение… Хотя, ты прав в каком-то смысле, не все и не всегда мне помогали, а уж сколько палок в своих колесах я видел… Впрочем, вся мета-история присутствия меня в нынешнем литературном пространстве – это удача, везение, и редкое желание – писать… Безусловно, и присутствие некоего таинственного дара, который в просторечии зовется – талантом. Сам я себя никогда не пробивал, не унижался, не делал каких-то подстав коллегам-соперникам… Хлопотать, звонить, встречаться с нужными людьми, – и все ради себя, любимого, мне всегда претило. Знаешь, чтобы выгодно себя преподнести, подать (или продать свой текст), надобен особый талант, схожий с божественным… Гете, Бальзак, Горький, – эти гении обладали сим прагматическим даром. Со мной все проще: я эгоист высшей пробы: когда моим любимым выдвиженцам светит успех, публикация, премия, – у меня в душе поселяется надолго такой неизъяснимый кайф, такое блаженное состояние духа, схожее почти с эротическими переживаниями…

– В литературных кругах к тебе относятся настороженно. Ты можешь высказать нелицеприятную правду в глаза любому, устроить скандал, если твоим мнением пренебрегают, а то и вовсе сойтись с кем-то на кулаках… Это такое обостренное чувство справедливости, или необузданный сибирский темперамент?

– Само собой: сибирский, порою не знающий границ и приличий… Впервые открою, именно тебе, Игорь, некоторые чуланы своей биографии. Мой отец, Юрий Дмитриевич, дворянской (русско-французской) крови, после окончания института (получив диплом инженера-строителя) загремел в ГУЛАГ по знаменитой 58 статье: враг народа… На зоне был бугром (бригадиром), и однажды пошел один (не считая ломика в руке) в барак к коллегам-сидельцам, блатным ворам, которым, по их правильным понятиям, горбатиться на кума (на советскую власть) было западло. Молодой парень, мой отец, решил возмутиться и объявить ворам войну, если они не прекратят взимать с подопечных сидельцев-мужиков непомерную беспощадную дань… Через некоторое время отец вывалился из барака на своих ногах, полуживой с ломиком, совершенно липким и черно-кумачовым от крови… Воры его приговорили к смерти, отец два раз делал рывок (уходил в тайгу, в бега), его ловили, рвали овчарками, сажали в воспитательную яму с крышей-решеткой. Потом, снова ставили на бригадирство, и снова он без приглашения заходил в гости в барак к уркам…Вот такой был человек. Мама познакомилась с ним на строительстве Иркутской ГЭС, – она доброволец-комсомолец, он уже условно освобожденный, но ночевал за колючкой под присмотром мордатых румяных призывников. Охрану задорные комсомолки подкупали продуктами и папиросами, и проникали в бараки к будущим мужьям. Через несколько месяцев отца освободили, а через пару месяцев появился на свет и я. Да, пока мама меня вынашивала, в ней вдруг обнаружился сочинительский дар: она написала повесть о молодых гидростроителях. Отнесла рукопись в местное (города Иркутска) отделение Союза писателей СССР, сочинение молодого автора было принято вполне благожелательно… Но после моего рождения у мамы почему-то пропал угар писательский, – у нее нашлась работа, связанная с командировками, за которые хорошо платили. Отец покинул зону, в которой оставил здоровье, но приобрел язву желудка, и через четыре года, на моих глазах у него случилось прободение, кровавая страшная рвота… В больнице спасти его не сумели, очень все было запущено. И еще про легендарный сибирский кураж. По линии отца был прапрадед, французский офицер, из разбитой и рассеянной наполеоновской армады. Раненого французского гвардейца, выходила милосердная русская барышня-дворянка, с которой он и обвенчался, а потом поддержал диссидентов-декабристов, попал по этапу в Сибирь-матушку, из которой, через время возвратясь, стал окончательным русофилом, обретши новую фамилию: Сибирцев…А по линии мамы, все Литвинцевы, все вольные бродяги-сибиряки: золотоискатели, охотники, моряки, шахтеры…Существует такой исторический любопытный факт: одна из ветвей Литвинцевых спасла от царских жандармов молодого разбойника, Иосифа Джугашвили, пряча его у себя в сибирской пятистенке (фильм есть документальный о сем приключении будущего товарища Сталина). В общем, весь мой нынешний жизненный кураж, – он от них моих замечательных родителей!

– А чем тебя привлек метафизический реализм? Ты же практически пешком обошел всю Россию и ее окрестности, знаешь жизнь народную, как говорится не понаслышке. Тебе, наверное, логичнее было бы писать «деревенскую» прозу. Но – метафизика? Или ты сыт этой жизнью по горло и видишь российскую действительность в гипертрофированном виде?

– Так называемая деревенская проза – отдельная тема. Она ведь в высших своих образцах насквозь метафизична. Шолохов, Седых, Абрамов, Белов, Астафьев, Распутин, Екимов, Евгений Носов, Личутин, – это только макушка айсберга! Что касается меня, то свое заглавное (наиболее более известное читающей публике) метафизическое чудище-роман «Государственный палач» я творил, не будучи лично знаком с гуру современной российской метафизики Юрием Витальевичем Мамлеевым и его философскими трудами по вышеозначенной теме. Незадолго перед переизданием «Госпалача» в моем двухтомнике избранного, нас представили друг другу, мы задружились, и именно Юрий Витальевич написал послесловие к этому роману. Да, ведь этот скандальный роман сумел по-своему (высоко!) оценить и другой мировой классик, Юрий Васильевич Бондарев, и он же порекомендовал его в 2000 году в «Роман-газету». Акционеры издания, в последний момент испугались публиковать укороченную (мною!) версию сего текста, в виду его чрезвычайной неполиткорректности к тогдашнй капиталистической власти, и еще потому, что книга до неприличия порнографична!.. Выплатив мне приличный гонорар, предложили компромисс: опубликовать избранные рассказы. Я не стал вредничать (хотя, в издательском договоре значился «Госпалач») и дал согласие на рассказы, которые вскорости и вышли под названием «Очарованный Москвою путник». Некоторые из новелл, уже без моего участия потом вошли в школьную программу для младших классов. Я об этом замечательном факте узнал через интернет. Почему так нудно-подробно о суетных издательских буднях рядового московского сочинителя? А потому, Игорь, что в них, как в зеркале отражается вся наша нынешняя непутевая российская действительность, когда нельзя быть уверенным в дне грядущем…Мы живем-существуем уже которое десятилетие в странной метафизической стране (именно, как бы сбоку), которая необъятна по территории и по богатству сказочных сокровищ, сокрытых в ее еще как бы государственных недрах; живем-можем среди замечательного народа (замечательно спивающегося, деградирующего, но зато свободного!), который уже давно отзывается на почетное прозвище-кличку: электорат… Черт меня побери, но все еще бередит мое писательское сердце обида и за полунищую державу, за соплеменников, моих настоящих и будущих читателей, которым, похоже уже ничего не нужно в этой действительности – народ разуверился в коммунизме-капитализме (почти по Бердяеву), и терпеливо ждет замечательной сакральной даты из календаря американских индейцев: 21 декабря…

– Благодаря твоему Клубу писателей-метареалистов ЦДЛ, вокруг термина «метафизический реализм» поначалу было много разговоров. Нередко приходится слышать, что метафизики в ЦДЛ – это вообще масонская ложа.

А ты – один из главных магистров… Сегодня это литературное направление не вызывает прежнего ажиотажа. Гораздо больше говорят о «новых реалистах», хотя и не совсем понятно – кого к ним можно относить.

– По моему неглубокому разумению к реалистам новейшей волны можно отнести: Олега Павлова, Захара Прилепина, Сергея Шаргунова, Михаила Попова, Владимира Личутина… К несомненным метареалистам: Юрия Мамлеева, Анатолия Кима, Юрия Козлова, Ольгу Славникову, Александра Проханова, Романа Сенчина, Петра Краснова, Петра Калитина, Ивана Зорина, Михаила Елизарова … В поэзии главенствуют только метафизики-поэты: Евгений Рейн, Евгений Чигрин, Олег Чухонцев, Вадим Месяц, Андрей Коровин, Виталий Пуханов, Максим Амелин, Евгений Лесин… Из поэтов и писателей, которыми восторгался и восторгаюсь: совсем еще юная Мария Малиновская (Мари Малиновска), Александра Барвицкая, Марина Юденич, Лидия Скрябина, Ольга Журавлева, Василина Орлова, Наталья Макеева… Свод этих ярчайших дарований, разумеется, неполный, но он утверждает, что российская словесность весьма могуча и потенциал у нее безграничный! Вернемся к метареалистам, о которых мало шумят, якобы… Людей издавно привлекает что-то непонятное, загадочное, необычное, непознанное… И наш Клуб писателей-метареалистов, в какой-то степени заполняет метафизическими изумрудами и алмазами некоторые страшные бездны-лакуны вполне прозаическими (реалистическими) посиделками-побеседицами в ЦДЛ, в других культурных пространствах, – но прежде всего книгами членов нашего культурно-просвещенческого Ордена. По правде сказать, я не большой знаток литературоведческих терминов. Хотя после десятой рюмахи, могу войти в правильный транс и обозначить: шо такое метадискурс, и с чем его кушают. Кстати, о метафизическом реализме. Весьма успешно пишутся и защищаются кандидатские, докторские и просто дипломные институтские монографии. Насчет масонской ложи… Позволь эту тему оставить без комментария.

Журнал «Перемены. Ру», 20 июля 2012 г.

Ввяжемся, а там просмотрим

У Александра Снегирёва нет наполеоновских амбиций, но завету Наполеона он следует

Александр Снегирёв (настоящее имя Кондрашов Алексей Владимирович), родился в Москве в 1980 году. Два года проучился в Московском Архитектурном Институте, закончил Российский Университет Дружбы Народов, магистр политологии. Автор книг: «Как мы бомбили Америку», «Нефтяная Венера», «Тщеславие», «Чувство вины». Лауреат премий «Дебют», «Венец», «Эврика». Финалист премии «Национальный бестселлер».

– Вы «засветились» в 2005 году, когда были отмечены премией «Дебют». Что эта премия дала вам? Путёвку в жизнь, нужные знакомства, публикации?

– «Дебют» дал мне веру в то, что мои рассказы интересны чужим, незнакомым людям. Оказалось, у меня есть единомышленники. Это дало мне веру. Евгений Попов, тогдашний председатель жюри, продвинул несколько моих рассказов в красноярский журнал «День и ночь», познакомил с людьми из «Октября» и «Знамени». С тех пор я стал показывать свои новые тексты в эти издания. Потом на меня вышло питерское издательство «Либмус-пресс». И всё закрутилось.

– А что сейчас происходит с «Дебютом»? Возраст участников повышен до 35 лет! Получается, что «дебютировать» могут и зрелые авторы, просто неизвестные широкой публике. Не сводит ли это новшество на нет саму идею премии?

– «Дебют» продолжает успешно работать, отыскивая каждый год интересных авторов. Если возрастной диапазон расширен, значит, на то есть объективные причины. Может быть, молодёжь просто стала меньше писать, всё больше фотографирует и выкладывает картинки в интернет.

– О вас много писали в том смысле, что, мол, подаёте надежды. И как вам самому кажется – оправдали эти надежды? Нет ли к вам охлаждения со стороны критиков и жюри премий?

– Подавать надежды – дело неблагодарное, потому что каждый надеется на что-то своё. Особенно критики и члены жюри. Думаю, кого-то я разочаровал, кого-то приятно удивил. Мне не впервой разочаровывать. Помню, меня школьная директриса отчитывала, что я, мол, оболдуй, разочаровываю своих интеллигентных родителей. Если честно, мне всё равно, я делаю то, во что верю и считаю это своей самой главной задачей.

– Можно ли сказать, что вы довольны тем, как продвигается ваша писательская карьера, что всё идёт по плану? Или нет никакого плана?

– Я доволен, потому что каждый мой новый текст отличается от предыдущего. А план один – себе не врать. Остальное суета. Одни выстраивают карьеру, другие действуют по велению сердца. Наполеон говорил: «Ввяжемся, а там посмотрим». Мне это по душе. Да и не бывает в искусстве чётко выстроенных карьер, слишком материя тонкая – это не отдел продаж и не кабинет министров.

– А почему в жюри «Дебюта», «Нацбеста» и других премий преимущественно либералы? Можно ли такой перекос назвать оправданным? Никто не заставляет учредителей премии в обязательном порядке любить Юрия Бондарева, Валентина Распутина, Владимира Личутина, но отрицать их значимость тоже не совсем правильно… Или других писателей у них для нас нет?

– Политику формирования жюри разных премий я комментировать не могу, ничего о ней не знаю и не анализирую. Уверен в одном – никто так не любит консерваторов, как либералы. По крайней мере в нашей литературной среде. Вспомните победителей «Нацбеста», таких как Проханов, Лимонов, Прилепин и всякие сомнения в ангажированности премии отпадут.

– А как писателю легче сделать карьеру? Что он должен для этого предпринять?

– Всё зависит от того, чего вы хотите: искусством заниматься или интервью на каждом углу раздавать. Как политолог по образованию могу сказать, что писательская карьера строится, как и любая другая: умом, трудолюбием и хитростью. Другой вопрос, что эти три качества не могут сделать книги хорошими. Временно популярными, продаваемыми – да, но не хорошими, не настоящими. Но если у писателя есть задача стать знаменитым и заработать, то надо манипулировать ожиданиями большинства и замешивать коктейль из политики, детективного сюжета и ностальгии. Ностальгия у нас хорошо продаётся.

– Если бы вы были критиком, то что написали бы о себе? Вот чем интересен писатель Снегирёв, каковы особенности его стиля, за что его можно похвалить, за что должно ругать?

– Ругать меня можно за недостаток трудолюбия и рассеянность, которая порождает неряшливость. Похвалить можно за смелость и страсть, нетривиальный угол зрения и поиск смыслов.

– Вам помогали? Можете назвать тех людей, благодаря которым…

– Тот же Евгений Попов, до сих пор с ним советуюсь. Не так давно он прочитал последнюю редакцию моего нового романа «Вера» и дал множество ценных советов. Писатель и блогер Марта Кетро познакомила с людьми из издательства АСТ, в котором у меня вышло три книги, Сергей Шаргунов свёл с издательством «Альпина». Мне повезло с редакторами: Ольга Васильевна Трунова из «Знамени», Ольга Ильинична Новикова из «Нового Мира», глава «Октября» Ирина Барметова, редактор АСТ Мария Сергеева, Павел Крусанов, Сергей Коровин, Павел Подкосов и Роза Пискотина…

– А в прозе кого цените, если говорить о старшем поколении? Скажем так – у кого учились?

– Я считаю, что русская литература лучшая в мире. Коллективное творчество здесь не всегда удаётся, а индивидуальное мыслительное очень даже. Я восхищаюсь Достоевским и Толстым, у второго люблю повести и рассказ «После бала». Очень люблю рассказы Булгакова, особенно медицинские и «Ханский огонь», рассказы Зингера обожаю: «Кофетерий», «Корона из перьев», «Поздняя любовь». Зингер, хоть и польский еврей, работавший в основном в Штатах, но всё равно русская традиция на него влияние оказала. А может, это некий общий восточно-славянский литературный мир, в котором живут все – от гоголевских русалок до пелевинских вампиров.

– Писатели обычно любят говорить, что ни к какому стану не примыкают, но всё-таки… Не буду спрашивать в лоб, спрошу отвлечённо – в каком стане вам комфортнее, с патриотами или либералами?

– Спор патриотов с либералами напоминает спор бабушек по поводу того, как лучше воспитывать внучка – отправить в деревню или записать в кружок шахмат. Странно из-за этого ломать столько копий, пора уже объединяться, а то скоро придут бойкие соседи и разберут наш дом по брёвнам, пока патриоты с либералами друг друга мутузят из-за того, как правильнее родину любить.

– Почему для либералов вы есть, а патриотическая критика вас в упор не видит?

– Отчего же, Пирогов помнится мою «Нефтяную Венеру» хорошенько обложил. А те, кто не видят, возможно, подслеповаты. Или физиономия моя азиатская их отпугивает, пишу я не про так называемых простых людей, не про политику, что многие считают признаком неправильной литературы. Помню, меня одна дама посчитала поверхностным писателем только потому, что герой одного моего рассказа бывает за границей. Странно считать тексты о жизни буржуазии, городских бездельниках или содержанках априорно поверхностными, будто эти люди иначе рождаются, любят и умирают. Мрачным бородачам из стана патриотов я непонятен, а гладко выбритая публика, которую вы называете либеральной, меня тоже не больно-то жалует, не подхожу я под их резьбу. Всё это, впрочем, лишь подтверждает, что я на правильном пути.

– Вы не замечены в литскандалах, ни с кем особо не пикируетесь, врагов вроде бы не имеете. Это редкость в писательском мире. Как вам это удаётся? Осторожничаете, не лезете на рожон, прощаете обиды своим недоброжелателям?

– Да поводов не было вступать в конфликты. Из-за любимого жанра что ли ссориться, или из-за этих, часто надуманных лагерей: либералы-патриоты? Чего попусту кричать, доставать нож надо тогда, когда собираешься резать, а такого желания у меня пока не возникало.

– Как вы относитесь к тому, что многие ваши друзья из либерального стана заняли сейчас откровенно проукраинскую позицию? Даже не столько проукраинскую, сколько антироссийскую и антирусскую.

– Мои друзья занимают разные позиции. Некоторые, с обеих сторон, впадают в крайности. К сожалению, несогласие с действиями власти часто превращается у кого-то в русофобию. Не люблю затасканные слова, но других-то нет. У нас вообще часто страну путают с государственной властью. Я, например, с действиями власти во многом не согласен, а некоторые вещи считаю идиотизмом, но это никак не распространяется на моё отношение к стране. Правительство и президенты даже у нас время от времени меняются, а страна с языком, культурой и дорогими сердцу местами остаётся. Кроме того, антироссийская риторика часто связана с чувством противоречия, невольно рождающегося у людей, уставших от засилия одного мнения. Это напоминает отношения властных родителей с детьми, когда последние пускаются во все тяжкие исключительно ради того, чтобы переломить родительский прессинг.

«Литературная Россия», 19 июня 2015 г., № 22

«Я – чернорабочий великой русской поэзии»

У Евгения Степанова нет амбиций

Евгений Викторович Степанов – поэт, прозаик, литературовед, кандидат филологических наук, издатель и редактор литературных журналов. Родился в 1964 году в Москве. Окончил факультет иностранных языков Тамбовского педагогического института по специальности «французский и немецкий языки», Университет христианского образования в Женеве и аспирантуру МГУ имени М. В. Ломоносова. Лауреат Отметины имени Отца русского футуризма Д. Д. Бурлюка, международного фестиваля FEED BACK (Румыния), фестиваля имени В. Хлебникова ЛАДОМИР (Казань). Работал в газетах «Семья», «Совершенно секретно», «Ступени», «Век», «Крестьянская Россия», журналах «Огонёк», «Мы», «Столица», «Трезвость и культура» и других. Автор многочисленных книг. Среди них – «Диалоги о поэзии», «Профетические функции поэзии, или Поэты – пророки» (шорт-лист премии имени А. Дельвига), «Знаковые имена русской прозы», «Жанры и строфы современной русской поэзии. Версификационная практика поэтов ХХ и ХХI веков» (в 3 томах).

– Евгений, сколько журналов, газет и альманахов вы в настоящее время редактируете?

– Не так и много. Я редактирую теперь не все журналы и газеты, которые издаю. Итак, холдинг «Вест-Консалтинг» издаёт журналы: «Дети Ра», «Зинзивер» (главный редактор – Владимир Шпаков), «Крещатик» (главный редактор – Борис Марковский), «Зарубежные записки» (тут мы соредакторы с Даниилом Чкония), «Футурум АРТ» (номера составляет заместитель главного редактора Арсен Мирзаев из Петербурга), газеты «Литературные известия», «Поэтоград» (главный редактор Наталия Лихтенфельд), «Наша Смоленка» (соредакторы Владимир Казимиров и Владимир Масалов), «Есенинский бульвар» (газета о русской культуре на болгарском языке, выходит в Варне, главный редактор Станислав Пенев), альманах «Илья» (главный редактор – Ирина Медведева) и ряд интернет-изданий. То есть я редактирую три журнала и одну газету.

– Но всё равно это большой объём работы. Особенно учитывая, что вы ещё и поэт, критик, прозаик, литературовед, издатель и культуртрегер. Подчеркну – активно работающий!

– Я делегирую полномочия, доверяю людям. Вот, например, сейчас Даниил Чкония составил номер «Зарубежных записок», я оттуда ничего не убрал, ни строчки. Арсен Мирзаев составляет номера «Футурум АРТа» – я только иногда что-то убираю. Постепенно я становлюсь действительно издателем, а не только редактором. Один в поле не воин.

– Это, вероятно, приносит какую-то прибыль? Знакомые писатели постоянно жалуются на нехватку денег, так они и не издают ничего, не являются редакторами…

– Я занимаюсь бизнесом с 1991 года. Был соучредителем ряда фирм. Холдингу «Вест-Консалтинг», которым я владею единолично, 10 лет. Издательство большой прибыли не приносит. Помогают другие виды деятельности. Мы – многопрофильная организация; делаем сайты, например, создали все сайты лауреатам премии «Поэт», сайты премии имени Белкина, Союза писателей Москвы… Книжное издательство даёт небольшую финансовую отдачу. Мы ведь много книг издаём и по заказу коммерческих фирм, государственных и общественных организаций. Например, мою книгу «Карманные календари Госстраха» я написал и издал по заказу Росгосстраха, книгу стихов Юрия Беликова профинансировала администрация г. Чусовой Пермского края, газету «Наша Смоленка» финансирует Ассоциация ветеранов МИДа России и т. д. А некоторые книги действительно становятся бестселлерами. Например, монография Ирины Горюновой «Как издать книгу» или моё исследование «Профетические функции поэзии». Вот так и существуем. Сверхдоходов у нас нет, но, слава богу, на жизнь хватает.

– А вот странное дело. На Западе такой человек, как вы, давно был бы миллионером…

– У нас сама система построена, на мой взгляд, неправильно. Путаница (причём в базисных понятиях) началась давно. До сих пор нет чёткого понимания, какой строй был в СССР, какой строй сейчас в России. Отечественные теоретики марксизма-ленинизма объяснили нам, что в СССР был социализм, даже развитой социализм. Это, по-моему, не так. В СССР был многоукладный строй, более всего напоминающий государственный капитализм с достаточно сильной социальной доминантой. СССР (это признавал даже Гайдар) был интегрирован в мировую экономику (газ, нефть, лес, рыба, оружие и т. п.). В СССР существовали рыночные отношения (базар, частные дома, частный извоз, чёрные маклеры, гонорары деятелям культуры и врачам, наконец, цеховики…). И, конечно, была сильная социальная защищённость – стипендии, пенсии, реально бесплатные медицина, образование. Бизнесом (в полуподпольных и даже подпольных условиях) занимались те, кто не заниматься им не мог. Небольшой процент активного и рискового населения. Что произошло сейчас? Строй практически не изменился. И сейчас у нас государственный капитализм, правда, уже с очень слабой социальной доминантой. И сейчас малым бизнесом занимается небольшой процент активного и рискового населения.

И сейчас бизнесмены фактически бесправны, несмотря на все красивые декларации. Те же самые проблемы и в издательском деле. Смотрите, что происходит. Одним литературным журналам (газетам) дают государственную дотацию, другим не дают. Почему? На каком основании? У нас ведь вроде рыночная экономика. Разве тех, кому дотацию не дают, не ущемляют в правах? И как тогда конкурировать? Если ты заведомо в невыгодной (проигрышной) ситуации.

– Но ведь получают дотацию издания с именами, уже известные с советских времён бренды. Разве это несправедливо?

– Тогда нужно изменить Конституцию и признать, что экономика у нас нерыночная. Потому что сейчас создаются заведомо неравные условия для выживания литературных СМИ. Где же тут справедливость? При чём тут капитализм и рыночные отношения? Журналы печатают, как правило, одних и тех же авторов. Но один журнал имеет государственную помощь, а другой не имеет. Почему? Если журнал частный, то почему он получает дотацию? Если он получает дотацию, то почему он частный? Почему деньги государственные, а их распределение частное? Ответьте мне на вопрос: чем по сути отличаются чиновник, распределяющий государственные заказы в пользу фирмы, которую возглавляет, к примеру, его жена, от главного редактора субсидируемого государством журнала, который в этом журнале печатает свои собственные стихи и стихи своей жены? На мой взгляд, ничем. Только размером содеянного. Я, конечно, никого не виню. Я говорю только о системе, в которой мораль, увы, не имеет никакого значения. Более того, мораль изменилась. Согласно нынешней морали некоторые редакторы ведут себя более чем «современно». Самое печальное во всём этом деле не то, что государственные деньги достаются не всем. Деньги в издательском деле, поверьте мне, далеко не первая проблема. Дело как раз в морали. И в том, что аморальность (если нет морали) неизбежна. И аморальность постепенно становится новой моралью. Нужно понять элементарную вещь: если нет денег на печать высококачественных текстов, всегда появятся деньги на печать менее высококачественных текстов. Более того, всегда найдутся деньги на то, чтобы объяснить, что невысококачественные тексты – высококачественные. Так уж почему-то получается, что у графоманов всегда денег больше, чем у подлинных талантов. И небедные графоманы охотно заплатят и за публикации, и за всевозможные литературные премии, и за положительные рецензии на собственные произведения… И это уже действительно большая проблема. Потому что белое называется чёрным, а чёрное – белым. А все мы живём в королевстве кривых зеркал.

– Что же делать?

– Государство должно осознать, что литературные СМИ (не только созданные при советском строе!) – их союзники, сеющие разумное, доброе, вечное. И, конечно, государство должно создать для всех участников литературного рынка единые, приемлемые и неунизительные (без постоянного поиска денег!) правила игры. Тогда всё встанет на свои места. И, разумеется, нельзя забывать: культурный слой нарастает годами, а уничтожается за минуты. Если в киосках «Желдорпресс» продают книги «Я – вор», «Похождения проститутки» и т. п., но не продают журналы «Дружба народов», «Знамя», «Иностранная литература», «Журнал ПОэтов», «Арион», «Литературная учёба», то что же мы хотим от наших людей? Они и будут вырастать ворами и проститутками. А дружба народов исчезнет окончательно.

– Недавно вы закончили какой-то масштабный стиховедческий труд, о котором уже шепчутся в кулуарах. Вкратце – о чём это?

– Книга называется «Жанры и строфы современной русской поэзии. Версификационная практика поэтов ХХ и ХХI веков. (Издание в III томах)». В ней представлены мои стиховедческие статьи, стихи, а также стихи наших талантливых современников – Геннадия Айги, Анны Альчук, Сергея Бирюкова, Юрия Беликова, Андрея Вознесенского, Кирилла Ковальджи, Нины Красновой, Вячеслава Куприянова, Евгения Лесина, Сергея Мнацаканяна, Валерия Прокошина, Дмитрия Цесельчука и многих других. В антологии опубликованы исследования, касающиеся одностроков, дистихов, терцетов, катренов, пятистиший, восьмистиший, сонетов, верлибров, зауми, частушек, эпиграмм, пародий… А также сочинения российских поэтов, написанные в перечисленных жанрах.

– Ваше издательство «Вест-Консалтинг» издаёт немалое количество поэтических книг. А ведь поэзия сейчас продаётся плохо…

– Мы не только издаём поэтические книги, но и продвигаем их на книжном рынке. Пишем рецензии, публикуем их в наших изданиях, предлагаем в магазины, номинируем на премии. Но тиражи у нас небольшие… От 100 до 500 экземпляров. Вы правы: продать поэтический сборник сейчас очень тяжело. Но у нас собственные интернет-магазины. Мы научились продавать даже поэтические книги.

– Несколько лет назад вы активно нападали на «Новый мир», в частности на главного редактора этого журнала Андрея Василевского в своей публицистике. Но вот уже давненько ничего подобного не пишете. Не смогли пробить брешь во вражеских крепостных стенах или просто надоело?

– Критиковать Василевского, конечно, стоит. Но он – производная системы.

Повторю – у нас система неправильная. Вот её, конечно, надо не только критиковать, но и корректировать.

– А кем бы хотели остаться в истории литературы? Поэтом, издателем, редактором?

– Я уже два года дедушка. И больше всего в жизни мечтаю дожить до того момента, когда стану прадедушкой. А в историю литературы я не рвусь. Я – рядовой и чернорабочий великой русской поэзии. Делаю для неё всё, что в моих скромных силах.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Я не думаю, что писатель измельчал. Есть и сейчас глыбы, но они, увы, зачастую не на слуху.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Теперь, когда есть социальные сети, я как стихотворец не могу представить, что останусь без читателя. Даже если не будет читателей, писать, конечно, буду. Для меня литературное творчество – это форма исповеди. А для исповеди много людей ни к чему.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Спасибо, вы задали все вопросы.

«Литературная газета», 23 октября 2013 г., № 42

Максимально честно

Лидия Сычёва полагает, что карьера и призвание – разные вещи

Лидия Андреевна Сычёва – прозаик, публицист, редактор. Родилась в селе Скрипникове Калачеевского района Воронежской области. Закончила пединститут и Литинститут. Лауреат премий журнала «Москва» (2000), им. Петра Проскурина (2004), им. Александра Невского (2008), им. Антона Дельвига (2013) и др. Автор 12 книг прозы и публицистики, создатель сайта «Славянство – форум славянских культур». Проза Сычевой переводилась на арабский, болгарский, китайский и немецкий языки. Живет и работает в Москве.

– Лидия, вы не только писатель, но и редактор. Долгое время возглавляете интернет-журнал «МОЛОКО». А когда, для чего был создан журнал, какие цели он ставил и добился ли их? Сколько интересных авторов вы открыли?

– «МОЛОКО» – журнал русской традиции. В прошлом году в стенах Литинститута мы отметили его 15-летие. Это самый старый журнал консервативного направления, созданный в новейшее время. Он родился «между делом» на лекции в Литинституте, его придумали прозаики Наталья Алексютина (теперь собкор «Учительской газеты» в Санкт-Петербурге), Юрий Горюхин (ныне главный редактор «Бельских просторов»), Виктор Боченков (филолог, исследователь старообрядчества), поэт Михаил Бондарев (литературный редактор журнала «Золотая Ока»), а оргподдержку в интернете нам оказал Вячеслав Румянцев, создатель «Хроноса». Как видите, все люди из этой «могучей кучки» состоялись, а некоторые дали жизнь другим литературным изданиям. Все наши авторы, без сомнения, люди интересные, иначе бы мы их не печатали.

Перечислить имена не представляется возможным – это сотни писателей. Основополагающие принципы этики и эстетики «МОЛОКА» – красота, честность и национальная полезность. Много лет без шума мы занимаемся этим проектом. Это не удовольствие, не тщеславие, не выгода, не расчёт, а часть нашей жизни, не главная, но обязательная.

– «МОЛОКО» размещается на портале «Хронос», и иногда не совсем понятно, какие материалы относятся к вашему журналу, какие – к другим изданиям. А почему до сих пор не открыли своего сайта? Сейчас ведь это не так трудно…

– Практически в одно время с «МОЛОКОМ» нами был создан проект «Русское поле» – содружество литературных журналов в Сети. Мы приглашали сюда тех, кто по разным причинам не присутствовал в «Журнальном зале». В основном здесь собраны провинциальные издания, но есть и столичные – «Русская жизнь» (главный редактор Юрий Нечипоренко), «Роман-газета» (Юрий Козлов), «Парус» (Ирина Гречаник), «Голос эпохи» (Елена Семёнова). На пространстве «Русского поля» у каждого журнала есть своя интернет-грядка, у «МОЛОКА», например, домен moloko. ruspole.info. Так что свой сайт у нас есть, а участие в большом литературном проекте обеспечивает нам хорошую посещаемость.

– Вы нередко помогаете молодым писателям, что называется, выводите их в люди. Это по зову сердца хочется помогать талантам, когда вокруг бездарности пробиваются сами?

– Думаю, что редактор любого литературного издания кого-то продвигает и кому-то помогает – в силу своего статуса и возможностей. Я люблю литературу, слово, и когда нахожу что-то близкое сердцу, то везде с этим бегаю, ношусь. И необязательно это молодой писатель. Я всем, например, советую роман Зои Прокопьевой «Своим чередом». Это очень серьёзная вещь.

Или – одно из моих недавних увлечений – историко-публицистические книги Игоря Шумейко. Замечательный слог, «густота» мысли, юмор. Приятно читать автора, заставляющего думать. К этой же категории относится книга петербургского профессора Николая Ильина «Трагедия русской философии». Естественно, что не я «открыла» Ильина, а он мне много что открыл! Роман Вячеслава Щепоткина «Крик совы перед концом сезона», уверена, прочитает вся наша политическая элита – описывая развал СССР, автор весьма убедителен.

– Ваша гражданская позиция не может не раздражать литбоссов с либеральными взглядами. А вы никогда не пробовали смягчить риторику? Ведь карьеры многих писателей вырастают из компромиссов. Некоторые умудряются двух маток сосать и ничего…

– Те, кто «сосёт двух маток», наверное, считают, что они всех обманули, обошли, чего-то достигли. Я их не осуждаю: значит, эти люди по-другому не могут жить, силёнок не хватает. Но я всё-таки на иных основах воспитана. Есть писательская карьера, а есть путь призвания – это разные вещи! Слово требует всего человека, без остатка, без компромисса. Хотя в жизни, мне кажется, я человек мягкий и уступчивый.

– На портале «Журнального зала», объединяющего многие «толстые» журналы, я нашёл только одну вашу публикацию – это «Новый мир» за 1998 год! Как так получилось? Вы же активно работающий писатель, публицист. Вот я смотрю, в «ЖЗ»: у Романа Сенчина 73 публикации, у Евгения Попова – 46, у Сергея Шаргунова – 21, а у вас…

– Я не биограф названных писателей и не хочу комментировать их путь к известности. Наверное, бывают любимцы судьбы, перед которыми все редакционные двери распахиваются настежь. О себе же могу рассказать следующее. В «Новом мире» меня напечатал Руслан Тимофеевич Киреев, на литинститутском семинаре которого я училась. Тогда же, в 1998 году я решила развить успех – позвонила известному критику, сотруднику «Литгазеты»: «Хочу напечатать у вас рассказ». Отвечает: «Присылайте». Отправила. А в ответ: «Рассказ хороший, поставим, только попросите какого-нибудь известного писателя, чтобы он сопроводил публикацию 2–3 фразами напутствия». Спрашиваю: «Можно это будет Валентин Сорокин, для меня его мнение очень авторитетно, значимо?» Но слышу испуганное: «Ни в коем случае! У нас газета либеральная».

В общем, я ничего не стала посылать и стала печататься в изданиях, где мне не ставили условий «с кем дружить» и какие имена упоминать. Я публиковалась там, куда меня звали: в «Москве», «Нашем современнике», воронежском «Подъёме», «Авроре», «Алтае» и многих других региональных журналах. Надеюсь, мой пример воодушевит молодёжь: как видите, чтобы состояться, необязательно ломать себя, «падать в ноги» к либеральным законодателям мод. Более того, эта история меня так разозлила, что отчасти подтолкнула к написанию совершенно неполиткорректной книги «Тайна поэта» – о жизни, о призвании, о судьбе писателя.

Прошли годы. «Литературка» стала другой, и я совершенно естественно влилась в ряды её авторов. Время работает на терпеливых. И нынешняя газета, кстати, в хорошем смысле либеральна – она принадлежит всем писателям, независимо от их идеологических пристрастий. А вот прежняя, когда каждая фамилия отслеживалась, чтобы «не пущать» патриотов, была примером либерального террора в литературе.

– А ваши книги насколько хорошо продавались и продаются? Есть ли у вас свой читательский круг и каков он? В чём его отличие от, допустим, читательского круга Бориса Акунина?

– Не могу судить о книгах Бориса Акунина, я его не читала. Широкой публике я больше известна как публицист, поскольку печаталась в тиражной периодике. Мои публицистические книги «Русь в ожидании варягов», «Государственное управление в России в 2000–2012 гг.: модернизация монетизации», «Природа русского образа» вышли в питерской «Алтейе». Если бы их никто не покупал, издатель бы их не печатал, верно?! А премию Дельвига я получила за сборник рассказов «Три власти».

Каждый рассказ, статью я пытаюсь написать максимально честно, «изо всех сил». Надеюсь, что читатель это чувствует.

– Вы ведь и в прозе консерватор. А говорят, что русская классическая проза умерла. Что умер роман. Что нужно писать небольшие повестушки и называть их романами, а бессвязные отрывки выдавать за рассказы, и вот тогда о тебе заговорят прогрессивные критики…

– Наша либеральная критика очень любит литераторов с недостатками: можно описывать «горб», «косоглазие», «хромоту», а если перед тобой «парализованный», ну, тут вообще раздолье для рассуждений! Из этого инвалидного материала выводится концепция, вот, мол, как время уродует личность, художник – зеркало, в коем отражаются свинцовые мерзости жизни.

Извините, а где иррациональность творчества? Где преодоление? Где стремление к гармонии? У нас было время в русской литературе, когда одновременно творили три писателя мирового масштаба – Достоевский, Тургенев, Толстой. Или – позже – Чехов, Бунин, Толстой. Что, в XIX веке или в начале XX время было лучше, легче? Да глупость это! Жизнь всегда тяжела, только в разные эпохи – по-своему.

Я не консерватор в прозе, я – идеалист, а консерваторы те, кто сбивается в стаи, замусоривает информационное пространство своим пиаром, оправдываясь – «не нравится, не читайте».

– Кого из русских писателей вы назвали бы своим учителем и как это отразилось в вашей собственной прозе?

– На моё литературное становление сильно повлиял поэт Валентин Сорокин.

Большое счастье видеть перед собой пример независимого творческого поведения, человеческого достоинства, отваги и благородства. Мне недавно журналист Ирина Ушакова прислала письмо: «Книгу Валентина Сорокина «Крест поэта» надо иметь всем, как настольную. Тогда, может быть, мы бы избежали событий, происходящих сегодня на Украине». Видите, какая оценка?! Хотя «Крест поэта» тяжело читать, трудная книга.

Ещё я люблю лирическую прозу Виктора Лихоносова, в юности плакала над его повестью о маме и навсегда сохранила в своём сердце благодарность за эти светлые минуты. И, конечно, русская поэзия, особенно Сергей Есенин, всегда со мной – и в горе, и в радости.

– Вы родом из Воронежской области, где сейчас население массово выступает против добычи никеля; доходит до силового противостояния с органами правопорядка и частными охранными предприятиями. Что должен делать в такой ситуации писатель? Что вы чувствуете и на что готовы?

– Посмотрите, сейчас на Украине идёт битва за Славянск, за сланцевый газ.

Людей фактически сгоняют с земли – новые «огораживания», как в Англии при Тюдорах. Так ведь у нас в Новохопёрске – то же самое! Олигархи за спиной народа договорились о прибылях, а население, «крепостных», решили уморить, купить их жизни задешево или согнать.

Что делать писателю? Прислушаться к голосу совести и следовать ему. Если совести нет (по каким-то причинам), то прислушаться к голосу разума: кому будут нужны наши книги, если родину мы потеряем?! Моя позиция по воронежскому никелю известна, я её обозначила сразу и определённо, я её излагала в статьях, в телеэфире, в письме к президенту и пр. Мои дальнейшие шаги будут зависеть от того, услышит ли власть голос народа и голос разума.

Три обязательных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой твердили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени? Почему писатели перестали быть «властителями дум»?

– Литература (слово, идея) определяла, определяет и будет определять развитие общества. Любой человек живёт какими-то думами, вот и пусть проанализирует их истоки – чьи это идеи. Спрос на мировоззрение всегда велик, работы в области национального самосознания – непочатый край, художественных задач – море…

– Можете ли представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Извините за самонадеянность, но я без читателя (если только планетарный катаклизм не случится) точно не останусь. На мой век хватит.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Тот, что я часто задаю себе: «Правильно ли ты живёшь?»

«Литературная газета», 16 июля 2014 г., № 28

Александр Терехов: «Чувствовал себя разведчиком и волшебником»

Критики так и не смогли определиться в своём отношении к роману «Каменный мост» – ругали, хвалили, недоумённо пожимали плечами. Но в целом сходились во мнении, что произведение это непростое, требующее вдумчивого прочтения и серьёзного анализа. Между тем самому автору его текст вовсе не кажется заумным или запутанным. Это просто история, которую он рассказал…

– Александр, вы довольны реакцией на «Каменный мост»? О нём писали довольно много и оценивали его по-разному…

– Когда освобождаешься от истории, которую пишешь, происходит естественное отчуждение. Книга оказывается человеком, с которым ты по каким-то обстоятельствам и, казалось, по взаимному доброму чувству много лет жил в одной комнате, а когда удалось подкопить денег на отдельное жильё и разъехаться, оказалось, что встречаться снова желания нет и ничего вас и не связывало по-настоящему никогда. Поэтому рецензии, единственные в моём случае «мнения читателей», не воспринимаются как что-то относящееся лично ко мне. Наверное, следует сказать, что я всем благодарен: тем, кто написал, тем, кто читал «Каменный мост», и гораздо меньшему числу – тем, кто дочитал. Но, с другой стороны, никто никого не заставлял – я не стоял посреди магазинов с микрофоном. Рецензии, конечно, имели бы значение для «доходов от продаж», но у нас нет критиков – оружия массового поражения: написал и – «плюс десять тысяч экземпляров» или написал и – «в макулатуру!»

– А самим романом довольны? Он получился именно таким, каким вы его задумывали?

– Замысел у меня не идёт дальше смутного «должен рассказать всё, что я понял», мимо такой цели не промахнёшься. Пока писал, я был свободен, бескорыстен, многим людям не только напомнил их прошлое, но ещё и изменил его. Я чувствовал себя разведчиком и волшебником – мечта любого мальчика, хоть и выросшего.

Я не замечал времени, я был первым в определённом месте времени и географии, я был честен. То есть моя собственная жизнь имела в эти годы смысл. Иначе бы никто не узнал, чем там, на Большом Каменном мосту, «всё кончилось». Не думаю, что у меня может случиться вторая такая история. Если говорить о малозначащих подробностях, мне жаль, что текст, больше десяти лет существовавший для меня под названием «Недолго осталось», напечатан под архитектурно-стоматологическим именем «Каменный мост». Стыдно, что в обложечной аннотации герой назван «бывшим эфэсбэшником». Ну и самое главное: всё это задумывалось как «книжка с картинками» – роман с подлинными фотографиями, рисунками, документами, записками, но издательство не рискнуло: всё-таки и без того много страниц, никому ничего не говорящее имя автора…

– А чем вас так заинтересовало сталинское время? Ну понятно, что мы все родом из СССР, эта тема так или иначе нас волнует, но почему, допустим, не хрущёвская «оттепель»? Вам попались уникальные архивные материалы, это что-то личное?

– Для меня каждая книга – это сами собой сложившиеся мои непростые личные жизненные обстоятельства, из которых я могу выбраться, лишь написав текст. Я не выбираю «тем», просто проваливаюсь в какую-то историю… Всё это очень напоминает известные сказочные обстоятельства, когда герой попадает в сад, пробует ближайшее яблоко, и у него немедленно отрастают ослиные уши, и оставшееся время он, сверяясь с зеркалом, бешено вгрызается во всё, что поспело в этом проклятом саду, чтобы стать прежним, последовательно получая свиное рыло, павлиний хвост, жабры и клыки. Всё происходит оскорбительно случайно. Всегда думаешь: «Не надо было этого трогать, это не твоё, но теперь уже ничего не поделаешь».

– «Каменный мост» вы выпустили после долгого молчания. Не писалось?

Или он как раз столько и писался?

– Мне кажется, любой пишущий человек, существующий (к счастью или к сожалению) вне сферы обслуживания, может написать за жизнь пять-шесть романов, если проживёт долго. Я уже написал свою половину. В историю, которая поначалу называлась «про Уманских», я попал почти сразу после выхода романа «Крысобой», в 1996 году, и всё это время жил этой историей, хотя только спустя года три понял, что не увернусь, придётся «про это» написать. Я не мог представить, что когда-то «Каменный мост» может закончиться – сам бы никогда не остановился. Публикация книги не могла принести ничего такого, что было бы сравнимо с теми ощущениями, которые давала жизнь внутри этой истории. Но всё однажды кончилось, словно кто-то включил свет и игроков пригласили на выход. А между «Крысобоем» и «Каменным мостом» был ещё «Бабаев», текст, который для удобства проще назвать «воспоминаниями». Умер Эдуард Григорьевич Бабаев, поэт, профессор Московского университета, человек, о котором надо говорить, если хочешь сказать, «что такое русская литература», – я не был его учеником или близким человеком, но почувствовал свою личную обязанность что-то противопоставить его уходу.

– Кого вы отнесли бы к своим учителям и кого из современников особенно цените? Можете назвать книгу, которая произвела на вас сильнейшее впечатление за последние годы?

– Я не настолько серьёзно к себе отношусь, я не наработал на «творческую биографию», «учителей» и проч. Современную российскую прозу я читаю так мало, что точнее будет сказать – не читаю вообще. Мне бы очень хотелось, чтобы это признание не принимало осанку высокомерия, пусть лучше выглядит невежеством. Хотя я никогда не задумывался, почему так произошло: у меня какая-то особенная, личная причина, или я перестал читать русских так же, «как и все»? Не знаю. Настоящее из прочитанного за последнее время (у меня простой способ определения настоящего – хочется, чтобы дочь это прочла), – «В ожидании варваров» Джозефа М. Кутзее, «Ужасы льдов и мрака» Кристофа Рансмайра и «В Патагонии» Брюса Чатвина. На самом деле я бы начал этот список «Улиссом» и «Воспоминаниями» и «Второй книгой» Надежды Мандельштам, но мне стыдно признаться, что в университете я занимался только баскетболом.

– Что необходимо русской литературе, чтобы она вернула свои позиции, чтобы писатели снова стали властителями дум?

– Если писатель хочет стать властителем дум, ему надо идти в политику, бизнес, во все, к чему можно через дефис добавить «бизнес» или вести кружок литературного творчества в доме культуры. К разговорам о необходимости спасения и возрождения российской литературы я отношусь также, как к призывам спасти отечественный автопром. Все, кто призывает поддержать, продвигать, спасти, накормить государственными заказами, простимулировать экспорт – лично сами по себе мечтают только об иномарках. Мир стал единым, соревнование закончено, чемпионы говорят по-английски и ввозят в присоединенные земли основные товары потребления. Конечно, каждая из второстепенных и третьестепенных стран будет торговать какими-то национальными красками, особенностями, какое-нибудь там горловое пение, тибетские мастифы или танцы с юбками, но мне кажется, что для России такой особенностью не может стать литература – казачьи хоры и умерщвление подследственных в СИЗО имеют намного больше шансов.

«Литературная газета», 2 ноября 2011 года, № 43

«Хочется жить в креативной России»

Олег Хлебников считает, что страну спасёт средний класс

Хлебников Олег Никитич – поэт, журналист, кандидат физико-математических наук. Родился в 1956 году в Ижевске. Окончил Ижевский механический институт, аспирантуру ВЦ АН СССР (Москва), Высшие литературные курсы при Литинституте. Автор многих книг стихов, участник международных поэтических фестивалей. В настоящее время – зам. главного редактора «Новой газеты».

– Вы дебютировали как поэт в далёком 73-м году в «Комсомольской правде». Вам было всего-то 17 лет. Как получилось, что удалось опубликоваться? Кто-то помог, порекомендовал ваши стихи?

– Семнадцати мне тогда ещё не исполнилось. И всё произошло для меня совершенно неожиданно. Влюблённая в меня девушка послала мои стихи в «Алый парус» (была такая страничка для тинейджеров в «Комсомолке») по своей инициативе. Неудивительно, что открывший письмо Андрей Чернов, который там даже не работал, а только печатался, ну и заходил помогать, усомнился в подлинности прочитанного – женский почерк, а вдруг вообще плагиат? Потом он мне говорил, что, прочитав подборку первый раз, запомнил какие-то строчки и, когда читал повторно, решил, что эти стихи уже где-то публиковались. Но тогдашний капитан «Алого паруса» Юрий Щекочихин отмёл все подозрения и с лёту поставил подборку в номер. Я «Комсомолку» тогда (совсем другая была, чем сейчас!) выписывал. И однажды, развернув газету, испытал шок, увидев там свои стихи. А потом мне пришло короткое письмо из редакции со смешным словом «спасибище» за эти самые стихи и с приглашением приехать в Москву и подружиться. Так и произошло. А в один из моих приездов, в самом начале 1975 года, Щекач, как его все называли, надумал показать меня Слуцкому. В общем, меня привели на семинар к Борису Абрамовичу… И ещё одна моя публикация в «Комсомолке» вышла уже с предисловием этого поэта – одного из самых крупных во второй половине ХХ века. Слова Слуцкого обо мне я считаю благословением на поприще, извините за пафос. А после этой публикации пошли, без преувеличения, мешки писем. Но я был ироничным малым и, слава богу, сумел не зазвездить.

– По тем временам это, конечно, было большим успехом. Но времена меняются, и сегодня публикация стихов вряд ли может стать событием. Часто никто, кроме самого автора, на это особого внимания не обращает. Вы ностальгируете по прошлому, по тиражам, гонорарам, писательским льготам?

– Собрание стихов Фета, изданное мизерным тиражом, расходилось двадцать с чем-то лет, и раскупили его уже только после смерти поэта. От этого Фет не стал менее значительным явлением в русской литературе. Просто бывают такие времена, когда общество глохнет, не слышит поэзию, а значит, и собственную душу. Может быть, боится осознавать себя и происходящее. Беспощадное осознание – всегда тяжёлая душевная работа. А если ты занят исключительно выживанием или, наоборот, – пожинаешь богатый урожай плодов, украденных у ближних, тут не до самосознания. Напротив – надо себя отвлекать или от тоски-печали, или от угрызений совести (если таковая имеется). Поэзия не даёт сделать ни того, ни другого. В качестве анестезии годятся детективные сериалы.

– Если можно было бы повернуть время вспять, что бы вы изменили в своей литературной биографии, каких поступков не совершили бы и наоборот?

– Не опубликовал бы «лишнего». Выучил бы несколько языков.

– Вы советский или русский поэт?

– Кажется, советским стать не успел. Да и не стремился. А вообще, по-моему, поэты делятся не на советских и русских, а на хороших и плохих. Вот Маяковский – он только советский поэт или всё-таки русский тоже? Когда читаешь его «Облако в штанах», такой вопрос не возникает – поэзия. Когда читаешь его «Хорошо», этим вопросом снова не задаёшься – потому что не поэзия.

– Вас отмечали помимо Слуцкого ещё и Самойлов с Вознесенским, а вы сами сейчас как-то поддерживаете молодых авторов, помогаете им с публикациями в журналах, изданием книги, да и просто добрым советом?

– Тех молодых и не очень (но неизвестных), кого считаю талантливыми, я публиковал в «Огоньке», где возглавлял отдел литературы с 1988 по 1991 год, и даже сейчас периодически продолжаю печатать в «Новой газете», хотя это издание не литературное. Всегда подробно высказываюсь о присланных мне или принесённых стихах, если в них хоть что-то есть…

– Вы издали двенадцать книг стихов, в том числе и за границей. У вас не возникает ощущения, что книги, выпущенные в новейшее время, словно проваливаются в пустоту, не доходят до читателя, да и не особо его интересуют?

– Сейчас, хоть и маленькими тиражами, издаётся чудовищно много стихотворных книг. Издавать их легко, если есть деньги, а должно быть трудно – вне зависимости от денег. Книга поэта – это всегда поступок. А книжки очень многих нынешних стихотворцев – это вульгарное удовлетворение тщеславия, иногда – что-то вроде семейного альбома с фотокарточками. Мол, есть такой Добчинский.

Нивелируется само слово «поэт». Это, конечно, обидно. А что касается тиражей… Есть странное чувство, что книжка, каким бы тиражом ни была издана, всё равно попадёт в нужные руки, да ещё и Интернет сейчас есть – значит, кому надо, прочитают. Время всё расставит по своим местам. Отличить зарифмованные высказывания от настоящей поэзии очень легко. Вся «непоэзия» – это, пользуясь определением Мандельштама, «переводы готовых смыслов». А что касается отношений «писатель – читатель»… В 1988 году, когда у меня вышла книжка в Дании, неожиданно в «Огонёк», где я тогда работал, приехала целая делегация датчан – человек двадцать. Оказалось, это читатели моей датской книжки. Пришлось устраивать что-то вроде читательской конференции в зале, где у нас проходили редколлегии. В Дании конца 80-х интерес к стихам был как будто не выше, чем в нынешней России, а вот поди ж ты… Я тогда подумал, что был бы куда счастливее, если бы такая делегация приехала из Калуги или Тулы. Увы. А у датчан, как и у других европейцев, интерес к русской поэзии в те годы определялся двумя словами: «Горби» и «перестройка». Но то, что искали, они в наших стихах всё же находили – тайную свободу.

– Нередко вас сравнивают с Ходасевичем. Насколько это справедливо, как вы считаете?

– Однажды – мне было года 22 – я приехал в Переделкино к Александру Петровичу Межирову почитать новые стихи. Это занятие всегда было увлекательным до азарта. Что скажет Межиров, оставалось загадкой до его самого последнего слова. И вот я читаю ему стихотворение, где есть строчки: «Не таким меня любила мама… – / Мама! Неужели это я?» «Как! – восклицает Александр Петрович, и его огромные глаза вообще заполняют всю комнату. – Вы не знаете Ходасевича?!» И цитирует из великого «Перед зеркалом»: «Я, я, я. Что за дикое слово! / Неужели вон тот – это я? / Разве мама любила такого…» и т. д. А где я мог в те годы, проживая в Ижевске, достать книги Ходасевича? Конечно, я его не знал. Но мгновенную острую близость ощутил. Свой стишок, конечно, выкинул. Зато с наслаждением читал ходасевичевский ардисовский томик, который мне дал Александр Петрович. Такие пересечения, как случилось у меня с Ходасевичем, по-видимому, неслучайны. Должно быть, какие-то струны его и моей души настроены одинаково. Это соображение меня греет – Ходасевича я ставлю очень высоко в своей поэтической иерархии. А ещё я однажды прочитал у Берберовой, что постоянным мучительным чувством Владислава Фелициановича была жалость к людям. Как ни странно, это чувство с самой ранней юности было и у меня главной причиной, заставлявшей браться за перо. А не, допустим, любовь к девочке или родным просторам.

– А тень однофамильца Велимира? Одну из ваших подборок в «Огоньке» во второй половине 80-х сопровождал врез, в котором проводились некоторые параллели. Я хоть и школьником был, а помню…

– Велимир Хлебников – гений, но вряд ли в чистом виде лирик. Со мной всё ровно наоборот. Он мне интересен своим словотворчеством, непредсказуемостью не только следующего слова, но и звука. И всё-таки мой великий однофамилец не самый мой любимый поэт. А объединяет нас, кроме фамилии, род занятий: стихотворчество и математика.

– Какое место вы отводите себе в современной русской литературе? Можете сказать: «Вот моя ниша»?

– Пусть на это место меня отведут другие. Но – не под конвоем. И ещё одно нахальное соображение. По-моему, кроме меня, сейчас почти никто не пишет поэм. А я продолжаю заниматься этим бесперспективным делом. Зато, когда находишься внутри поэмы, испытываешь счастье. Причём продлённое. Если стихотворение – миг любви, то поэма – по крайней мере ночь, а может, и несколько. Сейчас я почувствовал, что из моих тринадцати поэм (тринадцатую – «На небесном дне» – закончил только что) складывается что-то вроде романа в поэмах. Не из всех – войдут всего семь-восемь, зато внутренний сюжет будет просматриваться. Конечно, хотелось бы, чтоб у этого странного и уж точно не востребованного нашим временем произведения всё же нашлись внимательные читатели.

– Так получилось, что вы никогда особо не были обласканы литературными премиями. Но вот в конце прошлого года удостоились премии «Венец» – это стало приятной неожиданностью?

– Именно так. А поскольку ещё одним лауреатом стал Гена Русаков, я даже сказал на церемонии вручения, что ставлю в этом году (2011-м) премию «Венец» выше Нобелевской в области литературы: лауреат Нобеля из Швеции – скучный, «университетский» поэт, куда ему до Русакова! Про себя, естественно, нескромно умолчал.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Ага, измельчали Блок, Анненский, Бунин, Сологуб… Дай бог всем так мельчать! По-моему, этот процесс куда актуальнее для самих критиков. Кстати, а где сейчас они? Что-то даже в микроскоп не просматриваются… Ну да ладно… Есть такое вполне конкретное, измеряемое понятие – математическое ожидание. Я бы ввёл ещё один термин – литературное ожидание. Сейчас его значение нулевое. Это не значит, что нет хороших писателей. Просто их никто не ждёт, не «ожидает». Если я, думая, что сейчас буду есть икру, случайно попадаю ложкой в розетку с мёдом и проглатываю его, у меня возникают отвратительные ощущения – как будто съел какую-то гадость, даже кажется, что горько. Потому что не того ждал. А когда от писателей и вовсе ничего не ждут, как же они могут удовлетворить современников? Современники нынче привыкли потреблять не продукты, а бренды – пусть и с биологическими добавками. Но общество потребления – тупиковая ветвь в развитии земной цивилизации. И никуда не денется желание человека прожить в течение своей жизни ещё несколько, а значит – читать. Правда, это больше относится к романам. Что же касается мельчания… Наверно, не только писателей – вообще людей… Представим себе такую картину. Вот ноосфера. Одна на всех. Всё, что есть мысль, прозрение мы получаем оттуда, а население Земли неуклонно растёт. Значит, на каждого приходится всё меньше от этого пирога. Шутка, конечно. И к тому же – ноосфера пополняется тем, что растущее население Земли нарабатывает…

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Помните, Пушкин говорил: «Пишу для себя, печатаюсь для денег». Вторая часть этой формулы сейчас не работает, зато первая – на полную мощность. И значит, надо написать такие книги, которых почему-то ещё нет в природе, а почитать бы хотелось. Вот и приходится самому… Если лично я перестану писать, мне будет очень трудно разобраться со смыслом существования. Дурную бесконечность не предлагать! А «пасти народы» меня никогда не тянуло. И если «властителями дум» сейчас стала попса – туда им, властителям и подвластным, и дорога. Конечно, хотелось бы, чтобы в нашей самой реальной для обывателя телереальности было больше умных людей, в том числе и писателей (такие всё ещё иногда встречаются), но это в обществе потребления только благое пожелание. Хотя, с другой стороны, это общество устроено так, что «хавает» всё, что ему предлагают (требуется только пиар). Можно для разнообразия и качественный духовный продукт скормить…

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– В самом деле – ну почему вы меня не спросили о судьбе России?! А мне бы очень хотелось, чтобы она не распалась, чтобы мои дети, да и я сам, не оказались участниками гражданской войны. Хотя она в России, по-моему, так и не кончилась, только принимает разные формы (но пусть не кровавые!). И в этом даже есть свои плюсы. Какие, возмущённо спросите вы? Легче всего пояснить это строчками замечательного, несправедливо забытого поэта Александра Аронова: «Когда нас Сталин отвлекал / От ужаса существованья…» И всё равно – хотелось бы жить в «продвинутой», креативной (хоть и не люблю этого слова), самоироничной России. К этому есть предпосылки – стоит посмотреть на лозунги последних митингов, вспомнить поведение людей на них. Уже не власть у нас теперь главный европеец, а тот средний класс, который всё-таки возник. Именно он может и должен спасти страну от беды.

«Литературная газета», 21 марта 2012 г., № 11

Под маской

О Максиме Чертанове известно немногое: он автор нескольких книг, некоторые из которых можно назвать «нашумевшими». Да еще, пожалуй, то, что под этим псевдонимом скрывается очаровательная женщина по имени Мария. С ней мы сегодня и беседуем..

– Максим, Мария, простите, как вас все же называть?

– В повседневной жизни я мужчиной не прикидываюсь и мужскими именами не называюсь… Так что Мария.

– А почему вы взяли такой псевдоним – Максим Чертанов? И зачем вам вообще понадобился псевдоним?

– С Дмитрием Быковым мы придумали ответ на вопрос, почему женщина берет мужской псевдоним: слово «писатель» похоже на «спасатель», а «писательница» похоже на «плевательница». Если серьезно, то лет 9 тому назад я написала роман (довольно дрянной: придуман он был хорошо, но написан ужасно) от лица мужчины и решила, что правильней будет сделать мужчиной и автора. Я жила в московском районе «Чертаново» – отсюда Чертанов.

– Я понимаю, могут быть разные обстоятельства… Русская литература знала немало подобных мистификаций. Но одно дело, когда писатель надевает маску периодически, и совершенно другое, когда он выпускает книгу за книгой, так и не открывая лица. Вот Дмитрий Быков поведал какие-то фрагменты Вашей биографии – где Вы родились, учились, в каком издании дебютировали. Так, может, пора уже окончательно раскрыться?

– То, что рассказал Быков – тоже часть мистификации. Не вижу ни одной причины, по которой надо было бы ее прекратить. Без мистификаций жить скучно.

– Тот же Дмитрий Быков является вашим соавтором. А зачем вам вообще соавторы? Вы же фантом. Кстати, некоторые считают, что вас не существует на самом деле, что вы клон вездесущего Быкова…

– Если так считают, возможно, так и есть, быть фантомом хорошо… О соавторстве: это увлекательное дело и, если с соавтором есть резонанс, просто счастье. Но возможно, лучше с ним не перебарщивать (я не говорю о постоянных соавторствах, как у Стругацких или Гонкуров). Я сейчас начинаю писать биографию Дюма и прихожу к грустному выводу, что постоянное соавторство ему как самостоятельному автору повредило.

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Могу только отделаться банальностью: лет через 100 мы все про нынешнее время узнаем.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Писатели никогда не были единственными «властителями дум» и теперь не единственные. Но все равно «властители». Сейчас, например, некоторые писатели стали для многих авторитетами и ориентирами в политике. Эта тенденция, думаю, в ближайший год усилится. В то, что читатели совсем переведутся и литература исчезнет, я не верю. Исчезнуть могут читатели бумажных книг, но это вопрос технический.

– Вы пишете биографии выдающихся писателей для серии ЖЗЛ. А себя писателем – в полном смысле этого слова – считаете?

– Наверное, любой, кто пишет и кого издают – профессиональный писатель.

Хороший или плохой, большой или маленький – это другой вопрос.

– Поклонники Хемингуэя не могут Вам простить книгу о нем. Говорят, что Вы все переврали, исказили образ великого прозаика…

– Когда мне предложили писать о нем, у меня была концепция, сильно (почти на 180 градусов) отличавшаяся от того, что получилось в конечном итоге. Так бывает, когда подходишь к объекту, вооружившись не фактами, а субъективными убеждениями. Для читателя это естественно, а вот биограф не только может в ходе работы изменить свои взгляды, но должен сделать это, если факты им противоречат. Горы фактов меня сперва раздавили, а потом заставили переменить концепцию. Подобное, чувствую, будет и с Дюма, я ведь сперва мечтала доказать, что роль соавторов в его работах ничтожна. Писать надо правду, даже если она не очень нравится.

– А так называемый плутовской роман чем Вас привлекает? Почему бы не написать серьезную биографию Ленина? Думаю, к ней интереса было бы не меньше, чем к вашему роману «Правда» об Ильиче.

– Сочинять плутовской роман – самое увлекательное и веселое дело, какое только можно вообразить, хотя для псевдоисторического романа, как и для исторического, нужно «перелопатить» горы документов. Что касается серьезной биографии Ленина, я бы, может, и хотела, но она уже написана другим автором.

– Работа в разных жанрах вообще штука сложная. Еще сложнее это «переварить» читателю. Вот я смотрю на Ваши книги и не могу понять сверхзадачу, которую Вы перед собой ставите. Да и есть ли она? Мне понятно, какие задачи стоят, предположим, перед Прилепиным. А с Вами не получается…

– Пока я писала беллетристику, никаких «задач» у меня не было. Как сказал Уайльд, «всякое искусство совершенно бесполезно». Не путать «полезно» и «необходимо». «Анна Каренина» многим людям, в том числе мне, необходима. Насчет «полезности» – не знаю, литература не витамин. А вот биографии однозначно полезны. Это звучит скучно, тупо, но это так. Они полезны узко практически – для студентов, школьников. И широко – чтобы люди лучше знали историю и историю культуры в особенности. Это, наверное, и есть сверхзадача издательства «Молодая гвардия», а я сейчас – маленький винтик этого благородного механизма. Беллетристику писать хочется, но времени на это нет…

– Литература для вас – это что? Способ развеять скуку (наполнить жизнь смыслом), зарабатывать на жизнь или попросту хобби?

– Работа, которая приносит удовлетворение, без нее жить невозможно.

– Вы вроде бы начинали с поэзии. Может быть, еще и сборник стихов издадите?

– Это какая-то очередная путаница. За всю жизнь я сочинила одно стихотворение – в 12 лет, когда играла в буриме. Даже помню одну из рифм: «дуры-культуры».

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– К вопросу о пользе: какая моя работа мне кажется самой полезной. Это биография Дарвина, которая выйдет осенью. Когда мне поручили ее писать, я подумала, что после этого и умереть не жалко.

Журнал «Перемены. ру», 14 сентября 2012 г.

Сергей Шаргунов: «Я плевал на злые языки»

Сергей Александрович Шаргунов родился 12 мая 1980 года в Москве в семье священника. Прозаик, критик, журналист, в прошлом – политический деятель. Выпускник МГУ по специальности журналист-международник. C19 лет – автор журнала «Новый мир». Лауреат независимой премии «Дебют» в номинации «Крупная проза», лауреат государственной премии Москвы в области литературы и искусства. Автор книг «Малыш наказан» (2001), «Ура!» (2001), «Как меня зовут?» (2005), «Птичий грипп» (2008), «Книга без фотографий» (2011). Возглавлял общественно-политическое движение «Ура!», баллотировался в Госдуму на выборах 2007-го года от партии «Справедливая Россия», но был снят с выборной дистанции под давлением Кремля. Воспитывает сына Ивана.

– В «Книге без фотографий», вышедшей этой весной, ты рассказываешь о себе, начиная с самого раннего детства и заканчивая последним временем. Это что, своего рода подведение итогов, осмысление прожитого, или просто мода на нон-фикшн определяет сюжет?

– Это подведение итогов. Хотя несколько странно итожить то, что прожил, в тридцать лет. Но ведь о себе и об увиденном можно писать когда угодно! Один день, пережитый, допустим, восемнадцатилетним солдатом, может стать романом. А вообще, получилось, что много всего было в жизни, и захотелось подвести некоторую черту под юностью и вдобавок объясниться с самим собой и, наверное, кем-то, кому интересно: а что происходило? «Книга без фотографий» – роман воспитания. Но и роман возрождения тоже. В этой книге – детство на фоне поздне-советского заката, взросление, опыты, встречи, поиски, юношеский бунт, уличная политика, прорыв на выборы, разгром, собирание себя вновь, поездки в Чечню, на войну в Осетию, какое-то обретение новых сил.

– Писали, что в романе «Птичий грипп» ты «отомстил» своим политическим противникам. Я какой-то ярко выраженной «мести» там не обнаружил, зато в последней книге ты достаточно подробно описываешь скандал с исключением тебя из первой тройки «Справедливой России». До сих пор обида не прошла?

– Я никому не мстил никогда. В «Книге без фотографий» даны разные истории жизни. Одна из таких историй – участие в выборах. Но и эта история, по-моему, прежде всего художественный текст, я же в этой главе никого не разоблачаю. Для меня главное – передать эмоции, краски, осенний воздух, пропитанный солнцем, остроту момента.

– Когда все это случилось, ты написал спикеру Совета Федерации и лидеру партии «Справедливая Россия» Сергею Миронову, что, мол, сейчас вы со мной так, а завтра вас самого «сольют». Если не ошибаюсь, эта запись была в твоем «Живом журнале». Ну, вот теперь у Миронова дела не очень хорошо идут, фактически твое пророчество сбылось. Что ты испытываешь: злорадство, удовлетворение, жалость?

– Скорее – соболезную ему. Злорадствовать было бы мелко. Тем более, он же меня устранял из списков не по своей воле. Другое дело, что устранял все-таки – так же, как и Женю Ройзмана, основателя екатеринбургского фонда «Город без наркотиков», известного политика, писателя и вообще хорошого человека. Как ни странно, я даже в той ситуации – политического подавления, вытеснения из общественной реальности, последовавшего запрета на появление в СМИ – все равно выиграл, так как стал больше писать. И сейчас моя главная задача – писать. А поскольку политики нет, значит, и меня в ней нет.

– А зачем тебе вообще была нужна политика? Конечно, писатель может сочувствовать той или иной партии, движению, сочинять воззвания, манифесты – это понятно. Но зачем создавать свою политическую структуру, идти во власть? Это же совершенно противопоказано творческому человеку…

– Во власть я не ходил. Я шел сопротивляться, продолжать свою линию как независимый человек, чтобы голос был слышнее, весомее. А так я бы просто поддерживал тех, кого давят и прессуют по всей стране. Сегодняшние политики – расчетливые бизнесмены и трусы. Поэтому обслуживать кого-то из них – писать манифесты, служит спичрайтером – было бы пошло и глупо. Я создал свое движение «Ура!», чтобы потеснить наглых «хозяев жизни». В движении в основном были литераторы, музыканты, журналисты, художники. С писателем Прилепиным придумывали название. Писатель Сенчин был одним из основателей. «Ура!» устраивало творческие вечера – с поэтами Емелиным, Родионовым, Лесиным. На улицах «Ура!» билось против политического монополизма. Меня задерживали, похищали с улиц, бросали в КПЗ. Дома устроили обыск.

– Ну, вот смотри, что получается. Ты пошел в политику, потому что не мог мириться с несправедливостью. Тебя оттуда – скажем так – «попросили»… Скандал, шумиха. Отличное начало карьеры; у нас любят обиженных властью. Тут бы бороться и бороться, но ты вдруг заявил, что политика тебя больше не интересует. Многие восприняли это следующим образом: писатель Шаргунов просто пиарился и вешал всем лапшу на уши…

– Ты рассуждаешь, как свалившийся с Луны. Какое начало карьеры? Как бороться? Как будто тебе не известно, что политическое пространство выжжено дотла. Я ничего не боюсь. Езжу по стране, встречаюсь с людьми, говорю, что думаю, постоянно пишу статьи и выступаю со своим свободным мнением. Но я начинал тогда, когда еще был какой-то воздух свободы. А сейчас бессмысленны объединения, организации, их легко разгромить и разрушить, они ни на что не могут повлиять и не вызывают у людей доверия. Слово «политик» стало ругательным. Самое эффективное и наименее уязвимое сейчас – отдельная личность. Меня вообще тошнит от слова «карьера». Я смеюсь, наблюдая, как за политическими, так и за литературными карьеристами. Никому не угождал и впредь не собираюсь. Всегда поступал, как хотел, и очень часто назло застойному трусливому «общему мнению».

– Но ты же ходишь на встречи с первыми лицами государства? С тем же Медведевым… То есть, нельзя же сказать, что ты игнорируешь власть. А по логике вещей, как человек, пострадавший от Кремля…

– Да, я встречался с Медведевым, но не для умильного славословия. Задал прямой вопрос: будет ли расследовано дело Олега Кашина? Это мой друг, журналист, которого жестоко избили осенью 2010-го года. Прозвучавший вопрос, знаю точно, заставил следователей шевелиться и нагнал страх на некоторых лиц, подозреваемых в этом преступлении. Естественно, нет уверенности, что расследование доведут до конца, но задавать острые вопросы власти нужно обязательно.

– Ты сын священника. Но, судя по твоим книгам, от религии далек. А нет желания написать что-то в стиле Ивана ШмелеваЮ что-то наподобие «Лета Господня»? До революции любой в России знал, что такое причастие, пост, исповедь. Сейчас – только в теории. А тебе все это было открыто с детства…

– Я хожу в церковь по главным праздникам, стараюсь бывать и на воскресной литургии, но не позирую перед иконами со свечкой. Вера – дело глубоко личное, а сейчас все сплошь и рядом лицемерят и строят из себя святош. В «Книге без фотографий» есть глава «Как я был алтарником». Многие даже сравнивают ее по эманации со Шмелевым. Может быть, напишу еще что-то в таком ключе. Но это должно быть искренне. Есть описание традиции, как у Шмелева, где акцент делается на смакование блюд – постных и праздничных, и дается детское, яркое, где-то языческое переживание жизни, и об этом я как раз пишу. Но есть и «духовная литература» о названных тобой таинствах, это требует особой ответственности за слово и серьезной веры.

– Злые языки говорят, что тебя с ранних лет готовили на роль великого русского писателя. Что, благодаря связям отца, тебе был обеспечен хороший дебют и дальнейшее продвижение…

– Отец мне никогда не помогал. Хотя и не мешал. Но не помогал уж точно. Ни в литературе, ни в политике. Да и какие у него связи? Если бы я пошел по его стопам – тогда да… Может быть, в кругах либеральных литераторов и журналистов, мне как раз и мешает образ «сына фанатика-фундаменталиста». Так что все сам. Все делал с нуля, плыл против течения. И продолжаю ежедневно доказывать себя, как в спорте – сам, только сам. А на злые языки я плевать хотел.

– Каждый состоявшийся писатель занимает свою конкретную нишу в литературе. Какова твоя ниша? Или ты еще не определился, не написал таких вещей, которые можно назвать знаковыми для тебя, важнейшими, определяющими?

– Мне неприятно слово «ниша». Да, я в поисках. И читатели пускай сами определяют меня в прокрустово ложе «формата». Хочу писать по-разному и про разное. Сейчас пишу семейный роман на фоне событий 1993-го года. Может быть, главные книги – впереди.

– Личная жизнь писателя всегда интересна. О твоих похождениях много судачат в кулуарах. Понятно, что это неизбежный атрибут известности, но все-таки, наверное, нет дыма без огня? Как тебе роль секс-символа нулевых в русской литературе?

– Спокойно. Ну, были увлечения, влюбленности, люблю красивых женщин.

Подумаешь…

– Ты пишешь не только прозу, но и стихи, которые, насколько я в курсе, не выходили отдельной книгой. Почему? Вроде бы вниманием со стороны издателей ты не обделен, а, учитывая твою известность, такой сборник вряд ли прошел бы незамеченным, раскупился бы на ура. Так почему его нет до сих пор?

– Чтобы собрать стихи – нужно время, они же раскиданы по рукописям, сайтам, социальным сетям. Очень много забот, возни с прозой, и второпях записанные стихи ускользают, теряются, а издательства не очень любят издавать поэзию, поэтому все предложения мне на этот счет – довольно невнятны. Нужна встречная воля – поэта и того, кто «рукопись продаст».

– Ты – медийная фигура. Как говорится, утюг включишь, а там – Шаргунов. Не устаешь от всех этих теле– и радиопередач, съемок, одних и тех же вопросов, звонков в студию, дебатов? Или это уже неотъемлемая часть твоей жизни?

– Одни и те же прекрасные и пустые вопросы – утомительны, да. И пошлость публичности – тошнотворна. Но я давно уже сократил свое появление в СМИ. Есть заработок и желание высказать мнение – колонки, статьи. Еще работаю книжным обозревателем на радио. Что касается телеящика, после того, как меня везде запретили, мне казалось важным эту информационную блокаду взломать. Вроде взломал. Теперь же я соглашаюсь участвовать в ТВ-передачах очень редко и только в существенных случаях.

– Творчество для тебя – это что? Попытка изменить (спасти) мир, психотерапия, хобби, зарабатывание денег? Ты по-разному об этом говоришь в своих интервью, вот хотелось бы получить сейчас четкий ответ.

– Не знаю. Наверное, это желание выплеснуть какую-то искренность. Инстинкт. Когда пишу, представляю себя сидящим в осеннем кафе с приятелем. Мы выпиваем, я рассказываю ему историю, и иногда для убедительности трясу за плечо.

– Что для тебя важнее: будоражить умы современников и через полвека оказаться полузабытым автором, или же остаться недооцененным при жизни, но со временем превратиться в знакового писателя? Обе позиции, как ты понимаешь, имеют свои плюсы и минусы.

– Думаю, это глубоко ложная дихотомия. Вялые и слабые авторы убеждают себя, что те, кто заметен, – фуфло, а вот они, пребывающие в тени, будут замечены, лишь оказавшись в стране теней. Есть история литературы и, как правило, писатель становится виден при его жизни. Тем более, сейчас, в век высокоскоростных потоков информации. Быть знаменитым, конечно же, некрасиво, а писать хорошо – красиво. При жизни уже видно все: и фальшь, и пустота, и потакание публике, и, наоборот, тонкость, глубина, талант. Люблю прозу Александра Терехова: он скромен, но кому надо – его знают. Не хочу быть свадебным персонажем, удобным всем, но и пребывать в безвестности – нелепо, если уж решил писать книжки.

– Возможно ли такое, что ты раз и навсегда завяжешь с литературой?

Завязал же ты с политикой, и вроде бы ничего, жив-здоров, особенно не горюешь по этому поводу. Вдруг на тебя посыплются приглашения из кино. Ты фотогеничен, артистичен, чем черт не шутит…

– Не горюю, потому что сумел вновь доказать себя в литературе. Но при этом с ней связь никогда не рвал. Невозможно, с ней расстаться. Я писать стал раньше, чем научился читать. Брал книги с полок и перерисовывал буквы. Так что, хорошо понимаю, а главное – абсолютно ощущаю, что страсть к письму не покинет до доски гробовой.

– Ты часто ездишь в республики бывшего СССР. Недавно вот в Киргизию, например. На Украине бываешь…

– На Украине и в Белоруссии, да. В Киргизии в первый раз оказался во время революции, которую хотел увидеть своими глазами. Ну, так же своими глазами желал увидеть происходившее на войне и пробрался в Цхинвали в августе 2008-го. Об увиденном – много страниц в «Книге без фотографий», с которой я вновь побывал в Бишкеке. Ну и проехался по всей Киргизии, гостил в бывшем Пржевальске, ныне Караколе, здесь по-прежнему еще много русских. Хотелось бы наведаться в другие среднеазиатские страны – Туркмению, Узбекистан, Таджикистан, узнать, что там. Они почти лишились русских и русского языка, а значит, и важнейших элементов цивилизации. В Бишкеке были закрыты и проданы все книжные магазины. Но нашлись супруги Виктор Кадыров и Светлана Полуэктова, самостоятельно навели мосты с Москвой, организовали свое издательство, заново открыли книжные магазины, по сути, спасают культуру в Киргизии.

– А с чем у тебя ассоциируется Украина? Каким видишь своего украинского читателя? И кого из украинских авторов знаешь?

– Украина ассоциируется с сиськами. Белыми, большими грудями молодки.

Почти, как у Свободы на баррикадах. Но эта ассоциация продиктована не бунтарскими событиями, а плодородностью, мягкостью и теплом, той женственностью, которые и есть для меня Украина. Мой читатель – брат, истосковавшийся по воздуху общей культуры. Ему потребен культурный масштаб вместо резервации. Я был и на Востоке, и на Западе Украины, много раз. И всегда рад приезжать на Украину, которую люблю страстно и трепетно. Современная украинская литература любопытна, ярка, энергична. Думаю, во многом ориентирована на Запад. Знаю поэзию Кабанова, например. Читал Оксану Забужко, Владимира Диброва, Юрий Андруховича, Сергея Жадана. Интересно, но хотелось бы просветиться поболее, чтобы выносить суждения. Украина – магическая земля, и достойна особой литературы, где быт и магия мешаются бесконечно.

– Твои книги выходят в переводах за границей. А есть обратная связь?

Ну, восторженные письма от юных француженок, например…

– И от итальянок тоже…

Киевский журнал «ШО», 2012 г., № 1–2.

«Литература ничего никому не должна»

Лена Элтанг считает критиков злыми партизанами, а крупные издательства – предприятиями общепита

Лена Элтанг – поэт, прозаик. Родилась в Ленинграде, окончила факультет филологии Иркутского государственного университета, с 1991 года живёт в Вильнюсе. В 2006 году был опубликован её первый роман «Побег куманики», вошедший в краткий список премии Андрея Белого, краткий список премии «Национальный бестселлер» и длинный список премии «Большая книга».

В 2008 году вышел второй роман писательницы «Каменные клёны», удостоенный литературной премии «Новая словесность – 2009». В 2011 году издательство «Эксмо» выпустило завершающий трилогию роман «Другие барабаны». Лауреат «Русской премии – 2011».

– Вы себя считаете русским писателем или литовским? Или, может, отвлечённо – европейским?

– Русским. Однако мне не раз приходилось слышать, что русский писатель должен жить в России. Обычно это последний, третий козырь недовольного критика, когда первые два – «не осилил» и «много букв» – выкладывать бывает неловко. Да, я живу в Литве, я замужем за датчанином, давшим мне эту диковинную фамилию, и мне приходится каждый день говорить на трёх языках. Но пишу-то я тоже каждый день, пишу на русском, ношу за щекой свою кириллицу, будто бережливый эллин серебряные драхмы. И тем жива.

– Как, по-вашему, изменились отношения издателя и автора в наше время?

– А вы почитайте, скажем, письма Томаса Вулфа к своему издателю и редактору: «Спасибо, Максуэлл, за вашу любовь ко мне, спасибо, Перкинс, за внезапные вспышки радости, я ношу с собой ваше письмо, Перкинс, читаю его во всех кафе…» Не прошло и ста лет, а что у нас осталось: рассуждения о налогах, запятые и горестное враньё. Общепит у нас остался, бегущая полоса конвейера с бумажными тарелками. Дружба с издателем немыслима, доверие к редактору натужно, да что там – сама плоть прежних отношений отличается от нынешней мякоти… ну, примерно, как чревоугодие от гортанобесия. Или это только у меня так, а у всех остальных – Максуэлл Перкинс?

– А что вас побудило писать прозу? Ну понятно, что это обычное дело, многие прозаики начинали со стихов. Но, возможно, в вашем случае есть какое-то любопытное стечение обстоятельств?

– Всё произошло как в сказке про смоляное чучелко: однажды дотронулась – и попалась. Дело здесь не в обстоятельствах, а в том, что ты надеешься найти в воображаемом дупле, подставляя лицо и руки обиженным пчёлам. Если человек пишет о любви и смерти, то он, без сомнения, поэт. Если он между двумя полюсами любви и смерти находит ещё плотные, наполненные мёдом соты ежедневной жизни, соты рутины – это уже проза. Когда сейчас больно, сейчас стыдно, сейчас и здесь, независимо от совершенства метафоры. Правда, стоит почувствовать эту боль и написать о ней, как температура твоего существования меняется необратимо. Тепло тебе уже не будет.

– Кто из писателей на вас повлиял больше всего? И на кого вам самой хотелось бы походить?

– То есть к кому бы я пошла бататовую кашу варить? У древних японцев прекрасно была устроена литературная жизнь: приходишь к писателю, которым восхищаешься, пишешь на табличке своё имя и остаёшься – посуду мыть, дрова колоть, бататовую кашу варить. Так и живёшь, пока книгу не закончишь, тогда стираешь имя с таблички, кланяешься учителю и идёшь себе домой. Грустно об этом говорить, но в моём воображаемом списке ответов против всех имён уже стоят похоронные крестики.

– Что входит в ваше писательское понятие счастья?

– Иметь такого друга, которому не стыдно оставить черновики, когда ты умрёшь. Скажем, когда писатель Джеймс Джонс умер, его друг издал недописанную книгу «Только позови», сложив две главы из случайных записей, из обрывков разговоров, салфеток, из какого-то сора. Правда, тут есть загвоздка: разобраться в моих черновиках смог бы только писатель, а дружить с писателями, как известно, дело мучительное и опасное.

– Вашу новую книгу «Другие барабаны» называют и психологическим детективом, и плутовским романом. В чём отличие этого произведения от того же «Побега куманики», принёсшего вам известность?

– Бывают книги, с которыми хорошо только тогда, когда у тебя всё хорошо.

А бывают такие, с которыми становится немного понятнее, почему у тебя всё так паршиво. Другими барабанами в наполеоновской армии называлась особая дробь, сигнал к отступлению. Герою моего романа Костасу тоже приходится отступить, чтобы понять, где он очутился и продолжать ли ему военные действия. Неожиданно у него появляется уйма свободного времени, потому что он сидит в одиночке лиссабонской тюрьмы за убийство, которого не совершал. Один из персонажей романа, начинающий режиссёр, говорит, что следует подглядывать за актёрами с помощью скрытой камеры, вместо того чтобы ставить их под софиты. Тогда, дескать, будет ясно, как всё происходит на самом деле. Нет уж, покажите мне драму, возражает ему Костас, драму, которая раздавит меня, будто переспелый персик, выжмите из меня сок и слёзы, остановите моё дыхание, смутите мою совесть, в конце концов! В этом диалоге невольно зашифрован ответ на ваш вопрос. Я писала свою трилогию десять лет, и меня интересовало только то, что происходит на самом деле. А теперь я пишу о том, что смущает мою совесть.

– А поконкретнее можно?

– В сентябре я начала новый роман под рабочим названием «Отель «Бриатико». Это очень тихая и жестокая книга – история молодой женщины, потерявшей семью и вернувшейся в родной город, чтобы найти убийцу. Она жива только постоянно тлеющим желанием отомстить, а значит – пребывает в холодном лотосовом аду. Честно говоря, с тех пор как я начала работать с этим текстом, мне самой никак не удаётся согреться.

– Вас считают затворницей, человеком, принципиально далёким от творческой среды. Насколько это соответствует действительности?

– Да, так оно и есть. Как сказал один старый итальянский поэт: «Держись подальше от продажных женщин». Нечто похожее я могу сказать и воображаемому неофиту: держись подальше от писателей, молодых, старых, хороших, плохих, это всё равно. Не надо пить с ними водку, не надо на прокуренной кухне говорить о литературе. Я сама убила на это немало лет и смертельно ранила несколько возможностей. Садись и работай. Пусть тебя не волнуют критическая масса, литературный процесс и стимфалийские птицы. Твой литературный процесс – это встать в пять утра, выпить кофе или, скажем, чаю и семь-восемь часов отработать. Каждый день, без выходных, без отпусков. Всё остальное – от лукавого.

– Вы пишете так, как будто не было классической русской литературы.

Или мне это кажется?

– Русская литература всегда отличалась тем, что создавала небывалые, фасонистые, беспримерные лекала и брезговала подражанием. Я пытаюсь делать то же самое. Или это мне кажется?

– Такое впечатление, что вы ориентируетесь на западный литпроцесс (и рынок соответственно). Однако ваш основной читатель живёт в России. Никогда не думали вернуться?

– Я и не уезжала, дорогая редакция. Моя мама и её семья пережили блокаду в Ленинграде, мой дед сопровождал на фронт обледенелые вагоны, стоя с ружьём во вшивом тулупе, а я родилась на Малом проспекте Петроградской стороны, училась в Иркутске и отвечала на письма в газете «Нерчинская звезда». Не надо делать из нас эмигрантов только потому, что прибалтийский ломоть однажды хрустнул и отвалился от ковриги.

– А что думают о вас литовские читатели? Читают ли вообще в Прибалтике русские книги?

– Разумеется, читают. И переводят. Вот недавно в издательстве «Вага» перевели «Письмовник» Михаила Шишкина. Та же «Вага» на днях прислала мне перевод «Каменных клёнов», и я читаю его со словарём, потому что переводчик переложил русские архаизмы, используя устарелую, просто-таки древнюю, литовскую лексику. Думаю, переводчику пришлось нелегко, когда он переводил рецепты из тамошнего Травника: «Есть трава Царь Иван, собою в локоть, от одного корени три отрасля, добра давать кликушам утопя пить в квасу или в уксусе».

– Часто случается, что к писателю, поначалу громко заявившему о себе, ослабевает внимание и он как-то резко перестаёт всех интересовать. Вы не боитесь, что на ваши книги упадёт спрос, что они не будут номинироваться на крупные премии?

– На мои книги и не было никогда особенного спроса, всех моих читателей можно поселить на одной улице, если она не слишком длинная. Надо заметить, на такой улице я сама бы не отказалась поселиться – я люблю своих читателей. И не только за их письма и отзывы в блогах, но ещё за то, что они не сдаются и читают, читают многостраничные тома с примечаниями, несмотря на то, что мы живём во времена новеллизаций, кратких изложений классики и торжествующего либретто. Что касается премий, то это, разумеется, приятная перемена финансовых и разных прочих обстоятельств, и нет такого писателя, который не ждал бы подобного от судьбы. Но если дать этому ожиданию волю, то оно быстро превратится в вечное, как сырость, беспокойство: меня не заметили, не полюбили, всем наливают, а мне не поднесли. Размышления подобного рода довольно быстро делают из литератора атихифоба (атихифобия – боязнь неудачи, провала. – Ред.) и неврастеника.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– Один античный царь, поклявшийся воевать с Троей, обещал прислать пятьдесят боевых кораблей, когда понадобится. И прислал – один большой, настоящий, и сорок девять игрушечных терракотовых, зато в полной выкладке. Вот какую силу имело слово. Мы живём не в крито-микенскую эпоху, скажете вы, а я отвечу: большие корабли всегда есть, просто, напоровшись на мель, они быстрее идут ко дну. Что касается последних лет, то они всё больше напоминают мне контур 20-х годов прошлого века: декаденты разбрелись по свету, появились уже свои рапповцы, свои попутчики и даже трескучие хозяева парохода современности. Недавно прочла в «толстом» журнале рассуждения некоего критика о том, что литература не должна превратиться во «что-то чудесное, но далёкое от масс по типу балета». Дальше там говорится о том, что литература должна взять на себя объединительные функции, а также о необходимости введения в художественное произведение человека труда. Господа, окститесь. Литература ничего никому не должна. И, ради Бога, не надо в неё никого насильно вводить.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– То есть чем вы, Лена, займётесь, когда бумажная книга окончательно погибнет? А вам не кажется, что здесь невольно происходит подмена понятий: изменилось качество чтения, оно замаслилось, оплыло и размочалилось, и проблема в этом, а не в цифрах тиражей, бумажных или электронных. Бумажная книга, может, и не погибнет, удержится в каком-то слабом замшелом варианте, а вот любовь образованного человека к чтению понемногу угасает и, вероятно, однажды угаснет насовсем. Это будет концом прекрасной эпохи и началом новой, о канонах и обрядах которой мы можем только догадываться.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Ну, например, что я думаю о критиках. Меня хлебом не корми, дай о критиках поговорить. Я их, признаться, люблю, даже тех, что позволяют себе диатрибы. Хорошие критики – холщовый, грубый испод, отрезвляющая изнанка литературы. Недаром в сибирских деревнях изнанку называют тылом, критика – это и есть наш писательский тыл, а в тылу должны быть злые партизаны.

«Литературная газета», 15 мая 2012 г, № 19–20

Плыть туда, куда надо

Александра Яковлева, проработавшего в «Литературке» более десяти лет, не нужно представлять нашим читателям. Многие сотни, а то и тысячи заметок, зарисовок, интервью и статей, появлявшихся на страницах газеты за его подписью, говорят сами за себя. Но сегодня наш разговор с Яковлевым-прозаиком, автором многочисленных публикаций в различных журналах, газетах, альманахах, лауреатом премии «Ясная Поляна» им. Л. Н. Толстого за 2005 год.

– Александр, ты работаешь в жанре малой прозы, считаешься мастером короткого рассказа. А как насчёт повестей, романов?

– Только в случае необходимости. Какая необходимость? В своё время, начинающим литератором, я приносил рассказы в «толстые» журналы и получал ответ: «Вы же не классик, чтобы столь короткие тексты предлагать». И поэтому «пришлось» писать более длинно. О чём критик Басинский не без язвительности заметил – Яковлев стал писать длиннее, получается хуже. А то я не понимал! Тем не менее пару-тройку повестей можно считать вполне состоявшимися детищами. Ну а замахнуться на роман… Даже не знаю, что со мной должно произойти! Хотя некий азарт, конечно, присутствует.

– Чехов вот всю жизнь мечтал написать роман, но так и не написал, оставаясь при этом сверхплодовитым прозаиком… С чем это связано? Что, необходимо иметь некую внутреннюю предрасположенность к тому или иному жанру?

– Ну конечно! Тебе, как поэту, знакома ситуация, когда поэт-песенник пользуется огромной популярностью, а в «чистой» поэзии никому не ведом – ну не получается. Так и в прозе: есть спринтеры и стайеры, а кому-то вольготно на любых дистанциях. У меня белая зависть к тем, кто может изо дня в день работать методично в отличие от меня, «припадочного». Иной рассказ месяцами вынашиваешь, а он всего-то – страницы четыре!

– Книгу рассказов сейчас выпустить гораздо сложнее, чем роман или повесть, если только не издавать на свои деньги. Почему так?

– Читатель диктует. Проблемная жизнь требует компенсации в виде долгих уходов от действительности. Отсюда бесконечные сериалы – как телевизионные, так и книжные. Короткая форма не даёт забвения, она рассчитана на ценителей. Чтобы оценить, надо задуматься, а у людей голова и без того болит от множества проблем. Тот же Чехов писал в относительно стабильное время, когда у образованных и состоятельных людей было много досуга, и им требовались такие вот короткие, энергичные встряски. Пусть от скуки. Он мастерски (и как врач, и как писатель) в средство от скуки добавлял лекарство от душевного одичания.

– Каким тебе представляется положение дел в современной русской прозе? Одни пишут, что сейчас полный застой, другие утверждают, что, напротив, – расцвет, масса новых интересных имён, тот же «новый реализм»…

– Принадлежу к представителям второго лагеря. По вполне практическим соображениям. Редактирую сейчас в одном издательстве ряд книг из серии современной отечественной прозы. И старательно отслеживаю более-менее серьёзных прозаиков. Регулярно убеждаюсь: они есть. Очень интересные и разные, не только в Москве или Петербурге, но и в самых отдалённых уголках нашей страны. Да и – в последнее время – за рубежом очень соскучившиеся и по языку, и по читателю. И то, что к их творчеству обращаются солидные издательства – тому подтверждение. Вот и «Литературная газета» под своим логотипом начинает выпускать в издательстве «Лик-Астрель» серию. Как редактор, с удовольствием работал над рукописями питерца Дмитрия Каралиса, краснодарца Николая Ивеншева, москвича Сергея Мнацаканяна. Знаю, что там же выходят книги Веры Галактионовой, Алеся Кожедуба…

– Вот ты лауреат престижной толстовской премии. А что вообще думаешь о современных российских премиях? Чем, например, объяснять присуждение Букера роману вологодской журналистки Колядиной «Цветочный крест»? Что вообще происходит?

– Трудно сказать, что происходило за кулисами Букера. Но надо помнить, что каждая премия – это ещё и некий бренд. Который нуждается в раскрутке. Чему немало способствуют и столь скандальные присуждения. К счастью, не все премии таковы. И пусть их будет как можно больше! Правда, хотелось бы пожелать, чтобы в премиальные списки входили разные люди, а не одни и те же. Последние годы эти междусобойчики стали просто раздражать… И чтобы о регионах не забывали!

– Пожелать-то можно, но как эту ситуацию изменить? Что должно произойти, чтобы в шорт-листы начали попадать не по блату, а соразмерно таланту?

– Так туда и попадают, как правило, люди талантливые. Но зачастую одни и те же. Помню, несколько лет назад очередную премию вручали Валентину Распутину. Так он сказал: «Ну хватит уже мне, другим давайте»! Вот о чём разговор! А то для некоторых это уже стало видом спорта – как можно больше медалей! А идущий навстречу процесс, когда во многих премиальных жюри одни и те же лица? Вопрос ротации, он ещё и нравственный. И кому, как не писателям его решать? А стало быть, проблема их объединения под неким общим началом – не праздные разговоры. Хотя, тут я, наверное, выгляжу утопистом. Но и такие предложения должен кто-то проговаривать. Иначе ничего не изменится. Повторюсь: сами писатели должны энергичнее влиять на ситуацию.

– Твой путь в литературу – каким он был? Если не изменяет память (где-то прочитал), что тебе приходилось работать и грузчиком, и дворником…

– На самом деле – обычная для литератора моего поколения биография.

Да, смена многих профессий, частые поездки по стране… То время, советское, как к нему ни относись, позволяло делать резкие виражи в судьбе без опасения, что называется, за день завтрашний. Поиск себя сопровождался и накоплением жизненного опыта. Откуда же ещё и брать материал? Ну и как самое радостное знакомство на этом пути – Литературный институт им. А. М. Горького с замечательными преподавателями, уникальной атмосферой, ни на кого не похожими студентами…

– А жизнь на Сахалине многое дала в плане материала для книг?

– Дело в том, что туда я поехал как раз после Литинститута, как тогда говорили, по распределению, на три обязательных года. Оказавшись на острове, до которого ехал на поездах и паромах две недели, понял, насколько велика наша страна и как по-разному она живёт, и везде по-своему. Открытие удивительное, радостное… Многие рассказы я и написал под диктовку Сахалина. И до конца он меня никогда не отпускал и, видимо, уже не отпустит.

– Говорят, писателю необходимо путешествовать, менять постоянно род деятельности. Поневоле с этим согласишься, ознакомившись с творчеством наших офисных интеллектуалов, высасывающих сюжеты из пальца. Редкий читатель доберётся до середины романа Иличевского…

– Этим ребятам можно только посочувствовать. Разве это жизнь? Соответствующая и литература… И всё в ней вроде бы есть: язык, стиль, сюжет… Нет воздуха. Поскольку потолок их мечтаний – Куршевель. А что такое тайга или край света – им не суждено узнать. Жаль. Их литература – тот же дресс-код. Как стили костюмов, которые они должны носить, напитки, машины, причёски и т. д. По крайней мере ясно, что мода меняется, и эта литература всё равно ухнет в пустоту, крепко жалея себя по дороге. А может быть, и тут я – утопист…

– Новых книжек от тебя в скором времени можно ожидать? И что в них войдёт?

– Буквально на днях в том же издательстве «Лик-Астрель» выходит книга «Где ты был во время дождя?». Название ей дал давний мой рассказ. Но в неё вошли и вещи, ранее не публиковавшиеся. В том числе и повесть, если вернуться к началу разговора. Посвящена она памяти замечательного подвижника книжного дела Ивана Сытина.

– То есть это своего рода избранное?

– Пожалуй. Хотя подводить какие-то итоги, наверное, ещё рановато.

– И чего ты ждёшь от этой книжки? Каковы шансы, что она не затеряется в общем потоке печатной продукции? Или тут бессмысленно что-то прогнозировать?

– Меньше всего об этом думается. У каждого своя ниша. Если она не замечена, значит, ты плохо её заполнил. А пока просто радость. И от того, в частности, что явно не коммерческая литература заинтересовала известное издательство.

«Литературная газета», 30 марта 2011 г., № 11–12

Не только о литературе

Чингиз Абдуллаев: «Дотянусь до планки сименона»

Известный автор остросюжетных политических детективов Чингиз Абдул-лаев, выпустивший уже более 100 романов и повестей, в представлении не нуждается. Среди его личных друзей – президенты государств, известные политики, звёзды кино и шоу-бизнеса, а количество поклонников Абдуллаева вообще не поддаётся подсчёту.

– Чингиз Акифович, вы только что отметили пятидесятилетний юбилей.

Много было поздравлений?

– Очень много телеграмм, звонков. Президент Ильхам Алиев, к примеру, наградил меня орденом «Шохрат» (Слава) – за активное участие в литературной жизни республики. Это очень высокая награда. Практически все послы, аккредитованные в Азербайджане, меня поздравили. Это удивительно, но из Москвы сообщили, что «Союз коммунистических партий» решил наградить меня орденом Ленина.

– Коммунисты читают Абдуллаева?

– Выходит, читают.

– Сейчас российское издательство «Эксмо» выпускает ваше собрание сочинений в 150 томах…

– Да, это серия, которая должна выйти в 150 томах, пока увидели свет 34. Мой 70-томник издало другое российское издательство – «АСТ». Вообще, надеюсь, до планки Жоржа Сименона, написавшего свыше 300 романов, я дотянусь. Хотя это не самоцель.

– Но это какой-то сумасшедший объём…

– Вовсе не сумасшедший. Вот я профессионального журналиста спрошу: «Вы можете за день написать 10 страниц?» И он ответит утвердительно. Помножьте это на 30 дней, и в месяц получится 300 страниц. А за два месяца, выходит, можно написать большой роман. Кто вам мешает создавать по шесть таких романов в год? А если писать по 20 страниц в день, по 30? Так что ничего сверхъестественного тут нет.

– Но разве при таких объёмах не страдает качество произведений?

– Если люди раскупают мои романы, значит, они им нравятся. Писатель Рыбаков произнёс гениальную фразу: «Чтобы написать – нужно писать». Давайте обратимся к классикам, к коим я себя ни в коей мере не причисляю. Вспомните Вильяма Шекспира, Оноре де Бальзака, Чарльза Диккенса, Эмиля Золя, Вальтера Скотта, Александра Дюма-старшего. Это авторы, которые написали очень много… Пострадало ли от этого качество их произведений?

– Тот же Дюма не всегда писал сам…

– Я как-то был свидетелем одного спора по поводу Дюма. И в ответ на подобную реплику было сказано: «А напишите даже не книгу, но хотя бы одну строчку, которую через сто лет после вашей смерти будут цитировать на всех языках мира». Вот это, мне кажется, правильный критерий оценки писателя. Поэтому дело тут не в том, помогал кто-то Александру Дюма или нет. Хотя, конечно, ему помогали (смеётся).

– А у вас есть такие помощники?

– Нет, хотя я был бы не прочь иметь кого-то вроде редактора. Человека, который бы хоть вычитывал мои тексты. Однажды «Огонёк» написал, что Чингиз Абдуллаев – это не реальное лицо, а группа авторов. Я отправил в редакцию этого журнала письмо с предложением, что если они найдут в моих книгах хотя бы одну строчку, написанную другим человеком, то я обязуюсь перевести им 10 тысяч долларов, а коли не найдут, то пусть платят мне один рубль и извиняются. Конечно, не все верят, что я настолько плодовит…

– О вас вообще сложено немало мифов. Поговаривают, что вы были как-то причастны к расстрелу Чаушеску, когда выполняли задания по линии Минобороны СССР в Румынии.

– Да, много подобных домыслов в Интернете. Дело в том, что я к казни бедного Николае Чаушеску не имел никакого отношения. Меня из Румынии выдворили в 86-м году, а когда в 89-м его казнили, я написал об этом книгу «Мрак под солнцем». Примечательно, что меня выдворяли как человека, несогласного с тогдашним режимом, а в 90-е годы уже стали считать, что эта книга написана в защиту Чаушеску. В начале этого века, когда в Баку приехал президент Румынии Ион Илиеску и выяснилось, что я его любимый писатель, об этой книге начали говорить, что она направлена против Чаушеску. А сейчас, когда она вышла на румынском языке, снова идут разговоры о том, будто она оправдывает режим Чаушеску.

– Из огромного количества романов и повестей, вами написанных, какое произведение считаете главным?

– Я написал роман по мотивам истории Древнего Рима «Заговор в начале эры» и в отличие от других своих произведений работал над ним 11 лет. И это только первая книга из задуманной трилогии, вторую пишу уже 12 лет. Это очень объёмная и кропотливая работа, приходится сверяться со справочниками, энциклопедиями, словарями. Роман был благожелательно встречен критикой, в том числе о нём тепло отозвалась «Литературная газета».

– Вы себя считаете писателем русским или азербайджанским?

– В большей степени, конечно, азербайджанским. Потому что мои образы и стиль мышления всё-таки ближе к азербайджанской культуре, менталитету. Но этот феномен советской или русскоязычной литературы – называйте как хотите – существует уже давно: Чингиз Айтматов, Олжас Сулейменов, Рустам Ибрагимбеков, Булат Окуджава и так далее. Если бы я создавал романы на азербайджанском, то мне потом пришлось бы их переводить на русский, а это очень сложно при таких темпах и объёмах письма.

– То есть русский по-прежнему остаётся языком межнационального общения?

– Я могу сказать официально как вице-президент ПЕН-клуба и секретарь Международного сообщества писательских союзов (МСПС): в мире сейчас существуют 5 «литературных» языков – английский, русский, французский, немецкий, испанский. Даже китайский, на котором говорят полтора миллиарда человек, не имеет такого статуса. Если вы пишете на одном из этих пяти языков и добиваетесь определённого успеха, то потом вас читают во всех странах. А для азербайджанских писателей русский язык всегда был «окном в мир» – хотелось бы это подчеркнуть.

– Наверное, гонорары у вас немалые, учитывая, сколько вы пишете и насколько это востребовано?

– Не жалуюсь. Не буду называть цифры, но скажу лишь, что я самый крупный налогоплательщик в Азербайджане из физических лиц. Я не умею заниматься бизнесом, я зарабатываю писательством. У меня уже больше тысячи изданных книг на 27 языках мира, по моим произведениям сняты фильмы и сериалы. Так что гонорары я получаю неплохие.

– Называются разные цифры общего тиража ваших книг: 12, 15, 20 миллионов экземпляров…

– Я вам могу назвать абсолютно точную цифру на данный момент – 23 миллиона 700 тысяч. В России, например, «Эксмо» ежегодно издаёт более полумиллиона моих книг, написанных в разное время, так что при желании эту информацию легко проверить.

– Собратья по перу завидуют вашему успеху?

– Конечно, есть такое. Но я стараюсь не обращать внимания на подобные мелочи. Призвание писателя – писать книги, радовать читателя. Я ведь не червонец, чтобы всем нравиться. Если кто-то не любит мои романы – это его право. В конце концов я получил большое количество престижных литературных премий в США, Германии, других странах. Может, все эти люди, которые меня награждали, не разбираются в литературе?

– Вы – своего рода визитная карточка Азербайджана…

– Один зарубежный дипломат сказал, что книги Абдуллаева – это экспорт Азербайджана наряду с икрой и нефтью. Ну, не знаю, не мне судить…

– Наверное, мне следует спросить о ваших планах на будущее…

– В планах – только работа. Я же получаю удовольствие от этого процесса, так что ни о чём другом не думаю. Отец однажды спросил меня: «Если бы не платили гонораров и так широко не издавали – ты бы продолжал писать книги?» Я ответил:

«Не знаю, на что бы я жил, но сочинять бы точно не перестал». Писательство – это как наркотик. Входишь во вкус и потом не можешь от этого отказаться.

«Литературная газета», 15 апреля 2009 г., № 16

Идиотский ЕГЭ

Из беседы с литературоведом, критиком, педагогом и академиком РАЕН Владимиром Агеносовым:

– Созданный вами коллектив учёных из ведущих вузов России и учителей написал учебник «Русская литература ХХ века», по которому учатся не только одиннадцатиклассники России, но и студенты факультетов русского языка Китая. Почему же не обратились к вам (и вообще к известным учёным), когда вводили этот идиотский ЕГЭ?

– Потому что ЕГЭ придумали экономисты (менеджеры из ВШЭ) и было ясно, что никто из литераторов (учителей, писателей) эту идею не поддержит. ЕГЭ как один из способов проверки знаний имеет право на существование. Но у нас он стал формой аттестации… школьных учителей: по результатам ЕГЭ оценивают их работу. И теперь в школах (за редким исключением) не читают книги, а натаскивают детей на вопросы ЕГЭ. Что касается коррупционной составляющей (нам обещали, что с введением ЕГЭ её удастся ликвидировать), то она не исчезла, а переместилась в школы и стала ещё более массовой, о чём многократно писалось в СМИ. Недавно это признал и помощник президента А. В. Дворкович.

«Литературная газета», 18 апреля 2012 г., № 16

«Гумилёву в голову бы не пришло отрицать существование русских»

Знаменитый евразиец не был русофобом, полагает Сергей Беляков

Беляков Сергей Станиславович родился в 1976 году в Свердловске (Екатеринбурге). Окончил исторический факультет Уральского госуниверситета и защитил кандидатскую диссертацию по специальности «всеобщая история (новая и новейшая история»). 10 лет работает в журнале «Урал». Автор монографии «Усташи: между фашизмом и этническим национализмом» и книги «Гумилёв сын Гумилёва», вошедшей в финал премий «Большая книга», «Просветитель», «НОС». Лауреат нескольких литературных премий, в том числе премии им. Антона Дельвига (серебряная медаль). Живёт в Екатеринбурге.

– Сергей, ваша книга «Гумилёв сын Гумилёва» вызвала настоящий ажиотаж. Вы получили за неё несколько премий, в том числе и премию Дельвига, учреждённую «ЛГ», но и год спустя книга входит в различные лонг– и шорт-листы. В чём секрет такого успеха?

– Ещё год назад я был уверен, что читателя привлечёт само имя Гумилёва, тем более что наступало его столетие. Но юбилей прошёл почти незаметно, а интерес к моей книге сейчас даже выше, чем год назад. Значит, дело не в одном Льве Гумилёве. Возможно, люди просто соскучились по настоящей истории. Было слишком много идейной лжи, идейных разоблачений этой лжи, разоблачений разоблачителей, дешёвых сенсаций. Историков стали считать патентованными врунами, перестали им верить. Но человек не может нормально жить, ничего не зная о своём прошлом. Знание истории – прочный фундамент нашей идентичности. А моя книга возвращает историю, настоящую, без политкорректного вранья. Я ведь просто стараюсь рассказать, как было на самом деле. Так что успех книги – это не мой успех, а успех музы Клио.

– А почему о Льве Гумилёве никто толком не написал? У него ведь были ученики. А тут – такая выигрышная тема. Застолбить за собой место биографа столь известного человека – это же редкая удача. А для людей, долгое время остававшихся в тени учителя, ещё и стратегический ход, некоторая самореабилитация…

– Учеников было мало, а историк и филолог среди них вообще один: Гелиан Михайлович Прохоров. Но его научные интересы давно разошлись с интересами учителя, а другие просто не имели необходимых навыков. Ученики много сделали, чтобы увековечить память Гумилёва, но работа над его научной биографией требовала именно знаний профессионального историка.

– А сами вы как пришли к Гумилёву? И почему решились взяться за этот масштабный труд?

– Я ещё в юности увлёкся лекциями Гумилёва, которые показывали тогда по телевидению. Потом увлёкся его книгами, в особенности пассионарной теорией этногенеза. Потом понял, что не так много людей сумели разобраться в гумилёвской теории. Наконец, я решил просто поделиться своими знаниями. Рассказать о настоящем Льве Гумилёве и его научном наследии.

– Так называемые евразийцы делают Гумилёва чуть ли не своим символом, пророком многонационалии. Мол, он как раз и мечтал, чтобы все таджики и узбеки в гости были к нам. А я вот не думаю, что ему бы понравился наплыв мигрантов в Россию. Одно дело рассуждать о древности, что-то приукрашивая и домысливая, другое – видеть «кочевников» в собственном доме, жить с ними бок о бок…

– Надо различать Гумилёва-учёного и Гумилёва-человека. Сам Лев Николаевич как раз очень любил народы Центральной Азии. Если говорить на языке его теории этногенеза, то у Гумилёва была положительная комплиментарность к этим народам, иррациональная симпатия. Он с ними хорошо находил общий язык. Не зря же Гумилёв почти год провёл в Таджикистане, когда там ещё бродили отряды басмачей. Урус, если он только не был врачом (русских врачей тогда в Средней Азии уважали), рисковал жизнью. Но Гумилёв там быстро выучил таджикский, надел чалму, выучился ездить на верблюде. И, как он вспоминал позднее, никто его не обижал. А вот теория Гумилёва показывает, что народы часто не могут ужиться в мире потому, что их этнические традиции несовместимы. И если Лев Николаевич находил общий язык с тюркскими и монгольскими народами, то это не означает, будто и миллионы русских людей тоже легко его найдут. Как история, так и наше время показывают, что Гумилёв был, так сказать, счастливым исключением.

– Строго говоря, его трактуют не совсем верно? Или совсем неверно?

– Я бы сказал иначе: его теорию почти не знают.

– Но что самое интересное – и некоторые патриоты пытаются выдать Гумилёва за национального пророка, толком даже не понимая, как это сделать. Помнится, в середине нулевых зарождалась одна организация псевдонационалистов. Учредителем выступала некая женщина, которая всем сообщала, что «нужно читать Гумилёва, а те, кто не прочёл – не могут назваться русскими». Когда я спросил её о программе организации, о том, чего же они хотят на самом деле, женщина и мне посоветовала читать Гумилёва, затруднившись, правда, назвать хотя бы одну его книгу. Это выглядело столь же смешно, сколь и нелепо. Разумеется, ничего у них не получилось, но пример довольно характерен…

– Что делать, в нашей стране всё больше людей с дипломами, но всё меньше библиотек, всё больше шарлатанов с учёными степенями, но всё меньше хороших читателей. Так что удивляться нечему. В так называемом информационном обществе всё меньше людей, способных думать и умеющих читать что-то большее, чем подписи под фотографиями в Фэйсбуке.

– А какой бы он хотел видеть Россию? Гумилёв ведь и Запад не очень-то жаловал…

– Да, он очень не любил немцев, а любил монголов, татар и казахов, но какой-либо политической программы не предлагал. Гумилёв был учёным, а не политиком и даже не политическим мыслителем. В юности он, случалось, говорил о восстановлении монархии и дворянства. Но осенью 1935-го его арестовали и две недели допрашивали. Ахматова написала Сталину письмо, и Гумилёва освободили. С тех пор Лев Николаевич на долгие годы и думать забыл о политике! Да политика ему вообще была не интересна.

– Вы когда-то защитили диссертацию по хорватскому этническому национализму. Вас не раздражает, что те, кто сегодня проявляет агрессию по отношению к русским, нас же самих в фашизме и обвиняют? И очень часто прикрываются известными именами, да вот тем же Гумилёвым…

– В своей диссертации я как раз доказываю, что усташи не фашисты, а именно хорватские националисты. Элементы фашизма и нацизма они заимствовали, чтобы получить помощь Муссолини и Гитлера в борьбе против югославского государства. Люди, которые, не зная, что такое нацизм и фашизм, используют эти грозные слова как ругательства, как политические ярлыки, меня крайне раздражают. В общем, у нас теперь трудно найти политика, которого не назвали бы «фашистом». Так могут назвать и всех правых, и всех националистов, но и либералов (и уже распространён термин «либеральный фашизм»). Вообще моду обзывать «фашистами» всех политических противников ввели западные левые. Полагаю, такими словами нельзя разбрасываться. Иначе нас ждёт судьба мальчика, без повода кричавшего «Волк! Волк!», а когда волк и в самом деле пришёл, то мальчику уже никто не поверил.

– Вас самого относят к националистам. Вроде как «биограф Гумилёва» – это уже пропуск в многонациональную семью дорогих постсоветских русскоязычных россиян, а вы об интересах русских частенько пишете…

– Я не националист, а исследователь национализма, если уж на то пошло. Но современные левые интеллектуалы считают националистами вообще всех, кто признаёт нацию и этнос реальностью, а не плодом воображения. Но что делать, если русский народ существует в реальности, и отрицать это бессмысленно. И Гумилёву в голову бы не пришло отрицать существование русских. Он просто считал, что есть некий евразийский суперэтнос, объединяющий далеко не все, а только некоторые народы СССР и современной России. Всего же на территории СССР он насчитал семь суперэтносов. Семь! Впрочем, реальность этого евразийского суперэтноса он так и не доказал.

– Его нередко обвиняли (и обвиняют) в русофобии. Это от незнания фактического материала или просто срабатывала схема «свой – чужой»? Нашим староформатным патриотам ведь только повод дай – тут же раскроют жи-домасонско-империалистический заговор и докажут, что ты одновременно являешься агентом Моссада и ЦРУ.

– Гумилёв не был русофобом, но его критиков тоже можно понять. Лев Николаевич так любил народы Великой степи и так страстно желал дать им новое, более значительное место во всемирной истории, что попытался оправдать жестокие завоевательные войны Чингисхана, Батыя, Хулагу. В русско-татарских войнах, конфликтах, столкновениях Гумилёв почти всегда обвинял русских. Достаточно почитать, как он описывал осаду Тохтамышем Москвы в 1382 году, чтобы понять самых злобных критиков Гумилёва.

– Так кем же он был, чем стал для России?

– Гумилёв был прежде всего учёным, историком. У него были заблуждения, ошибки, вызванные не только слишком большой и слишком иррациональной симпатией к народам Центральной Азии, но и незнанием восточных языков. Это в наши дни есть арабисты, не знающие арабского. А Гумилёв учился и работал рядом с настоящими учёными. Так вот, академик Крачковский знал 26 языков, Кюнер – 16, Дьяконов – 14. А Лев Гумилёв хорошо знал только персидский, из европейских – французский. Немного читал по-английски, по-немецки, по-татарски, но этого было мало. Отсюда его ошибки, заблуждения. Наконец, долгое время у него не было возможности нормально учиться. Из положенных пяти лет он проучился в университете два с половиной года. Между поступлением в университет и дипломом – следствие, лагерь и война. И всё-таки выдающиеся природные способности (потрясающая память, дар аналитика) и любовь к истории позволили ему стать не только профессиональным, но и выдающимся учёным и разработать единственную в нашей послереволюционной историографии оригинальную теорию, объясняющую многие важные закономерности исторического процесса: откуда берутся новые этносы, какими законами определяется их жизнь, как и почему они исчезают, погибают или превращаются в реликты.

– К каким его заветам стоило бы прислушаться?

– Особенно ценны и актуальны для нас его работы, посвящённые изучению межэтнических контактов. В монографии «Хунны в Китае» он описывает, как миграция племён Центральной Азии на земли Китая привела к страшной трагедии. Два века кровопролитных войн и в конце концов истребление мигрантов и их потомков. Лю Юань, предводитель хуннов, захвативший власть в Китае и ставший китайским императором, был уверен, что китайцы и хунны могут жить в мире, стоит только установить разумный и справедливый порядок. И дело кончилось крахом. Химерное хунно-китайское государство было уничтожено восставшими китайцами 42 года спустя после смерти Лю Юаня. Так вот, если мы будем думать, будто этнические различия – миф или рудимент прошлого, от которого легко избавиться, то и нас ждут столь же жестокие испытания.

«Литературная газета», 20 ноября 2013 г., № 46

А кто вам сказал, что вы – народ?

Воронежская область готова восстать, если власти не откажутся от добычи никеля

Валентина Валерьевна Боброва родилась в 1976 в городе Борисоглебске Воронежской области в простой семье рабочих и служащих. Здесь же и проживает, имеет гуманитарное образование в сфере культурно-просветительской работы. Мать троих детей, жена офицера, лидер и организатор экологического движения в Черноземье «Зелёная лента».

– Валентина, Вы один из лидеров движения против добычи никеля в Воронежской области, ачем Ваша организация отличается от других подобных?

– Движение возникло стихийно, в процессе всё нарастающего народного недовольства. Официально мы объявили о создании «Зеленой ленты» 13 мая 2012 года на митинге в Борисоглебске. Наша организация отличается от подобных структур тем, что мы не собираемся идти на компромисс с властью. Люди реально ощутили опасность и боятся за будущее своих детей – какие тут могут быть компромиссы?!. Мы назвались «Зелёной лентой» не для того, чтобы как-то выделиться из общества, мы и есть российское общество, которое вдруг осознало в полной мере, что происходит самое настоящее умерщвление России. Мы объединяем людей смелых и бескорыстных. Мы считаем, что планируемая добыча никеля в Черноземье – это геноцид русского народа, и только враги нашего Отечества могли придумать такой изощрённый способ уничтожения российской – и без того не процветающей – глубинки.

– Вас считают одними из самых непримиримых бойцов за окружающую среду. А что, с прочими организациями объединиться не получается?

– На сегодняшний день ситуация такова, что многие местные организации, будь то экологические или политические, хотят «конструктивного» диалога с властью, проще говоря, не желают вступать в конфликт с существующим режимом. Поэтому объединиться с такими организациями мы не можем, так как не ставим своей задачей зарекомендовать себя как оппозиция, а потом войти в сговор с властью, что-то получить от неё и успокоиться. Наша задача – бороться, а не стоять в приемной губернатора в роли жалких просителей.

– То есть, вы считаете, что в роли просителей выступать ни в коем случае не нужно, что необходимы громкие акции, вплоть до физического противостояния?

– Сегодня власти нас пугают, что всё может закончиться кровью, но что это значит? Они готовы применить против нас, свободных граждан демократического государства, силу? Да, мы имеем право встать на защиту своей земли и физически противодействовать беспределу. Есть люди, готовые погибнуть на этом поле и это в наше время похоже на чудо! Но ведь мы живём в России, в самой непредсказуемой стране…

– Много разговоров о казаках, которые якобы представляют собой внушительную силу. Какова роль казачества в этом вопросе?

– У казачества был и остаётся шанс заявить о себе как о реальной силе в стране, только вступившись сейчас за Хопёр и за Черноземье, а если этого не произойдёт, то все окончательно сведётся к банальному фольклору и кружкам по интересам. На сегодняшний день ситуация такова, что власти сумели расколоть местных казаков на тех, кто за добычу и за власть, и на тех, кто готов отстаивать Черноземье. Прогнувшихся под власть значительное меньшинство, и это не может не радовать, это обнадёживает.

– Вы считаете необходимым переводить дело в политическую плоскость?

– Наша проблема уже давно в этой плоскости. Сначала нужно определиться, что такое политика? Это участие в делах государства, это цели и средства, которые направлены на проведение в жизнь интересов больших групп людей. Кто, как не мы, граждане России, должны определять дальнейшее развитие своей страны? Если у власти сегодня стоит задача побыстрее выкачать из земли все ресурсы, если она не заботится о будущем России, выполняя сиюминутные задачи, которые в итоге приведут нас к краху, то именно мы должны развернуть эту лодку в правильном направлении.

– Против добычи никеля выступала и Евгения Чирикова во время своего визита в Воронежскую область. Вы контактируете с лидерами российской оппозиции? Собираетесь сотрудничать с ними, раз уж властям наплевать на народные протесты?

– Лидеры оппозиции от нас далеко и мы не можем в полной мере с ними контактировать, проводить какие-то совместные акции, но любой помощи будем рады. Фактом остаётся то, что по всей России растёт недовольство сегодняшним режимом. В глубинках простые люди выходят на улицы и протестуют против нашего общего уничтожения. Вы только представьте, в городе Борисоглебске с населением 64 тыс. человек на митинг вышло более 10 тыс. человек, а в шеститысячном Новохоперске – пять тысяч человек! Это очень серьезно. Если 5/6 населения Москвы вышло бы на улицы, то… Представьте, что было бы?!

– А напрямую к Путину вы не обращались? Принимались какие-то резолюции, подписывались ли коллективные письма? Или считаете это бесполезным занятием?

– Мы периодически высылаем копии наших резолюций иобращений с огромным количеством подписей в Администрацию Президента, а также премьер-министру Медведеву. В Воронежской области прошло более 25 митингов, 20 из которых были организованы «Зелёной лентой». Под обращением подписалось около 40 000 человек, под резолюциями около 30 000. Из Администрации Президента пришел ответ, в котором говорится: «Содержащийся в Вашем обращении вопрос находится вне пределов ведения Российской Федерации и полномочий РФ по предметам совместного ведения РФ и субъектов РФ, поэтому по данному вопросу Воронежская область обладает всей полнотой государственной власти (ст. 73 Конституции РФ)». То есть нас просто отфутболивают. Местная власть ничего не делает и демонстративно нас игнорирует, а центральная предлагает нам договариваться с местной. Значит, нужно самим бороться за свое будущее. Другого выхода у нас нет.

– Вас приглашают на дискуссии, посвященные разработкам? В Общественную палату звали?

– Нас уже дважды приглашали на парламентские слушания в Государственную Думу, которые были организованы Комитетом по природопользованию и экологии. На одном из таких слушаний нам удалось озвучить проблему. В Правительство РФ и Правительство Воронежской области из Комитета Госдумы поступили рекомендации о проверке целесообразности добычи никеля в Воронежской области, также были даны рекомендации о созыве и проведении по данному вопросу общественных слушании с привлечением учёных, экологов и представителей общественности. Но все эти рекомендации были полностью проигнорированы. В Общественной палате РФ также были слушания на эту тему, куда пригласили и нас. Там присутствовали представители Уральской горно-металлургической компании (УГМК), учёные разных сфер, представители общественности. Председатель данных слушаний явно отдавал предпочтение сторонникам разработок и представителям УГМК. А нам так и не предоставили слова. После чего мы сделали однозначный вывод, что Общественная палата РФ – не такая уж и общественная. Понимаете, основными докладчиками по идее должны были быть мы – это ведь наша земля, нам решать, нужен ли Черноземью этот никель. Но нас даже не спросили. За нас, как за папуасов, все решали важные чиновники и крупные бизнесмены.

– А правда, что это губернатор Воронежской области Алексей Гордеев надоумил Путина разрабатывать здесь никель? Кстати, ведь Гордеев был министром сельского хозяйства РФ, человек вроде бы грамотный, профессионал. Как обстоят дела с сельским хозяйством в области?

– Всё началось с того момента, когда Путин и гендиректор «Норильского Никеля» Владимир Стржалковский договорились о том, что в Воронежской области пора начинать никелевые разработки, это было ещё в 2011 году. А 26 декабря 2011 года Путин, еще будучи премьером, подписал распоряжение Правительства РФ за № 2360-р об объявлении конкурса на добычу никелевой руды. В мае 2012 года его выиграл Медногорский медно-серный комбинат, входящий в состав Уральской горно-металлургической компании. Гордеев же обратился к Правительству РФ с предложением о скорейшем начале разработок, также им была произнесена фраза: «Нам повезло, что у нас есть никель», на которую можно ответить: «Вам не повезло, что у Вас есть мы – народ».

Гордеев явился одним из инициаторов, именно поэтому мы и требуем его отставки в своих резолюциях. Когда наш местный академик Чернышёв, который был одним из открывателей этого месторождения, рассказал обо всех рисках, последующих за разработкой никеля, Гордеев отделался общими фразами. Губернатор прекрасно понимает, что никель угробит Черноземье, но всё равно продолжает продавливать этот проект. Судя по гордеевским отчётам перед Президентом, в нашей области с сельским хозяйством полный порядок, но, к сожалению, на самом деле всё обстоит совсем не так. Развивать сельское хозяйство, животноводство Гордеев не намерен, он видит будущее области только в разработках никеля и прибыли от этого. Лоббируя подобный проект, направленный на уничтожение Черноземья, вопреки протестам и всеобщему несогласию, вопреки мнению учёных, Гордеев тем самым сам подписывает приговор себе как политик и, естественно, как губернатор.

– После того, как Гордеева освистали на открытии больницы в Новохоперске, людей задерживали, допрашивали и штрафовали, хотя ничего ужасного они не совершили. Не отбило ли это охоту у местных жителей протестовать?

– Гордеева освистали в Новохопёрске за то, что он слишком пренебрежительно и свысока отнёсся к людям, пришедшим тогда к больнице с вопросами. Масла в огонь подлил его заместитель Марков, который произнёс высокомерную фразу:

«А кто вам сказал, что вы – народ?» Естественно, людей это возмутило, они начали свистеть и кричать «Позор!» И Гордеев отомстил за своё унижение, которое он вполне заслужил, начались репрессии. Четырёх человек привлекли к суду, всех признали виновными и приговорили к штрафам в размере 10.000 рублей. Однако уже через два месяца двух из оштрафованных оправдали, в скором времени, думаю, будут оправданы и все остальные. Испугались ли люди протестовать после судов над активистами? Те, кто испугались, никогда и не были смельчаками, всегда оставались в стороне, а в остальной своей массе народ по-прежнему настроен воинственно, более того, многих такое отношение властей разозлило ещё больше. Чего добиваются власти, разжигая с каждым месяцем всё большую агрессию по отношению к себе – непонятно. Надо помнить уроки истории; с русским народом так нельзя.

– Вам, наверное, известна история с Химкинским лесом, который был вырублен, несмотря на массовые протесты граждан, политиков, общественных активистов. Не опасаетесь, что и в Воронежской области произойдет то же самое?

– История с Химкинским лесом абсолютно не похожа на нашу. Там всего лишь хотели вырубить деревья, да, это нехорошо, но здесь хотят избавиться от целой области, уничтожить житницу России. А это гораздо серьёзнее отдельно взятого леса, как бы хорош он ни был. Вы вдумайтесь, здесь же уникальная флора, фауна, Хоперский заповедник, плодороднейшие земли! Хопер признан ЮНЕСКО самой чистой рекой в Европе! Мне очень странно, что в стране практически ничего не знают о том, что у нас здесь происходит. Не ровен час – люди в буквальном смысле поднимутся на защиту своей земли! А вот история с Химкинским лесом была раскручена до такой степени, что до сих пор об этом ещё говорят.

– Возьмем худший вариант – если никель все же станут добывать. Чем это грозит окружающей среде и людям, что конкретно говорят ученые?

– Худший вариант развития событий, мы не рассматриваем, ибо как я уже сказала, мы уверены в победе. Ученые едины во мнении, что разработки начинать не нужно, это огромные риски и экологическая катастрофа нам обеспечена. Падение уровня грунтовых вод, смешение чистой питьевой воды со слоем бромо-йодистой и превращения её в непригодную, отравление чернозёма вредными соединениями, реагентами, сопровождающими всегда любую добычу металла, серные выделения в атмосферу и многое другое. Перестанут существовать реки Азовского бассейна, исчезнет Хоперский заповедник. Люди начнут болеть раком, другими страшными недугами… Но этого не случится. В нашей победе я уверена на все сто процентов, мы победим, а те, кто сегодня нам препятствует, вскоре понесут ответственность за пособничество этой преступной идее.

– Что вы планируете на ближайшее время? Будут ли какие-то акции, митинги? И, кстати, Уральская горно-металлургическая компания, выигравшая конкурс, еще не начала что-то строить, огораживать участки, бурить землю?

– Они пока ничего не начинали – слишком неожиданной для них оказалась реакция местного населения. Вероятно, они пережидают протесты, полагая, что скоро народ успокоится. Но никто успокаиваться не намерен. «Зеленая лента» осуществляет огромную работу, в которую входит проведение митингов в разных городах и станицах. Если мы встречаем препятствие к проведению очередного митинга, то обращаемся в суды и выигрываем их. Ведём постоянную агитацию населения, выпускаем свою газету. Для местных СМИ существует негласное распоряжение властей не писать в негативном ключе о разработках, но мы прорываем эту информационную блокаду. 14 октября прошёл митинг в Воронеже, на котором выступили учёные и бывшие жители Норильска, а также лидеры патриотических организаций области. Ближайшими нашими мероприятиями будут – концерт группы «Алиса» с новым альбомом «Саботаж», который будет проходить в Воронеже в поддержку акции «Останови добычу никеля». Приятно, что Константин Кинчев с нами. Также мы планируем сбор общественных патриотических организаций Воронежской и других областей по теме «Добыча никеля в Черноземье – геноцид русского народа в действии». 4 ноября мы проведём вместе с нашими соратниками из других городов России «Русский марш», по окончании которого состоится антиникелевый митинг в Борисоглебске; аналогичные мероприятия также будут проходить и в Воронеже, Урюпинске, Новохоперске. Очень радует, что всё больше патриотических организаций, в том числе и региональных, присоединяются к нашему протесту, это, думаю, в будущем даст свои положительные плоды не только в теме медно-никелевых разработок, но и в других не менее важных вопросах, касающихся скрытого геноцида русского народа в России.

«Свободная пресса», 17 ноября 2012 г.

В киеве бузина

Москаль всё выдержит, считает известный украинский писатель

Олесь Алексеевич Бузина – писатель, журналист, телеведущий. Родился в1969году вКиеве. Окончил в1992году филологический факультет Киевского национального университета им. Тараса Шевченко по специальности преподаватель русского языка и литературы. Работал в разных киевских изданиях: газетах «Киевские ведомости», «2000», журналах «Друг читателя», «Лидер», «Натали», «Эго». Автор книг: «Вурдалак Тарас Шевченко», «Тайная история Украины-Руси», «Воскрешение Малороссии», «Союз плуга и трезуба. Как придумали Украину» и др.

– Вы когда-то написали бестселлер «Вурдалак Тарас Шевченко». А что, автор «Кобзаря» на самом деле был настолько ограниченным и мерзким человеком, каким вы его вывели на страницах книги? Без преувеличений?

– Человек он был, так скажем, своеобразный. Постоянно влипал в истории из-за своей неблагодарности. Царь освободил его из крепостничества. Он написал в ответ сатирическую поэму, в которой сравнил императрицу с сушёным грибом. В результате попал рядовым в армию с правом выслуги в офицеры – Николай Первый надеялся, что Тарас исправится. Но тот за десять лет службы, по его собственному признанию, толком не выучил ни одного ружейного приёма. Любил выпить до потери сознания (мог уничтожить несколько бутылок водки!), сходить в публичный дом. Лечился от триппера. Собрал со знакомых дворян деньги на выкуп из крепостничества своих родственников и прогулял эту сумму. Решил жениться, завалил невесту подарками. Затем, рассорившись с нею, всё отобрал – даже юбки и шесть пар женских чулок. Так и умер в квартире с этим женским барахлом. Обоятельнейший персонаж! Эдакий «плохой мальчишка». Его очень интересно было описывать без ретуши.

– Но нам так долго рассказывали о его гениальности, о его исключительных человеческих качествах, памятников вон понаставили кругом, а тут вдруг – вурдалак… И ведь действительно – цитаты, факты…

– Нам и о Ленине рассказывали, как он детей любил и ёлки им устраивал…

– Хорошо, а «Ангел Тарас Шевченко» – это о чём?

– Да всё о том же. «Ангел» – это название второй части книги «Вурдалак Тарас Шевченко». Я написал её через несколько лет после первой. Имелось в виду, что он падший ангел. Природа ведь задумывала его другим. Наделяла талантом художника и писателя. Но вмешался бес и всё испортил. Хотя Шевченко, как автора девяти русскоязычных повестей и откровеннейшего дневника, я очень люблю. Там он совсем другой – нормальный и человечный.

– Вы себя называете и украинцем, и русским. А как вы это в себе совмещаете? За последние годы украинцы приучили нас к тому, что они кто угодно, но только не русские. Да и само слово «украинец» теперь подразумевает человека, который всё делает наперекор русским, России. Понятно, что не все украинцы такие, но…

– Сам иногда удивляюсь. Но у меня получается. Просто я незлобив. Украинское и русское начала во мне не враждуют, а дополняют друг друга. Я всегда знал два языка – и украинский, и русский. Всегда. С раннего детства. Даже стихи могу писать на двух этих языках. Для меня и Украина, и Россия – это Русь. Одна цивилизация. Мы обречены на совместную жизнь, какой бы ни была её форма.

– В чём ваши ключевые расхождения с украинскими нацпатриотами?

– Я давно нашёл для себя чёткую форму, определяющую моё национальное сознание: «Я из тех украинцев, что считают себя русскими». Мои соплеменники – Гоголь, канцлер Безбородко, фельдмаршал Паскевич, братья Разумовские. «Нацпатриоты» пытаются отрицать в себе русское начало. Сами видите, что получается в результате – гражданская война.

– А что это за судебные процессы против вас были организованы?

И, кстати, чем они завершились?

– В общей сложности я судился двенадцать раз. Всё за литературную деятельность. Ещё три раза против меня пытались возбудить уголовное дело – за книгу «Вурдалак Тарас Шевченко». Это меня закалило до определённой степени. Хотя я не просил себе испытаний. А допросы в прокуратуре помогли мне написать историю следствия по делу Шевченко для второй части «Вурдалака». Весьма неприятно, когда тебя допрашивают. Куда приятнее – допрашивать.

– У вас много врагов на Украине? Всё-таки вы делаете достаточно смелые заявления, публикуете резкие статьи и книги, высмеиваете «самостийность», отстаиваете право людей на самоопределение… Эмигрировать не собираетесь? Мало ли…

– У меня один паспорт – украинский. С трезубом. И одно гражданство. Переворот в Киеве застал меня в Москве. Так случилось. Я приехал как раз на ток-шоу к Соловьёву. Но когда я увидел по телевизору беглого Януковича, беспрерывно повторяющего из Ростова слова «моя безопасность», мне стало противно. Я сел в поезд и приехал в Киев. Так тут и живу. Хожу по улицам. Пишу. Иногда выступаю по телевидению или радио. Хотя на больших украинских каналах по политическим мотивам я запрещён. Но это меня не расстраивает. Моя задача – говорить правду и способствовать установлению мира. Я не люблю, когда люди убивают людей. Тем более что на этой войне погибли двое моих друзей. Причём они сражались на разных сторонах. Знаете, это, как во время Гражданской войны начала ХХ века: иметь друга красного и друга белого. Эмиграция – не выход. Я хочу, чтобы дверь между Украиной и Россией всегда оставалась открытой, и я мог в любую минуту дня и ночи входить и выходить через неё. Я очень люблю Киев, Москву, Одессу и Петербург. А ещё Севастополь. Пить кофе на набережной в Севастополе для меня счастье большее, чем в Париже. Просто сегодня мы живём в эпоху новой смуты. У каждого – своя правда. Но жить-то надо.

– Сейчас на Украине идёт самая настоящая война. Зададимся традиционно русским вопросом: кто виноват? Что нужно было сделать для того, чтоб этого не случилось?

– Уже поздно что-то делать. Раз так случилось, значит, это было неотвратимо.

На противоречиях между востоком и западом Украины слишком долго спекулировали, а потом всё взорвалось. Думаете, кто-то на майдане мог предсказать, что Донбасс восстанет? Даже для самого Донбасса это было неожиданностью.

– Вы полагаете, что отделение Крыма, а затем и откол Донбасса – это вполне логичное развитие событий?

– Логичнейшее! Прямая причинно-следственная зависимость. Восток Украины почувствовал, что его в очередной раз нагибают. И… вспыхнул. Нельзя бесконечно вести культурную политику только в угоду Галиции и не учитывать особенности других регионов. На востоке тоже началась «революция достоинства». Только посольство США в Киеве её не заметило. Точнее, не захотело замечать.

– А почему Украина отдала Крым практически без боя, да и Донбасс одолеть не смогла при преимуществе в военной силе и технике?

– У политиков, победивших на майдане, в марте не было уверенности, что применение военной силы в Крыму даст эффект. Они хорошо понимали настроения крымчан и то, что части украинской армии в Крыму состоят в основном из местных жителей. В украинских вооружённых силах ведь принята до сих пор территориальная система комплектования. На украинском флоте была примерно такая же ситуация. Турчинов, исполнявший обязанности президента после бегства Януковича, не имел никаких рычагов для влияния на ситуацию военными методами. Потом ситуация начала меняться. Украинские власти провели мобилизацию. Причём без затруднений. Это породило в верхах эйфорию. Тем более что в самом Донбассе почти не было военных частей. Кто там противостоит регулярной армии? «Реконструктор» Стрелков? Но военный отпор со стороны ДНР и ЛНР был столь велик, что украинская армия потерпела поражение под Иловайском и Саур-Могилой. Я знал, что так будет, и открыто писал в киевской газете «Сегодня»: «Военного решения нет. Не применяйте армию. Договаривайтесь политическими методами». Но никто в новом руководстве Украины не захотел меня услышать… К сожалению, несколько тысяч убитых украинских солдат, повстанцев и мирных жителей Донбасса никто не оживит. Это великая славянская трагедия. Простым людям задурили головы и принесли их в жертву политическим фантазиям нескольких псевдоукраинских олигархов с двумя-тремя гражданствами.

– А что вы думаете насчёт «Харьковской республики», «Одесской» – будет ли Украина раскалываться и дальше? И, кстати, вы тоже считаете, что Новороссия – это «проект» КГБ-ФСБ?

– Новороссия – это проект Екатерины Второй и Потёмкина. Новороссией до 1917 года назывались все земли, отвоёванные у Крымского ханства. Это и сам Крым, и территория нынешних Одесской, Николаевской, Херсонской, части Запорожской и Днепропетровской областей. При Павле Первом, к примеру, Новороссийском несколько лет назывался нынешний Днепропетровск. Об этом просто забыли. Но откройте любой дореволюционный учебник по географии. Например, «Краткий курс географии России» Лесгафта, изданный в 1909 г. Там написано: «Новороссия – губернии Бессарабская, Херсонская, Екатеринославская, Таврическая, Донская область». Есть такой роман уроженца Харьковщины замечательного романиста XIX века Г. Данилевского – «Беглые в Новороссии». Данилевский умер в 1890 году. Его тоже КГБ придумал? Я учился на первом курсе в Одесском университете им. Мечникова. До революции он назывался, знаете, как? Императорский Новороссийский университет. Одесскую республику впервые создали красные в 1918 году. А Харьков – только пусть никто не падает со стула – в том же году был столицей Донецко-Криворожской республики, созданной товарищем Артёмом и его друзьями-большевиками. Всё имеет исторические корни. Современным политикам следовало бы это знать. Думаю, в будущем Украина может стать федерацией. И хорошо, если это случится мирно. Вот моё мнение. Но это только один из возможных вариантов.

– Возможен ли масштабный распад Украины? Отойдёт ли Львов полякам, Северная Буковина румынам и так далее?

– Нет, Львов не отойдёт полякам. Львов будет львовским. Нужно немного знать психологию этого города. Сегодня это украинская психология. К тому же экспансионистская. Среди правительства в Киеве очень много выходцев из Галичины. Товарищ Сталин так надёжно украинизировал Львов в 40-е годы, выселив из него поляков, где они были не только самой крупной, но и господствующей этнической группой, что полонизация ему теперь совершенно не грозит. То же самое и с Буковиной. Останется в составе Украины. Благодаря тому же великому украинизатору Иосифу Джугашвили. Коба всё делал очень надёжно. Это у Хрущёва эксперименты с передачами земель получались, как с кукурузой, – на хип-хап. Что с него взять – волюнтарист же!

– А почему на Украине принято винить во всём москалей? Это что-то мистическое? Какая-то национальная черта, укоренившийся в народе миф? Может, это Тарас Шевченко злых чар понапустил?

– Только не обижайтесь. Потому, что ту Украину, которая была до 2014 г., создали… «москали». Ленин, Хрущёв, русифицированный еврей Каганович и такой же русифицированный грузин Сталин, который ничего грузинского, кроме песен, вина и шашлыка, не любил. Почитайте по этому поводу воспоминания его дочери Светланы. Есть такая шутка: Ленин, Сталин и Хрущёв – это три самых великих украинских гетмана. Ленин ликвидировал Донецко-Криворожскую республику и передал её УССР, которую он же и создал, используя в качестве инструмента украинских большевиков. А ещё подкинул Украине кусок бывшей области войска Донского, чтобы раздробить этот оплот белогвардейщины. Сталин присоединил к УССР Галицию. Хрущёв – «подарил» Крым, сказав, что «так будет проще». Хотя я до сих пор возмущён таким подходом. Как же можно было его дарить? Это же не времена крепостничества были? У народа-то Крыма никто не спрашивал, желает ли он быть подаренным? Каганович вытащил на своих плечах официальную московскую политику украинизации в 20-х. Универсальный менеджер был! И украинизацию провёл самым замечательным образом – массовую! А потом занялся Московским метрополитеном и железными дорогами. Да, Ельцина забыли! Этот природный «москаль», развалив Советский Союз, отпустил Украину в независимое плавание. Да ещё и заявил, что каждый русский чиновник, проснувшись, первым делом должен думать, что он сделал для Украины! Представляете? Проснулся. Ещё не проспался после вчерашнего и уже про Украину думать должен! Это его, видите ли, по Ельцину, государственная обязанность. Не про Россию думать сначала, а про Украину! Какой-то просто засланный с Украины агент влияния был этот Ельцин! И, наконец, два, как вы выразились, «москаля», Брюллов и Жуковский, подбили русского царя Николая I выкупить из крепостной зависимости Шевченко, с чего вся эта катавасия и началась. Так кто виноват? Москали – однозначно!

– Да уж…

– А если без шуток, то никто на Украине никогда не хотел брать на себя ответственность. В том числе и за независимость. На москаля валить удобнее. Москаль всё выдержит. Помните, этого крепчайшего русского мужичка из сказки Салтыко-ва-Щедрина, который двух генералов прокормил? Его то ли сила духа, то ли дух силы держит. Думаете, почему я такой крепкий? Во мне ведь тоже сидит москаль, унаследованный от предков. По женской линии мои предки в середине XIX века приехали на Украину из Уфы. Да ещё и по мужской ветви один из предков-казаков женился на москальке. А вы ещё спрашиваете, почему уживаются во мне украинское и русское начала! Пращуры! Все они! Я им всем скопом за появление на свет благодарен – и славянам, и степнякам, и финно-уграм, и варягам. От них мой интерес к истории. Уж очень разные они были.

«Литературная газета», 28 января 2015 г., № 3–4

Александр Васильев: «Я славянофил и патриот»

Известного историка моды Александра Васильева не так-то легко застать в Москве. Беседа с ним состоялась, когда он только прилетел из Турции, готовясь отбыть вНовосибирск – читать лекции. Постоянные разъезды – это неотъемлемая часть его жизни.

РУССКИЙ – ЭТО НЕ СОВЕТСКИЙ

– Александр Александрович, почему Вы выбрали такую профессию – историк моды?

– К моде я не испытывал абсолютно никаких чувств, потому что родился в эпоху застойного социализма. Тогда о моде никто ничего не знал и не говорил. Увлекаться ею считалось непристойным. Никто не видел в моде профессионального будущего. Исключение составлял только Слава Зайцев, который был единственным известным модельером на всю страну. Мода не представлялась чем-то перспективным. А вот что меня влекло – это театр. Именно там я и видел свое будущее. Я ведь сын актрисы и театрального художника. Но все сложилось несколько иначе. Эмиграция в Париж заставила меня стать тем, кем я стал.

– А каково было отношение к Вам на Западе? Не ассоциировали с водкой, балалайкой, автоматом Калашникова?

– Не надо путать Россию и СССР. На Западе СССР всегда представлялся как военизированная полулагерная структура, где большая часть людей сидит в ГУЛАГе, другие пьют водку и играют на балалайках. Но такой не представлялась никогда царская Россия. Это была страна великих музыкантов, художников, писателей, актеров, режиссеров, хореографов. Просто Советский Союз порвал с культурой прошлого, и поэтому мнение о нем, как о стране поверхностной и военизированной культуры, восторжествовало на Западе.

– Выходит, никакого дискомфорта Вы не испытывали и не испытываете?

– Находясь на Западе, я всей жизнью доказывал свою приверженность к русской культуре и свое неприятие культуры советской. Возможно, это и сделало меня успешным и востребованным человеком. Вот, к примеру, меня недавно выбрали членом-корреспондентом Китайской академии художеств в Гонконге. Я был дважды награжден премией «Тобаб» как лучший декоратор в Турции – это такой турецкий «Оскар». Мои книги становились бестселлерами не только в России, но и в США. Спектакли, оформленные мною, шли в 25 странах мира, в тех же Великобритании, Бельгии, Франции, Германии, в странах Латинской Америки. Я читаю лекции по всему миру. И везде ко мне относились и относятся именно как к русскому, а не как к советскому человеку. Вот и почувствуйте разницу.

– Ну, Вы прямо славянофил, патриот…

– Конечно. И ничего предосудительного в этом нет. Я хорошо знаю культуру Франции, Италии, других стран, говорю на семи европейских языках. Но я слишком люблю Россию, и вся моя жизнь направлена на исправление ее недостатков, на прославление ее.

– Но Вы так часто находитесь вдали от Родины…

– Именно потому, что я жил в стольких странах, я могу анализировать ситуацию. У нас в России гораздо меньше мужчин, чем женщин. Кроме того, низкая рождаемость. Она немного поднялась, но сейчас, в связи с кризисом, опять упадет. И я вижу, что будет с Россией, кто к нам приедет. Таджики, узбеки… И все они у нас осядут, и все дадут свое потомство. Хотим мы или не хотим, но следующие поколения у нас будут глубоко восточными. И ничего хорошего это нам не сулит…

– Вы об этом так свободно говорите… Не очень-то толерантные мысли у вас.

– А все равно это вырежет редактор (смеется). Понимаете, я не видел ни одной идеальной нации, у каждой есть и свои достоинства, и свои недостатки, но душой я всегда буду болеть только за Россию. Поэтому я так много работаю в том числе и здесь, хотя у меня все возможности работать исключительно за границей. У меня пять домов в разных странах мира, коллекция из более чем 10 тысяч костюмов, оцененная в два с лишним миллиона евро. У меня есть потрясающая коллекция живописи и старинной мебели, антиквариата, немало личной земли. Но мне уже 50 лет, я предпочитаю дарить знания своему народу, потому что если я этого не сделаю, то та чаща, в которой мы оказались, будет еще непроходимее. Я чувствую свою профессиональную миссию в России.

– А чего не хватает для выполнения этой миссии?

– Я был бы рад, если бы мне помогли открыть музей моды в России, я все время об этом думаю. У нас ведь пока нет в стране такого музея. Я неоднократно обращался в Министерство культуры, возможно, на федеральном уровне мне и удастся чего-то добиться со временем. Хочу оставить что-то после себя.

– Как Третьяков?

– Скорее – как Бахрушин.

РОССИЯ СНОВА В МОДЕ

– Русские дизайнеры как-то влияют на западную и вообще мировую моду?

– Разумеется, нет. К России никто в мире не относится как к стране-генератору Большого стиля. Мы сейчас являемся нацией потребителей западной моды, а никак не создателей своей. Покупательная способность россиян до кризиса была настолько велика, что 27 % мирового экспорта «люкса» шло к нам, в том числе и на страны СНГ. Поэтому на Россию смотрели как на самого потрясающего клиента – клиента мехов, клиента бриллиантов, кожгалантереи и так далее. Мы готовы все скупить, но не готовы ничего создать.

– А почему так?

– Потому что связь с отечественной многовековой культурой полностью прервана. У нас не сохранилось народных костюмов кроме как в музеях. У нас нет ни одной деревни, где люди носили бы косоворотки и сарафаны. Однако в Японии вы свободно увидите женщин в кимоно. В Германии на пивных фестивалях мужчины носят замшевые штаны на лямках, шерстяные жакеты, шляпы с перьями. Вы найдете народный костюм в Испании, где живо «Фламенко», в Турции, в Шотландии – почти везде. Отношение к народному, к национальному в большинстве стран мира самое позитивное. Но не у нас. Страна, которая создает моду, должна генерировать свой личный стиль жизни. А мы не хотим беречь и приподнимать национальную культуру.

– Но русские мотивы нет-нет, да и промелькнут на мировых подиумах…

– Безусловно, «русский стиль» присутствует во многих европейских коллекциях – этого нельзя отрицать. К примеру, в начале зимы итальянские и французские дизайнеры обязательно вытаскивают на Свет Божий темы «Анна Каренина» (дама в мехах), «Доктор Живаго» (мужчина в каракулевой шапке и шинели). Кроме того, не забывайте, что последняя коллекция «Шанель», созданная Карлом Лагерфельдом, посвящена исключительно моде русской эмиграции: тут и кокошники, и кабаре эпохи Вертинского, и немного кичевой ностальгии по России парижских ресторанов Монмартра 20-х годов. Однако это все делается со стороны Европы. Ни один наш дизайнер не готов ввести в моду кокошник или меховую шапку. Это результат того многолетнего отрицания русской культуры и русского костюма, который существовал в эпоху засилья социализма.

– В своей книге «Красота в изгнании» Вы пишете, что в начале прошлого века русские эмигранты основывали на Западе дома моды…

– Русские основали за границей около 30 домов высокой моды. Многие из этих домов были очень знамениты, особенно в 20-е годы. Тогда интерес к русской культуре был очень велик. Доходило до того, что многие западные актеры и вообще деятели культуры меняли свои имена на русские. Могу назвать имена: американская актриса Ольга Петрова, британский танцовщик Антон Долин, норвежская балерина Вера Зорина, американская художница Наташа Рамбова. Они меняли свои «неблагозвучные» англосаксонские имена-фамилии на, как им казалось, «благозвучные» русские. А сейчас совсем другой процесс. Наши же певцы или дизайнеры мечтают иметь иностранное имя. Им кажется, что это поможет сделать карьеру, стать более заметной фигурой.

ЗА МИЛЫХ ДАМ!

– А чего хотели бы пожелать нашим женщинам в преддверие 8 марта?

– Много чего. Во-первых, уважения к себе. Величие нации определяется уровнем морали женской части населения. Поэтому наши женщины никогда не должны терять чувства собственного достоинства. Русские женщины должны забыть об интернет-знакомствах с иностранцами. Они, прежде всего, должны осознать, что являются носительницами традиций и культуры одной из величайших наций мира, а не «ходовым товаром», и уж тем более не «Наташами», как называют наших жриц любви в некоторых странах. Во-вторых, обратиться к природе, ко всему натуральному. Мода предыдущих 8–9 лет была модой на искусственный гламур: блестки, стразы, крашеные волосы, море грима… Все это умерло прошлой осенью: все эти яркие цвета, каблуки и прочее. Известно, что каждое десятилетие мода катастрофически меняется. Новая мода – это в первую очередь интеллектуальная мода. Самое главное направление – это новая скромность, когда женщина должна перейти к духовной стадии развития, а не физиологической. И это все как раз будет вырисовываться в ближайшие месяцы. И я предлагаю нашим русским женщинам, в том числе и моим поклонницам, пристально смотреть за жизнью, потому что они являются свидетельницами огромного перелома в моде. И перелом произойдет очень скоро, именно после этого 8 марта, с которым я сердечно поздравляю слабую половину человечества.

«Аргументы неделi», 5 марта 2009 г., № 9

Стать переводчиком сегодня никто не мечтает

Китайскому профессору пишут

В гостях у «ЛГ» Лю Вэньфэй – известный китайский русист, профессор и заведующий Отделением русской литературы Института зарубежной литературы Академии общественных наук Китая, президент Китайской ассоциации по исследованию русской литературы, переводчик Пушкина, Горького, Белого, Проханова, Виктора Ерофеева и других русских писателей. В этом году Лю Вэньфэй вошёл в «короткий список» премии «Читай Россию», и мы беседовали с ним в день оглашения имён победителей.

– Вы много переводите как русскую классику, так и современных авторов. А чем вы руководствуетесь в выборе произведения: оно вам понравилось лично или вызвало какой-то ажиотаж, или есть какие-то плановые вещи, которые просто нужно перевести?

– Я перевожу потому, что люблю конкретного писателя и конкретное произведение. Это, во-первых. Во-вторых, бывает, что перевод – это непосредственный заказ издательства, некий проект. В-третьих, есть произведения, которые просто необходимо переводить для обогащения культуры Китая. Например, лет десять назад я составил серию книг литературы Серебряного века и перевёл две книги для этой серии…

– У вас есть перевод романа Михаила Арцыбашева «Санин». С чем связан ваш выбор? В России Арцыбашев писатель не то что забытый, но, скажем так, явно не первого ряда.

– «Санина» я перевёл по заказу. Но надо сказать, этот роман в Китае имел и имеет влияние. Когда «Санин» вышел в свет, в Китае как раз началось движение к новой культуре и к новой литературе. Так называемое движение «4-го мая». Первым переводчиком «Санина» в Китае является известный писатель и основоположник новой китайской литературы Лу Синь. Появление такого романа считается символом революции, снятия многих запретов, смены образа жизни. Для своего времени «Санин» – хороший роман в том смысле, что изменил направление литературного развития. Вот я только что закончил перевод «Истории русской литературы» Мирского. Так вот Мирский там замечает, что Арцыбашев прямой наследник Льва Толстого, в особенности его повести «Смерть Ивана Ильича». Поэтому, на мой взгляд, Арцыбашев в истории русской литературы отнюдь не мелкий писатель.

– А правда, что в Китае самое популярное русскоязычное произведение – это «Как закалялась сталь» Николая Островского? Пару лет назад у вас даже сериал снимался по этому роману.

– Да, сериал действительно снимался… Дело в том, что этот роман включён у нас в школьную программу, и поэтому каждый год переиздаётся довольно большим тиражом. Родителям приходится покупать его своим детям. Поэтому трудно сказать, насколько он в принципе популярен у обычных читателей

– А каковы вообще тиражи современных известных китайских прозаиков?

– В среднем – пять-восемь тысяч. Правда, у очень популярных и известных новое произведение может выйти тиражом и в сто тысяч.

– А тиражи поэтических книг?

– Гораздо меньше. Часто поэты издают стихи за свой счёт. Ну, конечно, кроме тех, которые считаются живыми классиками. Но таких немного. Например, Бэй Дао.

– Среди переведённых вами русских авторов есть, например, Виктор Ерофеев и Михаил Елизаров. Интересно ваше личное мнение, скажем, о романе «Библиотекарь» Елизарова…

– Честно говоря, если сравнить этих двух писателей, то я предпочитаю Ерофеева. Что касается «Библиотекаря», то обратите внимание: я только один из трёх переводчиков, потому что это произведение было переведено по заказу. Мне пришлось переводить последнюю часть этого романа. Роман Ерофеева «Русская красавица», насколько я знаю, наделал много шума, когда вышел в России. Поэтому вполне понятно, что в Китае тоже возник к нему интерес. Это смелая эротика, в какой-то мере символ новой российской литературы, определённая веха в её развитии. Другое дело, что я, естественно, смотрю на русскую литературу взглядом постороннего, взглядом учёного и обращаю больше внимания на художественность, на литературность вне зависимости от популярности. Но тем не менее считаю, что нашумевшее произведение нельзя совсем игнорировать. Если его заметили на родине, то, наверное, в нём есть то, что будет интересно и другим народам.

– Здесь, согласитесь, существует некая опасность. Ведь есть очень достойные произведения, которые не делают никаких скандалов, тем не менее они являются подлинными, а иные вещи специально пишутся для того, чтобы наделать шума, но не имеют серьёзного внутреннего наполнения. Не получат ли в такой ситуации китайские читатели искажённое представление о русской литературе? Вот, скажем, Шукшин. Замечательный писатель, но он не создал ничего скандального…

– Конечно, такая опасность существует. Но, увы, заказы поступают только на определённые произведения. Однако есть и другая сторона вопроса. Ведь перевод – это не главная и не единственная наша задача. Мы в Китае сами пишем историю русской литературы. Что касается специалистов, филологов, китайских славистов, то, поверьте, мы правильно понимаем вашу литературу и оцениваем объективно и классику, и современные произведения. Более того, Шукшина мы тоже перевели.

– А если сравнивать переводы классиков и переводы современных авторов, то какие изменения, на ваш взгляд, претерпела русская литература, помимо того, что в ней стало больше эротики? И как изменилась китайская – от классики до современности?

– Да, в переводных современных произведениях действительно много эротики. Кстати, у вас недавно вышел целый эротический номер журнала «Иностранная литература»… Что касается русской литературы, то довольно большие изменения претерпела и тематика произведений, и язык. Много и стилистических новшеств. Но всё это абсолютно естественно, литература постоянно развивается. Правда, чаще всего утрата классических ориентиров, особенно в языке, ведёт и к эстетической, и, что особенно страшно, к этической деградации, в результате чего произведения литературы вместо преображения жизни усугубляют её тяготы. Основная же задача реалистичной литературы – не только показать правду жизни, но и дать надежду для дальнейшего существования, оказать некую психологическую поддержку. Если говорить о китайской литературе, то она достаточно консервативна и в своей мировоззренческой основе, во взгляде на основные человеческие ценности остаётся практически неизменной. Хотя, разумеется, в современной литературе звучат актуальные темы, видны приметы времени…

– Расскажите поподробнее о той вашей работе, которая номинирована на премию «Читай Россию». Это перевод писем Рильке, Пастернака и Цветаевой. Такой эпистолярно-любовный треугольник …

– Мне кажется, что я в некотором смысле вообще случайный кандидат. Несколько российских корреспондентов во время конференции подходили ко мне и спрашивали, почему я один представляю целую Азию? Странно, что не было славистов из Японии, из Кореи…

– Чем эта переписка так заинтересовала вас, что вы решили перевести целую книгу? Это был личный интерес или заказ издательства?

– Я давно занимаюсь этой работой, более двадцати лет. И исключительно по своему вкусу. Когда я был на стажировке в России, то исследовал историю русской литературы ХХ века. Меня заинтересовали фигуры Цветаевой и Пастернака. А Рильке вообще мой любимый поэт. В «Доме книги» на Арбате я купил этот том и всю переписку прочитал за одну ночь. Там не только о любви, но есть интереснейшие рассуждения об искусстве, о кризисе мировой поэзии в начале прошлого столетия. После перевода писем на китайский язык я с удивлением понял, насколько велик интерес к ним в Китае. Мне писали учителя из провинций, простые читатели. Очень много писем пришло. Но переводить эти письма было довольно трудно. Там много метафор и образов, которые непросто передать адекватно. Не побоюсь показаться нескромным, но эта работа свидетельствует и о моём переводческом уровне.

– А каким тиражом вышла эта книга?

– Восемь тысяч.

– Для подобного жанра довольно большой тираж.

– Да, немаленький. Даже бестселлеры немецкой, французской литературы имеют тираж не больше десяти тысяч.

– А вообще, если сравнивать: русская литература в Китае переводится больше, чем другие литературы, или меньше?

– Примерно одинаково. Хотя если взять американскую литературу, включая и массовую, то она занимает около восьмидесяти процентов всей переводной. Остальные двадцать процентов – это японская, русская, французская, немецкая и другие.

– А почему такой большой процент американской литературы?

– Это вопрос непростой. Наверное, основная причина в глобализации, в гегемонии английского языка, гегемонии англоязычной культуры. У вас, наверное, тоже так?

– У нас американская литература в основном представлена такими жанрами, как фантастика, фэнтези, детективы. Не сказать, что она у нас доминирует.

– Я, скорее, имел в виду культуру в целом, даже больше массовую: фильмы, компьютерные игры…

– В советское время у нас была целая армия высококлассных переводчиков. Переводили на русский тексты малых народов России, произведения мировой литературы. Даже известные авторы занимались переводами, поскольку за это очень хорошо платили. Сейчас всё это в прошлом, профессия переводчика умирает. Молодые неохотно берутся за переводы, потому что это не приносит денег, а если и переводят что-то, то недостаточно качественно. А у вас в Китае как?

– Ситуация, к сожалению, схожая. Приведу такой пример. За перевод романа Фадеева «Молодая гвардия» в 50-е годы прошлого столетия переводчику, бывшему директору нашего института, профессору Е Шуйфу заплатили девять тысяч юаней. На них он купил целую усадьбу в центре Пекина, с парком, с пристройками. Сегодня за перевод книги мы тоже получаем примерно девять-десять тысяч юаней, но это совсем другие деньги – половина месячной зарплаты простого профессора в Китае. Переводить ради заработка стало невыгодно. Имеет смысл делать это только из любви к литературе. Стать профессиональным переводчиком, если, к примеру, говорить о моих аспирантах, никто не мечтает. Иначе говоря, никто не сможет жить переводами. Это печально. Кто будет после нас переводить русскую литературу, французскую, немецкую?

– А популярную у вас американскую литературу есть желающие переводить?

– Хороший вопрос. Надо отметить, что качество перевода американской литературы гораздо ниже, чем, скажем, русской. Почему? Плата за перевод выше, а профессионализм переводчиков ниже. Издательство, купившее права у американских коллег, хочет как можно быстрее издать книгу, чтобы сразу получить прибыль. А скорость, естественно, сказывается на качестве перевода. И потом – чаще всего это коллективный перевод. А он в принципе не может быть качественным.

– Вы уже довольно долго работаете с русской литературой. Вас не огорчает тот факт, что в России современные китайские авторы практически никому неизвестны и не издаются? Вот недавно у нас в «ЛГ» на первой полосе была небольшая рецензия на книгу Ду Фу, но это классик. Современных же китайских авторов мы почти не знаем. Что необходимо сделать, чтобы книги китайских прозаиков появились в России? Есть ли, скажем, в китайской поэзии последних лет свой Рубцов, свой Бродский, поэты, которых обязан знать каждый?

– Появление в России книг китайских авторов – это задача российских китаистов. Что касается моего вклада, то три года назад я составил современную антологию китайской поэзии. Она называется «Азиатская медь». Книга вышла в Петербурге, в издательстве «Востоковедение». Я выступил как составитель и написал предисловие. Покойная Римма Казакова тоже написала предисловие, которое потом опубликовала отдельной статьёй у нас в журнале «Мировая литература». Недавно ко мне обратились из журнала «Дружба народов», они хотели издавать специальный номер по китайской литературе. Может быть, у нас нет такого поэта, как Бродский, но у нас тоже есть очень хорошие поэты. Например, Бэй Дао. Теперь он живёт в Гонконге. Жаль, что недавно он очень серьёзно заболел…

– А вот по поводу цензуры в Китае. Как вы издаёте некоторые русские романы вроде «Русской красавицы»? На них цензура не распространяется?

– Отношение в Китае к зарубежной литературе в этом смысле гораздо мягче.

Так примерно было и у вас в советское время…

– Как глобализация влияет на Китай? Известно, что китайская литература более консервативна, чем европейская…

– Постараюсь ответить коротко. Я был в Англии, в Америке и в России. Могу сделать вывод, что глобализация в Китае имеет меньше влияния на современную литературу и культуру, чем на экономику. Потому что язык экономики – это деньги, а язык литературы – слово. К счастью, китайский язык мало кто знает! Он сложен в изучении. Иероглифы – это в какой-то степени наша защита от вторжения в китайский язык иноязычного начала.

– Если я правильно понял, заимствуя слова из англоязычной лексики, вы заимствуете понятие, а не само слово?

– В принципе да. Англоязычные слова не вносятся в язык как новые без всяких изменений, а претерпевают определённые метаморфозы, китаизируются, приобретают понятие соответственно нашему менталитету. И это даёт возможность сохранить языковую самобытность и защитить нашу современную культуру от натиска глобализации.

– Нам это, увы, удаётся в меньшей степени. Современный русский язык, особенно в области технологий, как репейник цепляет все иноязычные, в частности, англоязычные слова. Очистить его уже практически невозможно.

– Русский язык сам по себе очень богат. И богатство это, естественно, прирастает новыми словами – и сленговыми, и иноязычными. Но любой язык как единый организм очень мудр, поэтому со временем, даже если останется разговорная шелуха, ядро укрепится в подлинной литературе в чистом виде, отринув всё наносное и недолговечное.

– Будем надеяться, что так и случится.

– Обязательно! Иначе и быть не может!

«Литературная газета», 9 сентября 2012 г., № 38

За Геббельса ответишь!

«Алгоритм» отмечает своё двадцатилетие, отбиваясь от судебных исков

Александр Иванович Колпакиди – писатель, историк, с 2012 года – главный редактор московского издательства «Алгоритм». Родился в 1962 году в Туапсе. Окончил исторический факультет ЛГУ им. А. А. Жданова в 1983 году. Преподавал историю и политологию в Политехническом университете и Ленинградском электротехническом университете. В 1998 году редактировал журнал «Секретное досье» (Санкт-Петербург). С 2000 года – ведущий редактор издательства «Нева» (Санкт-Петербург). С 2003 года – главный редактор, замдиректора издательства «Яуза» (Москва). Автор и соавтор более 20 книг по истории отечественных спецслужб и истории СССР: «Империя ГРУ», «Внешняя разведка России», «Энциклопедия военной разведки России», «Энциклопедия секретных служб России», «Спецназ ГРУ» и др. Живёт и работает в Москве.

– На главной странице сайта «Алгоритма» размещена информация о 20-летии издательства. Однако другие источники в интернете, в частности «Википедия», называют годом основания «Алгоритма» 1996-й. Да и на том же самом вашем сайте в разделе «Об издательстве» говорится, что оно было основано в 1996 году. Так когда всё-таки?

– История вполне типичная для перестроечных времён. Два бывших физика на основе книготорговой фирмы в 1994 году решили организовать издательство. В 1995 году получили лицензию, и тогда же вышли первые книги. А раскрутились позже. Вот и считаем от даты получения лицензии.

– А как вы прокомментируете версию, что «Алгоритм» – это удавшаяся попытка Вадима Кожинова «создать своё «черносотенное издательство». Он что, вот так прямо и говорил о «черносотенном издательстве»? И какова была его истинная роль в создании «Алгоритма»?

– Через год произошло объединение с издательством «Чарли» (издавало собрания сочинений Костомарова, Иловайского, Татищева, Шильдера), и главным редактором издательства стал Павел Сергеевич Ульяшов (кстати, в прошлом сотрудник «Литгазеты»). А уже Ульяшов ввёл в издательство Вадима Валериановича. Он тогда работал над своим историческим циклом, мы обсуждали его книги, книги других авторов. Кожинов порекомендовал издать Сергея Кара-Мурзу, Александра Панарина – ну какое тут черносотенство? Так формировалось издательское лицо «Алгоритма».

– Но книги Кожинова вы издаёте. В том числе и о черносотенцах?

– Да, «Алгоритм» очень успешно издавал его исторический цикл, публицистику. Книгу «Черносотенцы» мы издали не первыми и уже гораздо позднее. Кроме того, при помощи глубокого знатока творчества Кожинова Юрия Васильевича Крупнова я уже лет 10 выпускаю сборники статей Вадима Валериановича на различные темы. Один из таких сборников мы как раз готовим.

– А что за история у вас с книгой Геббельса и последовавшими за ней судебными процессами?

– Мы издали небольшим тиражом юношеский роман Геббельса «Михаэль».

В экстремистских списках его, естественно, не могло быть, ведь это было первое издание на русском языке. Роман был снабжён соответствующим справочным аппаратом, комментариями специалистов. То есть это однозначно научное издание. Мы и не думали, что произведение может трактоваться как экстремистское, ведь Геббельс писал его тогда, когда ещё не состоял в НСДАП, не был никаким активистом нацистской партии, а наоборот, сочувствовал коммунистам. Да и прототипом главного героя романа был коммунист. К сожалению, есть у нас в стране «профессиональные» борцы с антисемитизмом, делающие на этом богоугодном деле «свой маленький гешефт», и мы стали их жертвой.

– Но это же абсурд – судить за книжку художественной прозы! Тогда и картины Гитлера надо запретить тиражировать в СМИ. Вдруг кому-то понравятся его акварели…

– Этот абсурд очевиден для всех, кроме работников прокуратуры и небольшой горстки злопыхателей. Даже традиционно негативно относящиеся к «Алгоритму» люди отреагировали, если и не словами поддержки, то, по крайней мере, указанием на явную глупость и надуманность обвинения.

– А эти люди, которые с вами судятся, – кто они? Это психически больные или, может, выразители настроений определённой части нашего общества?

– Ситуация намного хуже. С нами судятся не люди, с нами судится выстроенная в последние годы система «борьбы с экстремизмом», а реально – система тотального очковтирательства. Эти персонажи не понимают или притворяются не понимающими, что люди выходят на Манежку не потому, что прочитали юношеский роман Геббельса. А потому, что власть не исполняет своих элементарных обязанностей. И «Алгоритм» тут не единственная жертва, уже были прецеденты, когда решением суда экстремистской была признана цитата из Горького, а недавно какой-то анекдот занесли в список экстремистских произведений… На самом деле, с тех пор как за дело взялась правоохранительная система, а не сообщества «профессиональных антифашистов», под ударом оказались все. Вспомним более экзотический случай: огромный срок (шесть лет!) получил известный русофоб Сто-махин. Мне отвратительны мысли Стомахина и его политическая деятельность. Но давать за публикации срок, как за убийство, – это перебор!

– Но давайте уж будем откровенны: у вас эпатажное издательство.

И дело даже не в том, что ваши книги кто-то не любит, но и в вас самих, наверное, тоже. Вот вас же никто не заставлял выпускать книгу от имени группы «Pussy Riot»…

– В каждой хорошей, искренней книге на общественно-политическую тему есть что-то для кого-то неприятное. Мы к этому привыкли. Но тут главное – всё же правда. Вот мы издали тексты, принадлежащие членам названной вами группы и их окружению, и они же потребовали их убрать: испугались правды. Системе надо бы не галдеть по поводу «дрыгоножества», а тексты их публиковать. Но кто-то был заинтересован в их пиаре.

– А на книжную выставку «Non-fiction» почему «Алгоритм» несколько раз не допускали?

– С определённого момента не допускают. У нас есть конспирологическая версия. Мы когда-то издали книгу «Дело «Норильский никель», в которой главным действующим лицом выступал фигурант списка Форбс «100 самых богатых евреев мира» г-н Прохоров, он же являлся одним из спонсоров выставки «Нон-фикшн» и ещё книжной ярмарки в Красноярске. А культурными инициативами Прохорова управляли из Библиотеки иностранной литературы, в которой находились штаб-квартиры американского, британского, израильского и многих других «культурных центров». Ну, это гипотеза, как вы понимаете, мы грешны «конспирологией» и поэтому допускаем и иные причины.

– Вы историк спецслужб. Означает ли это, что ваше издательство имеет какое-то отношение к спецслужбам? Ну, или, допустим, совместные проекты какие-то есть? Вообще, насколько этот миф о «всесилии КГБ» имеет под собой основания? Вот я сейчас тоже задаю вам такой вопрос, следовательно, я тоже не абы кто и не просто так всё это затеваю, короче, вы понимаете…

– Единственные проекты, которые у нас связаны со спецслужбами, – это книжные серии, посвящённые истории советской разведки. У нас хорошие творческие отношения с отдельными авторами, которые в разное время занимали разные должности в этих самых службах. Один из самых на сегодняшний день «продаваемых» авторов нашего издательства – это трагически ушедший из жизни легендарный генерал КГБ, руководитель внешней разведки Л. В. Шебаршин. Недавно мы выпустили прекрасную книгу В. Д. Поволяева о нём, и ветеранская организация КГБ закупила у нас несколько сотен экземпляров. Это единственный, если так можно выразиться, «контакт» нашего издательства со спецслужбами. Если серьёзно, то в наши дни тиражи книг так ничтожно малы, что спецслужбы на издательства вряд ли обращают своё внимание.

– На украинские события «Алгоритм» как отреагировал? Может, переиздали книгу Николая Ульянова «Происхождение украинского сепаратизма» или что-то в таком роде?

– Мы выпустили несколько книг украинских публицистов, которые не приемлют той ситуации, которая складывается у них в стране. Это Андрей Манчук, Миро-слава Бердник, Сергей Аксёненко и многие другие. В свет вышел и ряд изданий по новейшей истории Украины, особенно я хотел бы выделить монографию Алексея Баканова, посвящённую идеологии ОУН, – это единственное, не имеющее аналогов исследование такого рода. У нас вышло впервые изданное «для широкого читателя» пособие КГБ УССР по борьбе с украинским национализмом, представляющее огромный научный интерес. Мы начали и публикацию художественных романов писателей Новороссии – стартовали с романа Фёдора Березина «Война 2030. Красный рассвет». Что касается Ульянова и других классических критиков «украинства», то как раз сейчас мы задумались об их переиздании. Кстати сказать, ещё в 2008 году я выпустил сборник статей на украинскую тему «Бандеризация Украины – главная угроза для России». К сожалению, книга оказалась пророческой.

– Чем «Алгоритм» кардинально отличается от других российских изданий? В чём его изюминка, фишка?

– Мы сейчас единственное издательство в стране, которое последовательно придерживается принципов свободы слова. Это громко звучит, но, я подчёркиваю, мы – единственные, других нет, за исключением, быть может, каких-то совсем маленьких издательств, которые не играют роли на рынке и практически незаметны в крупных сетях. Конечно, на первом месте для нас интересы бизнеса: мы всё-таки коммерческое издательство. Но если у автора есть своя аудитория, если он востребован, если мы верим в его успех, то нам не так важно, каких именно взглядов он придерживается. Мы готовы публиковать не только своих единомышленников – патриотов и коммунистов, но также и националистов, и либералов. Посмотрите наши каталоги: там авторы самые разные – от оппозиционеров до государственных чиновников. Это уже не совсем «фишка» – это наша сверхзадача!

«Литературная газета», 28 января 2015 г., № 3–4

Авторам не обойтись без раскрутки в интернете

Главный редактор сайтов Стихи. ру и Проза. ру прочит большое будущее сетевой литературе

Дмитрий Владимирович Кравчук – один из самых успешных литературных менеджеров России. Родился в 1977 году, живёт в Москве. В 2000 году окончил Московский физико-технический институт по специальности «телекоммуникационные системы и сети». Работал программистом и проектировщиком интернет-порталов. Помимо литературных сайтов Стихи. ру и Проза. ру разработал ряд других проектов, в том числе систему регистрации доменов и интернет-портал «Вокруг света». Пропагандирует отказ от литературы на бумажных носителях в пользу электронных, инициатор движения «Сохраним лес». Награждён Союзом писателей России за вклад в русскую литературу и всестороннюю помощь авторам.

– Дмитрий, ты по образованию «технарь». А с чего вдруг возникла идея заняться литературными сайтами? Почему не сайты знакомств или какие-то рекламные проекты – то, что приносит большую прибыль?

– Когда я окончил институт, как раз началась эпоха зарождения Рунета, и в нём было очень мало ресурсов для пользователей. Естественно, у меня возникло желание сделать что-то полезное. А самые полезные сайты – те, которые предоставляют пользователю возможность самостоятельно наполнять их содержанием, называемым на интернет-жаргоне «контентом». Именно они развивались быстрее других и вскоре превратились в огромные порталы или социальные сети. Все мы знаем успешные фотохостинги, сайты для общения с одноклассниками и сайты знакомств. Подобные проекты сложно реализовать технически, особенно если там много фотографий и видео. С текстами работать проще, они занимают меньше места, их легче хранить. Правда, эта ниша совсем не прибыльная и этим мало кто хотел заниматься. А я о прибыли не думал.

– На сегодняшний день сайты Стихи. ру и Проза. ру вне конкуренции? В чём их уникальность?

– Они предоставляют возможность любому автору опубликовать свои произведения в интернете. Мы не проводим какого-либо предварительного отбора и не решаем, что публиковать, а что нет. Наша процедура максимально проста: автор регистрируется (заполняет небольшую форму с указанием своего настоящего имени или псевдонима) и сразу же получает свою персональную страницу, где он может разместить фото и опубликовать любое количество произведений. И что самое главное – читатели могут высказываться об этих текстах, писать отзывы или рецензии. Таким образом, у автора появляется мгновенная обратная связь с аудиторией. На сегодняшний день Стихи. ру и Проза. ру являются самыми крупными литературными ресурсами в Рунете. Это можно измерить объективно. Во-первых, по количеству авторов и произведений: на текущий момент у нас опубликовано более 7 млн. текстов и зарегистрировано 200 тыс. авторов. Кроме того, независимые счётчики посещаемости показывают, что на оба сайта заходит в общей сумме около 100 тыс. человек в сутки. Я не знаю российских бумажных литературных журналов, которые могли бы похвастаться подобным тиражом, их обычные цифры – порядка тысячи экземпляров в месяц. Конечно, в интернете есть и другие литературные сайты, они появлялись обычно так: кто-то из наших авторов, обладающий навыками программирования, решался создать собственный ресурс и реализовать какие-то новшества, которые мы не успевали ввести у себя. Таких сайтов уже два десятка, но их аудитория значительно меньше нашей.

– Но при таком огромном числе пользователей неизбежно возникают проблемы самого разного характера. Мне, к примеру, приходилось встречать на Стихи. ру авторов, выдававших стихи Есенина за свои. Понятно, что Сергей Александрович не встанет из гроба, не потребует соблюдения авторских прав. Как решается вопрос с плагиаторами?

– Под каждым текстом есть небольшая форма «заявить о нарушении правил», и если кто-то из читателей заметил нарушение, он отправляет сигнал модератору. Когда модератор устанавливает факт нарушения, он удаляет текст. Но если в случае с Есениным можно свериться с «каноническими» текстами, то в споре двух авторов нужно определить, кто из них написал текст первым. По закону бремя доказательства своей правоты ложится на автора. Кто предоставит более убедительные подтверждения, что он был первым, тому и поверим. На нашем сайте для фиксации приоритета разработана следующая схема: на каждый текст мы выписываем электронное свидетельство о публикации, в котором фиксируем дату размещения и первоначальную редакцию. Если оба текста размещены у нас, то достаточно сверить свидетельства о публикации. Если не у нас – тогда сложнее, ведь автор мог разместить текст на своей домашней страничке, находящейся на другом портале, только вчера и поставить прошлогоднюю дату.

– Некоторые пользователи, изгнанные с твоих сайтов за различные нарушения, говорят о жесточайшей цензуре, царящей на Стихи. ру и Проза. ру…

– Обычно под цензурой подразумевается вмешательство государства в творческий процесс по политическим соображениям. У нас ничего подобного нет. Пожалуй, Стихи. ру и Проза. ру – самые демократичные серверы Рунета в связи с отсутствием какой-либо редакционной политики. Нет «вкусовщины», как в журналах, мы не отказываем в публикации текстов, которые другой редактор посчитает «слабыми». Качественные оценки всегда субъективны. У нас нет политических или религиозных ограничений, и даже допустимые моральные рамки трактуются достаточно широко. Например, в текстах разрешена нецензурная лексика. Но есть правила, где указано, что авторы должны уважительно относиться к личности других людей. Если допускаются оскорбления в чей-либо адрес, модератор удаляет эти тексты, а в случае систематических нарушений блокирует страницу такого автора. К сожалению, существуют плохо воспитанные или не совсем адекватные люди, которым приходится отказывать в предоставлении наших услуг. Собственно, подобная система модерации существует давно и везде, на всех сайтах и форумах, где предусмотрено общение. Дело только в количестве. Если процент неадекватных людей постоянен и составляет, к примеру, 0,5 % от общего числа пользователей, то при наших двухстах тысячах зарегистрированных авторов – это целая тысяча невменяемых, поэтому у модераторов много работы.

– Когда, по твоим прогнозам, литература окончательно перейдёт на электронные носители?

– Точно сказать трудно, но вполне вероятно, что в ближайшие несколько лет. Для этого необходимо появление удобных электронных носителей. Уже сейчас практически все произведения можно найти в интернете, и если не бесплатно, то намного дешевле, чем в виде традиционных книг. Но читать с экрана неудобно, устают глаза, особенно на старых лучевых мониторах. Техника не стоит на месте, и уже появились устройства с так называемой «электронной бумагой»: изображение на экране без подсветки и расходует батарейку только на перелистывание страниц. Собственно, технология напоминает обычную офсетную печать: на экране под стеклом находятся специальные капсулы с краской, которые притягиваются микроскопическими магнитами. Нажали на кнопку – пришёл электронный импульс на определённые магниты, и вам напечаталась страница. Такое устройство уже выпущено несколькими производителями, правда, пока оно стоит недёшево и не умеет скачивать тексты из интернета. Осталось сделать технологию более доступной для масс и подключить к Сети. И тогда бумажные типографии будут не нужны. Ведь в двадцать первом веке уже неэтично переводить леса на бумагу.

– В наше время автор может обойтись без сетевой раскрутки?

– Без раскрутки не может обойтись ни один автор. Если автор что-то написал, читатели об этом не узнают до тех пор, пока их не оповестят. Раньше, при советском строе, для этих целей служил государственный ресурс. Партия и правительство определяли, какое чтение полезно для народа, издавали книжки и поставляли во все магазины. Разумеется, круг издаваемых авторов был ограничен, и попасть в него было трудно. Они гордо именовали себя профессиональными писателями и придумали унизительный термин «самиздат» для тех, кто остался за бортом. К счастью, сейчас благодаря интернету каждый автор получил право найти своего читателя. Произошла некоторого рода революция, и количество читателей отдельных произведений в сети уже обгоняет бумажные тиражи. Многие «властители дум» были свергнуты, на их место пришли новые авторы из интернета.

В качестве иллюстрации приведу пример с нашим хорошо известным поэтом Евгением Евтушенко. Для поддержки рок-оперы «Идут белые снеги» его пресс-служба попросила нас провести рекламные мероприятия на сервере Стихи. ру. Мы сделали для него страничку и опубликовали там некоторые стихи. Это была целая рекламная кампания с розыгрышами приглашений на рок-оперу, с конкурсами пародий на Евгения Александровича и пр. А ведь это Евтушенко, которому, казалось бы, никакая реклама не нужна. Тем не менее он счёл необходимым про-анонсировать своё мероприятие в Сети и привлечь интернет-аудиторию. Вообще, сетевая раскрутка отличается от обычной тем, что позволяет работать адресно. Ведь для того, чтобы быть хорошим поэтом, вовсе не обязательно собирать стадионы. Важнее круг людей, близких по духу. Этот круг может быть небольшим, но именно он представляет настоящую ценность для поэта. Он будет всегда с вами, где бы вы ни находились – в другом городе или на другом континенте. Эти люди будут оперативно читать ваши новые стихи и высказывать вам своё мнение. Я бы сказал, что настоящая цель сетевой раскрутки – найти этот круг, того самого «своего читателя».

– А что Вознесенский делал на Стихи. ру?

– Андрей Андреевич всегда следил за модой, и как только появился интернет, не мог не посвятить ему стихи и даже целые поэмы: «Чат молчания», «Точка ru»… Размещал он стихи и на нашем сайте, правда, не сам, а через своего секретаря. Кстати, на сайте было две его страницы: одна под реальной фамилией, другая – под псевдонимом. Что любопытно, на первой читатели оставляли восторженные или, наоборот, критические отзывы, кипели жаркие дискуссии, а вторая так и осталась никому не известной, хотя на ней тоже были размещены стихи мэтра. Это к вопросу о раскрутке. Даже самые хорошие стихи в ней нуждаются, иначе их никто не заметит.

– Какими ты видишь свои сайты лет через десять?

– Я надеюсь, что со временем значимость нашего дела будет только усиливаться. Литературный процесс для молодых авторов, которые «на ты» с компьютером, уже переместился в интернет. Я надеюсь, что мы сможем стать той средой, в которой будет формироваться новая русская литература.

– Ты, наверное, находишься в поле зрения властей как главред столь крупных литсайтов? Как власть относится к интернету?

– Нормально относится. Как известно, президент Дмитрий Медведев сам является активным пользователем. В прошлом году он лично приезжал на Российский интернет-форум – отраслевую встречу интернетчиков. Правда, Дмитрий Анатольевич не поэт, вместо этого он предпочитает вести блог в ЖЖ («живом журнале»). Но среди руководителей страны есть и поэты, Владислав Сурков, например. Я не занимался их поиском на Стихи. ру, да и вряд ли они публикуются под своими настоящими именами. Люди такого уровня обычно скрываются за псевдонимом, начиная от «К.Р.» – Великого князя Константина Романова и заканчивая «А. Осенёвым» – председателем Верховного совета СССР Анатолием Лукьяновым. А вообще, по статистике, поэты составляют примерно 1 % населения страны. И ещё 20 % не пишут сами, но читают стихи. Среди них тоже есть государственные деятели, например председатель Совета Федерации РФ Сергей Миронов. Мы виделись с ним на встрече с представителями интернет-общественности, и он рассказывал, что любит читать стихи именно в Сети.

– 21 марта в Центральном Доме литераторов прошёл 10-й Всемирный день поэзии под эгидой ЮНЕСКО. Какова была твоя роль в организации этого мероприятия?

– 10 лет назад ЮНЕСКО учредило этот праздник с подачи российской стороны, одним из инициаторов был поэт Константин Кедров – активный автор Стихи. ру. Последние 9 лет он вместе со своей литературной группой ДООС (Добровольное общество охраны стрекоз) организовывал и проводил этот праздник на различных площадках. А десятый, юбилейный, День поэзии мы решили провести вместе и пригласить в ЦДЛ широкий круг поэтов. В Большом зале была официальная часть и литературная программа, а в фойе установили свободный микрофон. Кроме того, в этот день мы учредили Союз поэтов интернета. Это новый творческий союз, задача которого – структурировать литературное пространство в Сети. В правление вошли руководители всех основных писательских союзов: Русского ПЕН-центра, Союза писателей России, Союза российских писателей, Союза писателей Москвы, а возглавил его Константин Кедров – президент московской ассоциации поэтов ЮНЕСКО. Мы не конкурируем с другими писательскими организациями, а, наоборот, хотели бы привлечь к ним внимание в Рунете.

«Литературная газета», 24 июня 2009 г., № 26

Выборы руководства СП России в 2013 Г

Два вопроса Владимиру Личутину

– Чего вы ждёте от предстоящего писательского форума?

– От этого съезда я ничего не жду. Там всё уже решено, все выбраны ещё до выборов. Снова будет Ганичев. А с Переверзиным просто был придуман такой ход: якобы он мог возглавить СП. Чтобы писатели потом говорили о том, что выбрали Ганичева как меньшее из зол. А ведь Переверзин с Ганичевым – неразлейвода. Какие они конкуренты? Кто из них – добро, а кто – зло? Да это одна команда, которая просто разыграла вот такую игру. Переверзин давно подкармливает СП, о чём вообще речь? Тут придумка чисто цеховая, главной целью которой было оставить Ганичева на своём посту. Ничего они там менять не хотят и не будут, пока их силой не вытолкнут. Верхушке СП сейчас тепло и сытно. А сам союз им не нужен. Ездят по стране, пируют, сидят в президиумах – чем не жизнь?

– Можно ли реформировать Союз писателей и какими, по вашему мнению, должны быть первоочередные изменения?

– Реформировать СП тоже не получится. Как реформировать, если невозможно переизбрать руководство? Там Ганичев всё так организовал, что он практически пожизненный председатель. И занимается своими делами на этом посту. А ведь СП должен заниматься литературой, писателями! Он должен помогать писателям издаваться, распространять книги, зарабатывать. А все эти ганичевские поездки по стране и выступления – да кому это нужно? Только ему самому. Неизвестно, каким будет союз в дальнейшем, но известно, каким он должен быть. Где помощь от СП писателям? Её нет. И нет даже попыток нам помочь. О судьбе художника они там и не думают… Но такие люди во главе СП держатся лишь потому, что и власти союз не выгоден. Писатели нашей власти не нужны и не интересны. Ведь писатель мыслит, будоражит сознание, волнует общество. Сталин был не такой дурак, когда создавал СП. И писатели плодотворно работали на государство. А сейчас у государства нет никакой идеи, поэтому и писатели ему не нужны. Требуются только шоумены. Пока духовная ситуация не изменится в Кремле, пока не задумаются о русском народе, ничего не изменится и с Союзом писателей.

«Литературная газета», 16 октября 2013 г., № 41

Волга впадает в Миссисипи

Джулиан Генри Лоуэнфельд не просто влюблён в Россию – он живёт ею

Джулиан Генри Лоуэнфельд – поэт, переводчик, драматург, историк, композитор, судебный юрист. Родился в 1963 г. в Вашингтоне. Окончил факультеты права Нью-Йоркского и Колумбийского университетов. С отличием окончил Гарвардский университет (диплом по русской литературе), стажировался в Ленинградском государственном университете (ЛГУ). Книга Лоуэнфельда My Talisman, The Poetry and Life of Alexander Pushkin (уникальное двуязычное издание поэзии Пушкина) удостоилась в июне 2010 г. петербургской литературно-художественной премии «Петрополь», которая впервые была присуждена иностранцу. В 2012 г. Лоуэнфельд перевёл книгу архимандрита Тихона Шевкунова «Несвятые святые». Книга получила премию на фестивале Read Russia 2012 в Нью-Йорке. В 2013 г. был награждён почётным знаком «За дружбу и сотрудничество» Министерством иностранных дел РФ, а также агентством «Россотрудничество» за «выдающиеся литературные переводы и преданную работу по популяризации русской культуры на английском языке». Также Лоуэнфельд перевёл и поставил «Маленькие трагедии» Пушкина в театре Михаила Барышникова в США. Живёт и работает в Нью-Йорке, частый гость в России.

– Странная ситуация… Я сижу с американским поэтом в центре Москвы, в Сретенском монастыре, в монашеской келье, и мы говорим о русской литературе. Как вы оказались в России и почему живёте в монастыре?

– Отец Тихон (Шевкунов) очень любит поэзию, он знал о моей книге переводов Пушкина на английский. Мне предложили сделать перевод фрагмента книги отца Тихона «Несвятые святые». Нужно было перевести несколько страниц «Подлинной истории матушки Фроси». В переводах других литераторов матушка Фрося представала академиком или баронессой, с отличием окончившей Оксфорд или Кембридж! Те переводы были «донельзя британскими, аристократическими». А я просто передал её говор так, как он и звучал, со всеми языковыми нюансами, провинциализмами – она же деревенской была! Это очень понравилось отцу Тихону. И я, как говорится, выиграл конкурс. После этого мне было предложено перевести книгу целиком. Но я сказал, что слишком мало знаю о церковном православном мире и хотел бы увидеть его своими глазами, изнутри. Я ведь прежде понятия не имел об этой жизни – что такое монах, чем он отличается, допустим, от иеромонаха, что такое послушание, акафист… И меня пригласили сюда, поселили в келье, чтобы я во всём этом разобрался. Приняли как члена семьи, я и представить не мог, что эти незнакомые люди отнесутся ко мне с таким вниманием и уважением, с такой теплотой. В итоге я не только перевёл книгу отца Тихона, но подружился со всеми. И с тех пор мне очень приятно сюда возвращаться. Я принял православие и считаю, что теперь это мой мир.

– А до этого вы были католиком или протестантом?

– Я был никем. В нашей немецко-кубинской семье вопросы религии никогда не поднимались. Я был некрещёным. В США, конечно, много набожных людей, но где-то треть населения ни во что не верит. Вот и я был примерно таким же…

– Ваши домашние, друзья, знакомые – что они говорят об этом увлечении Россией?

– Моя мама, которая, к сожалению, недавно ушла из жизни, часто говорила, что эта фаза у меня когда-нибудь закончится. Но вот уже три десятка лет как она не кончается. Я перевожу русскую поэзию, изучаю православную культуру и даже представить не могу, что когда-нибудь смогу отказаться от этого богатейшего духовного мира. Это уже никакая не фаза, а вся моя жизнь. Я ведь «заболел» русским языком ещё при холодной войне, тогда это было нонсенсом. В США на меня смотрели с подозрением, а иной раз и спрашивали: «Ты чем вообще занимаешься?» А я не был коммунистом, не собирался заниматься политикой, меня заворожил русский язык своим звучанием, мелодичностью. Однажды я услышал на улице невероятно красивую песню в исполнении какого-то барда. Подошёл и спросил, на каком языке он поёт. Оказалось, что это русский язык… И я начал его учить. А потом уже, впервые приехав в Россию, познакомился с известной пушкинисткой Надеждой Семёновной Брагинской, которая стала моей наставницей на долгие годы. Увы, но и она не так давно скончалась…

– Вы с таким уважением говорите о нашей стране…

– А я люблю Россию. И у меня есть стихи о любви к ней. Не говоря уже о том, что я как переводчик занимаюсь больше всего русской литературой. Иногда, бывает, прилетаешь к вам, видишь в аэропорту хмурые лица, становится не по себе, даже страшновато. Но потом привыкаешь и вскоре не ощущаешь себя здесь чужим. Наши народы, конечно, отличаются, но в чём-то очень похожи. Я люблю шутить, что «Волга впадает в Миссисипи». Только после развала СССР вы, к сожалению, взяли от нас в основном самое отвратительное. Пошлое ТВ, «шоу-бизнес» и весь этот грубый корпоративный язык: «бренды», «сервисное обслуживание», «ланч из сифуда», «бизнес-суп», «контент», «ремейк»… Ужас! Эта так называемая чипсовая культура не имеет ничего общего с настоящей американской культурой. На самом деле наше наследие – Эдгар По, Генри Лонгфелло, Марк Твен, Эрнест Хемингуэй, Скотт Фицджеральд, Теодор Драйзер, Уильям Фолкнер и многие другие. У нас тоже есть душа, поверьте!

– В России существует Институт перевода, есть различные издательства, фонды, специализирующиеся на переводной литературе. Вы с ними контактируете? Вам какую-то помощь оказывали? Может быть, включали вас в программы, привлекали в проекты, давали заказы? Или только Русская православная церковь вас приветила?

– Пока только Церковь. Однако не может же она издавать все мои книги! Выпустила перевод «Несвятых святых», и низкий поклон ей за это. Но ведь государство, меценаты, издатели тоже должны что-то делать… Я несколько раз обращался в фонд «Русский мир», в фонд Михаила Прохорова с просьбой о помощи в издании на английском моих переводов. Но никакого внятного ответа не получил. Не знаю почему. По идее, они сами должны быть заинтересованы в том, чтобы ваши лучшие писатели выходили в новых переводах. Притом что у меня всякие премии, я признан в переводческом мире… И у меня есть не изданные на английском переводы Пушкина – «Маленькие трагедии», сказки, а также стихи многих русских поэтов, начиная от Державина. Этого хватило бы на несколько томов. Тем не менее всё равно продолжаю переводить. Ведь я не ради денег это делаю.

– А в чём особенность ваших переводов? Вы считаете, они лучше тех, что уже имеются?

– Те, что уже имеются, сделаны, как правило, академиками, учёными, знаменитыми филологами-русистами. Эти люди прекрасно знали русский язык и вашу культуру, тут я не буду спорить. Но я считаю, что переводить поэзию должен только поэт. С прозой легче, а вот поэзия – особый жанр. И тут даже самое лучшее знание языка и культуры не может гарантировать качественного перевода. Бывает, что человек умный, начитанный, настоящий специалист в своём деле, но ему, как в России говорят, медведь на ухо наступил. Прозу он ещё как-нибудь переведёт, а вот поэзию – никогда.

– Не потому ли русская поэзия на Западе менее популярна, нежели проза?

– Именно потому. Вашим поэтам не повезло с переводчиками. Русская поэзия на английском звучит уныло, поверхностно. Не соблюдается ритм, подстрочники оставляют желать лучшего, а некоторые тексты небрежно переведены верлибром. Это всё какие-то опереточные переводы, которые очень далеки от оригинала.

– Но вот Набоков, допустим…

– Набоков был великим прозаиком и очень хорошим поэтом. Но переводил посредственно. И мне как носителю английского языка просто непонятно, зачем он искажал, к примеру, пушкинские строки. Если бы это добавляло текстам выразительности – я бы ещё смирился. Но он частенько упрощал Пушкина. Возьмите стихотворение «Я вас любил…» и прочтите в переводе Набокова. Там ряд неточностей, а в заключительной строчке «Как дай вам Бог любимой быть другим» он взял и выкинул Бога! И от этого проникновенное стихотворение зазвучало банально, потеряло изюминку. Извините, но при всём уважении к Набокову – кто он такой, чтобы так обращаться со стихами величайшего поэта?! Или возьмите лермонтовское «На Севере диком стоит одиноко…» Набоков в своём переводе не сохранил этого чудесного ритма, и у него получился какой-то марш. А я считаю, что очень важно сохранить музыкальность. Я ведь ещё и композитор, для меня звучание играет не последнюю роль. Вот чем эти жуткие вольности у Набокова оправданы? Ничем! Набоков был коллекционером бабочек, и переводы его примерно такие же: как мёртвые образцы-экспонаты, приколотые к бархату булавками. По табличкам мы знаем названия этих насекомых, но не имеем возможности проследить их в полёте. Пушкина и Лермонтова, конечно, не чувствуешь в набоковских переводах, поэтому они не годятся!

– Есть такое мнение, что поэзия непереводима в принципе. Вот, к примеру, русский поэт использует в стихотворении народную поговорку, и даже не целиком использует, но обыгрывает её, переиначивает. Что будете делать вы как переводчик? Найдёте аналогичную англоязычную поговорку и точно так же её обыграете, поставите сноску, объясняющую читателю непонятный момент, проигнорируете это место?

– Это отличный вопрос! Главная задача перевода – это передать читателю мурашки. Поэтому вольности, конечно, допустимы. Но только не так, как у Набокова, о котором мы говорили выше. Мне как-то сказали, что я не смогу перевести одно пушкинское стихотворение, поскольку оно «очень уж русское». Вот это:

Сват Иван, как пить мы станем,

Непременно уж помянем

Трёх Матрён, Луку с Петром,

Да Пахомовну потом…

Ну и так далее. Вот действительно – как перевести? В английском нет слова, полностью соответствующего русскому «сват». Есть слово matchmaker, но оно слишком официальное, деловое, явно не подходит для стихов. И я использовал более подходящее слово caz, но менее точное, если говорить о прямом его переводе. А Матрёны, Лука, Пахомовна – это такой русский колорит, который западному человеку просто непонятен. Но я сумел перевести так, что скептики только руками развели. И при этом сохранил изящный пушкинский ритм! Я мог бы долго об этом стихотворении говорить, а на примере вот этого перевода можно целую диссертацию написать.

– Кого вы ещё переводили из русской поэзии?

– Блока, Ахматову, Маяковского, Есенина, легче сказать, кого я не переводил.

А Пушкин – не только ваше, но и моё «всё». У меня огромное количество неизданных переводов. И они существенно отличаются от тех, которые давно считаются на Западе каноническими. Думаю, что англоязычным читателям, любящим поэзию, было бы интересно и полезно ознакомиться с моими работами.

– А как с современными авторами?

– Тут сложнее. Масса проблем возникает из-за авторского права. Нужно получить разрешение, договариваться с наследниками, если автора уже нет в живых. Я, может быть, и готов был бы этим заниматься, если бы имел конкретный заказ на книгу переводов. Я ведь юрист по профессии, а у нас в США с авторским правом очень строго… Но вообще был у меня забавный случай. Однажды на какой-то международной литературной конференции в Лондоне мне представили Дмитрия Пригова как известного русского поэта. У меня тогда возникла мысль перевести несколько его стихотворений – ну он же был назван известным поэтом! И я решил познакомиться с ним поближе. Пригласил его в популярное лондонское заведение – Чайный дом, существующий уже несколько столетий на Пикадилли. Это удивительное место, там посетителям предлагают на выбор пятьсот сортов чая – это и индийский, и китайский, да хоть даже грузинский… Чего там только нет, выбор изумительный. И вот мы пришли в этот храм чая, сели, взяли в руки меню, гордый официант начал с британской элегантностью рекомендовать нам разные сорта, как вдруг Пригов резко его перебил и рявкнул:

«Мне – кооофэ!» Тут я понял, что никакого сотрудничества у меня с этим человеком не получится, да и знакомиться с его творчеством расхотелось. Может, это глупо и поверхностно с моей стороны, не знаю… Вы бы видели лицо официанта! Он выглядел, как расстроенный Дживс из популярного сериала по произведениям Вудхауза.

– Можно ли вас назвать известным в США поэтом?

– Смотря в каких кругах. В этом плане у нас всё точно так же, как и у вас. Есть литературные группы, часто между собой враждующие. Тот, кто считается заметным явлением в одной группе, может не иметь никакого авторитета в другой. Кто-то меня ценит, а кто-то пожимает плечами. Это нормально. Кстати сказать, в США я попадаю в разряд консервативных литераторов, а в России меня считают модернистом. Вот у вас верлибр до сих пор считается формой литературного эксперимента. А на Западе в основном пишут верлибры. Там полагают, что рифма больше не нужна, что она устарела, отжила своё, обесценилась. И написать рифмованные стихи – это как если на дискотеку прийти в смокинге и цилиндре.

– Ну, я могу сказать, что в русском языке рифма себя далеко не исчерпала. Появляются новые и новые, составные, неравносложные. Я сам придумал немало рифм, не встречавшихся до меня в русской поэзии. А вот рифмовать «кровь» с «любовью» – это тот же самый поход на дискотеку в цилиндре и смокинге.

– В верлибре многое зависит от ритмики. Вы попробуйте хоть одну фразочку убрать, хоть одно слово переставить у Уитмена – не получится. Но я, впрочем, пишу и рифмованные стихи, если говорить о моих оригинальных текстах. Я не учился в Литинституте, но кто мои учителя? Классики, в том числе и русские: Пушкин, Лермонтов, Блок, Маяковский, извините за нескромность. Что такое поэзия? Это концентрированная эмоция. А уж в какой форме она выражена – верлибром или рифмованным стихом – неважно. Главное – уметь её выразить.

– Насколько мне известно, ваш прадедушка с отцовской стороны был первым переводчиком произведений Льва Толстого на немецкий. То есть ваша семья уже давно соприкасается с русской культурой?

– Да, дедушка переводил Толстого. И мировая премьера пьесы Толстого «Власть тьмы» была поставлена Лёвенфельдом (так тогда звучала наша фамилия) в Берлине в основанном им Шиллеровском театре. А ещё в Берлине у Лёвенфельдов после революции жило семейство Набоковых. Видите, как всё тесно переплелось? Наверное, это судьба. И вообще я переводчик с малых лет. Моя мама была родом с Кубы. И мне с детства приходилось переводить родственникам с той и с другой стороны. А всего я перевожу с восьми языков, среди которых латынь, португальский, французский, испанский… Если разбираться, то, к примеру, португальским я владею слабее, чем русским, но в достаточной мере для того, чтобы выполнять качественные переводы. Я вообще люблю языки. Многоязычие, кстати, как мне кажется, способствует развитию поэта.

– Что у вас на первом месте – своё творчество или переводы?

– Переводы – это ведь тоже творчество. Я разницы не делаю между этими двумя ипостасями. И мой любимый поэт Пушкин не делал. Он ведь тоже много переводил, писал вариации на стихи зарубежных поэтов. Ну и кто сейчас будет разбираться, поэт он или переводчик?

«Литературная газета», 14 мая 2014 г., № 19

«Мы открыты миру»

Журнал «Крещатик» давно перерос рамки эмигрантского, став общероссийским и даже общеукраинским. Сегодня мы беседуем с его главным редактором Борисом Марковским.

Борис Марковский – поэт, переводчик, редактор. Родился в 1949 году в Киеве. С 1994 года живёт в Германии, в городе Диммельзее. В 2002 году в издательстве «Алетейя» (СПб.) вышла книга стихов и переводов «Пока дышу, надеюсь», в 2006-м в том же издательстве – книга избранных стихов и переводов «В трёх шагах от снегопада». В 2011-м – «Мне имени не вспомнить твоего». С 1998 года – главный редактор и издатель международного литературного журнала «Крещатик».

– Почему вы выбрали именно такое название для своего детища – «Крещатик»? Сразу возникают ассоциации с Киевом.

– Вы знаете, будучи киевским поэтом, я бы назвал своей малой родиной даже не Киев, а собственно Крещатик – улицу, во дворах и подворотнях которой прошла моя юность, улица, где когда-то «завязывались великие дружбы, писались великие стихи, происходили знаменательные встречи», улица, которую мне захотелось перенести в русскоговорящее ментальное пространство. Именно по этой причине, чтобы сохранить дух, ауру древнего города, мы публикуем произведения многих киевских авторов. Это поэты Наталья Бельченко, Владимир Гутковский, Алексей Зарахович, Татьяна Ретивова, Валерий Юхимов, Мария Храпачева, прозаики Александр Павлов, Платон Беседин, Алексей Александров… С Киевом наш журнал продолжает многое связывать. В Киеве живёт завотделом прозы «Крещатика», замечательная, на мой взгляд, писательница Елена Мордовина, которая мне очень помогает в работе над журналом.

– А как вообще зародилась идея издавать журнал? Насколько его издание было востребовано в русскоязычной среде?

– Пятнадцать лет назад, в 1997 году, когда мы только начинали, потребность в создании подобного журнала была огромная – существовало множество авторов, разбросанных по всему миру, читателей, которым не хватало новой, свежей прозы, поэзии, эссеистики. Не был в такой мере, как сейчас, освоен Интернет, поэтому журнал стал глотком свежего воздуха, для некоторых – единственной возможностью быть услышанными и постоянно пребывать в творческом тонусе. Некоторые поэты, сейчас всеми признанные, востребованные, хорошо издающиеся, лауреаты престижных премий, в течение более чем десятилетия публиковались у нас, в «Крещатике».

– Были спонсоры? Или всё это – только вашими трудами и финансами?

– С самого начала существования журнала мы финансируем его самостоятельно, что позволяет публиковать исключительно тех авторов, произведения которых мы считаем достойными, никогда не позволяем этой планке опуститься, пусть даже эта планка, этот уровень во многом определяются моим собственным вкусом. Первые десять лет журнал издавался в питерском издательстве «Алетейя», сейчас – под эгидой московского издательства «Вест-Консалтинг».

– В самой Германии журнал читают? Он продаётся в розницу, распространяется по подписке?

– Да, существует подписка – в Германии, на Украине, в Австрии, Франции и т. д., небольшая, правда. Немецкая фирма Kubon & Sagner закупает у нас номера для библиотек. Но всё это капля в море. Большинство читает его, конечно же, в Интернете. Он доступен как на нашем сайте (www.kreschatik.nm.ru), который бесплатно делает замечательный киевский веб-мастер Павел Маслак, так и на сайте «Журнального зала». Сейчас мы работаем над тем, чтобы журнал можно было приобрести для чтения на iPad и других подобных устройствах. Чтобы это было удобно и доступно.

– Где основные ваши читатели – в Германии или всё же на постсоветском пространстве?

– Я бы сказал, что читатели, благодаря опять-таки Интернету, у нас по всему миру. Конечно, печатную версию журнала легче купить в России – журнал продаётся в магазинах Москвы и Петербурга.

– А в чём отличие «Крещатика» от других русскоязычных литжурналов Германии? Да и есть ли они там?

– Другие журналы существуют. «Литературный европеец», например – журнал Союза русских писателей в Германии, он совершенно по-другому ориентирован – главный редактор считает, что в России у них нет потенциального читателя – это и есть основное отличие подобных журналов от «Крещатика». Ничего не хочу сказать плохого, но это совершенно другой уровень. Мы открыты миру, но при этом не забыли и о своём происхождении, что отражено в названии. «Крещатик» представлен в «Журнальном зале», а это о многом говорит.

– В России ваш журнал воспринимают как «свой»? Или всё-таки его относят к чисто эмигрантским?

– Да, безусловно, «Крещатик» воспринимают как «свой». У нас печатается множество российских авторов. Начну с прозаиков – Евгений Орлов (Владивосток), Вячеслав Чмиль (Санкт-Петербург), Александр Киров (Каргополь), Роман Файзуллин (Башкирия), Евгений Степанов (Москва), Айдар Хусаинов (Уфа). Почему я упоминаю города – мы всегда, в каждом номере, их обозначаем, это даёт некоторое представление о географии журнала, придаёт каждому номеру некую «шарообразность», «сферичность». Российские поэты, представленные в журнале – Пётр Брандт, Андрей Сизых, Герман Власов, Татьяна Грауз, Владимир Алейников и др., перечислить всех просто невозможно, за 15 лет мы опубликовали тексты около 1500 авторов… Все эти авторы живут и работают в России, поэтому ещё раз подчеркну: мы являемся полноправными участниками российского литературного процесса. Дружим со многими фестивалями, с Волошинским конкурсом, представляли на страницах журнала его участников, с Союзом писателей XXI века – недавно у нас была интересная подборка от них: Константин Кедров, Андрей Коровин, Сергей Арутюнов, Лилия Газизова.

– Давно говорят, что «толстые» литжурналы умирают – тиражи сокращаются, подписчиков нет. Вам, должно быть, ещё труднее? Как «Крещатику» удаётся удерживаться на плаву?

– Нам как раз легче, чем остальным, поскольку мы с самого начала рассчитывали исключительно на собственные силы. С распространением Интернета, когда печатная версия становится всё менее востребованной, журнал переживает не самые лучшие времена. Но мы, как я уже сказал, осваиваем новые методы привлечения читающей аудитории.

– А коренных немцев вы печатаете? Всё-таки, если журнал издаётся в Германии, то, наверное, он как-то должен отражать и жизнь литературы Гёте и Шиллера…

– Публикация переводов для любого журнала – самая сложная проблема, это связано с издательскими правами, с гонораром переводчикам. Отражать жизнь немецкой литературы мы можем пока только с помощью энтузиастов. Многие из переселившихся в Германию русских только здесь открыли для себя мир немецкой литературы, начали переводить. Я думаю, что со временем таких авторов, связующих журнал с немецкоязычным миром, будет всё больше.

Мы печатаем много переводов с немецкого – как классиков, так и ныне живущих авторов: Хольгера Швенке, Вольфдитриха Шнуре, Пауля Целана, Хуго фон Хофманншталя, Гюнтера Айха, прозу молодых немецких авторов Юдит Герман и Уве Копфа. В нескольких последних номерах была напечатана интересная повесть Б. Л. Брайнина (псевдоним Зеппа Эстеррайхера) «Воспоминания вридола (временно исполняющего должность лошади)» – ссыльного советского немца, точнее, австрийца по происхождению, поэта, переводчика, много сделавшего для русской и немецкой литературы, для просвещения русских немцев Поволжья, для нашей культуры вообще. Он репатриировался в Австрию в 1992 году, а за пять лет до репатриации написал воспоминания о пребывании в лагере и в трудармии. В своё время к написанию мемуаров Брайнина подвигал Твардовский. И, вы знаете, получилась потрясающая повесть, ничуть не хуже, на мой взгляд, чем «Качели дыхания» нобелевского лауреата Греты Мюллер.

Мы также привлекаем к сотрудничеству германистов. Таких, например, как Грета Ионкис, живущая в Кёльне.

В Аугсбурге живёт и трудится один из самых известных переводчиков с немецкого на русский Вальдемар Вебер. Он в 70–80-е годы издал в Москве несколько обширных фундаментальных антологий поэзии Австрии и Западной Германии, сборники поэтов Люксембурга и немецкой Румынии. Сейчас он вернулся к переводам, начал активно печататься как переводчик, он член редколлегии нашего журнала и одновременно выступает как автор – публикует свои переводы немецкой прозы (Г. Бенн, З. Ленц, В. Д. Шнурре), поэзии (Э. Ремарк, Й. Бобровский), немецкие литературные манифесты (экспрессионизм, дадаизм), готовит для нашего журнала новые переводы и статьи о немецкой литературе.

– В Германии около пяти миллионов людей с российскими корнями, примерно четыре миллиона среди них – это потомки российских немцев и русскоязычные члены их семей. Ещё не одно поколение этих людей будет говорить и читать по-русски. Наверняка многие из них, даже молодые, несмотря на то, что вырастают тут, пишут всё-таки на русском.

– Да, и таких пишущих на русском предостаточно. Многие из них двуязычны.

Некоторых мы планируем представить в мартовском номере, частично посвящённом российским немцам. Конечно, выделять их в отдельную литературную группу абсурдно, но что их объединяет, так это прежде всего общность их трагической судьбы, она-то и находит выражение в содержании их произведений, ещё на протяжении многих десятилетий тематика эта будет их объединять. Абхазец или якут, живущие в Москве, не потерявшие связь с родиной, но пишущие по-русски, тоже ведь имеют свою специфику, они русские литераторы с особым акцентом. Печатая литераторов – российских немцев, как и вообще русскоязычных литераторов, живущих в Германии, мы выступаем не только как эмигрантский журнал, но и как журнал в какой-то степени интеграционный. Русский язык для многих людей в Германии ещё долгие годы будет одним из средств интеграции в европейское общество. Кстати, одна из главных тем в прозе российских немцев – проблемы интеграции и амбивалентность их менталитета.

– Не хотите ли вернуться на родину, в Киев?

– Мне этот вопрос постоянно задают. И я отвечаю, что провожу в Киеве много времени – приезжаю туда не менее четырёх раз в год. В итоге получается, что вижу город, гуляю по его улицам, в том числе по Крещатику, не реже, чем когда-то, постоянно в нём проживая. В Германии всё время поглощает работа – журнал, редакторская деятельность, подготовка к печати книг наших авторов, а отдыхаю я именно в Киеве.

«Литературная газета», 26 декабря 2012 г., № 52

Виктор Мережко: «Я собой доволен»

Виктор Мережко достиг всего, чего хотел, но продолжает активно работать

ЛЕНИН БЫЛ ПРАВ?

– Виктор Иванович, чего, на Ваш взгляд, не хватает современному российскому кинематографу?

– Видите ли, в чем дело. Когда-то мы снимали советское кино. Оно отличалось от французского, которое мы все очень любили, от итальянского, американского… А теперь наше кино не имеет своего лица. Потеряны нравственные ориентиры. Все говорят о национальной идее, но ее нет. И государство тоже потеряло всякий интерес к кинематографу и контролю над ним. Соответственно, кинематограф живет сам по себе, своей отдельной – беспризорной – жизнью…

– Ну да, как говорил Ленин, кино – важнейшее из искусств…

– Кино это, безусловно, искусство, но, прежде всего – идеология, тут он был прав. Поэтому государство занималось селекцией творческих работников. Поэтому что ни имя из прошлого, то личность. Режиссеры, актеры, операторы. Да и конкуренция была серьезная, каждый хотел состояться.

– Но разве государство сейчас не принимает никакого участия в жизни кинематографа?

– Очень избирательно. Кулуарно, я бы сказал. Конечно, министерством культуры финансируются какие-то проекты: по знакомству, по дружбе, по связям, по указанию сверху. Но это как раз ничего не меняет. Есть у нас определенная группа людей, которые являются приоритетными в кабинетах, где распределяются деньги на кино. Такого при советской власти не было, это я могу сказать точно.

– Но, наверное, было много другого, о чем сейчас не очень-то хочется вспоминать?

– Конечно. Но кто бы что ни говорил, а советское кино все же выращивало таланты. Да, была цензура, жесткая редактура. Но была и культура «возделывания» кино. И каждый кинематографист, даже неугодный власти, все равно находился в поле зрения государства. Те же Андрей Тарковский, Элем Климов, Александр Довженко в какой-то период… Кино было государственным делом.

– Вам в советское время легче работалось?

– Я был не очень удобным сценаристом для советской власти, но, очевидно, одаренным с ее точки зрения. Поэтому никто меня не отторгал от кино, ничего мне не запрещал и палки в колеса не вставлял. У меня были заказы, деньги, перспективы.

– А сейчас?

– И сейчас. Но сейчас – это уже благодаря тому, что есть имя, мастерство, опыт, связи в конце концов. А появись в наши дни новый Шукшин – ну смотрелся бы он чудаком в сапогах. Снял бы он «Калину красную» или «Печки-лавочки», получил бы за них какие-то призы на фестивалях, и все. На экраны эти фильмы не попали бы, никто бы их не увидел. Нужны же деньги на рекламу, раскрутку, а где взять? И это при самом лучшем для него раскладе.

– А при не самом лучшем?

– Ну, сами понимаете. Хрен бы он вообще куда пробился, несмотря даже на талант, харизму… Вы можете себе представить, в советское время стоимость производства среднего фильма, такого, как «Родня» или те же «Печки-лавочки», не превышала полумиллиона рублей?! В среднем тысяч четыреста, всего-то. Но создавались фильмы! Каждый сценарист знал, что получит за свою работу деньги. Каждый актер понимал, что его увидит вся страна. Каждый режиссер был уверен, что фильм его в любом случае будут обсуждать и разбирать. Поэтому люди пахали, поэтому и получалось настоящее кино.

– А когда, по-Вашему, у российского кинематографа появится свое лицо?

– В ближайшее время этого не случится, потому что сейчас у нас огромное число кинематографистов, ориентирующихся на Голливуд. Ну нет у нас национального кино, нет! Оно есть, например, у Китая, Ирана, Японии. Можно много спорить о достоинствах и недостатках этих картин, но они снимаются и к ним проявляют интерес во всем мире. У публики на различных фестивалях сейчас интерес именно к национальному кино. А мы что можем предложить? Рабское подражание Голливуду? Да и не нужны эти ребята со своими поделками Голливуду, он их и в упор не видит.

СЕРИАЛ СЕРИАЛУ – РОЗНЬ

– Возможно, это проблемы роста? Уходит старое поколение, ему на смену приходит молодое. Новые режиссеры, новые актеры…

– Вот в том-то и дело, что у нас сейчас и актеров нет! Более или менее «засветившиеся» сразу бросаются сниматься в бесконечных и бессмысленных сериалах и пропадают. Если одна серия снимается за день, то, конечно, о высоком качестве продукта речи идти не может. Соответственно, и сыграть там нельзя хорошо. Не нужно заучивать роль, вживаться в образ, переживать вместе со своим героем… Все это ведет к деградации, и талант, если он и был дан человеку, пропадает. Может быть, поэтому и не появляются актеры уровня Янковского, Табакова, покойного Абдулова. А многих из тех, что на слуху, часто и актерами-то не назовешь. Один такой вот «актер», достаточно популярный сейчас, как-то играл на съемочной площадке «под фанеру». То есть, он просто открывал рот, шевелил губами, а текст лился из динамика, записанный на диске. Это ж до какого маразма дело доходит?!

– Получается, что кинематографисты Вашего уровня сейчас не востребованы?

– Получается, что так. Спасает только телевидение. Вот я работаю сейчас только для телевидения, снимаю сериалы.

– Вы же сами только что сказали, что сериалы – это…

– Сказал. Но сериал сериалу рознь. Есть сериалы снятые куда качественнее каких-нибудь разрекламированных блокбастеров. А вот фильмы вроде «Ночного дозора» или «Острова»… как его – таинственного?..

– Обитаемого…

– Да, конечно. Так вот, такие суперраскрученные фильмы с многомиллионными бюджетами, очень часто случается, что уже через год никому не нужны после выхода в свет, и никто о них не вспоминает. А те же сериалы, если они сняты хорошо, нередко остаются в памяти зрителей. Я знаю, что мой сериал «Сонька Золотая Ручка» имел сногсшибательный рейтинг. И Анастасия Микульчина, – девочка, которая прежде нигде не снималась, – в одночасье стала звездой. Вот что такое телевидение. Это сейчас единственное место, где можно себя засветить, сделать имя, да и деньжат заработать. Имя у меня есть, но привлекает возможность самой работы, да и деньги лишними не бывают. Еще из своих работ на телевидении могу назвать сериалы: «Крот», «Крот 2», «Я тебя люблю». Сейчас я снимаю продолжение «Соньки Золотой Ручки». Был еще прекрасный телевизионный фильм «Белая ночь, нежная ночь», дважды показанный по Первому каналу, который и являлся заказчиком. Тоже был высокий рейтинг у картины.

– Вас знают в основном как сценариста. Это задевает?

– Нисколько. Начнем с того, что я уже несколько как лет режиссер. Да и как актер снимаюсь. И в дополнение ко всему у меня поставлены более 20 пьес в разных театрах, и сейчас, например, в театре Моссовета идет моя пьеса, еще где-то… А сценарная профессия – это профессия исключительного дарования. Фильм вначале «снимается» на бумаге. По плохому сценарию нельзя снять хороший фильм. Поэтому быть сценаристом высококлассного уровня, кинодраматургом – я Вас уверяю – огромное счастье.

«ПЕРЕСТРОЙКА» – КРОВАВАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

– Многие известные деятели кино не смогли адаптироваться к новым реалиям, бедствовали, умирали в нищете. Вы состоятельный человек?

– Вполне. Я много пишу, много снимаю. Надеюсь, нищета мне не грозит. Но знаете, что я скажу? «Перестройка» – это не менее кровавая революция, чем революция 17-го года. В 17-м году убивали русскую аристократию, настоящих русских патриотов, на смену которым пришла голытьба. А в перестроечные и последующие годы убивали аристократию кино, театра, музыки. И пришла шальная «попса» из подворотни. Убили кино. Почти убили театр. Убили песенную культуру. Сколько крупных мастеров этого не вынесли и ушли раньше срока! Выжили единицы, в их числе – Ваш покорный слуга.

– Все это печально, конечно, но для чего тогда нужен Союз кинематографистов?

– В прежние времена Союз кинематографистов, как и союзы композиторов, писателей, художников, реально помогал людям. Помогал путевками, машинами, квартирами, просто деньгами. Это все были, по сути, профсоюзы, которые занимались не столько идеологическими, сколько социальными вопросами, поддерживали талантливых людей, давали им возможность заниматься любимым делом. А сейчас я даже не знаю, для чего они существуют. Я давно не был в Союзе писателей, уж и не помню, в котором из них состою. А в Союз кинематографистов я изредка захожу для того, чтобы с кем-то встретиться, переговорить о делах да чашку кофе выпить.

– А сами Вы кому-то помогаете?

– Я ведь не госчиновник, не олигарх какой, я делаю то, что могу, что умею.

У меня уже готов новый сценарий под названием «Дед Иван и Санька» – история о бродягах, о старике и маленькой девочке 12-ти лет. Это будет небольшой сериал, всего 8 серий. Одна из самых страшных проблем нашего Отечества – забытые государством старики и дети. Ситуация сейчас хуже, чем в 20-е годы прошлого века, когда улицы кишели беспризорниками и людьми без определенного места жительства. Но тогда эта проблема возникла в результате революции и последовавшей за ней гражданской войны, а сейчас-то что?! Не могу сказать, что вот я прямо бью в набат, но, во всяком случае, какое-то внимание к проблеме я, конечно, привлеку.

– Общественной деятельностью занимаетесь охотно?

– Я уже 18 лет возглавляю фестиваль стран СНГ и Балтии в Анапе «Киношок».

А вообще-то в последние годы отошел от общественной жизни. У меня есть моя творческая жизнь, мне ее вполне хватает. Я 14 лет президентствовал в «НИКЕ», а потом при участии Юлия Гусмана был мягко отстранен от должности. Но не расстроился.

– Об этом писать?

– Как хотите, мне все равно.

– Вообще, много уВас недоброжелателей, и часто ли они мешают работе?

– Естественно, находятся люди, которые меня не любят. Кто-то из зависти, кто-то от нечего делать. Но каких-то серьезных преград они мне не создают. Может быть, я достиг такого уровня, когда мешать мне – означает мешать российскому кино и, в какой-то мере, системе? Трудно сказать. Но гораздо больше тех, кто относится ко мне хорошо. Вот на Дону меня настолько любят, что я туда езжу с опаской. Спиться можно! В конце сентября прошлого года я был в Ростовской области, в Староческасске. Я просто расплакался. Полынь, камыш, Дон, куреня стоят… Это ведь мои края, я же родился на хуторе! И я дал казакам слово, что сниму сериал о донской земле. Полагаю, что получится вполне достойная картина. Это будет подарком моей Малой Родине, моему родному краю, казачеству.

СОСТОЯВШИЙСЯ ЧЕЛОВЕК ВСЕГДА СЧАСТЛИВ

– А есть заветная мечта, идея, которую пока не удалось реализовать? Скажем так, то, что Вы хотели бы оставить после себя, как памятник самому себе…

– Моя судьба сложилась абсолютно счастливо. У меня вот сейчас уже 56-й сценарий в производстве, а это достаточно много. Практически все свои замыслы я реализовал. Пара-тройка моих фильмов, думаю, навсегда войдут во все энциклопедии мирового кино. Так что я ничего особенно не хочу. У меня только одна мечта – чтобы государство повернулось лицом к нашей культуре. Чтобы поняло, что без культуры оно не может существовать. В противном случае это будет совершенно пустое, бездуховное пространство без национальной песни, национальной живописи, национального мышления.

– Хобби есть какое-нибудь – бабочки там, марки, гольф?..

– Работа. И только. Ну, по утрам – силовая гимнастика. Но это для здоровья.

– Хорошо, а свободное время как проводите?

– У меня его попросту нет. Я не могу себе позволить поспать часов одиннадцать. Даже в выходной день. С другой стороны мне это нравится. Это большое удовольствие, когда ты настолько востребован. Разве что с друзьями иной раз соберемся; у меня три друга…

– Кто, если не секрет?

– Это мой продюсер из Питера Леонид Маркин, художник Никас Сафронов, да еще один высокий чиновник из органов, которого зовут Николай Иванович, о фамилии его я умолчу. Настоящих друзей и не должно быть много.

– Дети пошли по Вашим стопам?

– Сын Иван работает художником-постановщиком. Ему 27 лет исполнится в феврале, и у него в активе уже 6 картин. Живет в Питере, очень любит этот город, возвращаться в Москву пока не собирается. А дочка Маша закончила в свое время ВГИК, поработала на телевидении, потом решила, что в наше время лучше заниматься мелким бизнесом, чем трепать себе нервы, растрачиваться на скучные проекты. И я ее прекрасно понимаю. Я очень люблю своих детей и горжусь ими. Жалко, что нет на свете моей жены Тамары. Если на первом этапе жизни меня «сделала» мама, поддерживая мои начинания, с пониманием к ним относясь, то на втором – супруга. Но она ушла двенадцать лет назад. А жениться я после этого не захотел.

– Вы считаете, что полностью состоялись?

– Да. И я абсолютно собой доволен. Состоявшийся человек всегда счастлив, а я таким являюсь. У меня нет проблем ни с работой, ни с вдохновением, ни с реализацией замыслов, ни с количеством поклонников моего таланта… У меня нет сейчас той планки, до которой хотелось бы дотянуться. Я просто работаю и живу.

«Аргументы неделi», 12 марта 2009 г., № 10

Страна книги

Иерусалим как международная кузница писательских кадров

Евгений Минин – человек неутомимый. Он не только без устали пишет стихи и пародии, но и организаторскими способностями не обделен. Созданный им «Международный Союз Писателей Иерусалима» активно привлекает в свои ряды авторов из других стран, в том числе и из России. О том, что же это за структура такая, мы и беседуем.

– Евгений, уже год как существует МСПИ, председателем которого ты являешься. Вроде бы пора подводить итоги?

– В принципе, мы выполнили поставленные задачи – выпустили два номера журнала «Литературный Иерусалим», вышел пятый номер юмористического альманаха из серии «Израиль улыбается», проведён конкурс с денежными призами для трёх победителей на лучшее стихотворение об Иерусалиме. Важно, что практически удалось создать медийную компанию, в которую, наряду с издательской группой МСПИ, входят Общинный дом, где всегда можно получить зал для презентации, и типография «Ной», обеспечивающая качественное печатание книг и журналов для Союза.

– Но что означает в новом Союзе слово «международный»? При чем тогда Иерусалим?

– Это говорит о том, что каждый талантливый писатель, независимо от места проживания, может стать членом нашего Союза. В Фейсбуке есть блог, где расписаны условия для желающих вступить в МСПИ. А почему Иерусалим, – так это по местонахождению МСПИ, который считается членом Израильской Федерации Союзов писателей, но находится в столице Израиля – в Иерусалиме. Появился термин «безрубежье» (русской литературы), а в этом пространстве находятся все авторы, пишущие на русском языке, независимо от места проживания. А сотрудничество журнала «Литературный Иерусалим» с московским «Дети Ра», питерским «Зинзивер», красноярским «День и Ночь», газетой «Московский Комсомолец», американской газетой «Еврейский мир», порталом «45-я параллель» даёт огромные возможности для публикации в России авторам нашего союза.

– А для чего израильским писателям очередной СП, что он им дает? Тут в России-то не знаешь куда деваться от всех этих творческих союзов, объединений…

– Концепция МСПИ – заявить о себе, о своих авторах в метрополии. В Израиле у русскоязычного автора нет перспектив, ему некуда расти, развиваться. Всего несколько журналов и несколько газет на русском. Пожилая часть активных русскоязычных читателей перемещается в лучший из миров, а наши дети в основной своей массе предпочитают иврит и английский языки. Союз как организация имеет больше возможностей для контактов с подобными объединениями метрополии, представляет наших авторов на престижных конкурсах. Уже есть победители и лауреаты российских и зарубежных конкурсов, таких, как Конкурс памяти Бродского, Волошинский конкурс, конкурс Балтии и т. д.

– В России статус писателя заметно упал в постперестроечные годы, а у вас как в этом плане?

– В Израиле у основной массы русскоязычных писателей вообще нет статуса.

Наших авторов не переводят на иврит, что могло бы дать возможность получать какие-то гонорары. Если переводить свои произведения частным образом, то это стоит немалых денег. У меня когда-то была мысль выпустить двухтомник переводов поэзии и прозы русскоязычных авторов, но, сделав калькуляцию, я оставил эту затею. Людей, готовых вкладывать деньги в литературу, у нас (как и у вас) не так много.

– Израильский писатель (если говорить о русскоязычных) ориентируется на какого читателя – местного или российского?

– Мы ориентируемся в меньшей степени на израильских русскоязычных читателей, которых, к сожалению, становится всё меньше, а в большей степени на читателей метрополии, хотя и там всё меньше читают. И, слава Богу, многие наши писатели находят своих издателей, печатаются и приходят читателю. Много делает в этом смысле Иерусалимская Русская библиотека, устраивая литературные вечера, пропагандируя произведения израильских авторов..

– В чем особенности вашего литпроцесса, есть какие-то отличительные черты, присущие только вашим писателям?

– Израиль называют страной книги – Торы. А жить в Иерусалиме и не пропитаться аурой этого бесподобного города – невозможно. И мы, вольно или не вольно пропитавшись этим духом и истиной еврейского народа, отражаем это в зеркале стихов и прозы. Также, постоянно живя на грани войны, помня трагедию Холокоста, наши писатели становятся мудрецами и философами, Ощущение того, что живёшь в своей стране, где можешь писать о чём угодно, поднимать любые проблемы – великое счастье, несмотря ни на что и вопреки всему!

– Получается, что иные ваши писатели больше известны в России, чем на Земле Обетованной? Да вот тот же Губерман или Дина Рубина, допустим…

– Среди репатриантов, конечно, наши писатели известны, их вечера собирают полные залы. Например, на всех презентациях «Иерусалимского журнала», который проводится в большом зале дома замечательного израильского поэта Ури Цви Гринберга, всегда полный аншлаг, яблоку негде упасть. А вот среди коренного населения нас практически никого не знают, может быть за редким исключением, поскольку очень мало переводят, насколько я располагаю информацией.

– В Израиле привечают многих известных писателей из России. Значит, не все так плохо?

– Конечно, мы уехали из России, но не уехали из Русской литературы. И на вечера памяти покойной Риммы Казакова или здравствующего Александра Кушнера и многих других писателей из метрополии собираются многочисленные почитатели их таланта. Что сказать – пока в Израиле живут русскоязычные литераторы, русский язык будет звучать во всех уголках нашей страны. Это как в анекдоте – встречаются два израильтянина и один говорит другому: «Ты посмотри, сколько репатриантов из России приехало. Как ты думаешь, какой язык скоро в Израиле будет вторым?» – «Иврит!»

«Литературная Россия», 7 августа 2015 г., № 29

Одесса – русский город

Всеволод Непогодин считает, что юго-восток Украины не будет налаживать диалог с «киевской хунтой»

Всеволод Владимирович Непогодин – прозаик, публицист. Родился в 1985 году в Бобруйске. Окончил Одесский институт финансов. Автор романов «Generation G» и «Французский бульвар», финалист премий «Национальный бестселлер» и «Дебют». Сотрудничает с порталом «Свободная пресса» и газетой «Известия». Живёт и работает в Одессе.

– Каково это – быть русским писателем на Украине?

– Уместнее было бы спросить: «Каково быть русским патриотом на Украине?» Писатель я лишь в тот момент, когда пишу, а всё остальное время я бываю в различных социальных ролях. Я не переношу писательских сборищ, творческих объединений, литературных вечеров, встреч с читателями. На русских патриотов у нас поглядывают с опаской и откровенно побаиваются. Трусливые прихвостни Запада прекрасно понимают, что русские в случае чего не спрячутся по норкам, а с оружием в руках пойдут отстаивать свои взгляды и верования.

– Наверное, это накладывает на человека некоторые обязательства.

Особенно в наши дни, когда…

– Ничего это не накладывает… Я – человек настроения, свободный от предрассудков. Хочу – иду на пророссийский митинг. Хочу – иду на пляж, фотографирую чаек планшетом и выкладываю снимки в интернете. Разговоры о «великой миссии русской литературы» и «священном долге русского писателя» давай оставим для филологов, протирающих штаны на кафедрах словесности.

– Но есть ведь писатели (или люди, выдающие себя за писателей), которые очень неплохо устраиваются, живя по принципу «и нашим, и вашим»?

– Так это старая одесская жизненная установка: «Одним задом на два базара». Самый яркий пример – это старый графоман Борис Херсонский, публикующий свою рифмованную сионистскую пошлость во многих российских литературных журналах и одновременно выставляющий себя патриотом Украины, сюсюкаясь с бандеровскими приспешниками.

– А ты не боишься, что у тебя как у явно прорусского, пророссийского автора возникнут какие-то проблемы? Всё-таки ситуация в Одессе, в юго-восточных регионах Украины далека от того, чтоб её можно было назвать хоть относительно стабильной. Передают, что бродят какие-то националистические отряды, устраивают провокации…

– Проблемы возникнут у всех, кто на юго-востоке Украины посмеет вступить в конфронтацию с пророссийскими сторонниками. А меня могут разве что объявить персоной нонграта в местной синагоге, где я и не бывал никогда. Националистические отряды на юго-востоке – это всё профанация. Бандеровцы за копейки рекрутировали немощных студентов-первокурсников, боящихся собственной тени, и они неумело пытаются изображать нечто устрашающее.

– Очень много разговоров о том, что никакого неофашизма на Украине нет, что всё это кремлёвская пропаганда. Ну, вот я спрашиваю у тебя как у очевидца, одессита: насколько правые сильны? Или же насколько их влияние преувеличено?

– Никакая это не пропаганда. Действительно, в Карпатах долгие годы целенаправленно готовили боевиков и экстремистов. Но кого подготовили в итоге? Если избивать толпой девяностолетнего ветерана Великой Отечественной войны, то правые сильны, но попадись им на пути российский ОМОН – они мигом разбегутся.

– А кто такие «титушки» и куда они вдруг подевались? О них ведь тоже много разговоров было…

– «Титушки» – наёмные неквалифицированные мордовороты. На данный момент в их услугах отпала необходимость.

– Но вот отряды самообороны – они из кого состоят? Блогеры взахлёб пишут, что это переодетые российские военные.

– Отряды самообороны – это молодёжь из патриотических клубов. Они чтят память своих дедов и не хотят фашистской диктатуры на своих землях. Только и всего.

– Как в Одессе восприняли присоединение Крыма к России? Что говорят простые люди, интеллигенция?

– Положительно восприняли. Простые люди одобряют присоединение, а интеллигенции в Одессе давно уже нет. Есть только группа фуршетных стололазов, не создающих никаких культурных ценностей и постоянно рыскающих по мероприятиям в поисках съестной халявы.

– Украина отдала Крым без боя. Может, он ей и не нужен особо был?

Я года три назад оказался в Крыму, и там почти все говорили о том, что хотят жить в России. Вот прямым текстом: «Хоть бы нас Россия забрала за украинские долги!» Ни в какие подтасовки референдума я не верю, поскольку сам общался с крымчанами.

– Крым был нужен разве что некоторым украинским олигархам как место летней резиденции. Крымчане устали от бездействия постоянно меняющихся украинских властей и сделали правильный выбор в пользу России. Уверен, что они не разочаруются в своём решении.

– А ты не исключаешь возможности, что и Одесса, и вообще весь юго-восток станут частью российской территории?

– Не исключаю. Юго-востоку надоели западенцы-бездельники, которые пытаются диктовать нам свои порядки. Промышленным регионам экономически выгоднее было бы стать частью России. Одесса – русский город, где ничего не напоминает об Украине.

– А если этого не произойдёт – как будут развиваться события? Всё-таки жители этих регионов занимали недвусмысленную позицию по отношению к новым киевским властям. И как теперь они будут налаживать диалог?

– Никто не будет налаживать диалог с фашистской хунтой. Скорее всего, будут массовые протесты, митинги. Не исключено, что будут и вооружённые столкновения с человеческими жертвами.

– Что будет с русским языком на Украине? Вот недавно новые власти лишили его статуса регионального. Я не спрашиваю: зачем, мне интересно – а что же дальше?

– Русский язык был, есть и будет основным языком общения юго-восточных областей. Его статус не изменится, несмотря на любые законодательные изменения и кадровые перестановки во властных кабинетах. Всё с ним останется по-прежнему.

«Литературная газета», 9 апреля 2014 г., № 14

«Младшей сестре» уже 50

31 октября еженедельнику «Литературная Россия» исполняется 50 лет.

Сегодня мы задаём вопросы главному редактору издания Вячеславу Огрызко.

– Вячеслав Вячеславович, какие мероприятия вы планируете провести в связи с юбилеем?

– 8 ноября будет вечер в Доме национальностей, потом 22 ноября – в Центральном доме литераторов. Мы будем рады видеть на этих мероприятиях и всех наших коллег из «Литературной газеты». Ваша газета для нас как старшая сестра.

На этих вечерах мы представим две наши новые книги: «Дитя хрущёвской оттепели. Предтеча «Литературной России»: документы, письма, воспоминания» и мою работу «Дерзать или лизать: Историко-литературное исследование».

Если успеем, то привезём ещё сигнальные экземпляры четвёртого тома собрания сочинений Юрия Кузнецова с комментариями Евгения Богачкова (Юрий Поликарпович был большим другом нашей редакции) и очень необычный том «Всё о Сенчине». Плюс мы сдали в типографию книгу «Селькупская литература» (с 2001 года издаём целую серию, посвящённую вопросам формирования и развития литератур малых народов Севера; данная книга будет восемнадцатой по счёту).

– А литобщественность как реагирует? Наверное, вас уже начали заваливать поздравлениями?

– Литобщественность реагирует хорошо. Все ждут банкета. А мы, в свою очередь, ждём от общественности острых материалов. Нашу газету интересует всё: как живёт русская глубинка, куда делась общеписательская собственность, почему на федеральных каналах не показывают замечательные фильмы Константина Одегова…

– А власти? Министерство культуры, например…

– Власти, как всегда, заняты только собой. Сколько лет мы просим Министерство культуры решить хотя бы один вопрос – бюджетной подписки сельских библиотек и школ. С «толстыми» журналами после встречи писателей с Владимиром Путиным министерство проблему вроде бы решило. А нашу газету прежний министр забыл. Хочется верить, что новый министр найдёт механизм, как помочь провинциальным библиотекам подписаться на наше издание.

С региональными властями ещё хуже. Я, например, уже несколько лет не могу достучаться до нового губернатора Ханты-Мансийского округа. Там уже у писателей забрали трёхэтажный дом, отдав особняк миграционной службе. А главное – власть в упор не замечает талантливых хантыйских и мансийских писателей.

Много что обещают и власти Республики Коми. С одной стороны, ещё год назад они на словах всячески поддержали наш проект «Взгляд «Литературной России». А с другой – ничего для его воплощения до сих пор не сделано. Помощники руководителей, похоже, всё заболтали.

Власти Югры, Республики Коми, Камчатки, Чукотки и целого ряда других регионов, похоже, любят, когда их облизывают. А сама литература им, видимо, до лампочки.

– С 1958 года, с момента своего образования, газета называлась «Литература и жизнь». Почему решено было её переименовать, кто был инициатором этого?

– В какой-то момент редакция газеты сама дала для этого повод. Отпала надобность выслуживаться перед начальством всех мастей. Ведь не зря в писательских кругах одно время газету сокращённо называли «Лижи». Надо было дерзать, а не обслуживать руководство Союза писателей и партаппарат. Один из бывших сотрудников газеты – Константин Поздняев ещё в 1961 году везде и всюду говорил: надо всё менять или закрываться.

Дебаты продолжались больше года. Я нашёл в архиве неизвестную телеграмму Шолохова по этому вопросу, адресованную главному партийному идеологу Суслову. Классик боялся, что под флагом перемен аппарат хотел добить русскую литературу и вообще лишить писателей своей газеты.

Много споров было о новом названии. Но тут победила точка зрения Леонида Соболева. Были споры и о том, кому возглавить газету. Часть литературного генералитета настойчиво продвигала кандидатуру Константина Симонова. Другая отстаивала Поздняева.

Окончательно вопрос о преобразовании нашей газеты был решён 31 октября 1962 года на заседании секретариата ЦК КПСС. Провести эту реформу власть поручила Поздняеву. Симонов взял самоотвод, сославшись на необходимость дописать вторую книгу «Живых и мёртвых», но он согласился войти в обновлённую редколлегию.

– Вы являетесь главным редактором с 2004 года. Что вам лично удалось сделать в плане реорганизации редакции, популяризации издания, распространения и проч.?

– Я бы предпочёл говорить о том, что ещё не сделано. Мы пока не одолели все торговые сети, поэтому наша газета продаётся далеко не во всех газетных киосках. Есть сложности с техническим перевооружением. Давно пора выпускать газету в цвете. Да и на сайте кое-что следует поменять. У нас есть сейчас свои странички в фейсбуке, твиттере и «ВКонтакте». Но всё это надо развивать.

– Какой вы видите «Литературную Россию» в будущем?

– Наша цель – сделать газету свободной трибуной, открытой для разных литературных течений и мнений. Это главное.

«Литературная газета», 31 октября 2012 г., № 43

«Задача сорвать национальную книжную выставку-ярмарку была первоочередной»

Из беседы с экс-гендиректором международных книжных выставок и ярмарок с 1992 года Николаем Овсянниковым.

– Но на ММКВЯ помимо коммерческой литературы были широко представлены и социальные проекты. Помнится, был даже стенд из ДНР, да и крымский был с очень интересной экспозицией.

– Крым – это отдельная история. Это сейчас, когда мы празднуем годовщину присоединения Крыма, все выдохнули, поняли, что на поддержке Крыма можно получить дополнительный карьерный и финансовый капитал. Руководители Роспечати, думаю, тоже надевали георгиевские ленточки и радовались перед камерами. А в 2014 году, когда я включил издательства Крыма в число участников ещё весенней выставки «Книги России», чиновник Роспечати сказал мне: «Кто вы такой, чтобы принимать политическое решение? Если Крым будет на выставке «Книги России», я вам этого не прощу».

Разумеется, крымские издательства на выставке «Книги России» были. И не просто были. Крым стал центральным экспонентом. Для меня это было проявлением моей гражданской позиции. Как можно отказать людям, которые звонят, пишут с одной просьбой – дайте нам возможность показать, что мы часть России, мы часть её культурного пространства, мы с вами! И мы им такую возможность предоставили. Замечу – на безвозмездной основе. Считая это своим долгом. Тогда же мы провели и акцию «Книги для детей Крыма». Реакция чиновников Роспечати на неё меня, честно говоря, ошеломила: «У них там что, наводнение? Землетрясение? Ничего этим идиотам не давать». Вот такие патриотизм и поддержка соотечественников…

«Литературная газета», 25 марта 2015 г., № 12

Возвращение Лени Голубкова

Актер Владимир Пермяков пробует себя в различных амлуа и жалеет, что не родился в США

ОТ ГОЛУБКОВА ДО ГИТЛЕРА

– Владимир, в свое время, как утверждал ВЦИОМ, вы опережали по популярности и Ельцина, и Лужкова, и Пугачеву с Киркоровым. А как сейчас обстоят дела?

– Теперь, конечно, все иначе. Популярность уже не та, подросло новое поколение, которое обо мне знает понаслышке. Тем не менее, я снимаюсь в кино, в сериалах, в рекламе. Сейчас, к примеру, в театре ДОК я играю в пьесе «Профессия Ленин» сразу три роли: таксиста-пьяницу, активиста парткома и Адольфа Гитлера. Критики утверждают, что роль Гитлера мне особенно удалась.

– Говорят, вы еще и как драматург выступаете?

– Это слишком громко сказано. Я написал пьесу «Рождение младенца» и мы ее сейчас начали репетировать в театре «Театрон».

– А не досадно, что в вас видят прежде всего Леню Голубкова, а уже потом актера и начинающего драматурга Владимира Пермякова?

– Никакой досады. Счастье, что я исполнял эту эпохальную роль. Сколько лет прошло, а люди до сих пор помнят. Что касается актерской карьеры, то ее в Москве без связей и какого-то блата сделать практически невозможно. Я ведь приехал издалека, я на своей шкуре ощутил, как в столице относятся к приезжим. Другое дело – я хочу и могу доказать, что способен на большее, и быть только лишь Голубковым не хочу. Но и отказываться от него было бы не совсем честно в моем случае. Без Голубкова я бы сейчас вообще прозябал в безвестности.

– Как вы попали в эти ролики? Кто-то конкретно утверждал на роль Лени?

– Первоначально на роль Голубкова приглашали другого актера. Но перед съемками он куда-то пропал, и в картотеке «Мосфильма» режиссер увидел мою фотографию. Мне позвонили, пригласили подъехать, при этом посоветовали одеться похуже. Так что это чистая случайность.

НЕ ХАЛЯВЩИК И НЕ ПАРТНЕР

– Тяжело вам пришлось после развала МММ?

– Мне всегда было тяжело. Когда я приехал в Москву из тобольского театра (а сам я вообще из красноярского края), мне приходилось трудиться на трех работах, чтоб как-то оплатить жилье, питаться и одеваться. В МХТТ платили копейки, поэтому я там еще убирался и распространял билеты. Реклама МММ пришлась очень кстати, кусок хлеба я имел. Но когда эти ролики перестали выходить, я остался у разбитого корыта – ни денег, ни работы, никаких перспектив. Сейчас, конечно, полегче, но тоже не фонтан. У меня даже автомобиля нет…

– Считаете себя обделенным?

– Мне немного не повезло родиться в России. В США я был бы звездой Голливуда. Там человек с популярностью Голубкова только на рекламе сделал бы огромное состояние, не говоря уже о том, сколько бы заработал в кино.

– К негативному отношению от вкладчиков МММ как относитесь?

– Нельзя сказать, что этого негатива так уж много, но было, конечно. Как это ни парадоксально, но больше всего возмущались те, кто никаких акций не только не покупал, но и в глаза их не видел. Какие-то совсем уж древние бабки и дедки, которые просто где-то слышали, что некий Голубков всех обманул. Нормальные-то люди понимают, что я всего лишь актер, который на этой роли ничего не заработал.

– С Сергеем Мавроди часто видитесь?

– После того, как он освободился из мест заключения, мы с ним снялись в трех телепередачах, общались. Он совершенно не такой, каким его представляют. Вовсе это не мелкий жулик, не обманщик. Это яркая личность. Действительно финансовый гений и совершенный бессребреник, которому хотелось всех осчастливить. Посмотрите, как живут наши олигархи. А он и тогда ездил на «Жигулях», и теперь. И тогда имел двухкомнатную квартиру, и сейчас. Романтик…

– Вы бы вложили свои деньги в МММ?

– У меня их в то время не было. Но если бы имелись – вложил бы…

ГОЛУБКОВ КАК СПАСИТЕЛЬ НАЦИИ

– А можно ли сейчас реанимировать Голубкова?

– А он никуда и не исчезал. Он живет сам по себе, как образ, как легенда. В некоторых фильмах я сейчас играю именно Леню Голубкова. Но если говорить конкретно о рекламе, то, наверное, в каких-то социальных роликах его вполне можно было бы показывать. Сейчас, в условиях кризиса, Леня мог бы поддерживать людей, призывать их не отчаиваться, быть экономными и благоразумными, не покупать всякую чепуху, не вкладывать деньги в сомнительные проекты. Это принесло бы немалую пользу народу.

«Аргументы неделi», 28 мая 2009 г., № 21

«Я никогда не бросался в политику…»

Олегу Попцову 80 лет

Олег Максимович Попцов – писатель, журналист, политический деятель. Родился в 1934 г. в Ленинграде. Пережил блокаду. Окончил Высшую лесотехническую академию по специальности «учёный-лесовод» в 1959 г., позднее – Высшую партийную школу (ВПШ) ЦК КПСС. Работал помощником лесничего вКрасноярском крае, затем перешёл на комсомольскую работу. После окончания ВПШ – секретарь Ленинградского обкома ВЛКСМ, с 1965 г. – сотрудник центрального аппарата ЦК ВЛКСМ в Москве.

1968–1990 гг. – главный редактор журнала «Сельская молодёжь».

Март 1990 г. – первый заместитель главного редактора газеты «Московские новости» Е. В. Яковлева.

4 марта 1990 г. избран депутатом Верховного Совета РСФСР, член депутатской группы «Гласность», стал членом комитета по СМИ.

14 июля 1990 г. – назначен председателем Всероссийской государственной телерадиокомпании (ВГТРК).

15 февраля 1996 г. – освобождён от обязанностей главы ВГТРК.

С апреля 1996 г. – сотрудник «Общей газеты» Егора Яковлева.

С февраля 1997 г. – генеральный директор Издательского дома «Пушкинская площадь».

9 февраля 2000 г. – назначен президентом – генеральным директором ОАО «ТВ Центр».

С 2001 г. – президент Евразийской академии телевидения и радио (ЕАТР).

21декабря 2005 г. совет директоров канала ТВЦ отправил Олега Попцова в отставку «в связи с истечением контракта», согласно официальному сообщению.

С 2009 г. – член Экспертного совета международного аналитического журнала «Геополитика».

Автор около 20 литературных произведений, в том числе «Хроника времён «царя Бориса» (1995) и «Тревожные сны царской свиты» (2000).

– Вы – автор десятков книг, но ваше имя ассоциируется у среднестатистического россиянина прежде всего с ВГТРК и ТВЦ. Не досадно, что как писателя вас меньше знают? Или это закономерно, учитывая падение интереса к чтению и повышенному вниманию населения к телевидению?

– Я думаю, это несколько упрощённое толкование ситуации, хотя и не лишённое здравости. Слова «времена не выбирают» стали устойчивым афоризмом. Было время, когда я являлся главным редактором журнала «Сельская молодёжь». В момент моего прихода на этот пост у журнала был смешной по тем временам тираж – 37 тысяч. Когда я уходил, а проработал я там более 20 лет, он стал одним из самых популярных изданий в стране с тиражом в 2 миллиона 800 тысяч. Журнал плюс семитомное приложение героико-приключенческой прозы «Подвиг».

В те времена я был известен и как редактор едва ли не самого острого журнала в стране, и как писатель. Депутатом Верховного Совета в 90-х годах я стал на пике именно этой своей популярности. Моё появление во главе ВГТРК, а затем ТВЦ было неким продолжением моей редакторской и писательской предыстории. И там, на телевидении, я продолжал придумывать новые проекты. Я придумал информационно-политическую программу «Вести». Рассказывать, какие муки ада я пережил, отстаивая эту идею, не хватит всей нашей беседы, но это к слову. Я сделал с десяток документальных фильмов с участием ключевых фигур 90-х годов, документальный сериал «Заплыв слепых» о младореформаторах и многое другое. Но именно моё творчество на телевидении принесло мне известность. Утрата интереса к чтению, бесспорно, присутствует, но виновато в этом не телевидение, а интернет. Однако интернет – не воплощение творчества, а опережающее всех и всё средство коммуникаций. Кстати, чрезвычайно далёкое от культуры. Раньше обо всём можно говорить было на кухне, а теперь в интернете.

– А что дало вам телевидение как автору? Другое зрение, массу впечатлений, которых обычный автор лишён?

– Иное постижение мира. Произошла материализация таких понятий, как «народ», «власть». Раньше ты считал реакцию читателя длительным процессом. А на телевидении, радио ты понял, что такое мгновенная реакция. Сегодня на телевидении сплошь и рядом совершаются кадровые просчёты. Считается, что главный ресурс для телевидения в качестве ведущих – актёры. Увы, это заблуждение. Актёр научен запоминанию продиктованной роли. А человек, пришедший на телевидение, должен уметь думать. И умение импровизировать в этом случае – его главный козырь. В моей практике было много случаев, подтверждающих подобную закономерность, но один запомнился. Я придумал передачу «Клуб ворчунов», построенную полностью на импровизации. И должен признать, что потерпел полное фиаско. Ни один из известных юмористов, актёров, приглашённых для участия в передаче, не был способен импровизировать на незапрограммированную тему. А вся передача предполагала именно эту взрывную внезапность, когда каждый ворчит по своему поводу: один об изменившей ему жене, другой рассказывает, как отключили свет во время спектакля, третий – как в институте выдали зарплату фальшивыми купюрами. Я не буду называть имена участников этих передач, очень известных персонажей. Но после четырёх передач я был вынужден снять программу с эфира.

– Многие писатели мечтают попасть в «ящик», а вы этими «ящиками» заведовали. Можно ли сказать, что при вас литературы на телевидении было больше?

– Культуры, театра, сатиры, разумеется, стало больше. Сам факт появления таких личностей, как Калягин, Говорухин, Успенский, в роли ведущих еженедельных телевизионных программ о чём-то говорит. Появление детских передач тоже стало знаковым экспериментом. Не могу сказать, что он всегда был удачен. Но он был.

– Если вернуться к мегапопулярной когда-то «Сельской молодёжи»… Нынешняя молодёжь, хоть сельская, хоть городская, слыхом не слыхивала о таком издании. Как вы думаете, журналы окончательно ушли в прошлое, уступив место «Твиттеру», «Фейсбуку», другим социальным сетям и электронным СМИ?

– Ну, относительно того, что, «слыхом не слыхивали», это, мягко выражаясь, не совсем так. Каждый день, когда я появляюсь на улице, меня непременно узнаёт кто-то из прохожих. Бесспорно, прежде всего в этом виновато моё телевизионное прошлое. Но не только. Начинается разговор, как правило, с телевидения, но затем плавно переходит на проблемы жизни, и непременно возникают воспоминания моих собеседников о журнале «Сельская молодёжь». Эти люди были и читателями, и подписчиками журнала, и память о тех днях жива. Уйдут ли журналы в прошлое раз и навсегда? Однозначно – нет, как и не уйдут газеты. У читателя, зрителя, слушателя должен быть выбор. Человек по своей сути консервативен. Он подвластен привычкам и не намерен от них отказываться. Я – постоянный читатель «Литературной газеты», «Независимой газеты» и «Московского комсомольца». Слежу и за другими. Но эти три у меня постоянно на письменном столе.

– Вас как писателя, редактора и издателя не может, наверное, не волновать ситуация, когда в «самой читающей» в прошлом стране статус литератора упал ниже плинтуса. Что нужно сделать для того, чтобы писателей снова стали уважать, видеть в них совесть нации?

– Вы правы. Эта проблема у меня вызывает боль. Лихие 90-е нам преподали много уроков. Мы не смогли переварить ту демократию и свободу, которые на нас обрушились. «Ниже плинтуса» упал статус не только литератора, но и учёного, инженера, врача, учителя, более того, слесаря, токаря, фрезеровщика. Мы уничтожили квалифицированный рабочий класс, как, впрочем, и крестьянство. И все эти «фейсбуки», «твиттеры» и в целом интернет превратились в апостолов второй среды информации. Я помню, как появилась газета «Аргументы и факты». Когда я её прочёл, тотчас же позвонил главному редактору и поздравил его: «Ты сотворил невероятное, создал газету второй среды информации. Газету слухов, домыслов и рассуждений. Тебя ждёт сумасшедший успех». Мои слова оказались пророческими. Ныне чрезвычайно популярна интернет-информационная стихия, где присутствуют и ложь, и клевета, и донос. Почему? Потому что это средство коммуникаций, а не средство информации, которые живут по другим нормам и правилам. Мы создали общество, в котором мир созидателей стал не нужен, он мешал младореформаторам. Они как заклинание повторяли одну фразу: «Рынок всё отрегулирует». Вот он и «отрегулировал». А так как мы создали свою модель рынка – жуликоватокриминального, то и бал там правят не высокая культура, литература, наука, новые технологии, а проведённая ранее вороватая приватизация, позволившая разграбить страну, проповедуя обезумевшую демократию и экономические свободы. И как результат – страна в своём развитии откатилась на 20 лет назад. А писатели и их авторитет – это из прошлого, из «поганого совка», который либералы и неолибералы призывали снести до основания…

Что нужно сделать, чтобы писателей вновь стали уважать? Во-первых, им надо достойно платить за их творчество, во-вторых, изменить издательскую политику. Издавать талантливые книги не тиражами 3–5 тысяч, а как минимум 50 тысяч. И профессионально заниматься их распространением и рекламой. Но для этого нужно иметь деятельный и авторитетный Союз писателей, чего ныне нет. Я в прошлом секретарь СП Москвы и СП России. И я знаю, сколь значим был наш труд и каким авторитетом мы пользовались. Союз писателей России должен перестроить программу своей деятельности от «А» до «Я». А вместо этого идёт закулисная возня, которая не вызывает ничего, кроме отторжения. Совесть нации, каковой мы считаем Астафьева, Распутина, Белова, Исаева, Абрамова и других, не рождается просто так. Её провозглашает народ, а проще говоря, читатель. В России испокон веку народ верил великой литературе, а другой в России попросту не было.

– «Хронику времён «царя Владимира» писать не собираетесь? Кстати, какие у вас отношения с нынешней властью?

– Спасибо, что подсказали. Подумаю. Отношения с нынешней властью корректно никакие, потому что их нет. После моего нашумевшего в элитных кругах фильма «Ваше высокоодиночество» я покинул пост главы ТВЦ. Г-н Сурков, как я предполагаю, задал Ю. М. Лужкову вопрос: «Юрий Михайлович, определитесь, вы с кем? С нами или с Попцовым?» После чего контракт со мной решено было не продлевать.

– Вы в последние годы выступаете как публицист, при этом частенько критикуете правящие круги, говорите о необходимости обновления властной элиты. А чего не хватает этой самой элите? Образования? Квалификации? Патриотизма?

– И первого, и второго, и третьего. Современная элита – явление случайное.

Она лишена этапного созревания. Омоложение элиты – тезис абсурдный, ибо элита – это некие гуру, апостолы. А пацаны элитой быть не могут. У власти оказались люди, по сути, не знающие жизни. Моду на взрывное властообладание установили младореформаторы. Характеризуя их, Виталий Игнатенко в своё время очень точно сказал: «К власти пришли люди с высшим, но без среднего образования». В силу этого многие не понимали, чем и кем они управляли. Вот главная причина невыполнения президентских указов. Младореформаторы, получившие власть в стране, не хотели, а проще говоря, боялись привлекать опытных управленцев, потому как понимали, что они заведомо им проигрывают. И тогда началась эта реформаторская истерия. Как неопытному, но руководящему сравняться с опытным? Выход один – объявить новую реформу, и тогда непонимание сути как первого, так и второго будет равным. Поэтому все проходящие реформы имеют удручающий уровень эффективности. А патриотизм из неумения не рождается.

– Если вернуться к писательским делам и на примере основных союзов писателей рассмотреть ситуацию, то мы увидим, что структуры эти не жизнеспособны потому, что возглавляют их люди, которые заняты исключительно своими делами. Они не заинтересованы в том, чтобы помогать собратьям-литераторам. Они хотят только заседать в президиумах, отчитываться об успехах и получать правительственные награды…

– Практически в вашем вопросе содержится ответ: структур писательских много, но большинство из них нежизнеспособны. Честно говоря, я ничего не знаю о деятельности этих союзов, потому что деятельности как таковой я не вижу. И мне не очень понятно, о каких успехах они отчитываются. Раньше съезд писателей был явлением всесоюзного масштаба. А что сейчас? Вот «Литературная газета» – значимое явление в сегодняшней жизни. Так и расставьте все точки над «i». Призовите писателей к единению и создайте новый союз, либо реанимируйте ныне существующий. Общество до сих пор не знает, во что превратилось Переделкино, некогда писательская Мекка. Кто её захватил и что там происходит? Одно ясно – надо открыть глаза обществу на реальность, а уже потом всё остальное.

– Некоторые писатели от отчаяния бросаются в политику, но там и своих активистов хватает. Да ведь и вы когда-то принимали участие в создании «Крестьянской партии России». С какой целью?

– Я никогда не бросался в политику. Это политика и политики втягивали меня в свой мир – часто вопреки моему желанию. Но, как говорится, что было, то было. Политика – явление публичное, и писатели бросаются в политику, чтобы обрести эту публичность. Вы же сами сказали, что статус литератора упал ниже плинтуса. Вот литератор и ищет другой коридор в известность. Если можно Дмитрию Быкову, то почему нельзя мне, рассуждают они.

Что же касается «Крестьянской партии», такая идея действительно была, и я причастен к ней. И России такая партия нужна как организующая сила, объединяющая крестьян. Оглядываясь назад, хочу напомнить, что, понося прошлое, наши неолибералы демонстрируют свою политическую безграмотность. Сейчас, когда мы заговорили о необходимом рывке в развитии сельскохозяйственного производства как нашем ответе на изоляцию, которую нам навязывают Америка и страны Евросоюза, образование крестьянской партии становится довольно актуальным. Присутствие такой партии в парламенте страны необходимо. Крестьянская партия может стать серьёзным шагом к возрождению крестьянства, а значит, и к возрождению России.

– Мы говорим с вами в преддверии вашего 80-летия. Этот юбилей будет как-то отмечаться? Может быть, собрание сочинений ваше выйдет? Или по телевизору покажут документальный фильм о вашем творчестве, цикл бесед, например…

– Отмечаться он будет традиционно: соберутся, я надеюсь, мои друзья, мои единомышленники, уважаемые мною люди. Как и те, кто вместе со мной сделал много значимого. Концерта в Кремлёвском дворце не будет, конечно. Что касается собрания сочинений – оно к юбилею не готовилось. Покажут ли по телевидению документальный фильм о моём творчестве – это вопрос не ко мне, а к телевидению.

Всю свою жизнь я шёл по коридору ревности, так и не поняв, что было поводом к тому. Особой любви ко мне власть никогда не проявляла, чему, как правило, завидуют. Я бы сказал проще: власть терпела меня. Я умел делать дело и, наверное, потому был нужен власти. Что я ценил в своей работе превыше всего? Свободу и независимость. Потому и конфликтов с властью было достаточно, но они были жизненными и даже необходимыми.

«Литературная газета», 28 мая 2014 г., № 21

О Герцене забыли

Из интервью с Инной Птушкиной, крупнейшим в стране специалистом по жизни и творчеству Герцена в канун 200-летия классика.

– Как так получилось, что в этом – юбилейном для Герцена – году у нас в стране не издано ни одной книги о нём? Да и его книг мы среди новинок не обнаружили…

– Год ещё не закончился, может, что-то ещё издадут… Хотя в позапрошлом году вышла книга Ирины Желваковой в серии «ЖЗЛ» о Герцене, но этого, конечно, мало… Ведь как у нас обычно проводятся юбилеи такого рода? Если есть постановление правительства по проведению юбилея писателя, то сразу все бросаются исполнять распоряжения. В данном случае никакого постановления не было.

– Почему этого не видит Министерство культуры, например?

– Я правительственные культурные программы не составляю. Меня не привлекают ни в качестве специалиста, ни в качестве консультанта. Сейчас наша страна занята главной культурно-исторической проблемой – отметить Отечественную войну 1812 года, совпавшую с годом рождения Герцена. И поэтому Герцен оказался не нужен, о его юбилее попросту забыли… Но я, например, знаю, что за рубежом Герценом серьёзно занимаются. Там понимают, что он принадлежит не только XIX веку, а очень даже современен. И западные исследователи жизни и творчества Герцена выпускают книги о нём, пишут монографии.

«Литературная газета», 4 апреля 2012 г., № 14

Российское литературной собрание

Три вопроса Валентину Распутину на встрече Путина с писателями 23.11.2013

– Ваши впечатления от собрания? Оправдались ли ваши ожидания?

– Наверное, необходимо было собрать и тех, и других и попытаться сделать всё, чтобы люди понимали друг друга. Вот так я и вижу это собрание.

– Как вы полагаете, есть ли перспективы у данного начинания, и если да, то какие?

– Дело не в том, что в итоге получится. Новый союз, старый союз… А дело в том, чтобы друг друга понимали и уважали. Вообще скоро союзов не будет. Пройдут ещё какие-то годы, небольшие годы, и не будет никаких союзов. Так же как в других странах.

– Готовы ли вы в дальнейшем сотрудничать с этой структурой?

– Нет. Я уже никуда не вхожу и не хочу.

«Литературная газета», 27 ноября 2013, № 47

Дмитрий Рогозин: «Грузия и Украина развалят НАТО»

Спецпредставитель РФ при Североатлантическом блоке не стесняется в выражениях, ощущая за собой реальную силу

ЗАЩИТНИК УНИЖЕННЫХ И ОСКОРБЛЕННЫХ

– Дмитрий Олегович, с чего Вы решили заняться политикой? Это призвание или просто так сложились обстоятельства?

– Я всегда интересовался политикой. Мне уже в юности стало очевидно, что руководители СССР все больше впадают в маразм, не желая видеть необходимость кардинальных перемен в вопросах управления страной, что нарастает дисбаланс между экономикой и оборонной сферой, который не мог не привести к надрыву сил и коллапсу Советского союза. Революционные события в стране пришлись как раз на мою молодость, и я объективно не мог остаться в стороне от того, что происходило на политической сцене в России в начале 90-х. У страны появилось огромное количество проблем и, к сожалению, я видел неспособность и нежелание той власти решать их. Таким образом, в политику меня привело как призвание, так и объективные обстоятельства.

– Вы стали довольно известны, когда создали и возглавили «Конгресс русских общин» (КРО) в начале девяностых. Создание такой структуры было необходимо?

– После развала СССР огромное количество русского населения оказались абсолютно чужим в бывших «братских» республиках, руководство которых посчитало, что уничтожение и унижение «некоренного» населения страны является главным критерием независимости. Поток из миллионов наших соотечественников хлынул в Россию, где их, увы, никто не ждал: ни работы, ни жилья, не говоря уже о проблемах с получением гражданства. Примириться с этим было невозможно. Я «на ощупь» искал новую форму самоорганизации нашего народа, чтобы вернуть ему право на достойную жизнь и историческую перспективу. И тогда я с группой моих единомышленников решил собрать воедино все зарождавшиеся тогда самодеятельные русские организации, общества соотечественников, славянские центры с тем, чтобы помочь людям общаться друг с другом, обмениваться информацией и опытом, отстаивать свои интересы перед государственными органами. Конечно, наши усилия не шли ни в какое сравнение с масштабами геополитической катастрофы начала 90-х, но просто остаться в стороне мы не могли.

– А как сейчас поживает КРО? Что-то о нем давно не слышно…

– По независящей от меня причине Федеральная регистрационная служба в 2007 г. отказалась зарегистрировать КРО как всероссийскую общественную организацию. Считаю данную позицию ФРС неадекватной и несоответствующей нормам российского законодательства. Тем не менее, КРО продолжает свое существование в качестве неформальной сети общественных объединений граждан России, связанных Интернет-ресурсами. В ряде российских регионов отделения КРО продолжают функционировать, принимая участие в общественной и политической жизни. При необходимости всероссийская и международная сети КРО могут быть оперативно реставрированы и задействованы в интересах России и русского народа.

– Ваша деятельность по защите прав соотечественников оценивалась политиками неоднозначно. Анатолий Чубайс как-то заявил, что «Все, что стоит за Рогозиным – это национал-социализм». Образ такого экстремиста-националиста сильно вредил политической карьере, или, напротив, способствовал росту Вашей популярности?

– Конечно, ругань в адрес политика не способствует росту его популярности, однако, в каждом правиле есть исключения. Когда ругает Чубайс, то это скорее не ругань, а заслуженная награда.

– Часто ли Вы сталкивались с непониманием соратников, лукавством, предательством?

– Некоторые считают, что политика – это грязная работа. Я не согласен с этим.

Политика – это нравственно напряженная деятельность, требующая самоконтроля и отказа от соблазнов. Далеко не все способны с этим справиться. Отсюда частое разочарование народа в политиках. На своем опыте я также испытал, что это такое. Когда бюрократия избрала меня в качестве «главного врага народа», многие из тех, кто слыли моими единомышленниками и соратниками, стали стесняться меня, а при встрече на улице – переходить на другую сторону дороги. Правда, сейчас всё снова изменилось – и те же люди, как ни в чем не бывало, упорно пытаются вновь набиваться в друзья.

– А что случилось с «Родиной»? Почему после успеха на выборах и прохождения этого блока в Думу, Вы сняли с себя все партийные полномочия?

– Влиятельные оппоненты сочли «Родину» слишком успешной, многие стали беспокоиться за свои места, видя рост столь популярного конкурента. Началась жесткая травля партии и лично меня, шельмование в СМИ. Партию стали повсеместно снимать с выборов по ничтожным поводам. Чтобы спасти организацию, я, после тяжелых размышлений, снял с себя все партийные и фракционные должности, предоставив бывшим соратникам и ближайшему окружению самостоятельно сделать выбор: либо вернуть лидера в партию и драться с ним в одной команде – без жалоб на трудности и невзгоды, либо самостоятельно попытаться «договориться» с бюрократией и снять прессинг с партии. Соратники выбрали второе. И где сейчас партия «Родина» – надо спрашивать у них.

– Вас удивило, что Вы, «махровый оппозиционер», были назначены спецпредом России при НАТО?

– «Махровый оппозиционер» – меня еще никто до вас так не называл. Я вообще плохо понимаю, что это означает. Если вы имеете в виду мою работу в партии «Родина», то это была не оппозиция, а альтернатива. Уверен, что конкуренция на политическом уровне полезна для власти, ибо никто не должен считать себя истиной в последней инстанции. Инициативы, которые выдвигала партия «Родина» и ее одноименная фракция в Государственной Думе по вопросам внешней политики, сегодня реализуется в практической деятельности исполнительной власти России. В этом смысле нет никаких противоречий между моими убеждениями и теми задачами, которые передо мной поставил Президент и Премьер-министр в вопросах обеспечения национальной безопасности России и контактах с Организацией Североатлантического договора.

АГРЕССИВНОСТЬ-ПО-РУССКИ

– Вы ведете себя довольно агрессивно с коллегами из НАТО. А как оценить в процентном соотношении военную мощь РФ и европейскую часть НАТО? Возможен ли танковый бросок к Ла-Маншу?

– Я не уверен, что нам нужен танковый бросок к Ла-Маншу. Помыть танки можно и в местах их постоянной дислокации. Что касается моего стиля работы в штаб-квартире НАТО, то я не думаю, что его можно характеризовать как агрессивный. Скорее – жесткий, деловой. Ведь работа в Постоянном представительстве России при НАТО состоит как в участии в дипломатических раундах и заседаниях Совета Россия-НАТО в составе 27 послов, так и в неформальных консультациях, встречах с моими коллегами, работающими в НАТО, а также с послами нейтральных стран и стран ОДКБ. Такого рода встречи требуют выдержки и хладнокровия, а не истерики. Естественно, навыки, приобретенные мной в годы работы в российском парламенте – а депутатом Госдумы я был в течение 11 лет – помогают мне сочетать то, что обычно плохо сочетается. С одной стороны, умение вести переговоры, обращая внимание на мелочи и нюансы. В этом вопросе помогает именно парламентский опыт законотворческой деятельности, когда от каждой запятой на практике зависит конкретный результат. С другой – навыки публичной дискуссии или публичного выступления в крупных аудиториях, что также является частью моей работы. По поручению Центра я довольно часто принимаю участие во всевозможных конференциях, круглых столах с участием западных лидеров и ведущих экспертов европейских стран, а также США по вопросам безопасности.

– Чувствуете за собой силу?

– Чувствую ли я силу за собой? Безусловно. Эта сила – Россия. За свою историю она переживала разные моменты – и подъемы, и унижения – и все же, несмотря на тяжелейшие последствия финансового кризиса, которые отразились на жизни наших сограждан, Россия все-таки на подъеме. Может быть, нам потребуется не менее 10–15 лет, чтобы закачать новый политический адреналин в государственные мышцы. Но, так или иначе, деморализацию конца 80-х – начала 90-х годов мы, слава Богу, прошли. И здесь мне нет дела до чисто механических цифр процентного соотношения военной мощи России и Запада. Победа в войнах (не только в горячих, но и в политических) достигается не только путем силового перевеса, но, прежде всего, перевеса морального. И такое моральное превосходство на переговорах по вопросам безопасности с нашими натовскими коллегами я ощущаю, поскольку именно Россия выступает сегодня за восстановление справедливого и более безопасного мира.

УКРАИНСКИЕ ПРАПОРЩИКИ – БУДУЩАЯ ПРОБЛЕМА НАТО

– Почему мы так боимся вступления в НАТО Грузии и Украины? Ясно же – чем больше стран входят в этот блок, тем он более неповоротлив и переполняется противоречиями.

– Было бы странно, если бы я беспокоился о том, каким будет НАТО: неповоротливым, противоречивым или иным. НАТО для нас – чужая военно-политическая организация. Мы в ней не участвуем и не собираемся участвовать. И не могли бы участвовать, даже если бы и хотели, поскольку никакой политики «открытых дверей» она не проводят. На дверях НАТО стоит фэйс-контроль, который ни при каких обстоятельствах не пропустит Россию внутрь этого альянса. Таковы родимые пятна НАТО, которые она унаследовала со времен «холодной войны». Что касается Грузии и Украины, то мы против их вступления в НАТО не потому, что оно развалит НАТО изнутри, в чем, кстати, я не сомневаюсь. Может быть, мои натовские партнеры не знают, что в России означает словосочетание «украинские прапорщики», что по своей разрушительной силе эта категория бывших граждан СССР адекватна нейтронной бомбе. С той лишь разницей, что нейтронная бомба убивает все живое, но материальные ценности остаются, а украинские прапорщики делают все наоборот. Но если говорить серьезно, то до тех пор, пока НАТО проводит военное и ядерное планирование против России, мы не можем себе представить даже в самом страшном сне, что наши родственники, наши братья и сестры в прямом смысле этих слов могут сидеть на заседаниях военных штабов альянса и обводить красными кружочками российские города в качестве мишеней для военного нападения. Это невозможно в принципе. А поэтому вполне объясним тот факт, что на Украине за вступление в НАТО выступает всего 24 % населения, это значительно меньше количества россиян, поддерживающих идею присоединения России к альянсу – около 36 %. Поэтому Украина и Россия не могут и не имеют права состоять в чужих и враждебных друг другу военных союзах.

– А как быть с Грузией?

– Что касается Грузии, к сожалению, грузинское общество сегодня утонуло в шовинистической истерике. Не зря оно голосует за таких нацистов, как Гамсахурдия, Саакашвили, которые считают, что другие народы, проживающие на территории Грузии, а также соседи Грузии являются людьми второго сорта. Потому и не является случайным то, что приведенный к президентской присяге Саакашвили на волне этих шовинистических настроений устроил кровавую бойню в Цхинвале, сделав таким образом решительный шаг к развалу грузинской государственности. И в этом гнусном деле его пособниками и моральными спонсорами оказались похлопывающие Грузии по плечу «большие атлантические дяди». Именно они фактические выдали грузинскому режиму индульгенцию на решение внутренних проблем исключительно силовыми, грубыми, военными способами. Таким образом «радужная натовская перспектива» подвела Грузию к такому постыдному шагу. Грузия сама в этом виновата. Причем в отличие от моих «политкорректных» коллег, я не склонен винить исключительно Саакашвили и его ближайшее окружение. Грузия вся виновата, поскольку в ней не нашлось ни одного рационально мыслящего человека, который бы выступил против войны в Южной Осетии и Абхазии, против расстрела российских миротворцев, что вообще является невиданным со времен Второй мировой войны актом агрессии против России. Ни одно правительство с 1945 года не отдавало своей армии приказ на уничтожение наших солдат и офицеров. А потому наш ответ в августе прошлого года можно считать чрезвычайно скромным и очень деликатным.

– Видят ли в НАТО опасность от создания совместных сил ОДКБ?

– В НАТО не хотят признавать сам факт существования ОДКБ. Не потому, что не уверены в том, что ОДКБ способна к дальнейшему сплочению, к выработке единой линии в отношении обороны и безопасности в регионе своей ответственности. Не потому, что думают о том, что ОДКБ не может создать собственные оперативные подразделения, имеющие возможность дать жесткий отпор на агрессию против стран-членов, – вовсе не поэтому. Причина одна – США не признают, как они говорят, за Россией права на «сферы влияния». И это притом, что сами США считают сферой своего влияния весь мир. Именно поэтому в Вашингтоне считают, что признание ОДКБ в качестве партнера НАТО приведет к тому, что Запад будет вынужден одновременно признать существование военно-политического союза, ведомого Россией. Именно из-за такой идеологической чепухи сотрудничество между НАТО и ОДКБ по таким вопросам, как умиротворение обстановки в Афганистане до сих пор не возможно.

ПОСЛЕ ВОЙНЫ С ГРУЗИЕЙ НАС ЗАУВАЖАЛИ

– Стали нас бояться в НАТО после победоносной войны с Грузией?

– Я не знаю, стали ли нас бояться в НАТО после войны в Грузии. Но взгляды, которые ловлю на себе при нашем появлении в штаб-квартире НАТО – отличаются от, тех, что были до августа прошлого года. Уважать нас стали намного больше – это факт.

– С какими странами НАТО у России хорошие двусторонние отношения?

– Россия хотела бы иметь хорошие двусторонние отношения со всеми странами, и те государства, которые хотят того же – такие отношения с нами имеют. Это, прежде всего, натовские гранды, такие как Франция, Германия, Испания, Италия, Турция, Нидерланды, ряд государств не столь крупных, но не менее значимых, таких как Греция, Португалия, Норвегия, Люксембург, Бельгия. К сожалению, некоторыми нездоровыми комплексами и не очень стабильным поведением в альянсе отличаются страны, которые недавно стали членами этого т. н. «джентльменского клуба». А некоторые из этих стран (не будем показывать пальцем) порой пытаются наши споры, разногласия, которые объективно возникают между Россией и НАТО, доводить до отвратительной перепалки и истерики. Здесь уж приходится поднимать руку крупным державам, осаживать «натовский комсомол», призывать его к порядку и атлантической дисциплине. В целом же, мы надеемся на то, что в процессе реального практического сотрудничества отношения со странами бывшего восточного блока у нас нормализуются. Мы этого хотим, поскольку нет такой пилы, которая могла бы отпилить Прибалтику или Восточную Европу и перенести их на другой континент. Мы всегда будем жить рядом, а значит, жить надо как добрые соседи.

ОПАСНЫЕ СВЯЗИ

– Что нужно для того, чтобы НАТО и РФ слились воедино?

– А для чего? Случайные связи опасны для здоровья. Россия предпочитает решать проблемы безопасности самостоятельно и не ставить себя в зависимость от других держав. И сливаться с кем-то, брать на себя чужую ответственность, унижать свой суверенитет мы не собираемся.

– Почему НАТО не согласна на совместную деятельность с РФ по ПРО?

– НАТО в вопросах ПРО играет второстепенную роль. Мало того, абсолютное большинство стран-членов альянса даже не было в курсе того, о чем американцы договорились с чехами и поляками в отношении размещения на их территориях третьего позиционного района противоракетной обороны США. Не НАТО «не согласна» на сотрудничество по ПРО, а, прежде всего, те, кто являются авторами этой затеи – США. Тем не менее, последние заявления высокопоставленных представителей нового американского руководства вселяют в нас и наших европейских партнеров надежду, что еще не поздно договориться, как совместно провести анализ существующих или не существующих ракетных угроз и каким должен быть совместный ответ на эти угрозы. А потому будем надеяться, что никому не удастся развернуть у российских государственных границ очередную провокационную и дестабилизирующую мир систему, на которую» России придется, так или иначе, давать свой жесткий военно-технический ответ.

«Аргументы неделi», 26 марта 2009 г., № 12

«Слухи о смерти книги преувеличены»

Так считает автор нашумевшего романа «Поп» Александр Сегень, с которым мы беседуем накануне Всемирного дня книги и авторского права

Сегень Александр Юрьевич родился в 1959 году в Москве. Окончил Литературный институт имени Горького, последние пятнадцать лет в нём преподаёт. Автор романов, повестей, рассказов, книг из серии «Жизнь замечательных людей», киносценариев. Роман «Поп» экранизирован режиссёром Владимиром Хотиненко, фильм был удостоен первой и пока единственной премии Патриарха Московского и всея Руси в области кинематографии. Сегень также является лауреатом премий московского правительства, Союза писателей России, имени Шукшина, имени Булгакова, «Золотой гонг», «Золотой витязь» и других. В настоящее время работает над книгой о патриархе Алексии Втором по заказу издательства «Молодая гвардия» для серии «ЖЗЛ».

– Александр Юрьевич, вы считаете Всемирный день книги своим профессиональным праздником? Что для вас означает этот день?

– Для каждого писателя этот день должен быть важен, хотя лично я доселе и не знал о таком празднике. Для меня писательскими праздниками всегда были дни рождения Пушкина, Карамзина, Льва Толстого, Чехова, Ивана Шмелёва, Шукшина, Евгения Носова и других выдающихся русских литераторов.

– Если сравнить отношение к книге сейчас и лет двадцать назад, то можно поразиться тем переменам, которые произошли за столь короткий срок. Книга практически перестала быть подарком, её всё больше вытесняют электронные носители… Что дальше?

– Мне кажется, слухи о смерти книги несколько преувеличены. Почти всегда, если я дарю кому-то свои книги, вижу в глазах у людей искреннюю благодарность. Так что книга отнюдь не перестала быть подарком. Конечно, это не так, как было двадцать лет назад, но и не так грустно, как кому-то видится.

– Вот вы – активно пишущий и публикующийся писатель. Вы довольны своими тиражами?

– Нет. Своими тиражами я не доволен. Хотелось бы увеличить их раз этак в сто или двести.

– А распространением своих книг?

– Всё зависит от распространителей. Скажем, книги таких издательств, как «Вече», «Молодая гвардия», «Сретенский монастырь», распространяются весьма умело и не залёживаются на прилавках.

– Не досадуете, что в книжных магазинах не всегда можно отыскать хороших авторов?

– На самом деле в книжных магазинах всегда можно найти хорошие книги.

Просто всякого хлама там переизбыток. В последние восемь лет я работаю в жюри историко-литературного конкурса «Александр Невский», каждый год прочитываю до двухсот книг и могу свидетельствовать о большом количестве замечательных изданий, посвящённых выдающимся русским людям. А вот с хорошими рассказами, повестями, романами действительно беда. Их выходит маловато.

– А что необходимо сделать для того, чтобы в книжных магазинах лежал не только ширпотреб, но и качественная литература?

– В книжных лежит не только ширпотреб. Но желательно, чтобы в магазинах так бы и обозначали: «Отдел ширпотреба», «Отдел литературы низкого качества», «Отдел настоящей литературы», «Отдел прекрасной литературы».

– А как быть начинающему автору, который не имеет громкого имени и не может найти издателя?

– Как всегда – пробиваться. Запасаться терпением. Не отчаиваться. А ещё необходима государственная поддержка. Её-то пока и не предвидится, поскольку руководители нашей страны сейчас не любят книгу, равнодушны к писателям. Они забывают, что история человечества существует только благодаря тому, что кто-то эту историю записывал.

– Сегодня, в век электронных технологий, писателю легче пробиться к славе или напротив – труднее?

– Думаю, это не зависит от технологий.

– Вы помогаете издателям продвигать собственные книги? Участвуете в презентациях, каких-то пиар-акциях?

– Да, постоянно. Умные издатели всегда организуют презентации моих книг, и я охотно в них участвую.

– Вообще, насколько необходимо сейчас продвижение творчества при помощи литагентств? Некоторые писатели вполне справляются и без них. Активно ведут блоги, занимаются самопиаром. Вам это чуждо?

– Нет, мне это не чуждо. Но я мало занимаюсь самопиаром. И зря. Всё надеюсь, что кто-то будет меня пиарить. Надо менять отношение к саморекламе. Пока сам себя не похвалишь, мало кто почешется. И литагентства, безусловно, необходимы.

«Литературная газета», 24 апреля 2013 г., № 17

«Только России нужна Украина»

Николай Стариков о едином и великом славянском народе

Николай Викторович Стариков – писатель, историк, политик, общественный деятель. Родился в 1970 г. в Ленинграде. В 1992 году окончил Санкт-Петербургский инженерно-экономический институт им. Пальмиро Тольятти (диплом инженера-экономиста химической промышленности). Автор полутора десятков книг, среди которых: «Как предавали Россию», «Геополитика: Как это делается», «Украина. Хаос и революция – оружие доллара». Возглавляет «ПАРТИЮ ВЕЛИКОЕ ОТЕЧЕСТВО» (ПВО). Живёт и работает в Санкт-Петербурге.

– Вы возглавляете политическую партию, занимаетесь общественной деятельностью, но при этом очень много пишете, часто выпускаете по две-три книги вгод. Как относитесь к разговорам, что вам кто-то помогает писать?

– Моя работоспособность многих раздражает, вот они и выдумывают какие-то бредовые теории. Любой, кто читает мои книги, может убедиться, что написаны они лично мной, в одной и той же стилистике. На вопрос о том, пишу ли я сам, я всегда отвечаю: «Нет, конечно, за меня пишут двадцать таджиков-гастарбайтеров, которых я держу в подвале!» А если серьёзно, то моя первая книга вышла в 2006 году, но это не означает, что до этого я ничего не писал. У меня к тому времени уже были материалы на несколько книг практически в готовом виде. А для тех, кто хочет что-то успеть, я рекомендую: поменьше телевизора, поменьше компьютерных игр и интернета. Тогда, наверное, всё начнёт получаться.

– А с чего вдруг занялись политикой, учредили свою партию? Вам не хватает славы, известности? Вы ведь и без того человек влиятельный.

– Любая деятельность со временем начинает подчинять себе вашу жизнь и наполнять определённой логикой ваши поступки. Когда я просто писал книги и вёл блог в интернете, меня начали спрашивать: а что дальше, как влиять на политику нашей страны? И я с единомышленниками создал общественную организацию «Профсоюз граждан России». И мы начали действовать в рамках общественной организации. Но через какое-то время пришло понимание, что при всём многообразии воздействия на общественное мнение нам не хватает инструментария для решения проблем в корне. И поэтому следующим этапом стала регистрация ПВО. Теперь мы стремимся в рамках политической борьбы воплотить в жизнь идеи, полезные для развития нашего государства.

– В художественной прозе себя не пробовали?

– В моих первых книгах были вкрапления художественной прозы. Я попробовал себя в данном жанре, но понял, что это не совсем то, что я хотел бы писать.

– Недавно вышла ваша книга «Россия. Крым. История». С ней ещё не все успели ознакомиться, так о чём она? И каково ваше отношение к воссоединению Крыма с Россией?

– Эта книга была написана мною в соавторстве с Дмитрием Беляевым именно потому, что состоялось долгожданное воссоединение Крыма с Россией. Мы принялись за эту работу, стараясь рассказать, через какие испытания проходили вместе Россия и Крым. Выделили, на наш взгляд, наиболее интересные и важные периоды истории, свидетельствующие о том, что Крым – неотъемлемая часть Русского мира. Отношение же к воссоединению у меня, естественно, сугубо положительное. А вот отделение Украины и попытки Запада превратить её в некое антирусское и антироссийское государство – абсолютно противоестественные вещи. И результатом этого является сегодняшнее плачевное состояние украинской государственности. Потому что Украина не может состояться как Антироссия. Но попытки Запада превратить её в Антироссию мы наблюдаем очень давно.

– А Новороссия? Вы планируете написать о ней? И является ли она, по вашему мнению, тоже частью Русского мира?

– Я думаю, что составной частью Русского мира является вся территория государства, которое называется Украина. Ведь это государство было создано в рамках Советского Союза, и тогда название не играло, конечно, большой роли. Но, по сути, именно большевики создали Украину в нынешнем её виде. Объединили часть исконно российских губерний с губерниями, населёнными малороссами, и назвали это Украинской Советской Социалистической Республикой. Потом ещё к этой территории Сталин добавил земли, населённые той частью русского народа, которая была долгое время отрезана от нас и существовала в рамках австро-венгерской и польской государственностей. Русский народ, в моём понимании, состоит из трёх частей: великороссы, малороссы и белороссы. Поэтому здесь нет какого-то неуважения к Украине с моей стороны. А что касается моих творческих планов, то у меня в данный момент нет намерения писать о Новороссии, я пока занят написанием книги под названием «Власть».

– Один польский журналист сказал мне в частной беседе, что поляки, формально поддерживая позицию США, ЕС, а также санкции против России, на самом деле злорадствуют, глядя на то, что происходит с Украиной. «Это возмездие украинцам за волынскую резню», – сказал он. По его словам, в Польше будут только рады, если русские дойдут до Киева, ведь тогда полякам будет легче вернуть себе Львов… Возможен ли настолько серьёзный распад и последующий раздел Украины?

– Когда Соединённые Штаты Америки и их марионетки внутри украинской политической элиты совершили государственный переворот в феврале, они сделали распад Украины неизбежным. Мы его сейчас и наблюдаем. Крым воссоединился с Россией, Донбасс заявил о нежелании подчиняться киевской власти и уже фактически отделился. Но это только начало процесса. Какие же формы примет распад Украины, мы с вами увидим в перспективе. Единственное, чего хотелось бы, так это того, чтоб распад проходил без крови. Но, увы, у истории такие ситуации встречаются крайне редко. Что же касается планов польских политиков по возвращению утраченных территорий, то в этом реваншизме нет ничего нового. Боюсь, ирония истории может заключаться в том, что области Украины, являющиеся сейчас наиболее «проукраинскими» и антироссийски настроенными, в один прекрасный день проснутся в границах Польши. И тогда, как это ни странно, украинские патриоты наконец-то поймут, что являются составной частью русского народа, частью Русского мира. Ведь украинцами они могли быть только под крылом России, а поляки им этого не позволят.

– А как так получилось, что на Украине таким махровым цветом распустилась русофобия? Ладно ещё, если бы малороссов в Российской империи или СССР притесняли и гнобили…

– Малороссам, как они назывались до революции, никто не мешал быть малороссами. Разницы между великороссами и малороссами российская государственная политика никогда не делала, как не делает и сейчас. В этом может убедиться любой гражданин России. Пусть каждый спросит себя: обращает ли он внимание на украинские фамилии? Меняется ли его отношение к носителям этих фамилий в лучшую или худшую сторону? Очевидно, что нет. Мы никакой разницы между русскими, украинскими или белорусскими фамилиями не делаем. Как и между всеми другими фамилиями Русского мира. Так что никакого угнетения малороссов в России никогда не существовало. Перед нами итог планомерной многолетней работы иностранных спецслужб, которые начали создавать проект «Украина» в конце XIX века. Смысл этого прост – нахождение в рамках австро-венгерской монархии земель, населённых славянами, которые ощущали себя русскими и звались русинами, создавало серьёзную проблему для целостности государства. В случае потенциального военного конфликта с Россией Австро-Венгрия получила бы у себя внушительную пятую колонну. Поэтому была поставлена такая цель – превратить этих русинов в какую-то другую нацию, враждебную России. И вот тогда началась пропаганда «украинства» и какого-то мифического отличия украинцев от русских. Вся эта пропаганда привела к возникновению так называемого независимого украинского государства в начале ХХ века, сразу после революции в России, когда в стране началась смута. Но независимость этого украинского государства была достаточно условной, потому что создавалось оно под патронатом Германии. По меткому выражению Троцкого, когда украинская делегация на две недели раньше большевиков подписала свой Брест-Литовский мир, то территория, контролируемая украинским правительством, ограничивалась комнатой, в котором оно заседало. А насаждение украинской власти в Киеве делалось руками тех же немцев.

– Но и сейчас времена не лучше, только Украина уже отдельное и даже враждебное нам государство.

– В том-то и дело. В случае, если жители и граждане Украины будут ощущать себя русскими, неизбежно встанет вопрос: а почему у одного русского народа должно быть несколько государств? Ровно такой же вопрос задавали себе немцы в конце ХХ века: зачем нужны ФРГ и ГДР, если народ один? Очевидно же, что должно быть одно государство. Вот потому-то Украина сейчас пестуется Западом как исключительно антирусское государство – чтоб не допустить нашего объединения. А всякого рода противоречий, династических споров и конфликтов в истории полно. Когда-то и Тверь воевала с Москвой, – и что, это разве повод для того, чтоб говорить об отдельном народе – тверичах – и об их отделении от России? Мы должны понять: есть один великий славянский народ, и он должен жить в одном большом геополитическом образовании. Никто не отрицает право Украины быть государством. Но жители Украины должны понять, что могут развиваться и сохраниться только лишь в рамках большого геополитического образования, вместе с Россией. Только России нужна Украина, всем остальным нужны куски украинской территории, которые можно быстренько растащить. При этом население этих территорий не интересует ни поляков, ни румын, ни кого-либо ещё.

«Литературная газета», 3 декабря 2014 г., № 48

«Человек должен быть мечтателем»

Олжас Сулейменов уже четверть века не ощущает себя профессионалом

На встрече представителей творческой интеллигенции Казахстана и России одной из самых ярких фигур был известный поэт Олжас Сулейменов, который не только участвовал в дискуссиях, но и охотно делился своими мыслями в кулуарах.

– Лет двадцать-тридцать назад писатели были уважаемыми людьми, знаковыми фигурами. Особенно в республиках СССР. Помнится, в детстве я увидел Нодара Думбадзе на тбилисской улице, меня поразило, с каким уважением к нему относились окружающие. А сегодня пишущего человека на всём постсоветском пространстве привычно относят к неудачникам, лузе-рам, ни о каком статусе и речи быть не может…

– Надо, конечно, менять ситуацию. Потому что в те времена само государство уважало и ценило писателя. Соответственно и граждане относились к нему уважительно. Тогда государство ценило литературу, и, естественно, общество стало великим читателем. Страна у нас была, без преувеличения, самой читающей в мире, тиражи наших книг были запредельными, если сравнивать с нынешним временем. Ведь нынешние тиражи – тысяча экземпляров, пятьсот экземпляров – это же смешно. А тогда книги выходили тиражом в сто тысяч экземпляров, а то и в миллион. У меня вот в 90-м году вышла пятисотстраничная книга избранного тиражом в 200 тысяч! Естественно, у писателя в те годы было больше шансов прославиться, найти своего читателя. Кроме того, писатели у нас были депутатами, состояли в разных государственных структурах. Считалось за честь приглашать таких людей в общественные и государственные организации. Тот же самый Нодар Думбадзе состоял в таких организациях, его уважали не только как творческого человека, но и как государственного деятеля. И вот такое отношение к писателям поддерживалось государством. Когда же опека государства исчезла после 91-го года, то писательство перестало быть профессией. И писатель, естественно, превратился в лузера – ведь он не мог зарабатывать деньги своим трудом и кормить на гонорары свою семью. Государство уже не распространяло книги так, как делало это раньше. Вся система распространения и книгопечатания разрушилась, издательства стали частными, рассчитывающими на уличные прилавки и быструю прибыль. Подорожала и книга. Обнищал читатель… Отдав книгу во власть рынка – её погубили. Настоящую литературу обессилили, а взамен пришёл ширпотреб.

– И что же делать?

– Надо обратиться к опыту, наработанному в советское время. Прежде всего государству обратиться, и совместно с писательскими организациями, которые тоже нужно восстанавливать, выработать новую для нынешней системы форму распространения книги. А значит, и книгопечатание станет более прибыльным делом. Может быть, некоторые издательства следует сделать государственными.

– А нынешняя встреча будет иметь какие-то последствия в положительном смысле?

– Будет, но только если мы на этом не остановимся. Если только мы будем настойчиво поднимать эту тему, напоминая нашим государствам о себе, о своих проблемах. И постепенно мы можем выработать новую систему, помогающую писателям. Очень важно, чтобы это началось в России, которая станет примером для бывших республик СССР.

– А в России когда в последний раз выходила ваша книга?

– В 90-х годах какая-то книжка переиздавалась, вот и всё. Но я не жалуюсь. Мне хватает известности. Мою книгу «Аз и Я» в своё время продавали на чёрном рынке за тысячу рублей при номинальной её стоимости в 75 копеек. Были ведь и чёрные книжные рынки тогда. Это говорит о том, что книга была очень востребованным товаром и нужным элементом общественной жизни. И я, конечно, считал себя профессионалом. А последние 25 лет я себя таковым не ощущаю. Ведь профессионал зарабатывает своим трудом, а в наше время это почти невозможно. Я четверть века не получаю гонораров за мои книги, изданные в Казахстане или в Европе. Это уже самое настоящее любительство получается…

– И это притом что у вас есть имя! А как быть тем, у кого имени нет?

– Вот об этом яибеспокоюсь. Насчёт себя-то я как раз спокоен. Уменя имеется другой источник доходов – я дипломат и получаю посольскую зарплату. Этого мне хватает. Хотя как писатель я, конечно, зарабатывал больше. Но вот сейчас в Союзе писателей Казахстана около 700 человек. Они что-то там, бедные, пишут, пытаются найти деньги, чтобы издаться, а потом, отпечатав тысячу экземпляров, вручную носят по всей стране свои книги, пытаясь их продать, пристроить в какие-то магазинчики… Это что такое? Тут, я считаю, государство совершает большую ошибку, не обращая внимания на мытарства этих людей. Это не только у нас, в Казахстане, такое происходит, но ведь и у вас, в России, и в других республиках бывшего Союза. Поэтому и дискуссии напрашиваются о необходимости создания новой системы распространения и книгопечатания. Тогда и настоящая литература начнёт возрождаться и занимать утраченные позиции.

– Но ведь и сейчас писатели состоят в государственных структурах, поднимают вопросы о бедственном положении пишущей братии, а главы государств, которые могли бы к ним прислушаться и изменить ситуацию, не торопятся это сделать. Почему?

– Нужно не просто говорить о наболевшем, а предлагать правителям систему, проект. Они привыкли к проектам, где всё расписано, где цифры и графики. И вот когда мы придумаем такой проект – каким образом можно поднять из руин нашу литературу, – можно будет надеяться на то, что наши беды закончатся. Ведь что такое книга? Это фундамент культуры. Поднимется книга – поднимется и кино, и театр, и общественное сознание. Но это всё нужно обосновать и правильно расписать в документах. И вот эти наши встречи должны способствовать выработке такого «спасительного» проекта. Главное – не уходить в пустопорожние разговоры, а придавать практическое направление, практический характер всем нашим заседаниям. И тогда нам будет что предложить руководителям наших государств.

– Вы, как видно, сильно ностальгируете по советскому времени…

– А как же? Конечно! Недавно я прочёл очень хорошую шутку, которая характеризует, может быть, моё поколение: в пионерском возрасте мы мечтали о светлом будущем, а в старости ностальгируем по пионерии. В те времена писательская профессия была, наверное, одной из самых уважаемых. И люди стремились быть учёными, писателями, хорошими специалистами… И это правильное, между прочим, направление. Только такое направление способствует дальнейшему развитию человечества. А сейчас все хотят быть посредниками, что-то покупать, перепродавать, идти в банки, на биржи. Это не те цели. Человек должен быть мечтателем, чтобы в реальности что-то создавать. Вот за это мы и боремся.

«Литературная газета», 21 января 2015 г., № 1–2

Один из лучших «деревенщиков»

Из интервью с критиком и литературоведом Андреем Турковым о Борисе Можаеве.

– Вы много раз говорили, что Можаев – это явление в русской литературе. А в чём это выражалось?

– Это был действительно крупный писатель. Великолепный знаток не только деревни и сельского хозяйства, но и русского национального характера. В нём всё это совмещалось. Его очерки, повести и романы именно потому с таким трудом и проходили в печать, что в них была история нашей многострадальной страны. История одного из самых драматичных её периодов. Он делал великое дело, это можно даже назвать писательским подвигом. Через всю свою жизнь он пронёс тему о том, что земле нужен Хозяин. И это было довольно трудной и небезопасной миссией, потому что официальная пропаганда приучала к тому, что земле хозяин не нужен и чем скорее частнособственническая психология исчезнет, тем лучше. Подобная идеология пагубно сказалась на укладе жизни нашего крестьянства, и Борис Андреевич воевал с этим непрерывно. Я уж не говорю о том, что он был замечательным другом, человеком, на которого всегда можно опереться. Мало кто знает, но он очень много сделал в своё время для А. И. Солженицына. К примеру, Солженицына занимала история Антоновского восстания на Тамбовщине, и Можаев организовывал для него поездки, хлопотал, договаривался с архивами.

– Когда разговор заходит о крупных прозаиках-«деревенщиках», то обычно называют Распутина, Белова, Астафьева, Солоухина. А Можаев как-то выпадает из этого ряда. Почему?

– Мне это довольно трудно объяснить. Лично я считаю, что он как раз один из лучших наших «деревенщиков». Причём он был в своём роде уникумом. «Деревенщиком»-оперативником. Многие писатели этого жанра творили, используя уже накопленный с детства капитал, и их знания о деревне со временем не очень-то пополнялись. Я понимаю, что говорю сейчас спорную вещь, это надо долго доказывать. Но тем не менее… А Можаев всё время находился на самом стрежне событий, бурно реагировал на какие-то решения в нашей сельскохозяйственной политике. И тут, пожалуй, ему нет равных. Кроме того, он активно занимался журналистикой, являлся редактором журнала. Это была яркая и, я думаю, недооценённая страница его жизни. Мне представляется, что не только в литературе, но и в истории русской деревни он со временем займёт достойное место.

«Литературная газета», 6 июня 2012 г., № 23–24

«Книготорговая сеть сокращается, как шагреневая кожа»

Из беседы с вице-президентом Ассоциации книгоиздателей России (АСКИ) Олегом Филимоновым.

– А вы могли бы назвать основные проблемы, с которыми в своей деятельности сталкивается ассоциация?

– Одна из таких проблем, которая вообще влияет на отечественный книгооборот, имеет специфический характер, – это огромная территория Российской Федерации. Мы сейчас объединяем около 200 издательских организаций. Но в силу того, что они разбросаны по всей стране, со многими из них отношения у нас чисто виртуальные. Учитывая расстояния и немалые транспортные затраты, очень сложно наладить иную связь, кроме как по Интернету. Такая связь у нас со многими издательствами Дальнего Востока и Восточной Сибири, хотя они, наверное, в большей степени нуждаются в нашей поддержке, чем те, что расположены ближе к Москве или Санкт-Петербургу. Другая проблема – нынешняя финансовая уязвимость средних и малых издательств, а таких подавляющее большинство. В этих условиях мы пытаемся совместно обсуждать опыт и методы повышения издательской конкурентоспособности, проводим встречи за круглым столом по экономическим вопросам с приглашением ведущих специалистов, научно-практические конференции, правовые семинары и консультации.

– Неужели региональные власти об этом не думают и не оказывают издательствам никакой помощи?

– Состояние экономики некоторых регионов таково, что у местной администрации – областной или краевой – не всегда имеется возможность поддерживать свои издательские структуры. В некоторых областях вообще нет издательств. Были когда-то, а теперь нет. Соответственно это отрицательно сказывается на работе местных библиотек, на образовательной системе, по большому счёту – на информированности, культуре подрастающего поколения данного региона, формировании его патриотических взглядов. Понимаете, изъяны издательской политики в стране в целом и в конкретном регионе не так сиюминутно заметны, но могут отрицательно сказаться позже на национальном самосознании.

«Литературная газета» 26 августа 2009 г., № 33–34

Поэт бывает счастлив. Иногда…

Из беседы с поэтом Евгением Чигриным

– Кем вы себя ощущаете – провинциалом, добившимся определенного успеха в столице, или человеком, заслуженно получившим то, чего он достоин?

– В моем случае говорить о каком-то успехе – странно. Ну, наверное, существует некоторая известность в самых узких кругах благодаря публикациям, эфирам радио и нечастым публичным чтениям собственных скромных сочинений. Вообще вариантов «успеха» довольно много: коммерческий, телевизионный, успех у своей девушки или родственников. Да и что это значит для поэта? Можно ли этим понятием измерить силу дарования Батюшкова, Вяземского, Языкова, Баратынского, Катенина? Кстати, знаете, кого Мандельштам считал одним из главных поэтов своего времени? Андрея Белого. А ведь после революции Белого издавали очень мало, и молодежь вообще не представляла, кто это такой.

– В наше время трудно быть поэтом?

– Во всякое время весьма сложно. Почти невозможно. Да и вообще нереально называть себя так… Ну, в стихах, еще допустимо, традиция такая. В конце концов – это же не профессия, это не то, что ты выбрал, а скорее то, что тебя предпочло. Это – фатум, это волшебство. В свое время Блок сказал, что стихи держатся на каких-то отдельных словах, как на звездах… А разве этим можно управлять? Но появление стихов нередко диктуется счастливым моментом жизни. Даже самых трагических стихов. Поэтому – поэт бывает счастлив. Ну, иногда бывает… Кстати, нельзя забывать и о ремесле. О ремесле в высоком значении этого слова. В споре «Моцарт и Сальери» такой чудотворец, как Мандельштам, становился на сторону Сальери…

«Независимая газета», 5 февраля 2009 г.

«Гость должен доказать, что явился с добром»

Елена Чудинова не считает, что Россия и христианская цивилизация в целом обречены

Елена Петровна Чудинова. Родилась в Москве в семье известных палеонтологов. Училась в МГПУ, филолог и историк. Автор антиутопии «Мечеть Парижской Богоматери», романов «Ларец», «Лилея», «Декабрь без Рождества» и др. Лауреат премии «БАСТКОН» (2006), награждена медалью Св. Преп. Сергия Радонежского («Радонеж»).

– Споры о вашем романе «Мечеть Парижской Богоматери», вышедшем в 2005 году, до сих пор не утихают. Многие уже называют роман культовым. А вы как считаете, в чём его популярность?

– Это – болевая книга. Она, к сожалению, долгоиграющая, потеряет остроту только вместе с породившей её проблемой. Так бывает иногда: проблема зависает в атмосфере, как молния, ищет, в кого бы ей ударить. Книга о новой экспансии исламского мира в Европу не могла быть не написана. Мне принадлежат стиль, образы, знания, но не сам роман. Ударь проблема в другого писателя – художественные особенности были бы иными, название бы другое придумалось, но книга всё равно появилась бы. Я верю в материальность идей.

– В России, насколько мне известно, эта книга издавалась дважды. А за границей?

– Отстаёте от жизни! В России минувшей осенью вышло четвёртое издание книги с кадрами из одноимённого документального фильма. Первое иностранное издание появилось в Белграде в 2006 году. Перевод Любинки Милинчич, сделанный совершенно бескорыстно. Любинка – сербская крёстная моей книги. Впрочем, таких крёстных матерей и отцов у книги немало. Во Франции сейчас расходится второе издание – это при характерном «заговоре молчания» со стороны больших СМИ. Есть норвежский перевод, тоже волонтёрский и очень хороший. Но в Норвегии книга пока не издана. Зато существует пиратское издание в Турции, я о нём узнала совершенно случайно. Готовится издание на польском языке.

– Не боитесь обвинений в ксенофобии, расизме? Сейчас ведь так называемая политкорректность доходит до абсурда. Если бы в наше время творили Пушкин, Гоголь, Достоевский – их преследовали бы по 282-й статье, разве нет?

– Бояться вообще ничего не надо: «страх убивает разум». А нам сейчас без разума никак. Прежде всего надлежит поразмыслить, отчего слово «ксенофобия» нас так пугает? Оно означает – боязнь пришлых. Но ведь это же древнейший человеческий инстинкт. Пришлый, гость – он ведь должен доказать, что явился с добром. Докажи, говорил наш древний предок-земледелец, что не хочешь сжечь мои посевы, угнать моих дочерей в плен, разорить мой дом! Докажи, что принёс полезные знания, ремёсла. Докажи – а если я тебе поверю, будем соседствовать. При современном же перевёрнутом сознании мы начинаем сами себе наперегонки доказывать, что пришлый непременно хорош. Это неестественно. Опять же – если быть хоть немного разумными – обвинять христиан в «расизме» немножко нелепо. Впрочем, это весьма обманчивая наивность. Наклейщики ярлыков знают, что делают.

– А не обидно, что вас воспринимают как автора одной книги? Вы же ещё немало романов написали, в том числе и трилогию «Держатель знака» о Гражданской войне в России. А разговоры всё равно идут о «Мечети»…

– Совершенно естественно, что литератор узнаваем прежде всего по самой нашумевшей книге. Но за другие книги мне печалиться не приходится – «Ларец» скоро выходит четвёртым изданием, «Лилея» (роман о шуанах) – вторым. «Мечеть» – это произведение, в котором, как бы ни хотелось, нельзя отделить литературу от злобы дня, единственная моя книга в подобном роде. Надеюсь, таковой и останется. Ну а остальное – оно никуда не денется. Другие книги мои шажок за шажком занимают своё место, им-то спешить некуда.

– Стало быть, писать «Мечеть Василия Блаженного» не собираетесь?

– Нет, ни в коем случае! Я выбрала (в той мере, в какой вообще что-либо выбирала) Францию как некое средоточие христиан ской культуры. Судьба Франции затрагивает любого европейца, восточного ли, западного ли. Уверена, что никогда не возьмусь за новую книгу об исламизации континента. Я сказала всё, что хотела. Как писателю мне добавить нечего. Ну а элементы российской специфики – для этого существует публицистика.

– Вы часто бываете в Европе, в той же Франции. Каково отношение французов к нам? Воспринимают ли они нас как европейцев? Или мы для них – тёмная азиатская страна, от которой не приходится ждать чего-то хорошего?

– Я месяцами живу в Нормандии, думаю, немножко вправе судить. Но есть ведь разные французы. «Дикие азиаты» мы – для леваков, вот уж кто нас действительно не любит и боится. Мои же друзья – то, что называется francais de souche, коренные французы, католики-традиционалисты, правые. В первый раз на католической книжной ярмарке Renaissance catholique в конце 2009 года я была просто потрясена, сколько доброго услышала от читателей о своей стране. Некоторые пытались со мною разговаривать по-русски. Очень многие говорили: «Россия – жива, она ещё спасёт всех».

– Вот писатель-эмигрант Анатолий Гладилин, живущий в Париже, несколько лет назад сказал в интервью «Известиям»: «У меня ощущение, что людей, по вине которых Европа наводнена иммигрантами, когда-нибудь будут судить так же, как судили фашистов на Нюрнбергском процессе…» А что об этом думают сами европейцы?

– Год назад я принимала участие в международном совещании «Против исламизации наших стран», собранном в Париже, в зале Шарантон. Это было огромным событием в политической жизни старой Европы. У нас, к сожалению, его почти не заметили. Намеренно либо случайно, не знаю. Но у меня, единственной русской участницы этого события, никто в России по возвращении даже интервью не взял. А ведь это после Шарантона наметились новые властные тенденции отношения к проблеме. Европа начинает мучительно осмыслять свои ошибки, допущенные, как оно, впрочем, всегда бывает, из самых лучших побуждений. Мы же, напротив, мечемся сейчас из крайности в крайность, лишь бы не глядеть правде в глаза. То ожесточённо цепляемся за «секонд-хенд» западноевропейской либеральной идеологии, то бездумно твердим об «особом пути» России. В определённом смысле, конечно, путь у России действительно особый. Но это не значит, что она может оказаться в стороне от процессов, затрагивающих весь христианский континент. Россия не может, не должна и не будет жить вне остальной Европы.

– Вы пишете острые политико-социальные колонки для журнала «Эксперт», в разное время сотрудничали с национал-патриотами, а заняться политикой всерьёз нет желания?

– Нашей литературе вообще всегда была присуща несколько чрезмерная «гражданственность». Так уж повелось, что поделаешь. Как писатель, чьё мнение о злобе дня востребовано, я не могу вдруг взять и подняться в башню слоновой кости. Но – становиться политиком? Помилуйте! Я решительно беспартийна – всю жизнь.

– Вы – убеждённая христианка. А чего, по-вашему, не хватает христианству сегодня? Посмотрите, всюду строятся храмы, а количество верующих не только не увеличивается, но и уменьшается.

– Тут есть с чём поспорить. Как раз в моей колонке на «Эксперт-online» я недавно писала о том, сколь внушительно наша жизнь опровергла кое-какие сложившиеся стереотипы. Миллионы людей, в холод, с детьми – все пришли на поклон Поясу Пресвятой Богородицы. Стояли долгие часы. Очень неожиданная, очень внушительная демонстрация народного выбора. Некоторых либералов это настолько задело, что заговорили со злости о «примитивном магизме», о том, что «раньше за колбасой стояли, а теперь – за Богом, совкам-де лишь бы очередь была». Я понимаю, либералам обидно. Ведь вроде бы уже решили и договорились, что «огромные толпы верующих» – это не православные. «Пассионарной» сегодня назначена совсем иная религия. И вдруг такой афронт. Не станем обольщаться, традиции православной жизни вправду разрушены – ведь семь десятков лет именно их выкорчёвывали с особой злобой. Но душа-то народная осталась христианкой. Хочется или нет – а теперь придётся это признать.

– Вы не считаете, что христианская цивилизация обречена?

– Не в большей мере, чем Россия. Сколько нас уже хоронили как страну?

У кого было столько же времён Смутных? А мы всякий раз выживаем. Христов континент – как я люблю называть Европу – не впервые претерпевает враждебные нашествия. Сейчас, быть может, оно особенно страшно оттого, что Европа разъедена изнутри секуляризмом, её иммунные системы ослаблены. Но ведь сегодня о христианских корнях, само упоминание о которых ещё недавно было под запретом, заговорили вновь! Случайно ли? Не думаю. Нас ждут интересные перемены.

Три дополнительных вопроса:

– В начале ХХ века критики наперебой говорили, что писатель измельчал. А что можно сказать о нынешнем времени?

– «Ах, вернуться бы в доброе старое время, на пять десятков лет назад – вот вечная наша поговорка с того дня, когда Адаму пошёл пятьдесят первый год» – так писал в своё время Джером К. Джером. Между тем XX век явил своих великих, иных, быть может, но несомненных. Спады и подъёмы неизбежны. Сейчас время спада. А отечественная литература только что и в острой форме переболела постмодернизмом. Но ведь ничто не ново: перед Шатобрианом и немецкими романтиками были Вольтер, Шодерло де Лакло. Были на самом деле тот же духовный упадок, глум, смрад, пустота. Думаю, пора уже ждать новых имён, новых открытий.

– Почему писатели перестали быть «властителями дум»? Можете ли вы представить ситуацию «литература без читателя» и будете ли продолжать писать, если это станет явью?

– Боюсь, сыграла дурную роль коммерциализация литературы. Мы её видим, закрывать глаза глупо. Прошла она не без помощи крупных издательств, пленников «проектного» мышления. Ведь даже Мартин Иден (характер всё же не вполне русский) мог мерить буквы центами и центы буквами только до той поры, покуда деньги были для него символом признания. Когда они сделались «просто деньгами, на которые можно что-нибудь купить», он писать перестал, как мы помним. Сегодняшний литератор, заложник «маркетинга», «проектов» и проч., писать продолжает. Иной раз – даже неплохо писать. Но владеть умами может только действительно свободный писатель. Творчество без читателя? Не знаю. Не так-то просто ответить. Помню, как я перестала писать стихи, а ведь была в юности очень неплохим поэтом. Но что-то переменилось. Поэзия, которая была нашей первейшей насущной необходимостью, вдруг взяла и ушла. Не совсем, конечно. Но перестала быть воздухом и хлебом. Я чувствовала, что задыхаюсь. И тяжело заболела. Чтобы подняться на ноги уже прозаиком. Не хотелось бы пережить подобное вновь.

– На какой вопрос вы бы хотели ответить, но я его вам не задал?

– Я ждала самого банального вопроса: какой новинкою готова порадовать читателя? Между тем новинка поспела. В конце зимы издательство «Вече» выпустит новое издание моего цикла исторических романов о семье Сабуровых и де Роскоф. Но дилогия стала трилогией – и шагнула в XIX век. Роман «Декабрь без Рождества» – продолжение семейной саги, романов «Ларец» и «Лилея». Тема на сей раз специфически русская. Мятеж декабристов. Очень я их не люблю, этих «детей революции», мерзавцев, которых уже несколько поколений драпирует в романтические тоги героев. Всё это, мне ненавистное: «от Синода к Сенату, как четыре строки». Я пытаюсь показать, что герои 14 декабря совсем иные люди – это государь Николай Павлович и те, кто готовился за него умереть. Работа над книгой была как никогда долгой и тяжёлой. XIX столетие я вообще не люблю, но пришлось следовать за моими героями, которым теперь в нём жить. Мне не впервой полемизировать в художественной форме с историческими оценками реальных лиц и событий. Читатели «Ларца» помнят, что моя книга подлила масла в огонь в спорах, что не затихают вокруг фигуры Иоанна IV. Но по сей день длятся дебаты и вокруг декабристов. К моему изумлению, ряд современных историков сейчас ищет в декабристах некую новую «национальную идею». Этих я не порадую. Конечно, это всего лишь мой взгляд. Но я не могла его не высказать.

«Литературная газета», 25 января 2012 г., № 3

Анна шахназарова, Михаил Ляшенко: «Русская литература в Грузии оставлена на произвол судьбы…»

Анна Арсеновна Шахназарова – литературовед, издатель. Родилась в Тбилиси. Окончила филологический факультет Тбилисского государственного университета. Соучредитель и соредактор литературного журнала «АБГ» и литературно-аналитического «Листка «АБГ», соучредитель молодёжного литературного объединения «МолотОК», координатор объединения по переводу, член правления «Ассоциации литераторов «АБГ». Живёт и работает в Тбилиси.

Михаил Александрович Ляшенко – поэт, издатель, художник. Родился в 1946 году в г. Вольске Саратовской области. Член СХ СССР с 1983 года. Соучредитель и соредактор тбилисского журнала поэзии «АБГ» и литературно-аналитического «Листка «АБГ», соучредитель и руководитель тбилисского молодёжного литературного объединения «МолотОК», председатель правления «Ассоциации литераторов «АБГ». Стихи и статьи Ляшенко публиковались в российских и грузинских коллективных сборниках и альманахах, а также журналах: «Знамя», «День и ночь», «Дети Ра», «Футурум ART», «Зинзивер» и др. Автор четырёх книг стихов. Постоянно живёт и работает в Тбилиси, периодически – в Воронеже.

– Михаил, Анна, мы знакомы уже лет двадцать, наверное. Но в последнее время видимся крайне редко. Насколько культурная ситуация в Грузии изменилась по сравнению с 90-ми годами? Уточню – русская культурная ситуация.

Анна ШАХНАЗАРОВА: Ситуация, пожалуй, стала определённей и устойчивей. Образовались и утвердились инициативы, как, например, заявивший о себе в 2005 году культурно-просветительский союз «Русский клуб» со множеством направлений и форм работы. Перечислить все или хотя бы основные мероприятия, осуществлённые этой группой, работающей под руководством Николая Свентицкого, трудно. Упомяну пользующийся спросом общественно-художественный ежемесячный журнал «Русский клуб». Благополучным можно назвать нынешний этап истории Тбилисского государственного академического русского драматического театра имени А. С. Грибоедова. Из поездки в Москву в конце прошлого года он привёз звание лучшего русского театра за рубежом, Гран-при Международного славянского форума искусств «Золотой витязь», золотой диплом, полученный актёром Валерием Харютченко… А вот русского ТЮЗа в Тбилиси, увы, не стало.

Михаил ЛЯШЕНКО: С того же периода – с середины нулевых – выходит литературный альманах «На холмах Грузии», ещё раньше появилась самая популярная на сегодня газета «Головинский проспект», переименованная затем в «Тбилисскую неделю». Были визиты российских литераторов, персональные и групповые. Прошло два конкурса молодых русских писателей, всегрузинский и закавказский. Выходят персональные книги (самиздатом, конечно) и коллективные сборники пишущих по-русски. Союз писателей Грузии пополнили полтора десятка русскоязычных авторов. В какой-то период можно было насчитать более 10 образований, относящих себя к русской литературе в Грузии.

– Я помню, как в холодные, промозглые дни люди собирались в помещении бывшего Дома офицеров на проспекте Руставели для того, чтобы послушать стихи, поспорить, обсудить какие-то книжные новинки, чудом попадавшие в Тбилиси. Не было света, воды, газа, но это людей не обескураживало. Сидели в куртках, шубах, дышали на руки, но по домам не расходились. А как сейчас? Есть интерес к подобным собраниям?

А.Ш.: Конечно, это было знаково и знаменательно, и, представьте, в несколько ином формате всё это продолжается по сей день. Трудно забыть эти встречи Пушкинского общества «Арион». По нашим подсчётам, последнему более 20 лет, и сообщество продолжает активно работать, но уже в отапливаемых и освещённых помещениях.

М.Л.: В последние годы также работал клуб «Парнас» (координатор Этери Агаронова), а рядом продолжал время от времени выходить журнал «Русское слово» (редактор Игорь Аванесов). В 2007-м заявила о себе Ассоциация русскоязычных литераторов и деятелей культуры Грузии «Новый современник», руководимая Владимиром Саришвили и Людмилой Орагвелидзе. Это прежде всего «МолотОК» (молодёжное объединение литераторов, обитающих в Тбилиси, – о’кей), которое в этом году готовится начать свой десятый сезон. В 2007-м мы учредили и «взрослую» Ассоциацию литераторов «АБГ».

– Вы не первый год издаёте литературный журнал «АБГ». Кстати, откуда такое название (я-то знаю, но читателям необходимо пояснить)? Откуда финансирование, кто помогает?

А.Ш.: Да, первый номер «АБГ» мы выпустили ещё в 2000 году. АБГ – это начальные буквы грузинского алфавита, транскрибированные по-русски. Проект считался довольно удачным, и дело-то как раз в том, что добыть регулярного финансирования нам не удалось. А, несомненно, надеялись, что Россия заметит наши скромные усилия по сохранению её культурных ценностей. Стучались, конечно, и в посольство РФ до того, как оно перестало работать в Тбилиси. Помогали нам разные люди, которым мы благодарны, поскольку финансовая помощь воспринималась в первую очередь как моральная.

М.Л.: Помогал, например, профессор Калифорнийского университета Харша Рама, профинансировавший один из выпусков журнала, и другие люди. Но существовать на одноразовые пожертвования оказалось затруднительно, поэтому-то «АБГ» мутировал в «Листок «АБГ» со скромным тиражом и минимальными типографскими расходами, которые мы оплачиваем сами, наслаждаясь при этом собственной материальной независимостью. А весь дотипографский цикл делаем силами редакционной коллегии. Когда же мы готовим специальные выпуски, приуроченные к широким мероприятиям, проводимым «Русским клубом», то он и берёт на себя расходы по печати. Тогда и тиражи бывают соответствующие – до 1000 экземпляров и больше – для наших нынешних (да и не только наших) условий цифры весьма неплохие.

– А вот те поэтические фестивали в Грузии, которые были очень популярны ещё несколько лет назад, – они почему прекратились? Или о них просто не слышно?

А.Ш.: Русско-грузинские международные поэтические фестивали – это называется именно так, – проводимые с 2007 года всё тем же «Русским клубом», идут своим чередом. Правда, в 2012 году получился пробел по техническим, как мы понимаем, причинам, связанным с пришедшимися на тот период выборами и со сменой государственной администрации. В 2013-м фестиваль прошёл в обычном формате, а в этом году – под девизом «Цисарткела» (радуга). Юность поэзии», и участвовали в нём совсем молодые поэты 13–18 лет из 9 стран.

– А вы к этим фестивалям какое отношение имели? Ведь именно вы долгое время поддерживали русскую поэзию, собирали людей, издавали журналы.

М.Л.: К первому фестивалю мы готовили расширенную публикацию по тбилисским русским поэтам, в 2009-м в рамках официальной программы прошёл большой творческий вечер нашего ЛИТО, с публикацией в итоговом сборнике фестиваля. С этого же события началось регулярное участие наших ребят в форумах молодых писателей в подмосковных Липках. В следующий раз для нашей молодёжи был организован мастер-класс, который провели Елена Исаева, Олеся Николаева и другие, следствием чего стала публикация 11 молодых авторов в российском журнале «Юность». Ваш покорный слуга числится официальным участником фестиваля 2012 года, а до того работал в жюри фестивального конкурса молодых литераторов Грузии. На фестивале 2013 года мы провели мастер-класс с Еленой Исаевой, презентовали сборник стихов нашей молодёжи с параллельными переводами на шведский. Так что скромный, но заметный вклад в это дело мы вносим.

– А вот я помню, что вы долгое время занимались исследованиями русского футуризма в Закавказье. Некоторые работы были опубликованы в ваших же журналах. А что, отдельной книги мы так и не увидим?

А.Ш.: Это, признаться, больная для нас тема. Да, книги пока не получилось. Готовим сборник наших статей по этой теме. А материал любопытный, поскольку он охватывает не только футуризм в лице его крайне левой во всём русском авангарде, да и в Европе, группы «41°», известной практически только узким специалистам, но и всю палитру Серебряного века, заметные и не очень фигуранты которого оказались в какой-то момент в Тифлисе. Тут и крестьянские поэты, и символисты, и акмеисты тифлисского Цеха поэтов, который организовал Сергей Городецкий, и эксцентрики – как левые, так и правые. И просто не замеченные или забытые авторы. Можно говорить об отдельной, вырванной из исторического контекста странице Серебряного века. Спорадически мы этот материал продолжаем публиковать, но всего лишь на наших скромных пространствах.

– А в российские издательства обращаться не пробовали? Всё-таки материал эксклюзивный. Да, конечно, такая книга вряд ли станет бестселлером, но она будет востребована в среде специалистов и вложенные в неё средства, наверное, окупит.

М.Л.: Некогда у нас был первичный устный договор на издание составленного вчерне внушительного сборника с издательством «Гилея», но, признаться честно, мы не смогли уложиться в предложенные Сергеем Кудрявцевым сроки по ряду внешних обстоятельств. Так всё пока и зависло.

– А почему вас не зовут на российские фестивали? У нас сейчас много разных форумов проходит, куда приглашают авторов и издателей из США, Европы, стран СНГ и ближнего зарубежья. Вы же своего рода хранители русского слова в Грузии, но остаётесь в стороне…

М.Л.: И, правда, все наши удавшиеся и неудавшиеся выезды приходятся не на Россию – такой вот парадокс. Аиз других стран мы периодически получаем приглашения, иногда весьма престижные, как, скажем, на Международную конференцию по Илье Зданевичу в Белградском университете, но часто добираться предлагается своими силами, что весьма затруднительно. В случае с Белградом прибавлялись проблемы с визами, практически неразрешимые, поскольку ближайшее консульство Сербии оказалось в Киеве. Но вот мне в 2013-м довелось представлять Грузию на Международной выставке книги в Душанбе и поучаствовать в известном Форуме переводчиков и издателей в Ереване, где мы также получили приглашение и на празднование 55-летия журнала «Литературная Армения».

– А какие у вас планы на дальнейшее? Расширять русское культурное пространство собираетесь?

А.Ш.: Расширить это пространство в обозримой перспективе вряд ли удастся, но удержать некую зону притяжения и площадку, на которой могли бы реализоваться пишущие по-русски, мы попробуем.

М.Л.: Но если посмотреть правде в глаза, то надо сказать, что эта русская литература в Грузии оставлена на произвол судьбы. Да, проводятся фестивали и прочие мероприятия, рассчитанные больше на внешний агитационно-пропагандистский эффект с сувенирным продуктом на выходе, что, несомненно, тоже важно; да, осуществляются отдельные издания и публикации. Но методичной, постоянной поддержки и повседневной работы по сохранению этого предмета не было и нет.

– Перспективы у русской культуры в Грузии есть? Всё-таки там сейчас, как я понимаю, упор делается на английский язык. Молодое поколение по-русски говорит плохо, а уж читать-то и не читает, наверное…

А.Ш.: Да, и более того: положение с русским языком тут обстоит, пожалуй, хуже, чем на всём остальном постсоветском пространстве.

М.Л.: И тем не менее мы наблюдаем, как в течение последних десятилетий появляются молодые люди, пытающиеся писать по-русски, что, казалось бы, противоречит всем законам логики. Есть и такой феномен: пишущие на русском совершенно грузиноязычные люди с грузинским образованием и менталитетом, что особо интересно.

А.Ш.: В Грузии за эти годы появилась совершенно новая национальная литература, которая будет малоизвестна миру, пока её не переведут. И прямой путь на значительную и компетентную читательскую аудиторию – это перевод её на русский. Но кто будет переводить?

М.Л.: Несомненно, что актуален и встречный переводной поток. Если эти процессы не поддерживать, то исчезнет и то немногое, что пока мерцает.

«Литературная газета», 8 октября 2014 г., № 39

Внук за деда в ответе

Александр Шолохов считает, что никакой тайны создания «Тихого Дона» не существует

Александр Михайлович Шолохов родился в 1962 г. в Москве. Окончил в 1984-м биологический факультет Ростовского государственного университета и, поработав в нём преподавателем, поступил в аспирантуру МГУ. В 1989-м защитил кандидатскую диссертацию. С того же года работает в созданном в 1984 году Государственном музее-заповеднике М. А. Шолохова и живёт в станице Вёшенской. В 1999 г. окончил Ростовскую экономическую академию по специальности «юриспруденция». В 2001 г. назначен на должность директора музея. Автор музейной концепции «Роман под открытым небом», реализация которой принесла музею Гран-при Всероссийского музейного фестиваля «Интермузей», международную премию «Лучшие в сфере наследия» (г. Дубровник, Хорватия), звание лучшего музея Европы на Европейском музейном форуме 2007 г., Национальную туристскую премию им. Ю. Сенкевича, Национальную премию «Культурное наследие», Всероссийскую историко-литературную премию «Александр Невский» и многие другие престижные награды. Член президиума Совета по культуре и искусству при Президенте РФ, член Общественной палаты РФ, вице-президент ИКОМ (Международный совет музеев; англ. International Council of Museums) России, член президиума Союза музеев России.

– Тридцать лет как не стало вашего знаменитого деда. Но споры о нём и его творчестве не утихают и по сей день. Вы принимаете участие в этих словесных битвах, защищаете Михаила Александровича от нападок?

– Редко и неохотно. Во-первых, Шолохов себя защитил сам – его произведения, так же как и уроки его жизни, живут и будут жить неизмеримо дольше скоротечной скандальной известности его «ниспровергателей». Во-вторых, имея определённый опыт научной деятельности, я с трудом заставляю себя участвовать в дискуссиях, построенных на предположениях, слухах и субъективных оценках. Весьма бессмысленное занятие – пытаться на фактическом материале переубедить людей, главным аргументом которых является их собственная неприязнь. А в-третьих, я предпочитаю деятельность содержательную и созидательную. Поэтому считаю шолоховский музей с его быстро растущей популярностью и увеличивающимся числом посетителей и друзей лучшим доводом, а сотни тысяч людей, посещающих сегодня Вёшенскую, главным показателем отношения к писателю. И самая большая награда литературному музею – когда наш посетитель, уезжая, говорит, что сейчас начнёт перечитывать (или впервые читать, открывая для себя) Шолохова.

– Вы ведь не только возглавляете музей, но и возите по миру выставки.

А как к Шолохову относятся за границей? С таким же пиететом, как, допустим, к Достоевскому, Толстому, Чехову? Или Шолохова там знают меньше?

– Заграница большая… Достоевского знают, думаю, больше, чем других наших писателей в Европе (правда, не всегда даже читая). А для Китая и Латинской Америки, пожалуй, ближе Шолохов – здесь особо актуальна тема общественного согласия. Люди, не понаслышке знающие, что такое гражданская война, читают его с особым чувством. Да даже по предпочтениям в произведениях одного писателя читатели отличаются. Например, Германия больше издаёт «Поднятую целину», а Япония – «Судьбу человека».

– А в самой России музей популярен? Обычно, если речь заходит о доме-музее какого-нибудь писателя, то сразу слышишь жалобы на безденежье, на равнодушие чиновников… Причём речь не обязательно об авторах второго-третьего ряда, нет. Несколько лет назад я побывал в Доме-музее Лермонтова в Тарханах, и у них тоже было немало проблем. Хочется верить, что хоть к 200-летию поэта там всё наладилось.

– У нас за прошедший год посещаемость выросла более чем на 30 %. Как вы сами оцените – популярен? Пожаловаться, конечно, можно, но главное то, что Россия обладает уникальной и высокопрофессиональной музейной системой, сохранение и развитие которой, я верю, обязано стать государственным приоритетом. А проблемы… Давайте лучше не доводить до проблем и говорить о том, что у нас есть цели и задачи, подчас сложные. Как в упомянутых вами Тарханах, которые, к слову, благодаря замечательному коллективу и руководству подходят к юбилею нашего великого поэта более чем достойно.

– С дедом вы часто общались? Он рассказывал вам сказки, играл с вами, как-то вообще влиял на ваше формирующееся мировоззрение? Может, советовал что-то прочитать, рекомендовал каких-то авторов?

– Сказок не рассказывал, а был из той замечательной категории людей, которые с детьми держат себя как со взрослыми. Иногда это имеет немного комический оттенок, но со стороны детей заслуживает отклик и любовь безраздельные. Почитать советовал, но тоже в своей манере. Мог мимоходом процитировать что-нибудь (памятью обладал феноменальной), мог отозваться таким образом, что хотелось самому «первоисточник» посмотреть. А по вечерам, особенно зимой, садились все, кто был в доме, в большой общей комнате и читали. Каждый своё, но не возбранялось, а поощрялось прервать чтение других, зачитав вслух что-либо понравившееся.

– Комплексов после этого общения не осталось? Это ведь часто случается, когда потомки известных людей никак не могут выйти из их тени и найти себя.

– Комплексов – нет. Любой, кто знал деда, подтвердит, что более лёгкого в общении и приятного собеседника трудно найти. «Давить авторитетом» – этот вид деятельности не с его планеты. Хотя, когда речь заходила о вопросах принципиальных, он мог быть жёстким, невзирая на чины. А искать себя нам всем приходится. Когда, представляя тебя, прежде всего говорили, что ты чей-то внук, бывало малоприятно. В детстве это сразу накладывало печать «не как все»: с тебя спрос будет строже. Потом – желание любого молодого человека самореализоваться и петушиный задор: «Я и сам ничего!» Сейчас же мне это нравится, даёт ощущение того, что ты не один, не сам по себе – за тобой и отец, и дед, и все, кто мне известен до 1644 года, и те, кто был до них…

– Шолохова до сих пор ругают за то, что он подписывал какие-то коллективные письма, например против Солженицына и Сахарова. Но если взглянуть на фамилии подписантов, то там можно увидеть немало «рукопожатных» и «прогрессивных» писателей и вообще деятелей культуры. Однако им это в вину не ставится… Почему так?

– Это очень хороший вопрос, касающийся не только отношения к Шолохову.

Обратите внимание, что наиболее усердны в подобных выступлениях люди, позиционирующие себя либералами и взывающие к свободе слова и плюрализму мнений. Может, лучше у них спросить – почему честное заявление своего мнения в этом случае так их раздражает? Тем, что Шолохов это мнение имел и, в отличие от упомянутых вами деятелей культуры, не боялся выступать с открытым забралом?

– О тайне создания «Тихого Дона» написано едва ли не больше, чем о самом романе. А как Шолохов реагировал на слухи о плагиате? Он как-то комментировал это, объяснял, оправдывался, негодовал?

– Тайны-то никакой нет… А реагировал внешне спокойно и крайне редко.

Хотя, конечно, ему задавали вопрос, почему он не «задаст» клеветникам. Однажды он ответил восточной мудростью, которая подтвердила свою правоту многими веками: «Собака лает, а караван идёт». И ещё один, если хотите, комментарий – когда ему показали книгу Медведевой-Томашевской с предисловием Солженицына, он с какой-то грустью удивился: «А этому-то что надо?»

– Многих волнует вопрос: почему же Шолохов перестал писать? Что это было – творческий кризис, усталость, разочарованность в литературе?

– Для исчерпывающего ответа, очевидно, и объёма всей газеты не хватит. Однако на двух моментах остановлюсь. Во-первых, писать он не перестал и его публицистика последних лет написана тем же неподражаемым шолоховским слогом. Во-вторых, нужно обратиться к истории создания романа «Они сражались за родину». Задуманный как трилогия, он имеет главного героя – человека, прошедшего Гражданскую, ставшего военачальником, вынесшего лагеря наши и немецкие и не сломленного ничем. И прототип у этого героя, как и у Григория Мелехова, был – легендарный генерал Лукин, дневники которого до последнего хранились у деда.

Однако когда Шолохов, уже в 60-х, отдал в печать первые главы романа, рассказывающие о довоенном времени, и в этих главах заговорили жертвы репрессий, публикация была остановлена, а рукописи переданы на высочайшее утверждение. Утверждения этого так и не произошло, а дед после почти месячного ожидания в Москве уехал, написав на прощание Брежневу весьма резкую записку (по телефону его не соединяли). Как вам представляется, много можно написать после столь ясного «объяснения творческих задач»?

– Каково значение Шолохова для русской словесности? Что говорят на Шолоховских чтениях, что думаете вы?

– Тоже вопрос как минимум для докторской! Шолохов как никто до него показал народ изнутри. Он выразил народную точку зрения на самые глобальные проблемы времени так, что, кажется, его голосом народ сам в полной мере высказался о самом себе. Шолохов доверил решение вечных вопросов не профессиональному философу и не рафинированному интеллигенту, а человеку из самой почвы народной. Не зря ведь его центрального героя Григория Мелехова и у нас, и за рубежом нередко называют «казачьим Гамлетом». И если Гамлет выразил мучившие его противоречия жизни в знаменитой формуле «Быть или не быть?», то Мелехов истерзан поисками пути к «правде, под крылом которой мог бы посогреться всякий». Причём поиски ответа ведутся шолоховскими героями в мире, развороченном национальным противостоянием. Они постигают и порой ценой своей жизни отстаивают духовные ценности, способные спасти человека и весь народ в условиях трагического распада. Куда как актуально для современной России и всего мира! Жаль, что мы так быстро забываем уроки собственной истории, ведь для современного мира и для России в частности тема гражданского согласия является одной из ключевых. В 60-х дед задавал моему отцу (который преподавал философию) крамольный для того времени вопрос: «Когда там по вашим учебникам Гражданская война закончилась?» Понятно было, что её угли тлели тогда, не погасли и сейчас. И великая русская литература даёт ответы на все вопросы, потому что не поучает, а заставляет думать, не выписывает рецепты, а помогает разобраться в себе. Давайте только внимательно и с чистым сердцем читать самих литераторов, а не то, что написано об их несуществующих тайнах. Чего проще – призвать грабить награбленное, а потом с тем же пылом взывать к восстановлению исторической справедливости. Только о народе-то, о читателе своём в такого рода творчестве ни мысли, ни заботы нет. Великой литературе свойственна великая же ответственность – чем слово отзовётся, не навреди. У Шолохова она проявляется максимально. Его герои, пройдя тяжелейшие испытания, заброшенные судьбой в обстоятельства за гранью добра и зла, оказываются перед выбором – остаться Человеком или, озлобившись на всех и вся, приспособиться, мстить, тащить ближних в свой порочный круг. Выбор Шолохова очевиден – от Григория Мелехова до Андрея Соколова. И ещё: Шолохов показал нам нас самих не с осуждением, а с любовью.

– Вот говорим о самом крупном писателе, которого когда-либо рождала казачья земля. А казаков-то не осталось… Все попытки возродить казачество сводятся к организации каких-то фольклорных ансамблей, потешных полков и фестивалей, на которых красуются ряженые. Да и возможно ли его возродить?

– Не соглашусь с вами, потому что живу среди казаков. Настоящих, от земли, не тех, о которых говорите вы и которых здесь, у нас, называют асфальтовыми. Однако о возрождении казачества в его прежнем виде говорить в реалиях нынешнего государственного устройства действительно сложно. Ведь дореволюционное казачество – это прежде всего армия, находящаяся в высокой мобилизационной готовности, осуществляющая функции пограничной службы, живущая в местах этой службы, да ещё и сама себя обеспечивающая. Представить такой уклад сегодня невозможно. А вот использовать живущего у казака в крови государственника можно и должно.

– Вы участвовали недавно (как потомок Шолохова) во встрече Путина с российскими писателями. На ваш взгляд, будет ли это мероприятие иметь логическое продолжение? Создадут ли структуру, которая на самом деле будет отвечать интересам русской словесности? Нужна ли она вообще и будете ли вы принимать участие в её работе?

– Уже то, что эта встреча состоялась (и дело не столько в том, что в ней принял участие президент, сколько в том, что впервые под одной крышей встретились представители стольких направлений), доказывает назревшую её необходимость – как для самих литераторов, так и для общества. Поэтому я очень рассчитываю на продолжение и, конечно, буду всячески этому содействовать.

«Литературная газета», 26 февраля 2014 г., № 8

Еврейский взгляд на русский вопрос

Только усиление русского фактора спасет Россию от постепенного превращения в Халифат, считает Авигдор Эскин

Авигдор Эскин родился 26апреля 1960года в Москве. В 1974году был арестован за расклеивание листовок в поддержку Александра Солженицына. В 1979 году репатриировался в Израиль, где поступил в иешиву. Служил в Армии обороны Израиля, принимая участие в боевых действиях в Ливане в 1982 году. С 1983 года совместно с депутатом Кнессета от партии Ликуд Михаелем Кляйнером руководит движением «Новые правые Израиля». Выступает против передачи освобожденных в 1967 территорий палестинцам. Автор сотен статьей о политике, религии, культуре. Выпустил три книги: «Израиль. Вера. Правда» (2000), «Толкование к Книге Псалмов» (2005) и «Тиккун Клали» (2007). Живет в Иерусалиме, женат, отец семерых детей.

– Василий Розанов как-то написал, что русские и евреи не могут друг без друга. Что, несмотря на все взаимные упреки, конфликты и недопонимание, они очень и очень похожи. А вы что думаете?

– Василий Васильевич был гениальным мыслителем, единственным философом, представившим интуитивное мышление в столь несравненной по глубине и красоте форме. Его отношение к евреям заслуживает особого внимания. Мы обнаружим у него апологетику «процесса Бейлиса» – мрачнейшего кровавого навета, возмутившего даже таких юдофобов как Шульгин. С другой стороны, встречаем у Розанова тончайшее понимание многих библейских повествований и непостижимую глубину чувственного проникновения в некоторые таинства иудаизма. А в конце жизни он возвел на евреев такую хвалу, что не прочитаешь без чувства постыдения. Ибо так высоко вознес наш народ, что боязно не соответствовать высочайшим требованиям. Каждый сведущий понимает, как избранность накладывает особую ответственность. Мелкодум же найдет в ней повод для самолюбования или опошлит идею до унылого национализма. Трудно говорить о схожести евреев и русских. Русская способность адаптировать выборочно чужое и русифицировать его заслуживает глубокого изучения. По предложенной схеме неизбежно замечание: русско-еврейское взаимодействие не было полноценным, ибо вовлекло одну лишь ассимилированную и русифицированную часть еврейства. Традиционалисты Израиля хранили свой пуризм неприкосновенности, а сионисты ратовали за невмешательство в российские дела и отбытие на Святую Землю. Вспомните важный и фундаментальный труд Солженицына «Двести лет вместе». В дореволюционный период в России шел расцвет еврейской мысли: это и библейская экзегетика, и талмудическое направление, это и классическая теология и тайноведение. Все это прошло мимо взора и пера Солженицына. Получается, все эти неоценимые богатства прошли мимо русских и перекочевали в Израиль. Русская культура же была на время доминирующей среди ассимилированных евреев, но со второй половины двадцатого века ее влияние идет на спад. Получилось, что после бурных совместных двухсот лет, включавших и культурный расцвет и грехопадение, евреи окончательно сходят с российской сцены истинно непонятыми. Причем, к непонятому относится именно то важное и главное, с чем они пришли и ушли. Осмелюсь сказать так: русские не понимают, как высоко способны были взойти одни евреи и как низко способны были пасть другие. К сожалению, для русского читателя имена Виленского Гаона или рава Кука ничего не значат. Боюсь, что по причине высокодальной непостижимости. И наоборот: русские не понимают степени низости того же великого Троцкого и того же мелкого Изи Шамира. Не понятно русским и отношение к ним евреев. С одной стороны, никто не передавал так любовь к России, как Левитан, Гершензон, Галич. С другой же стороны, либеральные авторы-евреи русофобской направленности… Трудно разобраться, я понимаю.

– Каким вы видите русско-еврейское сотрудничество в будущем, и возможно ли оно в принципе?

– Мне видится, что русско-еврейский диалог в старом виде исчерпал себя.

Пришло время для диалога между носителями исконной русской идеей и израильскими почвенниками. Причем, этот диалог будет особенно эффективен, когда мы находимся в Израиле, а русские – в России. Вместо либерально-ассимилянтского симбиоза и вместо совместного грехопадения – диалог истинных представителей обоих народов. Сегодня это представляется простым и естественным. История так повернулась, что интересы России и Израиля сильно совпадают. Возьмем примеры Ливии и Сирии. Израиль благодарен России за вето в Совете Безопасности. Дело в том, что нам категорически не светит правление в Сирии суннитских экстремистов. По сути, весьма схожи наши интересы по Ирану. Эта страна никак не враг России сегодня, невзирая на определение «малым сатаной» и активной помощью боснийским мусульманам. Иран для России – опасный конкурент и важный партнер одновременно. Россию справедливо беспокоит возможность вторжения туда США и НАТО. А вот вариант ликвидации иранских ядерных объектов, которые способен умело и точечно осуществить Израиль как раз соответствует интересам России. При условии того, что это будет ограниченная израильская операция, без привлечения сил США и НАТО. Другой пример: Израиль заинтересован в укреплении русского фактора и русской идеи в России. Речь идет о естественных интересах.

Если вместо русских дирижировать у вас начнут исламисты типа Гейдара Джема-ля и Максима Шевченко, то нас ждет неприятная для обеих сторон конфронтация. Азификация и исламизация приведут к концу русской цивилизации. Посмотрите, что произошло уже в ЮАР, например… Я раньше лелеял мечту о том, что Россия способна возродиться и стать мессианским локомотивом, сообразно пророчеству Исаии в 45 главе. Однако сегодня я должен признаться, что не вижу для этого предметных предпосылок. Впрочем, «в Россию можно только верить». А это уже немало.

– А если рассуждать более глобально, скажем, об иудео-христианском союзе? О возможности такого союза. Как вы думаете, это утопия или реальность?

– В наши дня традиционный иудаизм и традиционное христианство оказались вместе под ударами похожего характера. Против нас ведется война либералами в сфере искусства и массовых СМИ. Яркими примерами тому могут служить такие извращенные персонажи как Марат Гельман. Внедрение под видом искусства самого низменного и преступного – общая угроза для нас. Мы также стали объектом террора и агрессии со стороны воинственного исламизма. Параллели здесь очевидны и неоспоримы. Христианской и иудейской цивилизациям угрожает сегодня глобальная экспансия. Это террор, вторжение в наши города, насилие над женщинами и попрание нашего достоинства. Это наша общая проблема. Вместе с тем, не будем затушевывать различий в теологических подходах. Ни в коем случае не стоит нивелировать различия и смешивать в стиле экуменизма. У нас очень много общих тем и фронтов для крепкой дружбы сегодня. При этом каждый пусть укрепляется в своей традиции и учится через свою веру уважать других и понимать их роль.

– Вам, как репатрианту, активному публицисту, общественному и политическому деятелю, часто приезжающему в Россию, хорошо знакомы проблемы нашей страны. Что вы можете сказать о «Русском вопросе»? Почему власть никак не хочет его решать, что делать в этой ситуации самим русским?

– Вы сейчас переживаете кризис, напоминающий во многом прогрессирующий «закат Европы». Это не просто наплыв иммигрантов, но и криминализация общества, резкое падение уровня образования, низкая рождаемость. Особо болезненным остается в России кризис религиозной самоидентичности. Вы прекрасно знаете, что даже среди наиболее укорененных в почвенничестве людей православие не является единственной альтернативой. Поэтому перво-наперво русским следует решить, чего они сами хотят. Беда в том, что русские люди не знают на самом деле, куда и с кем им идти. Все радиоканалы оккупированы западной, а если уточнить, то – негроидной музыкой. Хищнические и эгоистические «ценности» продолжают проникать в российскую жизнь. Досадно, но уровень культуры и образования продолжает падать. Мне понятен гнев людей на власть, которая допустила все это. Но если человек сам слушает низменные злотворные шумы негроидной музыки, если человек сам говорит только о зарплате и о налогах, если он не связан со своей духовной традицией и даже русские песни позабыл, то справедливо ли винить других?

– Но, наверное, вряд ли могло быть иначе после десятилетий вполне целенаправленной дерусификации. Политика безоглядного интернационализма проводилась в основном в РСФСР, и била именно по русским. Потому-то республики СССР уже в перестройку начали активно строить свои национальные государства, а в России до недавнего времени все еще считали себя «советскими людьми».

– Религиозная жизнь русских была очень сильно ущемлена. Но разве не было кружков при Дворцах пионеров по русской народной музыке? Разве русская литература не изучалась в школах? Напомню вам также, что национальные музыкальные ансамбли пели в обязательном порядке русские песни. Помните, как ансамбль «Орэра» исполнял романс на стихи Есенина «Не жалею, не зову, не плачу»? И надо сказать, что русская культура имела гигантское благотворное влияние на всех жителей СССР. Нам еще предстоит исследовать высокие духовные корни русской культуры, благодаря которым уживались вместе народы Кавказа, например. Прямо как у пророка Исаии, рекшем о сосуществовании «волка с агнцем».

– Помилуйте, а что давали эти псевдонародные кружки самим русским?!

Там что, учили русскому национализму, прививали мысль об отстаивании своих интересов? Вполне понятно, что мы, как наиболее многочисленный народ в СССР, доминировали в каких-то областях науки и культуры, да и то не во всех. Однако я не могу не отметить, что те же советские учебники по истории прививали ненависть ко всему русскому. Все эти пассажи о царях-кровопийцах, о безжалостных империалистах воспринимались буквально, особенно в перестройку. Я вот жил в Закавказье и прекрасно помню, как реагировали школьники: «Это вы, проклятые русские, испортили нам жизнь, это вы нас поработили, но мы вам еще покажем!» И вскоре показали, когда начали массово изгонять нас из республик бывшего СССР и даже из отдельных республик России. Государствообразующий народ, по сути, все годы советского строя находился в положении «терпилы», которого только ленивый не шпынял. И в нынешней России, где о русских нет ни слова в Конституции, мало что изменилось. Да, с эстрады звучат песни по-русски, но в то же самое время падает рождаемость, вымирают деревни. Но совершенно противоположное мы наблюдаем на Северном Кавказе, куда рекой текут деньги из бюджета страны. И у русских, заметьте, никто не спрашивает, согласны ли они с таким положением дел. А мы не согласны!

– А разве не была ущемлена еврейская жизнь? Поставьте себя на мое место.

Я родился в Москве в 1960 году: ни одной еврейской школы, ни одной книги на иврите с 1927 года, просто ничего. И тоже негде было учиться еврейскому национализму, хотя мы, конечно, были более сплоченным народом, нежели русские. Мне представляется, что справедливо будет отметить сильный русский акцент в советской образовательной политике в знакомые нам времена. Отсюда не следует, что нет места для серьезного пересмотра всей политики в русском вопросе сегодня. Мы не научились еще ценить как должно русский фактор не только в культуре, но и в политике и в общественной жизни.

– Вообще, ситуация парадоксальная, с еврейскими националистами порой проще найти общий язык, чем с иными национал-патриотами, всю свою жизнь раскрывающими жидомасонские заговоры. Но ведь и у вас, наверное, возникают те же проблемы, только наоборот? В условиях, когда, казалось бы, правые силы наших стран должны объединяться, – и с той, и с другой сторон находится немало людей, не желающих расставаться со стереотипами и кричащих о заговоре или погромах…

– Не всегда правые силы могут объединиться. Это зависит от культурной и геополитической ситуации в каждом отдельном случае. Наши отношения с Россией сегодня предельно просты в силу того, что наши интересы совпадают практически во всем. Я говорю о сущностных интересах Израиля и России. К примеру, меня часто упрекают за то, что я настойчиво продвигаю русскую идею как единственную базу для здорового существования России. Я это делаю не как русский националист, а как израильский патриот. Еще двадцать лет назад я понял, что только усиление русского фактора спасет Россию от постепенного превращения в Халифат, о чем еще тогда открыто говорил Гейдар Джемаль. За двадцать лет Россия приблизилась к той грани, за которой процесс этот будет необратим. Коренные москвичи бегут куда угодно: в Чехию, в Болгарию. Их места занимают выходцы с Кавказа и Средней Азии. Это уже другая Москва сегодня. Двадцать лет назад откровенные проводники ваххабизма типа Джемаля и Максима Шевченко воспринимались как экзотика. А сегодня эти люди не сходят с экрана телевизора. Помните, как они отреагировали на взрыв в Домодедово? Шевченко обвинил сразу «русских фашистов», а Джемаль прямо указал на ФСБ… Сегодня мы знаем точно, кто совершил этот чудовищный террористический акт. И мы видим, кто покрывает террористов и разжигает русофобию. Но это люди до сих пор не за решеткой. Русский фактор и только он может повернуть вспять процесс демографической ликвидации России. В этом смысле у нас есть уникальный опыт, который помог бы русским выжить и победить.

– Вот вы говорите, что Израиль заинтересован в укреплении русской идеи в России. А наших особо рьяных либералов это как раз больше всего страшит. Они готовы до последнего отстаивать интересы тех же исламистов, лишь бы не допустить к рычагам власти «страшных русских фашистов».

– Я говорю об объективных вещах. Скажите, какую политику будет проводить Россия по отношению к Израилю, если во главе ее окажутся такие люди, как Джемаль и его команда? С другой же стороны, с русскими патриотами мы гарантированно найдем общий язык. Я имею в виду и тех, кто сегодня заражен некоторыми юдофобскими мифами. Как только эти люди приблизятся к власти и к реальным источникам информации, все станет на свои места. Главное – чтобы они руководствовались русскими интересами. Давайте вспомним, сколько денег СССР потратил на помощь врагам Израиля. Как вы помните, общий долг стран третьего мира Советскому Союзу составил к моменту его развала сто пятьдесят миллиардов долларов, и еще сто миллиардов было вложено в недвижимость – школы, больницы, университеты, культурные центры. Около половины этих денег пошло к прямым врагам Израиля. Я вас уверяю, что ни один русский патриот не пойдет на такие «подвиги», даже если он не любит Израиль и евреев. К сожалению, многие обрусевшие евреи в России пренебрегают интересами еврейского народа, а служат общемировой либеральной системе. В этом вся беда. Их не интересует Израиль, они не знают своего языка и своей традиции. Очень многие стараются искусственно рассорить нас вопреки тому, нужно вам и нам. Но дружба сегодня возможна только между русскими почвенниками еврейскими традиционалистами. Мы договоримся очень быстро.

– Время европейских восторгов по поводу мультикультуразизма прошло. Эксперимент провалился, и вот уже Италия высылает тунисцев, Франция запрещает паранджу, а швейцарцы голосуют на референдуме против строительства минаретов. Но характерно, что наша власть этого пытается не замечать. Формально мы стремимся интегрироваться в Европу, а сами завозим в страну миллионов мигрантов, что ничего, кроме напряженности и грядущих всплесков масштабных межнациональных конфликтов принести не может. Как Израилю удается решать проблемы с мигрантами?

– Европа обречена, если не произойдет внезапных перемен. И главная их беда не в неграх и не в арабах. Иммигранты – это симптом. А сама болезнь – это либерализм, отречение от традиционных ценностей, культурный коллапс. Европа теряет жизненность, а свято место пусто не бывает. Посмотрите, как позорно Запад и США реагируют на истребление белого населения в ЮАР. И они не понимают, что сами на очереди. Совсем инаково выглядит ситуация в Израиле. У нас рождаемость растет. Сегодня в первых трех классах большинство детей посещает религиозные школы. Ничего подобного нет нигде в западном мире. Тем не менее, Израиль впустил за последние годы несколько десятков тысяч чернокожих беженцев. Но затем было принято несколько решений действовать решительно и жестко против тех, кто проникает на нашу территорию незаконно.

– А кого вы цените из современных правых идеологов России – Крылова, Холмогорова, Севастьянова?

– Мне кажется, русская национальная идея не офомилась еще окончательно.

Среди современных паториотов остается открыиым вопрос вероисповедования. Кто-то причисляет себя к православным, кто-то к староверам, кто-то к язычникам или вовсе к зороастрийцам. Есть авторы подобные Севастьянову, связывющие любое бедствие или любой теракт с злоухищрениями всесильного Тель-Авива. Причем, Тель-Авив виноват и в тех случаях, когда теракты совершались чеченскими террористами, – убежденными врагами Израиля. Невзирая на наличие маргинальных и саморазрушительных тенденций, русское национальное движение располагает огромным потенциалом. Оно опирается на великую традицию Хомякова, Соловьева, Леонтьева, Сергия Булгакова, Бердяева и Ильина.

– Вы выступаете против передачи палестинцам освобожденных в 1967 году земель. А вот в Израиле возможна ситуация, аналогичная той, что возникла в России с Чечней – т. е. фактическая потеря территории, которая живет по своим законам, и выплачивание ей дани в обмен на обещание не бунтовать?

– Позволю себе усомниться в том, что золотым дождем Москва сможет усмирить и умиротворить неблагополучные регионы. Хочу напомнить, что в начале девяностых русские в Чечне подверглись геноциду. Тысячи убитых, десятки тысяч изнасилованных женщин… Практически все русские подверглись ограблению и насильственной депортации. Теперь мы наблюдаем там временное затишье благодаря тому, что жители Чечни получили возможность возвести в собственных домах позолоченные сортиры за счет российских налогоплательщиков. Получается, что террор против русских оправдался! Настолько, что они (русские) готовы платить за временное спокойствие. Но это не долгосрочное решение. Израиль тоже совершил немало подобных ошибок. Вспомним, как в 1993 году премьер-министр Рабин пошел навстречу Арафату семимильными шагами. Только начал идти навстречу, как противник залил наши улицы кровью. Вспомним, как в 2005 году наше правительство снесло еврейские поселения в Газе и вывело оттуда армию в угоду противнику. В ответ на наши южные города обружился град ракет. Эти люди понимают только язык силы. Любая уступка с нашей стороны представляется им проявлением слабости и приглашением к новому этапу кровопролития.

– Вы отстаиваете интересы Израиля, но при этом задерживались спецслужбами своей страны и даже получили условный срок. И в то же время ваше правительство прощает арабских террористов, выпускает их из тюрем. Я усматриваю здесь вполне очевидные аналогии с Россией, где патриотов и националистов сажают по 282 статье, а чеченских боевиков амнистируют…

– Полагаю, что каждому мужчине под стать служба в армии и некоторый срок пребывания за решеткой. В прошлом я провел в заключении около трех лет. Это немало поспособствовало моему духовному развитию и становлению. О 282-й статье очень много написано русскими публицистами, и вряд ли я смогу что-то добавить, а вот по военной теме я скажу. Мне известно несколько фактов особо жесткого отношения к российским солдатам и офицерам, заподозренным в превышении полномочий во время боевых действий на Северном Кавказе. Опасаюсь, что в некоторых случаях прокуратура и судьи начали забывать, кто враг, а кто свой. Своих военных надо уметь прощать за проступки. Вы только подумайте, через какие адовы испытания прошли российские солдаты и офицеры в Чечне. Если у кого-то сдали нервы, и он действовал противозаконно, то его следует предать суду. Но судить надо милосердно, учитывая его заслуги перед Отечеством и всем народом.

ОТ РЕДАКЦИИ:

Понятно, что иные мысли и утверждения Авигдора Эскина кому-то покажутся излишне резкими и прямолинейными. Однако нельзя не согласиться, что за ними стоят проблемы самые острые и злободневные. Более того – ни власть, ни общество не знают, как к ним подступиться. Но ведь и закрывать глаза, помалкивать уже нельзя. Если мы, конечно, хотим жить дальше.

«Литературная газета», 8 августа 2012 г., № 32–33

«Газета “Культура”… Не то, что вы думали!»

Из беседы с главным редактором газеты «Культура» Еленой Ямпольской.

– Тем не менее, даже будучи интернационалисткой, вы не можете отрицать очевидных фактов – того, например, что дружбы народов, о которой столько говорили, давно и в помине нет.

– Её и быть не может. Хотя бы потому, что Москва нашего детства была преимущественно славянским «блюдом» с пикантной «приправой» гостей, придающих ей особый аромат. А когда приправы кладут больше, чем мяса, вы это есть не станете. Сейчас как раз такая ситуация – несъедобная. Мы идём по московским улицам и видим, что славянские лица уже в меньшинстве. Это утомительно для глаза. Это тяжело для психики. И я не понимаю, почему у нас так долго не было национальной политики – никакой.

– Так надо, наверное, спросить у тех, кто за это отвечает. То есть у властей.

– Наша газета задаёт эти вопросы постоянно. Мы хоть и взяли пафосный слоган «Духовное пространство русской Евразии» и часто подчёркиваем историческую многонациональность нашей страны, но довольно жёстко пишем об этой проблеме. Мирное сосуществование кого бы то ни было с кем бы то ни было возможно только на основании определённых договорённостей. Мы живём вот так, это наша земля, тут такие правила. Если они не соблюдаются, может произойти взрыв. Я всё-таки думаю, что там, где надо, наши материалы читают. А если буду думать иначе, то перестану понимать, зачем мы здесь вообще собрались…

«Литературная газета», 9 октября 2013 г., № 40

Отвечаю на вопросы

Игорь Панин: «Стихотворчество сродни алкоголизму»

Игорь Викторович Панин родился в 1972 году в Тольятти, детство провел в Воронежской области. В 1979 году переехал с семьей в Грузию, в Тбилиси. Окончил среднюю школу и Тбилисский государственный университет, факультет филологии. С 1998 года проживает в Москве. Поэт, критик, в настоящий момент – редактор отдела поэзии «Литературной газеты». Автор нескольких сборников стихов, публиковался в журналах «Дети Ра», «Континент», «День и Ночь», «Крещатик», «Нева», «Дружба народов» и др.

– Игорь, только что вышла Ваша книга стихов «Мертвая вода» в издательстве «Вест-Консалтинг». Она уже поступила во все крупнейшие магазины Москвы. Это успех, потому что поэзию большие магазины берут крайне неохотно. Так что поздравляю! Как долго готовилась, составлялась эта книга?

– Изначально я рассчитывал издать ее в «Русском Гулливере» у Вадима Месяца, затем в «ОГИ» у Максима Амелина. В обоих случаях переговоры ни к чему не привели, и тут я вспомнил про «Вест-Консалтинг». И очень благодарен этому издательству и непосредственно вам за книгу, выпущенную быстро и качественно. Ну и, разумеется, за ее распространение. Я прекрасно знаю, как трудно продвигать на книжном рынке современную поэзию, и то, что мой сборник продается в крупнейших магазинах Москвы, не может не радовать. Это действительно успех – и издателя, и автора. Саму книжку я готовил не так долго, выбором текстов особо не заморачивался; в нее вошли практически все стихи, написанные за последние 5 лет. Меня ведь трудно отнести к плодовитым поэтам – сочиняю долго и мучительно. Предисловие к книге написал Дмитрий Быков, Катя Рубина ее проиллюстрировала, Всеволод Емелин и Сергей Шаргунов прислали отзывы для обложки. Всем этим людям я также хотел бы выразить свою благодарность. Все-таки не каждый день книжки издаешь…

– «Мертвая вода» – это которая по счету книга?

– В общей сложности четвертая. Первые две у меня вышли еще в Грузии, в 96 и 97 годах. Потом, после переезда из Тбилиси в Москву, я издал здесь небольшой сборник в 98-м году. А в 2000-м я совершенно перестал писать, вернулся к творчеству только через шесть лет, в 2006-м. С тех пор и сочиняю потихоньку. Эти стихи отличаются от тех, что я писал в девяностые. Но и от тех не отказываюсь – есть довольно приличные тексты, за которые не стыдно, и которые я, вероятно, включу в следующую книгу, наряду с новыми.

– А разве это возможно – вот так взять и бросить писать?

– Выходит, можно. У меня получилось именно так. Причем, я даже не могу толком объяснить причин. Не было смертельных обид, знаковых разочарований. Яктому времени уже успел заявить о себе, публиковался в журналах, газетах, включался в какие-то антологии, выступал на различных мероприятиях, меня буквально силком затащили в Союз писателей России, в котором вроде бы числюсь и по сей день (хотя ни разу не платил взносов и не удивлюсь, если меня давно исключили). А ведь я тогда никого не знал, никаких связей или покровителей в литературном мире не имел, приходил, что называется, с улицы, но на меня обращали внимание. Как говорится, судьба была ко мне благосклонна. Сотни авторов, мечтающих покорить Москву, пропадают здесь, теряются, спиваются, а у меня все шло хорошо. И вдруг я замолчал. И – должен сказать – мне это понравилось. Я снова стал смотреть на мир глазами обычного человека. Мысли о собственной гениальности или бездарности больше меня не терзали. Я просто жил, работал, женился, разводился, читал книжки, смотрел телевизор. Но в 2006-м вдруг что-то во мне шевельнулось, и я, как больной, на время позабывший о своей язве, с горечью вынужден был констатировать: ничего не ушло, это во мне, продолжение следует. Вот оно и последовало. Вообще, у меня и до этого были периоды, когда не писал по полгода, по году. Но стихотворчество сродни алкоголизму – можно уйти в «завязку», крепиться, продержаться довольно долго, а потом вдруг…

– Дайте определение поэзии.

– Не дам. Я не знаю, что такое поэзия. Во всяком случае, четкой формулировки у меня нет. А повторять в тех или иных вариациях сказанное много раз другими людьми, не хочу. Это надо чувствовать. Попробуйте дать определение любви. Все понимают, о чем речь, но у каждого здесь свои критерии.

– Понятно. Кем Вы себя больше ощущаете – поэтом, прозаиком, литературным критиком?

– Прозаиком я себя вообще не ощущаю. Несколько рассказов и недописанный роман – этого недостаточно, чтоб считаться прозаиком. Вот если допишу его, тогда, наверное, буду иметь право так себя называть. У меня и пьеса есть, но мне и в голову не придет прикидываться драматургом. Если же выбирать между поэтом и критиком, то, конечно, первое. Мои критические статьи – это позиция Панина-поэта, его эстетические предпочтения. Стараюсь писать только о том, что мне интересно, что меня задевает. А критиковать ради самой критики – это скучно. Поэтому критические статьи, которые вынужден писать по работе, обычно подписываю псевдонимами. Еще я неплохой публицист, да и журналист не самый последний, но это отдельная тема.

– Что Вам не нравится в современном литературном процессе?

– О, это объемный вопрос, и если бы я решил перечислить все, что мне не нравится, пришлось бы сочинять целую монографию. Вот, к примеру, мне не нравится, что молодые поэты стараются писать «форматно». Еще не освоив в должной мере азов стихосложения, они стремятся писать так, «как модно»: это почти обязательное отсутствие заглавных букв, знаков препинания, эти тексты в формате А4 и т. д. Наивные, они полагают, что являются первооткрывателями, не подозревая, что все это уже было задолго до их рождения. Им привили мысль: глагольная рифма – плохо, составная – хорошо, но не объяснили главного, что в поэзии очень ценится индивидуальность. Никакое стихотворение, пусть оно написано сверхтехнично, не будет жить, если в нем нет выпуклого образа, зримой картинки, авторского голоса. В самом начале девяностых попался мне в руки поэтический альманах «Истоки». Мое внимание привлекли стихи архангельского поэта Александра Роскова. Одно из них начиналось так:

Брел апрель по задворкам России,

Был закат неестественно глуп,

Шли толпою душевнобольные

На танцульки в дурдомовский клуб.

Совсем, казалось бы, простенькое стихотворение, но это только на первый взгляд. Строки эти и имя автора я запомнил сразу. А несколько лет назад случайно обнаружил его в Интернете, написал ему, все подтвердилось – да, тот самый. Прошло 15 лет, а из моей памяти его стихи не выветрились, понимаете? Но в то же время я просматриваю подборки так называемых «подающих надежды» и у меня создается впечатление, что написано это одним человеком. Фамилии можно тасовать как угодно, какая разница, кто автор – Иванов, Петров или Фишберг? Их стихи забываются сразу после прочтения. И сейчас, я считаю, происходит такая массированная атака клонов на литературу. Нередко хорошие версификаторы, но совершенно безликие стихотворцы активно публикуются, удостаиваются объемных критических статей, но они совсем не интересны как личности, как поэты. Пусты. Им не о чем писать, они не знают жизни или не могут ее отобразить. Это обезличивание, унифицирование происходит именно в последние лет десять, с развитием Интернета. В техническом плане авторы ныне взрослеют быстро (благо, компьютер под рукой, необходимую информацию можно найти мгновенно – будь то цитата из Кенжеева или значение термина «метонимия»), а вот с образностью зачастую полный швах. Перечисления модных брендов в текстах, постоянные реминисценции, все высосано из пальца. Однажды я написал об этом:

Сплошь ремиксы, когда не римейки.

Но это же правда. Мне говорят иногда: обрати внимание на на такого-то, он лауреат «Дебюта», его напечатали в «Знамени», а я смотрю и вижу в его текстах те же ремиксы и римейки, все эти ужимки, от которых давно тошнит.

– И в чем же дело, почему так получается?

– Дело в отношении к творчеству, к задачам, которые перед собой ставит художник. Возьмем – условно – поколение сорокалетних. Я никогда не перепутаю Бориса Панкина с Максимом Жуковым, Дмитрия Мельникова с Александром Переверзиным. Это совершенно оригинальные поэты, которым трудно подражать. Последним из молодых, кто явил такую оригинальность, был Борис Рыжий. Но основная проблема в том, что к этому сейчас мало стремятся. Стыдятся даже этого из «литературной политкорректности»: если я буду слишком ярок и неповторим, то это может обидеть остальных, нет, лучше особо не выделяться, быть как все. Или возьмем те же верлибры. Неумение написать приличную силлабо-тонику и, как следствие, переход на верлибры, выдается за некий бунт, за пощечину общественному вкусу. Вполне понятно, что на этом поле масса шарлатанов, задача которых объегорить себе подобных и под шумок распилить гранты. А тут еще некоторые кураторы наставляют подопечных: пишите верлибры, их легко перевести на другие языки. Они и пишут. Километрами. И того не понимают, что на Западе никому не нужны их поделки. В лучшем случае они опубликуются в «Воздухе» или каком-нибудь коллективном сборнике, а дальше-то что? А дальше – всю оставшуюся жизнь – придется надувать щеки и изображать из себя непризнанных гениев, которые занимаются приращением каких-то там смыслов, непонятных даже им самим.

– Позиция ясна. А что Вам нравится в литературном процессе? Или – точнее – что радует?

– То, что сейчас действительно много хороших авторов. Они не очень заметны, их иногда относят к «лузерам», но, простите за банальность, время все расставит по своим местам. Я думаю, что лет через 20–30 те, о ком сейчас говорят с придыханием, будут прочно забыты. А монографии и книги начнут писать совсем о других людях. С условием, конечно, что в России не запретят русский язык как чуждый большей части населения, состоящего из мигрантов, которых сюда завозят и завозят в несметных количествах.

– Вы редактор отдела поэзии «Литературной газеты». Напечатали много хороших поэтов. Кого еще бы хотели опубликовать?

– Конкретно кого – не задумывался. За последние два года в «Литературке» действительно было напечатано немало замечательных авторов. Что-то приходило самотеком, кого-то мне рекомендовали, а некоторых я сам просил прислать подборки. Хотелось бы чаще публиковать наших бывших соотечественников, проживающих в США, Израиле, Германии. Среди них есть очень серьезные поэты. Давно планируется выпуск приложения к газете с условным названием «Соотечественники», если этот проект будет запущен, то в выигрыше окажутся все – и редакция, и наши читатели, и зарубежные авторы, оставшиеся верными русскому языку и литературе.

– Недавно был объявлен лауреат премии «Поэт» за 2011 год. Им стал Виктор Соснора. Любопытный факт: в 2009–2010 годах Соснора печатался в «Детях Ра» и «Зинзивере». В толстых журналах – нигде больше. Меня эта ситуация в очередной раз удивила. За Соснору проголосовали поэты и литературоведы. Всем известные люди. А журналы его печатают неохотно. Получается, что мнение поэтов и литературоведов не коррелируются с мнением сотрудников редакций толстых журналов. Так?

– Наверное. Но если бы за него проголосовали представители толстых журналов, что это изменило бы? Я тут особой разницы не вижу. То, что премии у нас живут своей собственной жизнью – не секрет ни для кого. Вспомните недавний «Русский Букер», в котором скандально победила Елена Колядина с «Цветочным крестом», или как большие премии дружно проигнорировали «Елтышевых» Романа Сенчина. Там многое решается за кулисами. И такой еще момент – у нас принято давать премии к юбилеям авторов. Эта мода пошла с советских времен, но все никак не выветрится. Вот Сосноре сейчас 75, ему и дали «Поэта». А что, раньше нельзя было, года два-три назад? Он разве за последние два-три года написал что-то выдающееся, чем-то поразил собратьев по перу, читателей? И так не только с премией «Поэт». Со многими. Я не отрицаю, что Соснора великолепный автор, но именно то, что данное награждение было приурочено к его юбилею, сводит всю идею премии на нет. Недавно Евгений Минин писал в «Литературной России» об этом, перечислял имена талантливых современных поэтов, задаваясь вопросом: «И что – будем ждать, когда в семьдесят кто-то из них примет старческими руками награду? Что с тобой – Общество поощрения русской поэзии? Им нужна премия здесь и сейчас, чтобы издать книги, чтобы утвердиться в этом несправедливом мире литературы». И ведь он прав на все сто. В начале ХХ века, в тридцать с небольшим, Иван Бунин получил за сборник стихов «Листопад» престижнейшую по тем временам Пушкинскую премию. С тех пор количество премий в России увеличилось в десятки, если не в сотни раз, но много ли мы знаем тридцати-сорокалетних лауреатов, удостоенных крупных наград? Чаще дают пенсионерам «за выслугу лет». Да, дают и действительно достойным людям, но молодым-то от этого не легче. Не всем, к сожалению, суждено дотянуть до почтенного возраста. Иными словами, если бы в наши дни творили Пушкин, Лермонтов, Блок, Гумилёв, Есенин – они попросту не дожили бы до того момента, когда высоколобое экспертное сообщество соизволит присудить им премию «Поэт».

– А Вы себе не противоречите? Только что ругали молодежь, а теперь утверждаете, что она обойдена премиями.

– Ничуть. В первом случае я говорил об определенной тенденции, но вовсе не утверждал, что среди молодого поколения нет талантливых авторов. А потом, по сравнению с пенсионерами-лауреатами даже сорокалетние сойдут за молодых.

– Какие поэты, на Ваш взгляд, наиболее распиарены сейчас и незаслуженно?

– Да массу имен можно назвать. Возьмем того же Воденникова. Это такой Борис Моисеев от поэзии. Его часто сравнивают с Северяниным, но у того был вкус, как это ни странно. Северянин даже белиберду умел подать изящно. А у Воденникова этого нет. И пусть мне долго и туманно рассказывают о некой «новой искренности», которую он якобы проповедует и воплощает собой, но я и сам читать умею, я и сам вижу, что он из себя представляет. А Фанайлова? Когда немолодая уже женщина трехэтажно матерится в стихах, и при этом пишет довольно посредственно, то я тут не наблюдаю бунтарства и смелости, которые ей приписывают. Обыкновенная патология вкупе с авантюризмом. Нужно просто иметь смелость называть вещи своими именами.

– Что ждет русскую поэзию и вообще литературу в будущем?

– Знаете, меня больше волнует вопрос, что случится с Россией. Мы, к сожалению, живем в тяжелейшее время. Может быть, самое тяжелое в своей истории. Убыль населения идет катастрофическими темпами. И сейчас надо в буквальном смысле спасать народ. Вот только кто это будет делать – ума не приложу; пассионариев вывели под корень еще в ХХ веке, новые не народились, а если они и есть, то заняты чем-то другим. И может статься, что к 2050 году русские окажутся в России национальным меньшинством. До стихов ли им будет? Меня умиляют рассуждения о том, что русская литература даст какие-то рецепты выживания, просветит массы и прочее. Все это риторика. Литература, как показывает практика, не может ничему научить и не учит. Помните, как активно в школе штудировали Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Чехова, смеялись над взяточниками, казнокрадами, жандармами. И что же? Откуда взялась эта армия продажных чиновников, жуликов, высокопоставленных милиционеров-оборотней? А ведь это те самые Васи и Маши, Пети и Даши, которые получали пятерки и четверки за сочинения, посвященные образу и характеру городничего в пьесе «Ревизор». И то, что люди сейчас запойно читают фэнтези и детективы, а серьезной литературой не интересуются – очень показательно. Они устали и не видят никаких перспектив в будущем, зачем тогда напрягать мозги? Так что ответ на Ваш вопрос – на поверхности. Сохранится Россия как мощное, культурное государство – таковой будет и наша литература.

Беседовал Евгений Степанов

Журнал «Дети Ра» 2011, № 6(80)

Совсем из ума выжили

Разъяснения Игоря Панина

Новая книга поэта Игоря Панина называется загадочно и мрачно – «Мёртвая вода». Под чёрной обложкой с крылом бабочки – горькая и отчаянная лирика, стихи человека, не верящего в благополучный исход. Панин – одиночка. За годы литературной деятельности он умудрился не примкнуть ни к одному из писательских кланов. На современную литературу и современную жизнь смотрит весьма скептически. Наверно, это ему мешает. Но зато он смог сохранить очень важное для поэта качество – независимость.

– Это первая ваша книга?

– Четвёртая. Первые две были изданы ещё в Грузии, где я жил до 1998 года.

Потом вышла небольшая книжка уже в Москве. И так случилось, что в 2000-м я перестал писать, молчал несколько лет, издавать было нечего. А в 2006-м опять потихоньку начал сочинять.

– Чем вы занимались все эти годы?

– Много чем. Я хотел заниматься только литературой, а приходилось зарабатывать какими-то другими делами. Поучаствовал в политике, был помощником депутата Госдумы. В бизнесе крутился какой-то период. Работал выпускающим редактором в информагентстве. Вот тоже вроде бы журналистика, почти литература. Но сугубо прикладная, утилитарная. И в то же время я успевал публиковаться в самых разных изданиях – начиная от «МК» и заканчивая газетой «Завтра». А ещё был охранником, вышибалой в игровом клубе… Биография замечательная, на плутовской роман потянет…

– Меня удивило, что вы выкладываете стихи не только в своём ЖЖ, но и на сайтах типа стихи. ру, у которых откровенно графоманская репутация. Некоторые выражаются даже резче: помойка.

– Если человек хочет попасть в литературу в обход литчиновников, ему прямая дорога на такие сайты. Аудитория там огромная. И какая, по сути, разница: помойка, не помойка… А кто читает книжки? Сплошь интеллектуалы? Если ты действительно что-то из себя представляешь, то рано или поздно на тебя обратят внимание, не затеряешься среди тысяч графоманов. К тому же, там немало действительно хороших поэтов, многие известные ныне авторы вышли именно из таких сайтов. Того же Андрея Коровина можно вспомнить. Или Бориса Панкина. Покойных Игоря Алексеева и Валерия Прокошина.

– Да, неплохой способ пробиться в большую литературу с чёрного хода.

– Для кого-то – наверно, но я же не торчу там постоянно, разместил новый стишок, вот он и висит, делов-то. Пробиваться не вижу смысла. Печатаюсь мало, выступаю редко. Когда зовут, иду, конечно, но чтобы я прилагал какие-то усилия, – такого нет. Когда Евгений Степанов опубликовал статью с наездом на Андрея Василевского и перечислил отличных – с его точки зрения – поэтов, которых не печатают в «Новом мире», мне (как упомянутому) было немножко неловко, потому что я в этот журнал не посылал никогда стихов. И в «Знамя» не посылал. У них просто не было возможности меня отвергнуть. Кроме того, я человек радикальный по своим взглядам, что не очень-то приветствуется в литературных кругах. Хотя по моим стихам это не слишком заметно, но взгляды у меня правые, антилиберальные, я их никогда не скрывал.

– При этом вы печатаетесь в «Континенте», в «Неве», в «Дружбе народов». Журналах совсем не правых, а наоборот, либеральных. Нельзя ведь сказать, что вы гонимы или находитесь в чёрных списках?

– Так сказать нельзя, хотя отношение весьма настороженное из-за моей публицистики. Но ещё больше не любят меня патриоты. Стоило мне как-то раскритиковать графоманский сборник под названием «Русские», никакого отношения к истинному патриотизму не имеющий, так сразу и началось. Оскорблённые в лучших чувствах пииты долго ругали меня на своих форумах, обсуждали форму моего носа, ушей, глаз, доказывали моё еврейское происхождение. Разумеется, доказали. И это не единственный пример. Так что и с той, и с другой стороны близких друзей у меня нет. Свой среди чужих, чужой среди своих. Где мой лагерь, я не знаю, да и нет желания к кому-либо примыкать.

– Разделение литературы по лагерям ещё актуально?

– Формально оно осталось. Есть кураторы, культуртрегеры, старшие товарищи, которые целенаправленно проводят этот водораздел. Хочешь не хочешь, но если ты член Союза писателей России, а публикуешься в либеральных изданиях, на тебя будут смотреть косо. И наоборот. Если ты либерал, демократ, и вдруг опубликуешься в «Нашем современнике», очков тебе это не прибавит.

– А что вы хотите? Пастухи пасут своё стадо…

– Дело в том, что стадо давно уже запаршивело. Владимир Бондаренко писал о последнем съезде Союза писателей России: «Съезд функционеров и пенсионеров». И это пишет Бондаренко! Там не было ни одного делегата моложе шестидесяти лет! Это что, богадельня? Либеральное крыло выводит на публику какие-то новые имена, раскручивает их. Заслуженно или не заслуженно, другой вопрос. Но молодёжь там есть, какая-то жизнь идёт. А Союз писателей кого выдвинул за последние десять лет? Мусолят всё те же старые брэнды: Юрий Бондарев, Валентин Распутин… Современной литературы не знают и знать не хотят. Ругают вот Прилепина за эротические сцены в его романах. Совсем из ума выжили…

– Патриотическая идеология консервативна по своей сути. Странно было бы, если б там шло бурное обновление.

– Думаю, что никакой идеологии там уже давно нет. Любовь к Родине в их понимании означает любовь к Сталину или к «величайшей советской цивилизации» (как любит трындеть Проханов). Они не понимают современной ситуации. Не могут даже чётко сформулировать, чего хотят, потому их и всерьёз-то не воспринимают. Я человек правых убеждений, но не вижу, чтобы у них вообще были какие-то убеждения. С любым человеком из либерального лагеря мы можем поговорить, поспорить. А с этими невозможно.

– Как вышло, что аннотацию к вашей книжке написали Быков, Емелин и Шаргунов, люди несхожих взглядов?

– Так это и интересно. Быков – условный либерал, Емелин – условный правый, а Шаргунов где-то между ними. Ну и хорошо. Книжка-то не политическая, это лирика. Единственный политический текст во всей книге – «Австралия», за которую я был обвинён в экстремизме. В декабре 2008 года состоялся первый фестиваль русско-австралийской поэзии «Антиподы». Была организована интернет-конференция Москва – Сидней. Мы ожидали увидеть там англосаксов, но, к нашему удивлению, в зале на том конце Земли сидели сплошь мулаты, метисы, какие-то деятели в тюрбанах. За полгода до этого я закончил поэму «Австралия», вот меня и пригласили, но прочитать её не дали. Самое смешное, что отрывок из «Австралии» загодя перевели на английский и включили в двуязычный сборник со стихами участников фестиваля. А потом сочли неполиткорректным (я ведь там пишу о гибели «белой цивилизации», о нашествии «новых варваров», то есть мигрантов). Думал, только с Севой Емелиным такие вещи происходят. Оказывается, не только.

Беседовал Ян Шенкман

«Литературная Россия», 1 июля 2011 г., № 26

У пропасти

Игорь Панин не верит в будущее России и русской литературы

Панин человек резкий. Но насколько он резок и непредсказуем, настолько же и интересен. С ним можно не соглашаться по многим вопросам, но надо отдать ему должное – свою позицию он всегда излагает внятно и убедительно.

Игорь Викторович Панин родился в 1972 году в Тольятти, детство провел в Воронежской области. В 1979 году переехал с семьей в Грузию, в Тбилиси. Окончил Тбилисский государственный университет, факультет филологии. С 1998 года проживает в Москве. Поэт, критик, публицист, в настоящий момент работает в «Литературной газете». Автор нескольких сборников стихов, публиковался в журналах «Континент», «Дети Ра», «День и Ночь», «Крещатик», «Нева», «Дружба народов», «Сибирские огни», «Зинзивер» и др.

– Игорь, год назад у тебя вышел сборник стихов «Мертвая вода», отмеченный самыми разными изданиями – от «Знамени» до «Новой газеты». О книге восторженно отзывались известные писатели, например, Захар Прилепин, Сергей Шаргунов… Тем не менее, никаких премий ты не за нее не получил. Чем это можно объяснить?

– Однажды мы сидели с моим издателем Евгением Степановым за рюмкой чая, и я ему сказал, что за десять лет членства в СП России не был удостоен даже самого скромного дипломчика, в то время как рядовые графоманы получают там награду за наградой. На что Степанов заметил: «Отсутствие диплома – это и есть твой главный диплом». Вот так и с премиями. Хорошо, что эта книжка нашла своего читателя и мало кого из рецензентов оставила равнодушным; меня ведь не только хвалили за нее, но и поругивали. А рецензий действительно было много, что удивительно. Не каждый стихотворный сборник получает в наши дни такую обширную прессу. Тем более что никто его не продвигал, специально не пиарил. Единственная премия, отметившая сборник, – это «Нонконформизм-2011». Я вышел в финал, но призовые места получили другие. Ну и потом, чтобы претендовать на премии – нужно на них выдвигаться. Есть такой анекдот, когда человек жалуется, что не может выиграть в лотерею, а ему говорят: «Ты сперва хоть билетик купи». А я существо ленивое, мне неохота готовить документы, куда-то их подавать, хлопотать…

– Значит, премии тебя не волнуют?

Абсолютно. У нас в стране вообще процветает премиальный бизнес, о чем я писал в свое время в «Литературке». Появилось столько наград, что и не сосчитать. Но большинство из них не являются литературными и служат в основном для удовлетворения тщеславия лиц, считающих себя писателями. Массу дипломов и медалей можно запросто купить. Соответственно и премии покупают. И по знакомству получают, и за выслугу лет, и деньги делят с членами жюри. Все это, конечно, позорно. И если в это дело серьезно влезать, претендуя на какие-то награды, то обязательно замараешься. Не то чтобы я был таким белым и пушистым, но в эти игры играть не хочется.

– Твой сборник называется «Мертвая вода». Название интересное, однако стихотворение, давшее название книге, меня не впечатлило. Это нечто отвлеченно-символистское с примесью народных заговоров. Почему именно «Мертвую воду» ты сделал ключевым образом?

– В «Частном корреспонденте» была рецензия на мою книжку. Критик Кирилл Анкудинов об этом вполне внятно сказал. Мертвая вода – это то, что предшествует живой. Она не воскрешает, а лишь сращивает раны. Это же в сказках все есть. Но если мы сейчас начнем подробно об этом говорить, цитируя фольклор применительно к моим текстам, то зайдем в такие дебри, из которых вряд ли выберемся. Скажем так: есть вещи необъяснимые даже для самого пишущего. Это когда его герои вдруг начинают жить самостоятельной жизнью, противореча своими поступками изначальному авторскому замыслу. Или когда определенный образ настолько сложен, что не может быть воспроизведен полностью. Пушкин когда-то заметил:

«Байрон не мог изъяснить некоторые свои стихи. Есть два рода бессмыслицы: одна происходит от недостатка чувств и мыслей, заменяемого словами; другая – от полноты чувств и мыслей и недостатка слов для их выражения». Если честно, то я и сам до конца не понимаю – о чем стихотворение «Мертвая вода». Но я чувствовал, что нужно его написать, причем именно так, как оно и написано. И когда подготавливал книгу, вдруг увидел, что все пазлы складываются, один текст дополняет другой, ничего лишнего. Значит, чутье меня не подвело. Кстати, главный редактор журнала «Сибирские огни» Владимир Берязев назвал это стихотворение лучшим в книге. Видишь, как оно бывает? На вкус и цвет, как говорится…

– Как заметил Дмитрий Быков (его предисловие к книге вообще очень точное), в твоих стихах ощущается школа Маяковского и Есенина, но это – со стороны, а ты сам кого можешь назвать своими учителями в поэзии? И, как продолжение, с кем из современных поэтов ты ощущаешь явную «родственную» близость?

– Он еще написал о школе Лимонова. Хотя мне кажется, что Андрей Белый повлиял на меня больше, чем Маяковский, Есенин и Лимонов вместе взятые. А вообще, в разное время – разные авторы. Юрий Кузнецов, ранний Соснора… Что касается «родственной близости», то я могу назвать, допустим, Максима Жукова, Дмитрия Мельникова, Александра Переверзина. У этих авторов я нахожу много интересного. Но не только у них, разумеется.

– В своей поэме-утопии «Австралия» ты воспеваешь этот материк как последний «форпост свободы» в противостоянии наступающему агрессивному миграционному потоку. Я понимаю, что это все тоже с огромной долей иронии. Тем не менее, утописты, когда писали свои утопии, они все-таки в них верили. Значит, вероятно, это все-таки пародия на утопию?

– Почему с иронией? Все серьезно. Никаких пародий. Вот ты обрати внимание на то, что происходит вокруг. Я живу в Юго-Восточном административном округе Москвы. Здесь можно пройти по улице и не встретить ни одного русского человека! В песочницах играют нерусские дети, рядом с ними – замотанные в платки женщины. Это реально страшно! Вспомни, ведь Косово – исконно сербская земля. Но когда сербы оказались там в меньшинстве, их начали резать и прогонять. Боюсь, нас ожидает та же участь. По прогнозам европейских демографов, к 2050 году русские в России будут составлять менее 50 % населения. И все к тому идет. Не только в России, конечно. В той же Европе ситуация ничуть не лучше. Поэтому не нужно себя обманывать, надеяться на «авось» и думать, что все само собой исправится. Не исправится. Мы слишком заигрались в толерантность. Заигрались настолько, что потеряли чувство самосохранения. Но мне все-таки хочется верить, что белое человечество сумеет выжить. Хотя бы в изгнании, хотя бы на одном каком-то материке. Вот я и предположил, что такой спасительной землей станет Австралия.

– А разве это не забота правительства? Зачем писателям лезть в политику?

– Да я бы с удовольствием никуда не лез. Но дело в том, что наше правительство не только не занимается этими вопросами, но – усугубляет ситуацию. Вот недавно обнародованы данные, что за последние годы около миллиона таджиков получили российское гражданство. И мне очень любопытно: за какие-такие заслуги? Я сам в 90-е получал российское гражданство, проживая в Грузии. И могу сказать, что это довольно неприятная процедура, отнимающая время, силы, вытягивающая из тебя деньги. Сотни тысяч русских людей, живущих сегодня в странах бывшего СССР, не могут добиться получения гражданства РФ. Зато, как выяснилось, таджики получают его без проблем. Нормальная ли это ситуация? Весной этого года разразился скандал с Надеждой Федорченко. Это женщина, приехавшая в Россию из Узбекистана, уставшая от издевательств титульной нации, потерявшая дочь, которую там убили. Но никто не помог в России этой русской женщине с гражданством. Напротив – ее выдворили из РФ как «нелегалку», запретив в течение пяти лет пересекать нашу границу. В то же время огромное количество мигрантов проживает у нас без регистрации, торгует наркотиками, совершает грабежи, изнасилования, убийства, но их обратно не выдворяют. Мало того, наше замечательное правительство сейчас приняло программу, по которой к 2025 году население России должно увеличиться на энное количество миллионов за счет мигрантов. Сколько миллионов они еще сюда завезут – боюсь и думать. А чем все это в итоге кончится – я уже говорил.

– Но все-таки немногих писателей такие вопросы волнуют…

– А вот тут мы подходим к очень интересному моменту. В наши дни постоянно идут споры, почему же писатели не имеют того статуса, что и прежде, почему к ним не прислушиваются, отчего они перестали быть властителями дум? И я скажу – потому, что они не дают ответов на те вопросы, что стоят перед обществом. Писатель из трибуна превратился в коммерсанта. Он прекрасно знает, что нужно делать для продвижения своего творчества, но вряд ли отважится на то, чтобы бросить вызов устоявшейся системе. Нет большого геройства в том, чтобы подписать письмо в защиту того же Ходорковского, про которого и так все известно…

– А что же они должны делать, какие письма подписывать, за кого заступаться?

– Год назад прошла информация о несовершеннолетней русской девочке, которую в кабардинском селе Нартан насиловала большая группа лиц на протяжении двух месяцев. По 10–15 человек. Когда она спрашивала у доблестных горцев, за что так с нею поступают, то в ответ слышала: «Потому что ты русская». Ее запугали, она боялась кому-либо рассказать о том, что происходит. Только ее беременность все открыла. Но и потом уже у ее матери не хотели принимать заявление в полиции, а чиновники в один голос говорили, что национальной подоплеки там нет. В общем, дело замяли. И это не средневековье, это двадцать первый век, Российская Федерация, мать вашу! Теперь скажи, много ли ты знаешь прозаиков, поэтов, которые в прессе откликнулись бы на это событие? Разве не долг каждого писателя – встать на сторону униженной и оскорбленной девочки? Куда там Достоевскому с его слезинкой ребенка, тут ситуация пострашней! Но реакции нет. И не потому, что тема не интересна. А потому что – опасна. Напишешь о таком – сразу обвинят в русском фашизме; это может повлиять на тиражи, не дадут премию какую-то, не пригласят на фестиваль… Измельчал писатель, что тут говорить. Но, как следствие, и население видит в этих людях не своих заступников, не друзей, а всего лишь удачливых дельцов от пера, доверять которым не стоит.

– Хорошо, давай вернемся к литературе. Читать твои стихи интересно не только в связи с подбором тем, но и потому, что они внушают уважение обреченной искренностью и ощущением, что они не могли быть не написаны. Скажи, пожалуйста, а бывает ли у тебя так, что приходит строка, ритм, а затем ты чувствуешь необязательность создания стихотворения. Если да, что ты делаешь в этом случае?

– Такое случается очень редко. Я пишу мало, но именно тогда, когда чувствую «обязательность создания» стихотворения. Прежде чем приступить к работе, я долгое время «прокручиваю» строчки, образы в голове. Некоторые стихи по нескольку лет вот так «ношу в себе». А иные забываются, ну и ладно, значит, они не стоили того, чтобы переносить их на бумагу.

– Ты ведь не только поэт, но еще и критик, и публицист. А как это совмещается с творчеством?

– Да нормально совмещается. А разве критика, публицистика – это не творчество? Просто другие жанры. В которых я, кстати, дам фору многим признанным критикам и публицистам.

– Помню скандал, который разразился после твоей разгромной рецензии на Верочку Полозкову в «Литературной газете». Тогда в СМИ в дискуссию вступили Дмитрий Быков, Лев Пирогов, Виктор Топоров. А число постов в ЖЖ вообще трудно подсчитать. Кто-то встал на твою сторону, кто-то на сторону Полозковой. А чем все закончилось? И много ли еще разгромных рецензий войдет в твой двухтомник?

– Почти три года прошло с того памятного скандала. Все давно затихло. Но любопытный факт – если посмотреть обсуждение статьи в моем ЖЖ, то можно обнаружить там немалое количество удаленных комментариев. Лично я ничего не удалял – это сделали сами юзеры. Мне впоследствии неоднократно присылали письма с извинениями – мол, простите за наше хамство, угрозы и оскорбления, на самом деле вы оказались правы, Верочка так и не выросла, ничего из нее не получилось. Мне трудно судить о том, выросла она или нет, поскольку стихов Полозковой я давно не читал, но как внезапная, так и последующая реакция ее поклонников – конечно, показательны. Я слегка жалею, что написал тогда в резком тоне, можно было бы и помягче. С другой стороны, напиши я мягче – текст, может быть, и не вызвал бы такого ажиотажа. Что же касается других разгромных рецензий, то к таковым можно отнести отзывы на книги Лимонова (которого я безмерно уважаю, не смотря ни на что), Гришковца, Макаревича. Но вообще, писать такие рецензии – это не самоцель. Потому что если думать только о том, как кого-нибудь «раздавить», то неизбежно начнешь фальшивить и придираться. Хотя, чего греха таить, иной раз я все же руководствуюсь девизом Марка Антония: «Если сомневаешься – атакуй».

– Сегодня (да, наверное, и всегда) любят задавать вопрос – что будет в дальнейшем с русской литературой?

– То же, что и с Россией. Мы стоим у пропасти. Рождаемость среди русских падает год от года, нравы дичают, а чиновники всех мастей заняты, похоже, только личным обогащением. Мы вымираем, понимаешь? А Равшану и Джумшуту, которые скоро будут здесь хозяевами, литература не нужна. Им вообще ничего не нужно из того, что мы создали. Ну что они, станут читать Гоголя, слушать Рахманинова, любоваться полотнами Васнецова? Давай уж будем реалистами. И те писатели, которые делают вид, что ничего не происходит, на самом деле даже хуже мигрантов. Это мерзавцы и предатели. Ну, хорошо, пусть они пишут свои толерантные и политкорректные книжки, пусть издаются и получают премии, а дальше-то что? Ведь если не их самих, то их детей и внуков в скором времени начнут убивать и продавать в рабство. Не видеть этого сейчас, не говорить об этих проблемах, – означает обрекать на бесславную смерть наше потомство, всю русскую цивилизацию. Я так не хочу и не могу.

Беседовала Елена Семенова

Журнал «Перемены. Ру», 26 июня 2012 г.

Литераторы против никеля

Группа российских литераторов обратились с открытым письмом к президенту страны

Владимиру Путину, попросив его взять под личный контроль ситуацию в Воронежской области, где местные жители и активисты экологических организаций уже третий год борются против решения начать добычу цветных металлов.

Обращение подписали семь десятков поэтов, прозаиков, критиков, публицистов и издателей из разных городов России. Местные жители и многие известные ученые считают, что разработка компанией УГМК медно-никелевых месторождений в бассейне реки Хопер и строительство на местных черноземах горно-обогатительного комбината приведет к катастрофическим последствиям для природы и социальной среды Воронежской области. Противники никелевых разработок добиваются от местных властей и губернатора Алексея Гордеева проведения референдума о целесообразности добычи цветных металлов на Еланском и Елкинском месторождениях. Геологоразведка в пойме Хопра продолжается уже полтора года, и противостояние между УГМК и местными жителями неоднократно приводило к стычкам; в Воронеже и Новохоперске неоднократно проводились массовые акции протеста. О смысле письма президенту Радио Свобода рассказал инициатор обращения, поэт и публицист Игорь Панин:

– Я всегда был неравнодушен к этой проблеме, неоднократно о ней писал.

Я записал большое интервью с одной из активисток, это Валентина Боброва из Борисоглебска. Я в этой теме человек не новый, много о ней знаю и нормально ориентируюсь в ситуации. Сам родился в Воронежской области и жил до семи лет. До сих пор там остался наш дом. Мы до сих пор туда ездим отдыхать. В Новохоперском районе в данный момент отдыхает мой старший 18-летний сын, и моя мама там. Это наша малая родина, и нам небезразлична ее судьба.

– Вы удовлетворены отзывом коллег на вашу инициативу?

– Нет, не вполне. Я думал, что будет, во-первых, больше подписей. Во-вторых, меня удивили некоторые люди, которые в своей публицистике эту тему использовали: дескать, возможна экологическая катастрофа, на воронежских просторах происходят такие ужасные вещи… Но когда я им предложил подписать письмо, они почему-то начали искать причины, чтобы не подписывать. Ну, это выбор каждого – подписывать ему или нет, вступать в противоборство с властью или нет. Хотя тут никого противоборства с властью нет. Письмо написано предельно корректно, и ничего противозаконного мы там не требуем. Единственное, что мы требуем, – чтобы выполнялся закон. Коль уж губернатор Воронежской области Гордеев обещал, что без согласия народа не будет добычи, так пусть уже он выполнит свое обещание. А если он по каким-то причинам не хочет этого делать, пусть тогда вышестоящая инстанция займется проблемой.

Нет ничего плохого в том, чтобы провести референдум. Как мы знаем, совсем недавно референдум был проведен в Крыму в гораздо более сложной ситуации. Почему же здесь, где практически более 90 %, чуть ли не все 100 % населения выступают против добычи никеля, нельзя провести референдум?! Это вещи настолько очевидные и для меня, и для любого мыслящего человека, что я думал – подписей будет больше.

– Какой реакции вы ждете от президента? Почему вы решили последовать старинной русской традиции – обратиться к барину, к хозяину?

– Все-таки неправильно говорить о барине или хозяине. По сути дела, президент – это наемный работник, чиновник, которого выбрали на определенный срок с тем, чтобы он сделал жизнь народа лучше. Если народ обращается к нему и говорит – нам не очень-то хорошо, мы не хотим того-то и того-то, то, наверное, президент должен прислушаться. Честно говоря, у меня мало надежды на то, что ситуация изменится как-то кардинально. Если я не ошибаюсь, то решение о разработках принималось в тот период, когда наш нынешний президент был премьер-министром. Станет ли он противоречить самому себе? С другой стороны, если ничего не делать, то вообще какой смысл жить? В конце концов, есть же опыт, когда заступничество таких людей как, допустим, Сергей Залыгин или Валентин Распутин, приносило результат, удавалось спасти экологию. В Воронежской области год назад умер такой поэт Егор Исаев, ныне подзабытый, а в советское время это был титан духа, лауреат множества наград. И вот в свое время Исаев обратился к Черномырдину, когда Черномырдин был премьером, и стал требовать, чтобы в Воронежскую область провели газ. Поэт мотивировал это вот чем: почему побежденные немцы живут, используя наш газ, а мы, победители, в конце ХХ века (это была вторая половина 1990-х годов) не можем воспользоваться газом и топим дровами! Черномырдин пошел навстречу, стали газифицировать какие-то районы, и в результате почти вся Воронежская область была газифицирована. Иногда что-то удается – вода камень точит. Я думаю, что лишним это письмо в любом случае не будет. Теперь дело за властью.

– Что вас в этой истории со строительством горно-обогатительного комбината возмущает больше всего? Все-таки история уже года три продолжается, причем до прямых столкновений между жителями и разработчиками доходит.

– Примерно все эти три года я и возмущаюсь. Возмущает меня то, что стратегической необходимости добывать никель в таких количествах у нас нет. Никель в большинстве своем идет на экспорт. Я еще мог бы понять, если сейчас шла бы какая-нибудь полномасштабная война по образцу 1941–1945 годов, когда стояло бы на кону существование государства, и нужен был бы этот никель. Ну, во имя всей России можно было бы пожертвовать Воронежской областью: это было бы, конечно, печально, но хотя бы объяснимо. А тут получается: в мирное время просто так мы рискуем уничтожить целую область только ради того, чтобы какие-то люди заработали, набили свои карманы! Это совсем не вяжется с моими представлениями о справедливом мироустройстве.

– Контраргументы руководителей компании УГМК, которые обещают и рабочие места, и соблюдение экологических стандартов, и сохранение природных заповедников, вы не принимаете?

– Уже была такая примерно история со свинофермой в Воронежской области. Когда ее начинали строить рядом с Новохоперском, тоже говорили: экологические нормы будут выполняться, появятся новые рабочие места. В результате нет никаких новых рабочих мест, никакие нормы не выполняются. Когда ветер со стороны свинофермы дует, то половину города накрывает жуткая вонь. Те же люди, которые пробивали проект этой свинофермы, чиновники, они теперь точно также уверяют население, что все прекрасно будет с никелем. Но люди не дураки. Когда их обманули один раз, обманули второй – с какой стати они должны верить? Да, собственно говоря, я ведь апеллирую не только к высказываниям простых жителей. Данилов-Данильян, Яблоков – ученые с мировыми именами только и говорят о том, насколько опасно строить цветмет-комбинат в Воронежской области. А что касается УГМК – понятно, что владельцы компании хотят заработать деньги. Они могут все, что угодно, сказать и все, что угодно, пообещать.

– Россия имеет некоторую историю народной борьбы за свои экологические права – и Химкинский лес, и целлюлозно-бумажный комбинат на берегу Байкала. Новохоперская история – пожалуй, самая громкая общественная кампания последнего времени. Обращает на себя внимание, что в защите родной природы объединились разные социальные группы – и крестьяне, и казачьи организации, и воронежская интеллигенция, и всякие креативные люди из Москвы. С чем вы связываете такое единение вокруг этого конкретного вопроса?

– Так получилось просто потому, что где-то такое должно было произойти. С тем же Байкалом, когда его защищал Распутин, ситуация складывалась по-другому: у знаменитого писателя был выход на верхи – на президента. С Хопром получилось так, что долгое время у территории не было таких знаковых заступников, поэтому, наверное, началась самоорганизация. В том же Новохоперске практически все население города выходило на митинги. Я знаю это потому, что у меня там много друзей детства, много знакомых. Даже моя мама – пенсионерка, инвалид второй группы, – тоже пошла на митинг. У нас очень трудно раскачать народ. Можно сколько угодно писать в Фейсбук, в Твиттер воззвания – мало кто будет на это обращать внимания. А когда вдруг совершилась такая самоорганизация, то многие люди, которые давно уже махнули рукой на политику, – например, такие как я – они в смысл такой борьбы поверили и горячо ее поддержали.

– Значит, вы верите в то, что победите?

– Ну, сказано же классиком: «Но пораженья от победы ты сам не должен отличать». Хотелось бы прежде всего, чтобы ситуация разрешилась цивилизованно, без кровопролития. Не хотелось бы, чтобы пострадала природа. А получится ли так – не знаю. Когда на участке геологоразведки сожгли оборудование и снесли забор, одни люди фактически сдерживали других людей от того, чтобы не продолжать действовать силой. Народ вошел в такой раж, что все могло закончиться куда печальней, чем закончилось. Делать какие-то прогнозы я не берусь. Могу обещать другое: если так получится, что разработки будут все-таки продолжаться, я не перестану заниматься этой проблемой, – заверил Радио Свобода поэт и публицист Игорь Панин.

Записал Андрей Шарый

Радио «Свобода», прямой эфир от 4 июля 2014 г.

«Свой народ мы не бросим»

Интервью Захара Прилепина с поэтом Игорем Паниным

Поэтов, исповедующих ценности, условно или конкретно говоря, либерального толка, у нас более чем достаточно. Сильных поэтов, которые прямо говорят, что они – националисты, куда меньше. Вот Игорь Панин есть, да и все почти… Разве что Всеволод Емелин еще.

Естественно, в свете всех предыдущих, текущих и ожидаемых событий, мы не могли не пообщаться с Игорем. Далеко не во всем я с Паниным согласен…

– На что живешь?

– Год назад я расстался с «Литературной газетой». С того времени много редактирую, консультирую авторов. Кроме того, я ведь являюсь очень неплохим специалистом в области политического пиара. Политикой я занимался еще тогда, когда жил в Грузии. В 1995 году мне было 22 года, а я уже приезжал в Москву в качестве наблюдателя на выборы, следил за голосованием на участках, открытых для граждан Грузии. Перебравшись в Москву в 1997-м, я также занимался политикой, участвовал в избирательных кампаниях, был помощником депутата, готовил массу материалов, каких-то статей, брошюр… Еще я помогал депутатам Госдумы издавать книги, а иногда и писал за них. Ну вот как пример – на президентских выборах в России 2012 года я написал предвыборную программу для одного из шести основных кандидатов. Фамилию, по понятным причинам, называть не буду. Там было что-то вроде конкурса, в котором участвовали и довольно известные политологи, но лучшим был признан мой текст, кандидат остановил свой выбор именно на нем. И я за неделю заработал столько, сколько за год не получал в «Литературной газете». Понятно, что не всегда поступают такие заказы, но все-таки поступают. Это позволяет решать какие-то бытовые проблемы, слетать с семьей на отдых за границу…

Что касается литературных гонораров, – они мизерные. Давно уже на них не рассчитываю. Если статьи в литизданиях хоть какие-то копейки приносят, то стихи вообще ничего. Многие газеты и журналы давно не платят авторам за публикации. А самый крупный гонорар за стихи я получил в 2010 году. За восемь стихотворений в журнале «Континент», который сейчас, увы, не выходит, мне заплатили две с половиной тысячи рублей. На нынешние деньги – это тысяч пять, наверное. Но можно ли на это прожить?

– Поэтический круг, к которому ты, так или иначе имел отношение, распался в последние два года?

– Я ни к какому кругу никогда не имел отношения. Приятельствовал с какими-то авторами, это да. С кем-то дружу и дальше, с кем-то перестал. Я не был участником поэтических объединений, не примыкал к течениям, не выступал на слэмах, не стремился стать культуртрегером. Даже из Союза писателей России меня исключили за критику руководства; во всяком случае, в списках членов я не значусь уже года три-четыре. Да и слава Богу. Там сейчас такой маразм процветает, что лучше держаться от них подальше.

– Дмитрий Быков стал бы писать тебе предисловие сегодня, как ты думаешь?

– Пять лет назад, когда он написал предисловие к моей книжке «Мертвая вода», для него не были секретом мои убеждения. Но написал же. Полагаю, что и сейчас бы написал. Быков тем и отличается от многих либералов, что он вменяемый. И отличный поэт. У меня была статья об этом. И я готов повторить написанное. Быкова знают по стихотворным фельетонам и экспромтам, но лирики его не читали и не интересовались ею. А она у него замечательная. Некоторые его стихи я знаю наизусть и, как ты понимаешь, специально я их не заучивал. Просто понравились и мгновенно запомнились. Это как раз тот случай, когда нельзя смешивать политические взгляды с творчеством.

– Быков, безусловно, замечательный поэт, но творчество и политические взгляды нельзя и разделить тоже, увы, ибо – они неразделимы… Причина эстрадной известности некоторых поэтов тебе понятна?

– Разумеется, понятна. Но ясно также и то, что со временем от этой известности не останется и следа. Когда-то Роберту Рождественскому прочили судьбу Маяковского. Ну и где теперь Рождественский? Какие-то песни на его стихи еще остались, но самого поэта Рождественского нет. Та же история с Вознесенским. Старшее поколение чтит этих авторов скорее по инерции, но молодым они совершенно не интересны. Им не подражают, их не берут за образец, да и не читают практически. Хотя у того же Бродского до сих пор масса подражателей и продолжателей. Эстрадная поэзия и собственно поэзия – разные вещи, конечно. Можно продвигать свое творчество через эстраду, как это делали Северянин и Маяковский, но сознательно становиться «эстрадным поэтом» – самоубийственно для автора.

– Кого из серьезных поэтов, ныне живущих, ты можешь назвать – из числа людей, разделяющих твои правые убеждения?

– Да вот хотя бы Евгений Рейн. Нет, я серьезно. Как-то я приехал к Рейну в Переделкино брать у него интервью. Мы пили коньяк, говорили о литературе, о жизни, о грязи на московских улицах… И он вдруг сказал, что мигранты в России не нужны, что они ничего не делают и лучше бы их всех отправить обратно. А еще он сказал, что ни за что не хотел бы жить в Америке, где-нибудь на Брайтоне, так как Брайтон – это низкопробная Одесса и живут там одесские евреи. А сам он, хоть и еврей по крови, считает себя русским и навсегда связан с Россией. Частично его высказывания вошли в опубликованное вскоре интервью. Или Юнна Мориц. Такой яростной борьбе с русофобией у нее стоит поучиться даже некоторым нашим правым. Лимонов левый (кстати, национал-большевизм – это же оксюморон, если вдуматься), как Мориц, но по Донбассу говорит то же самое, что и русские националисты. Так что тут вряд ли стоит искать партийную принадлежность, требовать удостоверение. Есть вещи, которые близки и левым, и правым, просто разумным людям.

– Так что такое русский национализм сегодня?

– Очень раздражает, что русских националистов некоторые до сих пор представляют какими-то свирепыми существами, которые только и мечтают о том, чтобы прийти с топорами и покрошить в капусту всех нерусских, а потом водить на крови хороводы и петь «Калинку-малинку». Я всегда в таких случаях предлагаю вспомнить все плохое, что происходило за последние хотя бы четверть века, а потом подумать, имели ли к этому отношение русские националисты. Вот действительно, кто проводил грабительскую приватизацию, кто обобрал население, кто устраивал русские погромы в Средней Азии и на Кавказе, кто воровал миллиардами, брал взятки, распиливал бюджет? Неужто русские националисты? Чем же так страшны правые? Мне вот кажется, что по-настоящему страшны те, кто все это делал, а теперь пугает обывателя ужасными националистами. Между прочим, в Европе правые – нормальный сегмент политической жизни. Одна только Марин Ле Пен со своим «Национальным фронтом» чего стоит.

Если сравнивать с 90-ми годами, то наше общество заметно поправело. Тогда россияне были растерянными постсоветскими людьми, которые боялись вслух произнести слово «русский». Оно практически было синонимом слова «фашист». И не каждый осмеливался говорить о русских проблемах. Режут русских в Таджикистане, убивают, насилуют, а такой человек что-то блеет: «Ну не надо об этом, не надо разжигать, мы же все советские, это плохие политики нас поссорили…» И это объяснимо, ведь почти во всех союзных республиках национализм процветал икультивировался долгие годы, и только Иванам внушали, что не нужно помнить родство, а необходимо любить всех подряд и делиться с каждым последней рубашкой. Сейчас ситуация иная. Русские стали задумываться о своих интересах и не готовы просто так мириться с уничтожением соплеменников. Что наглядно и показала история с Донбассом.

На смену чудаковатым агитаторам-одиночкам из 90-х, писавшим в малотиражные газеты, пришли талантливые профессионалы, продвинутые журналисты, топовые блогеры. Заметно вырос уровень дискурса. Сегодня русские националисты – это профессора вузов, ученые, респектабельные публицисты, творческие люди, ну и, конечно, простой народ. Не каждый говорит о себе, что вот прямо является националистом, но основные идеи обычно разделяет. И заметь – эти люди никого не хотят убивать или наказывать. Речь лишь о русском народе, о его правах, его дальнейшей судьбе.

Потому что сейчас ситуацию нельзя назвать нормальной, когда русские, составляя явное большинство в стране, даже не упоминаются в Конституции. У всех республик в РФ есть свои конституции, где обозначена титульная нация. А русских как бы и не существует. Вот представь, живешь ты в большой квартире, а в ней проживают еще люди. Но они там прописаны, а ты нет. А квартира вообще-то твоя, покупалась в основном на твои деньги. Но у тебя и свидетельство о собственности забрали, и прописывать не хотят. Живи так, говорят. Отчего ж не жить? Можно. Только вот потом любые споры, любые конфликты с жильцами будут решены властями не в твою пользу. И перестроить ты там ничего не сможешь. Хозяин, говоришь? А где бумажка? А ее и нет. И все льготы от государства тоже пройдут мимо тебя, ты ж там не значишься. И пожаловаться некому – кто будет разговаривать с человеком без прописки? Я сознательно упрощаю, конечно, но ситуация примерно такова. И из-за этого многие русские беды. Шутка ли, мы до сих пор не имеем никакого статуса всвоей собственной стране, которую построили, собрали и содержим. «Не прописаны». «Русскоязычные россияне», в общем. Аналогичная ситуация была в СССР, ведь в той же РСФСР отсутствовала своя компартия. А что такое компартия в те времена? Это не только идеология, но и решение вообще всех вопросов, бытовых, социальных. В результате РСФСР была просто «общей землей», такой коровой, которую можно было бесконечно доить. Вот поэтому одним из главных вопросов сейчас является вопрос о статусе русских в России. Иначе и дальше будут исчезать наши деревни, вырождаться мелкие города, чахнуть провинция, в то время как в некоторых национальных регионах РФ продолжится пафосное строительство небоскребов.

Так что нет ничего ужасного в русском национализме, как видишь, никто не собирается замерять черепа или делить народы на плохие и хорошие. Но свой народ мы не бросим. Много в стране проблем – это и коррупция, и этническая преступность, и плохие дороги, и повышение тарифов на ЖКХ. Перечислять можно долго. И уверяю тебя, правым все это не нравится точно так же, как левым, как любому обывателю, даже крайне далекому от политики.

– Использовать слово «советский» в качестве отрицательной коннотации – это принципиально?

– Нет, конечно. Но это происходит как ответная реакция на участившееся употребление слова «советский» в положительном смысле. Никто не утверждает, что в СССР не было ничего хорошего. Например, человек мог поступить в ВУЗ, а по окончании учебы получить направление на работу и бесплатное жилье от государства. И простым рабочим давали жилье, и молодым семьям. Теперь о таком приходится только мечтать. Но была и обратная сторона медали. Вот приведу самый простой пример, без цифр или схем, который будет понятен абсолютно всем. Я родился в России и до семи лет жил в Воронежской области. А потом пришлось по семейным обстоятельствам переехать в Тбилиси. И что меня поразило – это была совершенно другая страна. Деньги там лились рекой, даже заезжие москвичи выглядели бедно и жалко по сравнению с тбилисцами. Есть такой голливудский фильм «Москва на Гудзоне», в котором советский перебежчик, зайдя в американский супермаркет, падает в обморок, пораженный обилием продуктов. И вот когда моя бабушка приехала погостить в Тбилиси из Воронежской области, она была недалека от обморока, пройдясь по магазинам. Она натурально плакала. И причитала: «Господи, да у них тут все есть, и мясо, и рыба, и колбасы, и сыры разные, и никаких очередей! Мы столько лет ждем коммунизма, а коммунизм-то, оказывается, вот где. Да как же это так? Да почему у них тут все, а у нас там – ничего? Мы что, плохо работаем? Чем грузины лучше нас-то?» Потом мы отправили ее подлечить почки в Боржоми, там она тоже рыдала, увидав частные двухэтажные особняки с огромными участками, высоченными заборами и дорожками, залитыми бетоном. В ее голове просто не укладывалось – почему в такой же советской, такой же социалистической республике люди живут в разы лучше?! Почему в России нужно пахать, чтоб сводить концы с концами, а здесь можно попивать винцо, кушать барашка и с ветерком кататься на черной «Волге», особо не напрягаясь на работе?

А потом я приезжал на каникулы к бабушке. Чтобы купить килограмм краковской колбасы, нужно было отстоять несколько часов в очереди. А колбасу начинали отпускать в выходные. И вот моя бабушка, библиотекарь, вместо того, чтоб сделать что-то по дому в законный выходной, вставала ни свет ни заря и шла занимать очередь у магазина. А потом, изможденная, приходила, давала мне деньги, говорила, за кем она была, и я шел стоять вместо нее. А в нагрузку к килограмму краковской давали еще липкую холодцовую, которая не очень хорошо пахла и быстро таяла. И вот я нес назад это все в авоське, а оттуда капала холодцовая жижа. И капли, попав на дорогу, тут же обрастали песчинками. Становились похожими на крохотных серых ежиков. Вот как сейчас помню.

Дело, конечно, не в колбасе. Да, в СССР были и ракеты, и комсос, и балет, и Олим-пиада-80. Но я вот в конце 70-х оказался у дальних родственников в деревне в Липецкой области. И там не было электричества! В конце 70-х! У них и телевизоров не было. Освещали дома керосиновыми лампами. На носу была олимпиада, всюду кричали о достижениях, а в центральной части России еще оставались деревни без света. Раз в неделю этим людям привозили и крутили кино, а все остальное время они корячились в полях. Ни о какой духовной жизни там, конечно, не было и речи. Так зачем нужно было держать русский народ в таком положении? Для чего? Чтоб он работал на благосостояние «младших братьев», которые на него еще и смотрели свысока? Уж на что спокойным человеком был Валентин Распутин, но даже он не выдержал и на съезде народных депутатов в 1989 году заявил, что раз РСФСР всем так надоела в Союзе, раз у всех республик к нам столько претензий, то, может, лучше России самой выйти из СССР, сэкономив свои людские ресурсы, полезные ископаемые, и заняться внутренними делами? И ведь не один Распутин видел этот перекос, не один он об этом говорил. Перечитай рассказ Астафьева «Ловля пескарей в Грузии», вызвавший в середине восьмидесятых году грандиозный скандал. А ведь Астафьев просто задался теми же вопросами – почему они так хорошо живут, чем мы хуже?

И когда появляются люди, считающие советское время райским, утверждающие, что хотели бы туда вернуться, они вызывают смешанные чувства. Ностальгия – хорошо, но ведь они, по сути, выступают за второсортность русских. За то, чтоб мы и дальше содержали и опекали все эти замечательные народы, решали их дела, распутывали их проблемы, отказывали себе во многом, а вместо благодарности получали плевки в лицо. Я вот считаю, что нам это совершенно не нужно. Советское – это не только Гагарин, любимые с детства фильмы, победы наших хоккеистов и вкусный пломбир по 20 копеек, это еще и каторжный труд русских, прорубавших тоннели в горах Кавказа, возводивших города в азиатских пустынях, надрывавшихся на стройках вдали от Родины, тянувших из последних сил неподъемный воз общего государства, а впоследствии ограбленных, оболганных, униженных, прозванных оккупантами, а откуда-то и попросту изгнанных. Советское – это не только социальные лифты и мощная армия, но еще и отношение к русскому народу как к расходному материалу, которым можно пожертвовать ради любой безумной затеи, ради чужих интересов и «дружбы народов». Именно потому о советском времени необходимо говорить со списком и карандашом, отмечать: это – хорошо, это – так себе, а это вообще никуда не годится. И учитывать опыт тех лет, брать оттуда самое ценное. Но бездумное восхваление и идеализация всего советского прошлого не может не раздражать. Мы ведь не в том колхозе Липецкой области живем. Повидали кое-что. Да и книжки почитываем.

– В начале Майдана, помню, ты поддерживал Майдан и писал о том, что «советских корёжит» от того, что можно выступать против начальства? (Советские в 1991 году так выступили против начальства, что мама не горюй. Затем советские восстали на Донбассе. И то, что они защищали именно памятники Ленину точно маркирует их как советских). Или я что-то путаю?

– А я от своих слов и не отказываюсь. Не нужно обожествлять начальство, раболепствовать перед ним, приписывать ему несуществующие качества. Государственный чиновник – это такой же наемный работник, долг которого – заботиться о людях. Если он этого не делает, то должен уйти. Если он не хочет уходить, то тут возможны разные варианты… И следует понимать, что я, как многие наши правые в тот момент, не столько поддерживал майдан, сколько сочувствовал его борьбе против Януковича. Ведь Янукович – это классический советский аппаратчик, который много обещает, бодро читает с трибуны отчеты о своих успехах, но в остальное время занимается чем-то непонятным, а в критической ситуации не способен на решительные действия. Мне он напоминает членов ГКЧП, имевших под командованием армию, КГБ, другие силовые структуры, но в ответственный момент представших перед народом перепуганными, трясущимися пенсионерами. И когда понимаешь, какие люди возглавляли страну, то уже не удивляешься, что она развалилась. Янукович тоже мог «закрыть» майдан, но испугался, а потом еще и убежал, бросив «беркутовцев», которые горели за него на площадях.

Кстати, при Януковиче русский язык точно так же «зажимали» на Украине, как при Ющенко. И бандеровцы так же маршировали (они же не из воздуха потом нарисовались). И западные регионы финансировались в большем объеме, нежели восточные, приведшие Януковича к власти. Мне об этом еще Олесь Бузина рассказывал. Поэтому на Украине никто особо и не защищал Януковича. Достаточно было нескольких тысяч шахтеров из Донбасса, чтобы разогнать майдан. Но вот незадача, шахтеры, как оказалось впоследствии, готовы воевать и умирать за свою землю, но – не за Януковича. Это о многом говорит.

А как только на майдане возобладали лозунги вроде «Москаляку на гиляку», все мои симпатии к этим людям пропали. Иначе и быть не могло, одно дело – симпатизировать людям, выступившим против надоевшего начальства, другое – тем, кто виновным во всех своих бедах видит исключительно москалей и намеревается их убивать. Майдан в самом начале был довольно разнородным, я смотрел прямые трансляции, много говорилось дельного и справедливого, но в итоге победили именно те, кто ничего дельного и умного предложить не может. Но это уже проблемы Украины. Значит, судьба такая.

– Ты в курсе, что за последнее время количество готовых голосовать за левых составляет треть взрослого населения страны? Ты считаешь, что они заблуждаются?

– Знаешь, я стараюсь не ориентироваться на соцопросы. Я помню мизерный процент доверия Ельцину, которого к выборам 1996 года надули, как лягушку. Мы живем в эпоху информационных манипуляций. Дай мне на пару месяцев контроль над российскими СМИ, и я сделаю так, что избиратели готовы будут проголосовать за Ктулху. А в левых идеях нет ничего плохого, если они не пересекаются с национальными интересами, не противоречат развитию русской нации. Но очень часто получается так, что пересекаются и противоречат. Вот над этим и надо поработать левым. Хотя бы попробовать.

– А как получилось, что русские националисты воюют в составе «Азова» и других вооруженных формирований на Украине, участвуют в АТО, стреляют в донбассцев, в таких же русских людей?

– А кто сказал, что это русские националисты? СМИ? Но в СМИ и о тебе много бредового пишут, и о нацболах, к которым ты имеешь самое прямое отношение. Так почему они русские националисты? Сами себя так называют? Но никто не может запретить человеку считать себя Наполеоном, Леонардо да Винчи, Богом. Во время последней переписи населения в России тысячи людей назвались эльфами. Но ты же не будешь всерьез считать их эльфами?! Вот так и с этими товарищами. Это представители определенной субкультуры, поклонники Третьего Рейха. Они обожают «зиговать», дают друг другу идиотские клички вроде «Вервольф» или «Фюрер», некоторые даже собираются в каких-то лагерях на природе, маршируют там, носят форму. То есть это такие же толкиенисты, только с уклоном в германский национал-социализм. Политикой они никогда всерьез не занимались, да и нет у них на это мозгов. Зато есть мечта о Четвертом Рейхе, который вот-вот появится. И тут вдруг в соседней стране становится возможным легально носить свастику, «зиговать», устраивать факельные шествия, а то и получить оружие, если кому охота. Я тебя уверяю, что возникни аналогичная ситуация в Гондурасе – они бы и от Гондураса были в восторге. Но Гондурас далеко, туда еще добраться нужно, испанский знать, а Украина – вот она, под боком, вечером сел в поезд, на следующий день ты уже там. И даже загранпаспорт не нужен. И кругом по-русски говорят. Соответственно, представители этой публики тут же ринулись туда, чтобы пополнить ряды пушечного мяса. Многие ехали с надеждой, что со временем в награду им выделят там квартиры, земельные участки и прочее. Да только все оказалось иначе. То и дело читаю слезливые истории об очередных русских дурачках, которые, повоевав, оказались там никому не нужны и теперь бомжуют, не получив даже гражданства. И поделом.

Поэтому – тут очень важный момент – не нужно их называть русскими националистами. Для националиста главной ценностью является его нация. Но как может быть националистом человек, который сотрудничает с врагами своей нации и стреляет в своих же? Они сами выписались из русских. И хорошо, что это произошло, и мы это увидели, поняли, кто есть кто. Нормальные русские националисты имеют вполне четкую позицию по Донбассу – да, это наша земля, это наш народ. Возьми хоть Крылова, хоть Холмогорова, хоть не очень симпатичного тебе Просвирнина. И многие правые воюют на стороне ДНР и ЛНР. Немало денег и гуманитарки для Донбасса собрали националистические партии и фонды. А сумасшедшие фрики могут считать себя кем угодно. Важнее то, кем мы их считаем.

– Каков период русской истории кажется тебе наиболее приблизившимся к твоим представлениям о государстве и «правым» идеалам?

– Я не склонен идеализировать царскую Россию. Там было полно своих проблем, в том числе и по русскому вопросу, достаточно почитать Михаила Меньшикова. Можно было бы отметить период правления Александра III, но с очень большими оговорками. Поэтому и не буду. Российская империя не была государством русских и резко отличалась, допустим, от Британской империи, где национализм являлся краеугольным камнем внешней и внутренней политики. Поэтому, я считаю, нужно смотреть в будущее. Мы можем долго плакать у руин, гадать, что было бы, если бы да кабы, но это путь в никуда. Русский национализм относительно молод, у нас все еще впереди.

– Если Россия для русских, то, как спрашивал Герман Садулаев, якутские алмазы – для кого?

– Россия не только для русских. Но Россия для нерусских нам тоже не нужна. А якутские алмазы – это русские алмазы. Я не знаю, что там думает Садулаев, но я не готов вот так по-комиссарски отказываться от русской земли, освоенной нашими предками. Претензии к советскому строю еще и в делении страны на нацреспублики и автономии, когда интересы русских обычно не учитывались. И это касается не только Сибири и русского севера. Вот есть какая-то территория, там живут представители коренного народа и русские, которые пришли туда тоже очень давно. А потом эта территория в одночасье объявляется республикой коренных, а русские, даже если они и составляют большинство, автоматически становятся чужаками. Хотя именно они эту землю поднимали, обустраивали, вкладывали в нее деньги и обучали местных всему, что сами знают. А бывало, что и просто территории с русским населением прирезали к республикам или автономиям. Живешь себе в России, а потом вдруг оказывается, что это не Россия, а какая-нибудь уже кавказская республика, где ты обязан кланяться титульной нации. Это нормально? Ты здесь никакой дискриминации не наблюдаешь?

Что представлял собой север до прихода туда русских? Это была ничейная и малозаселенная земля, где дикие туземные племена резали друг друга за оленью шкуру. И воевали они друг с другом куда яростнее, чем с русскими. Потому что с русскими можно было торговать, попросить у них защиты от набегов других племен, чему-то научиться. Этим и объясняется такое быстрое завоевание Сибири и вообще севера. И русские уже четыре века живут на этой земле вместе с потомками тех племен. Сравни положение индейцев в США с положением малых народов в России. Индейцы практически все повымерли, оставшиеся прозябают в резервациях. А у нас малые народы не только сохранили свои обычаи, но и живут зачастую лучше русских, имеют свои нацреспублики в составе РФ, привилегии, в разы увеличили свою численность и от недостатка внимания центра не страдают.

Так чьи алмазы?! Если уважаемые якуты и примкнувший к ним Садулаев докажут, что до прихода русских там имелась своя государственность, цивилизация, что все эти алмазодобывающие комбинаты они построили сами и на свои кровные, – тогда и поговорим. А то как-то неудобно получается – русские веками горбатятся, ищут, строят, мерзнут, болеют, терпят лишения, надеясь, что хоть потомкам будет польза, а нам вдруг говорят: «Вас здесь не стояло!»

– Хватит кормить Кавказ? Чечню отделим после победы? И Дагестан?

– Полагаю, Чечню не придется отделять. Она и так уже государство в государстве. Проблема наших управленцев в том, что они мыслят исключительно в рамках советской системы, не способны просчитывать ходы, да и не хотят этого делать. И учиться на ошибках своих предшественников тоже не хотят. Вот совсем свежие страницы истории должны же были им подсказать, что заваливание строптивого региона деньгами совершенно не гарантирует того, что этот регион останется в рамках единого государства. Мне один видный чиновник как-то объяснял, что прибалтов и грузин в советское время просто необходимо было подпитывать финансово, чтобы они не бунтовали и не думали выходить из СССР. Ну и что же мы увидели в конце 80-х – начале 90-х? Именно раскормленные Прибалтика и Грузия являлись наиболее активными в вопросе отделения, с них все и началось.

Дотации со временем приводят к потере чувства реальности. Люди в этих регионах начинают считать себя привилегированными, высшей расой, презрительно отзываться о центре, требовать еще больше денег, шантажировать, а то и угрожать. А затем приходят к мысли, что центр грабит их, что, освободившись от его опеки, можно зажить по-настоящему. И тут начинается самое интересное… Я видел это собственными глазами в Грузии.

– В конфликте между Арменией и Азербайджаном что должна сделать Россия?

– Армяне считают, что русские всю дорогу помогают азербайджанцам. Те уверены, что мы как раз помогаем армянам. А самое главное, что ни те, ни другие не горят желанием воевать за русских Донбасса. Они так и говорят – это не наша война. Но почему тогда Карабах должен быть нашей проблемой? Тем более что НКР не признана даже самой Арменией. И Армения заявляет, что не ведет там никаких боевых действий. Де-юре – это просто мятежный азербайджанский регион. И даже если бы мы хотели помочь тем же армянам, как требует того армянское лобби в России, то и в рамках ОДКБ не смогли бы этого сделать. У России просто нет оснований для вмешательства в конфликт. Нам нужно заниматься своими делами, а не лезть туда, где нас потом объявят крайними. Нас и так объявляют крайними всюду, даже там, где от нас ничего, кроме добра, не видели.

Известный казахский политик и бизнесмен Ермек Тайчибеков как-то опубликовал интересный материал, касающийся массового голода в Казахстане в 30-е годы. В ту пору советское руководство, желая потрафить национальным чувствам казахов, стало настойчиво продвигать их по службе. В результате с ключевых должностей активно снимались опытные русские управленцы, а их места занимали полуграмотные степняки. Не имея опыта работы, они моментально завалили продовольственную программу, снабжение, все, что только можно. И начался голод. Но спроси у современного казаха, кто виноват? Он ответит, что русские.

Та же история, кстати, и с украинским «Голодомором». Ведь он произошел в самый разгар «украинизации». Когда ставка там делалась именно на «национальные кадры». Вот они и поработали… Но виноваты, естественно, москали.

– Позиция ясна. Давай клитературе вернёмся… А генеалогия твоя какова – поэтическая?

– Ранний Кузнецов, ранний Соснора. Бродский никак не повлиял. Если говорить о Серебряном веке, то Белый и Анненский. Но это, конечно, все условно. В разные периоды влияли разные авторы. Даже Башлачев, было дело, повлиял, ты как-то подметил это в своей рецензии на мою книжку. Но мне всегда хотелось писать так, чтоб ни на кого не походить. Это достаточно трудно, потому что велик соблазн скатиться к глупостям и никому не интересной зауми. Но все-таки это возможно. Вот упомянутый выше Быков как раз утверждал, что мне это удалось. Хочется ему верить.

– Ты писал и о Летове, и о Башлачеве. Что, по твоему, представляет сегодня русский рок?

– Он умер вместе с Летовым. «Гражданская оборона» – великая группа, и если бы они пели на английском и выступали на Западе, то были бы популярнее, чем те же «Sex Pistols». Летову не повезло родиться в России. Зато нам повезло, что он тут родился. Жив, конечно, Ревякин, но он давно уже «в себе». Я с удовольствием слушаю старый «Калинов мост», альбомы «Выворотень», «Узарень», «Дарза» и др. Это просто великолепно. И это не только музыка, но и поэзия, что не так часто встречается. Но поздний Ревякин меня не трогает. То ли обращение к православию так на него повлияло, то ли я сам привык видеть в нем «язычника» и потому не могу воспринять то, что он делает в настоящее время.

Порой прокручиваю отдельные песни «Алисы», «Наутилуса», «Агаты Кристи», могу и БГ послушать, но все лучшее они написали давным-давно и ждать от них какой-то новизны и запредельного драйва не приходится.

– Чем сердце успокаиваешь свое?

– У меня нет никаких амбиций. За премиями не гоняюсь, в жюри конкурсов не рвусь, на тусовки не хожу. Изредка что-то сочиняю. Я малопишущий автор, поэтому каждое новое стихотворение для меня – событие. Вот недавно написал небольшой стихотворный цикл, послал в журнал. В мае вроде должны опубликовать. Или в июне, не помню уже. Я ведь не завожу архива, над рукописями не трясусь.

А сердце отдыхает, когда гляжу на младшего сына Всеволода, которому скоро три года. И хочется, чтоб у него все было хорошо. Лучше, чем у меня. Чтоб он жил в сильной стране игордился тем, что русский. Но, наверное, для этого и я должен кое-что сделать.

Беседовал Захар Прилепин

«Свободная пресса», 20 апреля 2016 г.

Content

Игорь Викторович Панин
101 разговор с Игорем Паниным

Предисловие

Беседы о литературе

Василий Авченко: «Я – не сепаратист и не провинциал-экстремист!»

«Самое ценное и вечное нашей культуры – дар речи»

«Литературу следует отделить от денег»

«Читатель нынче тороплив»

«Много у меня в столе…»

Белый свет давно прочитан

Андрей Битов: «Государство нам должно!»

«Бог устанавливает свой срок»

Литпроцесс – река с глубинным течением

«Малоизвестные мифы – это кладезь нетронутый»

Михаил Бутов: «Банкета не будет!»

Владимир Бушин: «Читателей у меня немало…»

«Русская литературная среда – это мощная клановая система»

Язык до Казани доведет

«Каждое новое стихотворение – всегда эксперимент»

«На Западе человек становится другим»

Южнорусский десант

Хранитель подземелий

Гиперреализм вместо постмодернизма

Сорок лет на Голгофе

Виктор Ерофеев: «Я не русофоб!»

«Полюбите меня черненьким»

Счастливый писатель – уже не писатель

«Без усиления роли писателя страна не решит ни одной проблемы»

«Я не отношусь к писателям-отшельникам»

Хвалу и пустоту приемли равнодушно

«Война не закончилась»

Ночь не самых длинных ножей

Антисемиту нужен жид

«Самая страшная война – историческая»

«Я абсолютно свободен в выборе темы»

«Человек – это фонтан крови!»

Любимец филологической мысли

За что уважать провинциального писателя?

Дожить до третьей книги

Эдуард Лимонов: «Я буду всегда, пока существует русский язык…»

«…Есть те, кто победит время»

Одна дома

Обыкновенный русский Гулливер

«Что мы оставим после себя?»

Равняясь на Ломоносова

«Недолго сторожем работал…»

Пирожки с котятами

Какие ворота ведут в литературный двор?

Писатель – не гусь!

Захар Прилепин: «В плену не был, рабами не торговал…»

Так сложилась жизнь

Часть битвы

Евгений Рейн: «Россия – моё родное пространство»

И пером, и кистью

Лирика, а не агитки!

Волкодав – прав, а людоед – нет

«Пытаюсь совершенствоваться»

Созерцатель. Скиталец. Эгоист

Ввяжемся, а там просмотрим

«Я – чернорабочий великой русской поэзии»

Максимально честно

Александр Терехов: «Чувствовал себя разведчиком и волшебником»

«Хочется жить в креативной России»

Под маской

Сергей Шаргунов: «Я плевал на злые языки»

«Литература ничего никому не должна»

Плыть туда, куда надо

Не только о литературе

Чингиз Абдуллаев: «Дотянусь до планки сименона»

Идиотский ЕГЭ

«Гумилёву в голову бы не пришло отрицать существование русских»

А кто вам сказал, что вы – народ?

В киеве бузина

Александр Васильев: «Я славянофил и патриот»

Стать переводчиком сегодня никто не мечтает

За Геббельса ответишь!

Авторам не обойтись без раскрутки в интернете

Выборы руководства СП России в 2013 Г

Волга впадает в Миссисипи

«Мы открыты миру»

Виктор Мережко: «Я собой доволен»

Страна книги

Одесса – русский город

«Младшей сестре» уже 50

«Задача сорвать национальную книжную выставку-ярмарку была первоочередной»

Возвращение Лени Голубкова

«Я никогда не бросался в политику…»

О Герцене забыли

Российское литературной собрание

Дмитрий Рогозин: «Грузия и Украина развалят НАТО»

«Слухи о смерти книги преувеличены»

«Только России нужна Украина»

«Человек должен быть мечтателем»

Один из лучших «деревенщиков»

«Книготорговая сеть сокращается, как шагреневая кожа»

Поэт бывает счастлив. Иногда…

«Гость должен доказать, что явился с добром»

Анна шахназарова, Михаил Ляшенко: «Русская литература в Грузии оставлена на произвол судьбы…»

Внук за деда в ответе

Еврейский взгляд на русский вопрос

«Газета “Культура”… Не то, что вы думали!»

Отвечаю на вопросы

Игорь Панин: «Стихотворчество сродни алкоголизму»

Совсем из ума выжили

У пропасти

Литераторы против никеля

«Свой народ мы не бросим»