Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич

Мокрый мир

© Максим Кабир, текст, 2021

© Дмитрий Костюкевич, текст, 2021

© Максим Никифоров, обложка, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

1. Чрево Кита

Высокий темноволосый человек стоял на носу гондолы и всматривался в белесую дымку. Гондола цвета запекшейся крови бороздила мутные воды Мокрого мира. Нос лодки изгибался слоновьим хоботом, его венчала причудливая лампа в форме кристалла. Свечение разгоняло ранние сумерки. За спиной брюнета, на миделе и корме, двое кряжистых гондольеров без устали орудовали веслами. Они не спали, не ели и не разговаривали с тех пор, как лодка покинула Полис.

Брюнет был худ и внешне отличался от жителей Оазиса, сплошь упитанных и разнеженных. Но черный сюртук, пошитый из дорогого атласа, черные брюки и шляпа с пером указывали на то, что и рыбаком Кольца он не являлся. Своим орлиным носом и бледным каменным лицом он напоминал украшение быстроходной гондолы, кормовую статую. Он замер, словно оцепенев, лишь забранные в косичку на такотский манер волосы шевелились от удушливого ветра, да шпага в ножнах легко постукивала по бедру.

Шею мужчины обвила живая ласка. Черные глазки животного смотрели туда же, куда и хозяин. Шерсть серебрилась в свете лампы.

Три дня плыли они мимо лесистых берегов и ощетинившихся горельником скал, мимо утесов и мраморных великанов, по колено стоящих в омуте. Меж ног покалеченных колоссов, сквозь усеянные фальшивым жемчугом врата, под беззвездным небом. Так долго, что сады и фонтаны Оазиса казались миражом, а лачуги Кольца – раем по сравнению с тем, что представало перед путниками.

Мужчину звали Георг Нэй, и одно это имя отворяло двери дворцов, заставляло нервничать придворную рать, внушало страх врагам Сухого Города. Мальчишки дрались за право называть себя Георгом Нэем в играх, а гувернантки герцога Маринка томно вздыхали, представляя его серые глаза и ловкие руки.

Нэй был одним из тринадцати колдунов Полиса, но, если его коллеги предпочитали прятаться в пыльных колодцах, упиваясь старинными манускриптами, и изредка, по приказу вельмож, выбираться на поверхность, то Нэя угнетал затхлый воздух подвальных библиотек. Колдуны, точно слепые кроты, копошились в тоннелях под башнями, производили для милорда золото, искали способы защитить крепость от кракенов или просто дрыхли, как устранившиеся от дел Четверо Старых во главе с достопочтенным Улафом Усом. Нэй рубил кракенов клинком, золото тратил на усовершенствование гондолы и наведывался в покои к герцогу как к себе домой.

Но и его, могущественного Нэя, обуревала тревога. Ветер окроплял лодку моросью. Низкие тучи кочевали над дырявыми кровлями и закопченными печными трубами. Там, где еще весной кипела жизнь, теперь жужжали насекомые и гнездились двуглавые аисты. Тьма заползла в дома и погасила камельки. Деревня опустела. Тоскливо плескалась вода, омывая сваи, жирные бобры отдыхали на ступенях заколоченной таверны.

За два дня Нэй не встретил ни единой живой души. Только плоты с забинтованными покойниками плыли вниз по течению.

В пелене промелькнули летучие мыши.

Три заклятия творил колдун одновременно: отгонял комаров, управлял гондольерами и слушал Вийона. Он хотел бы применить и четвертое: погасить в себе все низменное, человеческое, но даже он, ученик Уильяма Близнеца, был не способен контролировать больше трех магических процессов разом.

Скоро, – прошелестел голос в черепной коробке Нэя. Это ласка послала ему сигнал. Зверек заерзал, забил хвостом по плечу хозяина. Подергал треугольной мордочкой.

Приготовься.

Нэй прикоснулся к эфесу шпаги. Расстегнул клапан прекрасной кожаной кобуры – подарка от особо горячей вдовы.

Впереди из дымки медленно выступало темное продолговатое пятно.

Это они, – сообщила ласка.

Вернее, существо, внешне напоминающее ласку, Вийон, его компас за стенами крепости.

Пятно зыбко меняло очертания, становясь хлипкой джонкой с бамбуковой мачтой. Прямоугольный парус, утяжеленный вшитыми в ткань латами, вяло шевелился под сбивчивым дыханием ветра. Туман окуривал рангоут, надстройку и три фигурки на борту.

Нэй отдал команде беззвучные распоряжения. Багровая гондола поравнялась с парусником. Взор колдуна зафиксировал печать речников на борту. Впрочем, такую печать ставили за минуту в браконьерских поселках.

Люди, машущие ему, не были похожи ни на браконьеров, ни на пиратов. Коротышки в аляповатых ханьфу, с костяными гребешками в хитроумных прическах. Нэй не расслаблялся, присматриваясь к широким рукавам курток. Особенно его интересовал сидящий у надстройки старичок, такой безмятежный, раскачивающийся болванчиком. Глупые подобострастные улыбки застыли на физиономиях коротышек.

Колдун мысленно отпустил нити заклинаний. Его гондольеры обмякли, ласка соскользнула с плеча и скрылась под скамьей, комары загудели алчно.

– Приветствую, – сказал Нэй на речном языке. Пальцем он нарисовал в воздухе знак тайной полиции. Знак полыхнул зеленым и рассеялся. Коротышки уважительно заблеяли. Старик отвешивал поклоны и таращил глаза.

– Назовите себя.

– Мы торговцы, господин, – хором зачастила парочка. – Мы везем рыболовные снасти, непромокаемые спички и червей.

– У вас есть разрешение на торговлю волшебными предметами? – строго спросил Нэй и перебрался на борт парусника.

– Наш товар не волшебный, господин. Это обыкновенные снасти и обыкновенные черви.

Старичок кланялся быстрее и быстрее. Пот тек по его вискам. Мотылек размером с ладонь впорхнул в свет горящих у надстройки ламп.

– Обыкновенные речники, – промолвил Нэй, – с обыкновенным товаром.

Коротышки яростно закивали. От улыбок их губы побелели, заплетенные в косы бородки мотались маятниками.

– Здесь произносилось заклятие, – безошибочно определил Нэй.

Мотылек кружил над коническими шляпами коротышек.

– Обыкновенное заклятие, – пропищали речники в унисон, – для попутного ветра.

Мотылек спикировал к речникам, расправил длинный хоботок с крючком на конце… и вдруг ретировался в панике, ударяясь о парус.

Нэй ухмыльнулся. Неспешно вынул из сюртука плотный пузырь с мерцающей внутри коричневатой жидкостью. И швырнул его под ноги коротышкам. Пузырь лопнул, дымка заволокла корабль. Шпага сверкнула в руке Нэя.

Противник не мешкал. Коротышка прыгнул из-за завесы. Маска его испарилась, явив истинный, покрытый чешуей лик. Желтые глаза рассекал вертикальный зрачок. Костяные наросты топорщились на облысевшем черепе. На Нэя скалился адепт Змеиного Клана, мерзейшей из многочисленных сект Реки.

Ядовитая игла целила в грудь колдуна. Раздвоенный язык лизал клыки. Нэй отбил атаку и сделал грациозный выпад. При всей гнусности клановцы были довольно тупы и неповоротливы. Клинок погрузился в дряблое горло твари. Зловонная жижа брызнула из раны. Повторный удар распорол глотку от уха до уха. Заливаясь желтой кровью, коротышка повалился на пайол.

Джонка дымилась, как погребальное судно северян. Нэй вертелся вокруг своей оси.

– Именем Порядка, – чеканил он, – именем Гармонии, за вторжение на территорию Полиса, за обман и воровство я приговариваю вас…

Он почуял опасность затылком. Крутанулся на носках. Шпага выбила иглу из лапы второго коротышки. Вильнула, разрезая чешуйчатую плоть. Сталь чиркнула о ребра.

– К смерти, – сказал Нэй, пронзая черное сердце клановца.

Труп упал за борт. Река приняла подношение. Ветер растащил клочья дыма. У надстройки как заведенный кланялся старичок.

Любопытный Вийон высунулся из-под лавки и следил за хозяином.

Нэй жестом оградил себя от разъяренных комаров. Подошел к старичку и вырвал костяной гребень, освобождая космы. Волосы распались, из седых стремительно становясь каштановыми. Вместо сморщенного азиата перед колдуном сидела юная и весьма симпатичная особа. Испуганные глаза, искусанные губы, руки, связанные шелковым шнурком. Нэй аккуратно перерезал путы и снял печать молчания.

– Сухие мощи! – воскликнула пленница. – Я думала, что задохнусь.

На вид ей было лет восемнадцать. Слишком взрослая по меркам Кольца, чтобы оставаться незамужней. Но мизинцы и мочки ушей были не срезаны, а значит, отец-рыбак – единственный, кто ждал ее в Полисе.

«Странно, – отметил Нэй, – рыбацкая молодежь охотно берет в жены горбуний и карлиц. Чем не угодили им эти мягкие щеки и пухлый рот?»

А из пухлого рта тем временем сыпались проклятия. Туфельки колотили по мертвому клановцу.

– Гад! Змееныш! Касался меня своими липкими пальцами! Превратил в старика!

– Успокойся, – велел Нэй. Он заглянул в бамбуковую надстройку и сразу отпрянул. Заклятие, маскирующее запахи, прекратило действовать, груз джонки смердел, как трюмы Всеядного Братства. Переплетенные щупальца, тухлый жерех, панцири раков и позеленевшие рыбьи кишки. Пища падальщиков.

– Святые сети! – шумела девушка. – Мне теперь не отмыться! Я провоняла этой дрянью.

Она тряхнула роскошной гривой. Таким волосам позавидовали бы во дворце Маринка. А ведь обычно девицы Кольца ходили с немытыми измочаленными космами, пахли ненамного лучше джонки, и их руки были в мозолях и язвах от тяжелого труда.

Нэй доверял Вийону, но перестраховался, спросив:

– Ты – Лита? Лита, дочь Альпина?

– А кто же еще? – Девушка уставилась на одеяния спасителя, на широкополую шляпу с пером. – Ты из Оазиса? Придворный колдун?

– Ты прозорлива.

– Разве колдуны Полиса патрулируют в Мокром мире?

– Нет, увы. Я искал тебя.

– Меня? – Лита расхохоталась гортанно. Бог, сотворивший Реку, подарил ей ангельскую внешность, но пожадничал, наградив смехом донной гиены. – На кой черт высокопоставленному чинуше простушка из Кольца?

– Не бойся, я не альтруист. Твой отец заплатил мне.

Лита ответила новым приступом хохота.

– Что он тебе дал? Дырявые сети? Ракушку? Вы создаете золото из ничего, а мой папаша нищ как портовый пес. Удача покинула Кольцо, чертов Маринк увеличивает налоги ежедневно. Так чем же расплатился этот старый дурак?

Понимание омрачило смазливое личико девицы. Ее губы вытянулись в струну, на виске забилась жилка.

– Кулон? Он дал тебе кулон?

– Забавная вещица. Из прежних времен.

– Это все, что осталось от моей матери. Он не мог расстаться с ним.

– Вероятно, твоя жизнь для него дороже бирюлек.

– Бирюлька – это твой детородный орган, – парировала Лита. – Кулон стоит всех доходяг Кольца.

Волны били о борт джонки. Вечерело, и летучие мыши ловили в сумерках мотыльков.

– Предлагаю продолжить разговор на моей лодке.

Лита, ворча, перебралась в гондолу. Команда Нэя ожила, послушно заработала веслами.

– Это что, големы? – изумилась девушка.

– Они самые. Не нужно…

Но Лита уже кинулась к гондольеру на миделе и захлопала в ладоши перед непроницаемой плоской мордой.

– Перестань…

Лита потыкала пальчиком в приплюснутый нос голема. Отщипнула кусочек глины.

– Не трогай их! – разозлился Нэй.

– Ой-ой. Какое сокровище – болваны из грязи. А это кто? – Лита переключилась на Вийона. – Какая милая зверушка!

Ужаснувшийся Вийон метнулся к хозяину, вскарабкался на его плечо и оттуда с подозрением изучал наглую девку.

– Он не милый, – сказал Нэй, – и он не зверюшка. Вийон – дух, который помог тебя найти.

– Дух-сурок. – Лита плюхнулась на скамью и приобняла гондольера за колени. В полутьме вырисовывались здания миссии, заиленные, обросшие ракушками. Остов севшей на мель шхуны догнивал у цирюльни. Нэй вспомнил свой давнишний визит в недра громадного парома и неприятное знакомство с поселившимся там тритоном.

Заклятие отваживало от гондолы комаров, сомов и аистов, но не туман, липкий, словно обнаруженные на паруснике щупальца неведомого монстра.

– А правда, – спросила Лита, – что клановцы едят людей заживо?

– Байки, – сказал Нэй, располагаясь на носу. Беззастенчивый взгляд простолюдинки был ему непривычен. Жители лачуг прятали глаза, завидев колдунов, страшились проклятий. – Клановцы не питаются свежатиной. Они подождали бы, пока ты сгниешь.

– Они приносят жертвы Речной Змее?

– Девственниц и детей.

Лита передернулась.

– Ладно, – сказала она, глазея на спасителя, – выходит, ты – Георг Нэй. Тот самый убийца кракенов из книжек Джона Бабса?

Джон Бабс был литератором, кропающим биографию Нэя – приукрашенную или вовсе вымышленную.

– Выходит, так.

– Мои подружки от тебя без ума.

Нэй приосанился. Он смотрел на кисти девушки и задавался вопросом: чем думает рыбак Альпин, не приучая дочь к физическому труду? Хочет умереть от голода, раздавленный налогами милорда? Воспитать белоручку? Но его ненаглядная дочурка не гуляет по паркам и скверам Оазиса. Она родилась в Кольце и в Кольце умрет, харкая кровью от туберкулеза. Шестое правило Полиса гласило: «Туберкулез – мудрая болезнь, и лечить его – преступление против Гармонии». Конечно, когда дело касалось закашлявшего вельможи, придворные лекари могли нарушить закон.

Прямой и открытый взор Литы смущал. Смущали ее вздорные глазища и высокая грудь под домотканым платьем. Нэй прочистил горло:

– Твой отец сказал, что клановцы проникли в Кольцо через дренажные трубы.

– Мой отец соврал. Ему известно, что мерзавцы похитили меня на рифе. Он боится, что нас накажут за неповиновение.

Нэй кивнул. Отплывать за воды Полиса без специального разрешения было строго-настрого запрещено. Даже ему, тайному агенту Маринка. Первое правило системы безопасности.

– И что ты забыла на рифе?

– Слушала музыку.

– Музыку? – Он изогнул удивленно бровь. – Ты имеешь в виду вой волчьих кораллов?

– Для человека без ушей – вой. Для меня – мелодия. Красивее тех, что звучат в Оазисе.

– А ты бывала в Оазисе?

– Да, незаконно. Спряталась в телеге с икрой. Эта чертова икра была у меня везде. А ваши пианисты – бесталанные захребетники.

– Тебя не поймали? – откровенно изумился Нэй. Вход в Оазис предварял блокпост, и монокли из Облачного стекла он изготавливал для караула собственноручно. Проворонить безбилетника? Немыслимое разгильдяйство.

– Поймали к вечеру, – легкомысленно заявила Лита. – У отца отобрали лодку.

– Он не бросил тебя на съедение ракам?

– Грозил. Но он слишком мягкосердечен.

– Я заметил. – Нэй неодобрительно захмыкал. – Ты не чистишь рыбу? Не помогаешь своему бедному отцу?

– Чищу, – сказала Лита, – точнее, наши коты чистят ее за меня.

– Ты заколдовала животных?

– Надрессировала. – В зрачках девушки заплясали веселые чертики. – Не говори папе, пожалуйста.

Вийон отчетливо ахнул на плече Нэя. Кажется, и безмозглые големы были поражены. Плебейка корчит из себя ведьму, используя домашнюю животину вместо прислуги? Творец Рек, куда катится этот мир?

– Ты же понимаешь, – сказал Нэй, – что я – один из тринадцати колдунов Полиса? Что я могу доложить не твоему паршивому отцу, а лично милорду?

– Ой! – притворно испугалась Лита. – И что он сделает? Отнимет ночной горшок? У нас нет лодки, нет лошади, нет прав. Все, что у нас можно было отобрать, отобрал ты.

Никто никогда не разговаривал с учеником Уильяма Близнеца подобным тоном. Огорошенный Нэй сохранил напускное спокойствие. Он извлек из кармана кулон – и Лита охнула, подскочив. На цепочке раскачивался артефакт, от которого веяло непостижимой древностью: железная, лакированная Человекомышь, божество тех, кто населял землю до Потопа. Человекомышь имела круглые уши и круглые белые пуговицы на укороченных штанах, два пальца четырехпалой лапы были оттопырены: Человекомышь благословляла канувшую в вечность паству, как кардинал Галль – прихожан в церкви Распятого.

– Отдай! – заверещала Лита.

Нэй бросил ей кулон. Девушка схватила железную фигурку и прижала к губам. Недоверчиво спросила:

– Ты мне ее возвращаешь? Но почему?

– Не вижу никакой ценности.

– Не видишь? Тогда с какой стати ты отправился за мной?

Нэй задумчиво погладил Вийона по холке.

– Чтобы получить разрешение на выезд из Полиса. Я солгал министру, что ты нужна Гармонии. Что, живая или мертвая, ты необходима мне для исследований.

– Черепаха без панциря! На кой черт колдуну благополучного Оазиса соваться в задницу Мокрого мира?

Лита оглянулась. Справа и слева вздымались берега из каменных кубов. Дома дожей росли как грибы: темные, безлюдные, нашпигованные илом. Дожди уничтожили черепицу. Фасады растрескались. К дощатым причалам спускались источенные водой ступени. Зеленоватые цепи бряцали на ветру. Кто обитал там? Рыбы-зифы с клювами острее клинков? Падкие до человеческого мяса осьминоги- луски?

Потопленный город вонял смертью. Река оделась в чехлы каналов, которые разветвлялись и сужались с каждым гребком весел. Светильник тщетно противостоял мраку. Тьма смыкалась позади лодки. И мерещилось, что кто-то ходит по набережной высоко вверху.

Это здесь, – шепнул Вийон.

– Куда мы плывем? – тихо спросила Лита.

– Небольшой крюк, – промолвил Нэй. – Ты когда-нибудь бывала в библиотеке?

* * *

Туман сгущался, скрадывая улицы. Он пах мокрыми тряпками и оседал холодной росой на щеках путников. Вязкие щупальца трогали лодку, как руки слепых. Казалось, это призраки утопленников встают из воды.

Лита обеспокоенно озиралась по сторонам. Нэй вглядывался в оконные проемы серых, укутанных мглой зданий. Притих Вийон. Паук-туман сплел коконы, сети для приблудившихся рыб. Стены взмывали над головами. В круглых отверстиях шлюзов роились водяные блохи.

– Ты точно хочешь читать? – спросила Лита.

Коллеги Нэя корпели в норах, среди глиняных и фарфоровых банок, клистиров, электуариев и линиментов, смешивали лаванду, майоран и помет летучих мышей, добавляли в колбы ртуть и гусиный жир. Не рисковали ничем, кроме репутации.

– Я не собираюсь читать, – ответил Нэй.

Здания расступились, высоко справа проплыл рыбий пузырь храмового купола с каменным стражем на вершине, безголовым и безруким. В тумане угадывались очертания труб, выступы террас, слоновьи ноги колоннады. В темном небе надсадно кричали чайки. Канал снова сузился.

– Что ты сказал? – спросила Лита.

– Я сказал, что не собираюсь читать.

– А зачем тогда, к черту речному, ты…

Что-то ткнулось в плоское подбрюшье гондолы, протянуло, и Лита, охнув, вцепилась в борт.

– Мост, – сказал Нэй с тайным удовлетворением.

– Откуда ты знаешь? Может, кракен!

Нэй покачал головой.

– Тесновато здесь кракену будет. Да и мозгов у них не хватает для игр. Сразу – хвать и в клюв.

– Ах, я и забыла, с кем выбралась на прогулку. Убийца кракенов! Брешут ведь, а?

Нэй смотрел на девушку. О его битвах с кракенами рассказывали детишкам Полиса на ночь. Сколько было правды в историях, которые звучали в роскошных залах и грязных комнатенках, одному Творцу Рек известно. Но правда была. Вот только зачем ему отстаивать правду перед наглой простолюдинкой?

– Пустил слушок, чтобы девок охмурять? – не унималась Лита. – И сколько ты убил кракенов?

Он не успел ответить – и не собирался. – Пухлые губки родили новый вопрос:

– А правда, что кракен переваривает лодку за три прилива?

Он промолчал.

– Ты их сабелькой колешь? Большая у тебя сабелька!

Она поняла по его глазам, что перебарщивает, – сложила губки бантиком.

– Нет, я серьезно. Как убить кракена?

– Остановить его сердца, – серьезно сказал Нэй и отдал мысленную команду гондольерам. – Все три.

Вздернутый нос лодки, которым раньше примерялись к высоте мостов, а теперь разве что к перемычкам между старыми зданиями, повело влево, в тайны и запахи еще более тесного канала. Весла скрипели в форколах. Гондола двигалась едва ощутимыми толчками. Лампа-кристалл расталкивала грязную дымку.

Вийон на плече колдуна поводил раздвоенным носом – вынюхивал магические метки.

– А сердце кракена черное? – спросила Лита. – Как и его какашки? А…

– Тише, – сказал Нэй.

В голове застрекотал голос ласки. Нэй оборвал нить заклятия – на гондолу обрушилось комариное облако – и сплел другую.

Увидел впереди по левому борту прямоугольный контур из фосфоресцирующих точек – помета водяных крыс, его лазутчиков. Крысы пометили широкое окно, разделенное пилястрой на проемы и закрытое потемневшими бронзовыми ставнями; окно обрамляла острая арка.

Он нашел библиотеку.

Но сначала ее нашли крысы, натасканные Нэем на запах колдовства. Крысам не нужен пропуск, чтобы оказаться за пределами Сухого Города, – им достаточно канализационных труб. Нэй обучил крыс единственному запаху – магии повторения.

Он искал больше пяти лет. С того самого дня, как Река унесла тело Уильяма Близнеца.

Что, собственно, он искал? Надежду. По-другому и не скажешь. Он искал надежду.

А что нашел? Возможно, лишь крысиный помет. Скорее всего, лишь крысиный помет. И библиотеку, в которой произносилось заклятие повторения. Очень сложное заклятие, если дело касалось магической репрографии книг.

Выходит, в библиотеке побывал колдун Мокрого мира, не уступающий в силе колдунам Полиса.

Гондола пристала к просмоленным доскам недавно слаженных мостков. Нэй ступил на мостки и привязал лодку к торчащему из воды шесту, покрытому бурой коростой. Гондольеры опустили головы и застыли.

– Да сделай ты что-нибудь! – запищала изъеденная комарами Лита. – Маг ты или кто?

Слушая Вийона, Нэй создал кокон невидимости. Нить третьего заклятия оставил оборванной: слишком велик был соблазн продлить мучения плебейки. С легким поклоном он подал Лите руку, и она перебралась на мостки, почесываясь и похлопывая себя по шее.

Нэй взял лампу.

Библиотека потопленного города мало чем походила на библиотеки Оазиса. И дело было не только в сырости и плесени. Библиотека, в которую они попали через окно, напоминала двухъярусный кабинет, насквозь пропахший мокрой бумагой. На второй уровень вела лестница из книг. Потемневшие обрезы, напитанные влагой тома, придавленные мраморными ступенями. Книги было жалко. У Нэя заныло сердце. Проняло даже Литу.

– Это ведь эти… ну, книги с маленькими буквами из старых времен?

– Да, – сказал Нэй.

– Сколько ж они стоят?

– Пять лет в Пыточной башне, если попытаешься их продать.

– У меня ноги промокли!

Нэй двинулся к лестнице. Мутная вода омывала его высокие сапоги из акульей кожи. Под потолком, справа от лестницы, висела на ржавых цепях небольшая чернобокая гондола. Стеллажи – по большей части сломанные и прогнившие. Облупленные гипсовые маски на стенах. Глобусы с безумными картами: огромные куски суши – разве не безумие? Безумие. Или Старый мир.

Он поднялся на второй ярус и остановился у квадратной колонны, к которой была прибита табличка из тонкой стали. С таблички смотрело лицо красивой девушки, худое, скуластое, с губами-ягодами; девушка держала бутылку с какой-то жидкостью цвета грязи и красно-белой этикеткой с бессмысленным названием.

Нэй подошел к стеллажам. Поднес лампу к маленькому окошку в стене справа: во внутреннем дворике гнили ворохи бумаги. Вийон неспокойно перебегал с плеча на плечо. Юркий хвост щекотал лицо колдуна.

Нэй повернулся к стеллажам. Взялся за третью нить заклинания. Взмахнул.

Так и есть.

Призраки – те, кто желает ими оставаться, – не забирают книги, особенно книги, отравленные водой Реки. Они снимают магические копии. А магия, накапливаемая в голове колдуна, будто молнии в грозовом облаке, разряжается при контакте с материальным миром, проводником, – пятнает его, оставляя флюиды.

След был слабым. Чтобы распутать этот клубок, недостаточно простого заклинания. Нэй потянулся к карману сюртука, и в этот момент по переплету шмыгнул жирный паук.

Нэй дернулся.

– Именем Гармонии! – Незаметно подкравшаяся Лита противно захохотала. – Именем Порядка приказываю тебе отступить! Подними свои лапки и сдавайся!

Нэй не сводил глаз с паука. Гибкое тело ласки распрямилось. Зверек запищал, царапая прелый воздух.

Восемь паучьих глаз, расположенных в два изогнутых ряда, горели рубиновым огнем. Головогрудь покачивалась на тонком стебле. Нэй отступил, отгораживаясь лампой. Кристалл ярко вспыхнул, но не отогнал паука. Наоборот – насекомое подползло к краю полки, а со всех сторон к нему устремились восьмилапые близнецы.

Тот, кто побывал в библиотеке до Нэя, тот, кто произнес заклинание повторения, оставил после себя небольшой сюрприз. Пауки учуяли гостей даже сквозь кокон невидимости. Вожак развернулся, нацелив на Нэя черное отверстие, пульсирующее на брюшке под червовидным отростком. Стая последовала его примеру.

Нэй отпустил нить заклинания невидимости. Нащупал за фалдой сюртука пузырек с жидким огнем.

Пауки бросились врассыпную. Вожак врезался в переплет, перевернулся на спину и задрыгал лапками. Нэй обернулся – девушка что-то нашептывала, глядя на полку. Затем обратила к Нэю смазливое личико и подмигнула.

– Знаю-знаю, ты мне очень признателен. – Она перевела взгляд на Вийона. – И я не откажусь почесать за этим милым ушком.

Ласка сползла по спине Нэя, острые коготки впились сквозь ткань в кожу. Лита залилась некрасивым смехом. Нэй схватил ее под локоть и потащил к лестнице.

– Эй! И это твое спасибо?

– Это мое «заткнись».

– А какие… ой, ступеньки… какие зверьки у других колдунов? Я слышала, что Гарри Придонный ходит с бобром на голове!

Гарри Придонный обитал в подвалах Северной башни: составлял календари и изготавливал корабельные лаки. Как и другие колдуны Полиса, он имел фамильяра – только не бобра, а енота. Нэй дружил с Гарри, но ни разу не видел, чтобы тот носил енота на голове, как шапку.

Он толкнул Литу в окно. Выбрался на мостки, закрыл ставни. Глянул так, что девушка сразу умолкла. Дернул за нить заклятия и осмотрелся. Ничего. Только помет водяных крыс.

Нэй приблизился к Лите, снова схватил ее за руку. Встряхнул.

– Кто тебя этому научил?

Большие глаза захлопали почти гипнотизирующе.

– Чему?

– Управлять животными.

– Отпусти!

– Кто?

– Я уже говорила, – выкрикнула в ответ девушка. – Слушать надо! Я научилась этому на рифе!

– Волчьи кораллы?

– Дошло наконец!

Он отпустил ее. «Волчьи кораллы говорят? Их вой что-то значит? Почему они выбрали эту девку?» Потом. С этим он разберется потом.

Нэй посмотрел на увитый туманом канал.

Нести магический дубль книги – все равно что нести дырявое ведро с краской, капли которой не тонут в воде. Вот только не каждый увидит след.

Нэй достал из кармана гусеницу, покрытую колючими волосками, и положил в рот.

– Фу! – вырвалось у Литы.

Нэй не стал спорить. Приятного мало. Зато теперь он четко видел след. Яркие маслянистые кляксы, покачивающиеся в темной воде канала. Он оживил гондольеров и ступил в лодку.

– Руки не подашь? – спросила девушка.

Нэй невнятно промычал в ответ, устроился на скамье на носу гондолы – взгляд устремлен вперед – и погладил Вийона по бурому меху.

* * *

Лодка цвета запекшейся крови петляла по тесным кривым улочкам. Над водой шевелилось белесое марево, заползало на кирпичные стены. Мимо плыли облупившиеся фасады, сгнившие ставни, крошащиеся карнизы и балконы. Фахверки из окаменелых водорослей. Заброшенные склады. Покосившаяся колокольня. Красная от ржавчины виселица. На волнах покачивалась сломанная гондола на двенадцать гребцов. Соленый ветер облизывал лицо Нэя языком покойника. По шляпе упрямо барабанили струи дождя. Лита куталась с головой в поданный колдуном плед. Молчала. Дождь оказался той самой прищепкой, которая просилась на острый язык девушки.

Потопленный город действовал на Нэя странным образом. Привыкший к крепостному устройству Полиса, он немного терялся в хаосе Мокрого мира. Здесь были огромные пространства воды, и вязь каналов, и головокружительные перепады крыш. Полис же был городом, построенным по подобию храма: в центре главное святилище – дворец Маринка.

Из тумана проступил огромный дом, шестиугольный в основании.

Големы опустили весла. Тупик. След обрывался на широких заиленных ступенях, к которым медленно дрейфовала лодка. Нэй приказал гондольерам отгрести.

Стоял и смотрел на двойные, обитые сталью двери, отполированные до зеркального блеска. Затем сплюнул дохлую гусеницу в ладонь и поднес к мордочке Вийона. Ласка заработала челюстями. Неотрывно глядя на двери, Нэй расстегнул клапан на кобуре. Скользнул взглядом вправо, в затемнение между колоннами, шепнул заклятие.

В нише стоял лучник. Натянутая тетива была готова выпустить стрелу.

Над каналом всходило солнце. Выкатывало прямо из-за крыши шестиугольного здания, на которой обновили черепицу. По скатам ползли яркие пятна.

Лита вскочила со скамьи.

– Да на что ты там пялишься?

Тетива глухо свистнула.

Нэй уклонился, и стрела прошелестела над правым плечом, там, где секунду назад сидел Вийон, выбила из лица гондольера кусок глины и плюхнулась в воду.

Нэй выхватил пистолет и выстрелил. Дернул стволом вверх и снова спустил курок. Эхо выстрелов вспугнуло аистов: двуглавые птицы сорвались с крыш. Ветер подхватил облачко пороховых газов.

Стрелок между колоннами пошатнулся, упал лицом вперед и съехал по ступеням в воду. Второй – тот, что прятался на балконе, – выронил лук и исчез за парапетом.

Вийон ползал по дну лодки, искал стреляную гильзу. Вторую гильзу, печной трубой торчавшую из окна в ствольной коробке, зажало затвором. Загрязнился патронник или подвел порох. Нэй оттянул затвор и словил выпавшую гильзу. Сунул в карман, достал полный магазин…

Трещотка над дверью простучала три раза. Тяжелые двери распахнулись, словно их толкнул великан.

– Хватит! – властно сказал появившийся на крыльце человек. Ему совсем не шел этот повелительный тон: человек был приземист и толстоват, чего не могла скрыть даже просторная монашеская мантия.

Нэй нажал на кнопку выброса и, жонглируя двумя магазинами, частично опустевшим и полным, перезарядил пистолет.

Монах поднял руки в жесте примирения. В правой руке тускло горел жирник.

Нэй ждал, целясь монаху в затененное капюшоном лицо.

– Прошу извинить за это недоразумение! – прокричал монах. – У нас нечасто бывают гости!

– Догадываюсь почему! – крикнул Нэй.

Монах развел руками.

– Могу ли я пригласить вас в наш храм?!

– Храм?!

– Я так и сказал!

– Это не похоже на храм!

– Истинный храм может быть устроен где угодно! Вера прикладывается к любой точке! Все пребывает повсюду, ведь так сказано?! – Монах откашлялся. – Если желаете остаться на Реке, то очень скоро нам придется общаться жестами!

Нэй опустил пистолет и пробудил гондольеров. Проснулась и Лита.

– Они в нас стреляли! И ты туда поплывешь?

– Мы поплывем.

– Отвези меня домой!

Нэй едва удержался, чтобы не наложить на девушку печать молчания.

– Может, вернуть клановцам?

Лодка ткнулась в осклизлые ступени.

– Я убил ваших людей, – сказал Нэй монаху.

– Они уже внутри, – ответил тот.

– Что это значит?

– Следуйте за мной.

Коридор был широким. Вход в храм – внутри, а не снаружи – защищали высокие фигуры… китобоев с гарпунами. Статуи готовились бросить гарпуны: клонились вперед, вглядываясь в растрескавшуюся плитку, точно в речные глубины.

– Что это за храм? – Нэй снял шляпу и стряхнул с нее капли дождя. Он шел за монахом, рядом семенила Лита.

– Церковь Чрева Кита, – был ответ.

Колдун кивнул. Догадка оказалась верна.

Однажды он побывал в храме Чрева Кита. Его, молодого и зеленого, привел туда Уильям Близнец. Учитель знакомил ученика с миром за пределами Кольца. Адепты церкви Чрева Кита верили в воскрешение после смерти. Тот храм был маленьким и пустым. Если не считать сваленной у алтаря груды гниющих тел. Видимо, возвращение затягивалось.

Это ли он искал?

В том числе.

Не все колдуны Полиса алкали богатства. Некоторые, как Улаф Ус со своими старцами, жаждали покоя. Некоторые искали бессмертие. Юн Гай долгие годы корпел над чудотворными пилюлями. Смешивал чистую киноварь с белым медом, сушил на солнце, держал над огнем. Испытывал пилюли на себе. Он уверял милорда, что близок к цели, но с годами его волосы отнюдь не темнели, жабья кожа не становилась глаже, а гнилые зубы не сменялись здоровыми.

От влажных стен, с которых была содрана обшивка, так что оголились несущие балки, разило тухлой рыбой. Пол устилали катышки крысиного помета. Лита прижалась к плечу Нэя. Он оттолкнул ее: будет мешать, если придется выхватить шпагу.

Лита уже пригодилась ему, чтобы выбраться из Полиса, – и может сгодиться снова. Как тот чудной ножик с несколькими лезвиями, что он видел на барахолке Оазиса, – чудной, но бесполезный, разве что ковырять в зубах у малютки кракена.

Они несколько раз свернули. Задержались в комнате без окон – монах возился с ключами. В сумрачном, освещенном свечами углу долговязый старик в рясе священника держал младенца. Склонился над купелью и громко шептал на речном языке:

– …зачатые светом и тьмой… явиться из чрева божественной рыбы… обрел начало от гнева его, от соленого сердца…

Ряса была грязной и рваной. На рукавах блестели округлые пластинки – чешуя? Старик – у Нэя язык не поворачивался назвать его священником – коснулся рукой воды, начертал над ней знак, похожий на плавник, и побрызгал на младенца. Младенец висел головой вниз и не шевелился. Старик дотянулся до свечи, горевшей на широком краю купели, и опрокинул ее в воду. Следом бросил младенца.

Лита сильно сжала локоть Нэя. Монах нашел нужный ключ, и они покинули баптистерий.

«Ни одно живое существо, – утверждали манускрипты, – не может переступить границу, не прервав своего существования».

Да, он слышал о магии Воскрешения. Вот только верил ли в нее?

– Дело не в магии, – сказал монах. Нэй впился взглядом в капюшон: монах прочитал его мысли? – Да, кое-кто из нас владеет ею, как владеешь ты. Но путь в Чрево – это не магия, а Преображение. Воля Творца. Творец желает каждому нового рождения. Его спасательный призыв звучит постоянно, но слышишь его не сразу. Для жизни нужно время – и для смерти тоже.

– Ты про искупление?

– Я про забвение. Чтобы всплыть, надо погрузиться. Но этого мало. Без Чрева душа возродится пустой.

– Чрева Кита, полагаю?

– Чрева того, кто знает Реку. Кто был внизу и вверху.

Нэй остановился.

– Кто ты?

– Ты знаешь.

Монах тоже остановился, повернулся и скинул капюшон.

На долю секунду Нэй увидел сразу две картинки, связанные с реальностью лишь этим капюшоном.

Увидел лицо своего учителя – Уильяма Близнеца.

Увидел черную пустоту.

Капюшон опал на плечи монаха.

Круглое отечное лицо. Приплюснутый нос. Мясистые губы. Нэй не знал этого человека. Или… Что-то знакомое мелькнуло в маленьких крабьих глазках – старое, алчное, уставшее – в придонной глубине.

– Кто ты? – повторил Нэй, положив руку на эфес шпаги.

Монах улыбнулся.

Мантия на его животе оттопырилась. Будто из кишок служителя выбралась крошечная беспалая рука. Дернулась в одну сторону, в другую – махала Нэю. Рванула вверх. Лита взвизгнула.

Из-за ворота выглянула заостренная мордочка. Крыса шевельнула усами.

– Наст? – выдохнул Нэй. – Элфи Наст?

Элфи Наст, четырнадцатый колдун Полиса. Сожженный за измену предатель.

Монах погладил крысу по голове.

– Не скрою, немного обидно быть узнанным таким образом, но при сложившихся обстоятельствах…

Он развернулся и засеменил короткими ножками. Нэй и Лита пошли следом. Поднялись по винтовой лестнице. Монах отпер дверь.

Маленькие окошки в широких стенах. Глухие арки. Свод в виде плавника. Тонкое кружево декора. Двойной ряд колонн делил помещение на три части.

– Здесь очень красиво, – сказал монах. – Если бы вы видели…

– Что, по-твоему, мы делаем?

– Стоите на крыльце, снаружи. Всякий, не способный понять замысел Творца, не допускается внутрь. Не может переступить границу.

Нэй промолчал. Они миновали треугольный алтарь, на котором лежали два трупа. Мертвые лучники.

– Отречение от тела есть отречение от смерти. Только так можно проникнуть в Чрево, захлебнуться временем. Только так можно вернуться.

Нэй усмехнулся.

– Что для этого надо сделать? Убить себя?

– За гранью много ответов, – уклончиво сказал монах.

– Тогда ты знаешь, зачем я здесь?

Монах кивнул.

– Я говорил с Уильямом. Он хочет вернуться.

– Ты нашел его тело?

– Увы. Его съели рыбы.

– Тогда как?

– Есть другой способ. В одной из книг, что мы нашли…

– Скопировали, – поправил Нэй.

– Скопировали, – согласился монах. – Идем. Я покажу.

Последняя дверь вела на улицу.

Нэй задохнулся от смрада. В канале, перекрытом плотинами и осушенном, гнили рыбьи внутренности… тысячи фунтов рыбьих… нет, не…

Нэй не сильно лукавил, когда говорил, что кракену будет тесновато на затопленных улочках Мокрого мира. Мертвый моллюск, на которого он смотрел, с трудом помещался в широком желобе, черном от тины и дерьма.

– Это купель, – сказал монах, словно его кто-то спрашивал. Словно это могло быть чем-то еще, кроме зловонной выгребной ямы. – В ней можно примерить новое тело.

Монах похлопал себя по сальным бокам.

Нэй смотрел на кракена. Серые щупальца вытянулись вдоль канала, переплелись; повсюду виднелись крючки и присоски с хитиновыми кольцами. Выкаченные глаза размером с колесо водяной мельницы были подернуты белой пленкой. Бесформенное желеобразное туловище светилось отравленным светом, и где-то под этой массой скрывался острый птичий клюв.

– Новое тело… – сказал Нэй. – Как сделал ты?

Значило ли это, что он поверил, будто перед ним Элфи Наст?

– Да, – ответил монах. – Но мой путь был более трудным. Я родился в кракене. Там было много тел. Люди с большого парохода… из далекого мира. Это я привел сюда кракена, я съел его сердца, я возродил церковь.

Вонь была столь ужасной, что Нэй закупорил ноздри третьим заклинанием. Бегло обернулся: Лита прятала нос в ладони, стоя на краю террасы.

– Уильям…

– Он готов, – сказал монах. – Он ждет.

– Но для этого нужен чей-то труп.

Монах развел короткими ручками.

– Свободных тел нет. Братья не покидают Чрево.

– Тогда… – Нэй запнулся.

Монах смотрел на него и улыбался уголками рта. Показалось или глаза монаха на секунду скользнули вправо, за спину Нэя?

По хребту колдуна ползла огромная ледяная капля.

Верил он или нет, самое время было проверить.

Нэй стоял неподвижно, смотрел сквозь монаха.

«Кумир мальчишек, – подумал он. – Защитник Полиса».

Чувствовал, как дрожит Вийон.

«Прости, учитель. Другого тела нет. На безрыбье…»

Нэй развернулся и выстрелил в Литу.

* * *

Казалось, туман все еще облекал в зримую форму место, где секунду назад стояла Лита, ластился невесомыми жгутиками к пустоте, образованной выстрелом. Свинец выбил девушку за край платформы. Так праздные повесы Полиса сбивали шаром деревянных рыб, играя в биллбол.

Монах одарил Нэя аплодисментами. Его пухлые ладони, соприкасаясь, давили мух. Насекомые вылезали из рукавов сутаны, роились у хищного лица.

Отточенным движением Нэй сунул дымящийся пистолет в кобуру.

Насекомые жалили и пищали, словно стеная по невинноубиенной.

Из канувшего в небытие прошлого сформировалась другая, заваленная трупами церковь и сухопарая фигура Уильяма Близнеца.

Учитель говорил:

– Возвратившиеся оттуда приходят не сами. Есть порог, и тьма за порогом, она выжидает. Когда кто-то выбирается из Чрева через приоткрытый Лаз, следом устремляются гости, опасные, голодные…

Молодой Нэй представлял хулиганистых детишек Полиса, что любят цепляться за прогулочные лодки, катаясь на закорках по внутренним каналам Сухого Города. Так к лодке-душе цепляется незваный попутчик…

Сегодняшний Нэй видел, как почернели глазки монаха: там заклубился мрак, созревший в утробе моллюска. Нижняя губа сползла, оголяя стесанные зубы, задергались алчно ноздри. Элфи Наст был дурным человеком, плетущим интриги, чтобы свергнуть милорда и заполучить власть. Но в тучной, перебирающей пухлыми пальцами оболочке содержалось нечто гораздо худшее, чем Элфи.

– Я недооценивал тебя, – признался монах, – я считал, в своих скитаниях по Мокрому миру ты растерял величие Избранности и почти уподобился плебеям.

– Что ж, – произнес Нэй, сосредоточенно плетущий три нити, – даже у плебеев есть чему поучиться.

– С ней – всё?

– Обижаешь, – осклабился Нэй.

– О, я не подвергаю сомнению твою меткость, – медово улыбнулся монах. Но дернул бровью, и крыса скатилась на пол, посеменила к краю платформы. Лысый хвост извивался червем.

Нэй наклонился, всматриваясь во мглу. Туда же зыркал фамильяр Наста.

Лита лежала на покрывале тумана, в болотных испарениях и слизи – веки опущены, губы сомкнуты. Красивое лицо белело в гнезде рассыпавшихся локонов. Медальон с Человекомышью прилип к скуле. Древний бог не защитил девку от пули. В груди зияла рана с обожженным контуром. Прямо в сердце.

Нэй не чувствовал ни раскаяния, ни жалости. Он думал о коченеющей плоти и свернувшейся крови, об увядших цветах. Аурой смерти он лакировал Литу. Крыса Наста, словно сомневаясь, принюхивалась. Под сюртуком Вийон вытянулся струной, и хотелось отпустить одну из нитей и прислушаться к духу… но Нэй не мог.

В ушах стучала кровь.

– Помести ее в кракена, – велел Элфи. После казни четырнадцатого колдуна именовали не иначе как Презренный. И теперь он командовал Георгом Нэем.

Чтобы заглушить смрад от разбухшей туши, Нэй использовал спрыснутый духами носовой платок. Ловко приземлился на замшелые камни. Ощущая затылком взор духа-крысы, опустился на колени возле Литы. Так, прикрывая собой тело, он был волен оставить заклятие-мираж, и страшная рана исчезла с едва заметно вздымающейся груди девицы. Не осталось ни капли крови. Кровь была на виске рыбацкой дочери, там, где пуля чиркнула, опалив кожу.

«Замри», – приказал Нэй.

Он сфокусировался на создании ауры смерти, заглушил стук девичьего сердца и обратился к Вийону.

«Что конкретно говорил учитель о ритуале с использованием живого человека?»

В ушах зашелестели обрывки давней беседы: собственный голос Нэя и голос Уильяма Близнеца.

– Можно ли тому, кто не умирал, использовать таинство Чрева?

– Если он не боится разгневать тьму.

Зрачки колдуна метались вправо и влево маятниками.

Он подхватил Литу и шагнул к разбухшей, смердящей туше. Сапог наступил на щупальце, оно лопнуло, брызнув бурой струей гноя. От вони кружилась голова. Ноша стала вдруг до странного тяжелой, будто противилась запланированному.

Вийон посылал в мозг слова Уильяма Близнеца:

– Правда или нет, но ходят легенды о звездочете, который провел ритуал, дабы выведать секреты Вселенной. Он заживо погрузился в Чрево. Его тело превратилось в мост между мирами, и души древних астрономов поселились в нем на короткое время. Они поведали о кораблях, летавших к далеким планетам, и о том, что корабли принесли на Землю зло, погубившее Прежний мир.

– Звездочет выжил?

– Говорят, он сумел выбраться из Чрева и прервать связь с загробной стороной. Но тьма снова и снова являлась ему, он видел берега, которые ни один смертный не должен видеть, и в итоге сошел с ума.

«Прости меня», – подумал Нэй, всматриваясь в бледное лицо рыбацкой дочки.

Лита распахнула глаза. Заверещала и впилась зубами в кисть колдуна. От боли Нэй ахнул.

– Она жива! – закричал сверху монах. – Ты не убил ее!

– Рыбья требуха! – голосила Лита. – Да как ты посмел!

Она брыкалась и царапалась, но Нэй покрепче стиснул ладное тело и занес над пузырящейся массой.

– Кощунство! – завопил монах. – Издевательство над Преображением! Туда нельзя живым!

Глаза девки вылезли из орбит. Нэй пожал плечами и швырнул ношу на гору колыхающегося киселя. Крик оборвался. Лита провалилась с головой в дохлого кракена, как в топь.

– Великий кит Джхаша! – не унимался монах. – Проклятый мерзавец! Сюда, сюда!

Нэй метнулся обратно на платформу. Туша моллюска бурлила в желобе. Щупальца хлопали по бревнам.

Нэй не верил глазам, но есть процессы, течение которых не зависит от веры и ограниченных представлений. Даже после стольких слов Уильяма Близнеца… Да, у доктрины перевоплощения хватало последователей, вот только одно дело слышать о живых мертвецах Калькутты или оборотнях Вагланда, а другое – лицезреть Лаз в клубящейся стене неугомонного круговорота жизни и смерти. Стоять перед ним.

После гибели тела человеческая душа пытается всплыть, чтобы родиться в новом теле или вселиться в уже существующее – и так до тех пор, пока не успокоится, достигнув Вечной Глубины, или не найдет путь в иные миры. Но душа не способна вернуться самостоятельно. Возрождение совершает мысль, извечное желание Творца Рек, к которому восходят заклинания – даже самые черные и скверные.

Река жизни и смерти состоит из слоев, связанных подводными течениями. Смерть – это отделение главного слоя, придонной глубины, от верхних слоев. Перерождение – это резкий подъем, агония бегства, прежде чем душа сольется с Рекой. Все пребывает повсюду, верно. Но, чтобы выйти, нужна дверь, проход. Что-то реальное и мифическое в человеческом сознании. Чтобы вынырнуть, нужен Лаз. Чрево. Кракен связывает слои, он обитает на самом дне и поднимается на поверхность. Он везде. Он водоворот, через который можно вернуться.

Монах вцепился толстыми пальцами в редкие поросли тонзуры вокруг и причитал. Его буркала залили чернила каракатиц, что рыскают в околоплодных водах в брюхе кита-смерти.

А по залу уже перли прихвостни храма.

Стражи-монахи, вооруженные костяными мечами.

Не мешкая, Нэй ринулся навстречу. Блеснула сталь. Спутник Элфи Наста замельтешил у ног, норовя разодрать акулью кожу и вгрызться клыками в мясо. Повинуясь команде, Вийон покинул уютное гнездышко под сюртуком хозяина, прыгнул точно на спину крысе. Впился острыми зубками в холку врага. Нэй охотно поглядел бы, как сражаются духи, но момент был неподходящий.

Стражи толкались в дверном проеме. Мертвецы, опутанные тиной, хлюпающие и рычащие. Долговязый священник размахивал причудливым кадилом – подвешенной на цепи окаменевшей доисторической рыбой. Удивленно округлившийся рыбий рот изрыгал витки дыма. В толчее дымящийся груз лупил своих же; плавники пластали гнилую плоть.

– Во имя Джхаша! – выл Элфи Наст. – Во имя Преображения!

Шпага полосовала рясы. Под ними оголялись хрящи и сухожилия. Нэй отражал атаки секущими ударами. Рубил головы и теснил братьев назад в подсвеченный факелами зал.

Но всё новые мертвецы выползали из щелей.

Импровизированный цепной моргенштерн угодил в плечо. Плавники располосовали кожу. Элфи заревел ликующе, дыхнул могильной вонью. Нэй блокировал боль. Продолжая контролировать Вийона, он закинул третью нить как удочку.

Уильям Близнец учил, что очаги силы можно обнаружить всюду, надо только уметь искать.

Найденный очаг поразил Нэя, настолько близок он оказался и такой мощью обладал. Ручьи чистой энергии, дистиллированной злобы журчали в стенах. Взору на миг явились крошечные черепа, скорчившиеся скелеты. Храм был детинцем: при его строительстве в кладку замуровали больше сотни младенцев. У них, у детских костей, Нэй попросил помощи – и получил ее.

Каждый новый удар сокращал численность братьев. Их строй разваливался. Кадило грохнуло о стену и, срикошетив, погрузилось в морду священника. Вспыхнуло, худющую фигуру объяло пламя.

Уцелевшие братья бежали вглубь здания. Проход был чист… Но почему так испуганно зашептали призраки в кладке?

Нэй сжал эфес шпаги, сдул с глаз выбившуюся прядь волос.

Он всматривался в темноту и слышал грохот.

Что-то двигалось к нему, большое, могучее, порожденное колдовством воскресшего Элфи Наста. Чертова четырнадцатого колдуна.

Нэй вспомнил суд и казнь. Привязанного к столбу Элфи, хворост, занимающееся пламя.

– Георг! – взывал предатель. – За что меня сжигают, Георг? Почему ты молчишь?

Элфи поперхнулся кашлем. Это Нэй, смешавшийся с толпой вельмож, заклятием прервал последние слова умирающего. Они уже обо всем поговорили, Нэй и Элфи. Долгими вечерами, за бутылкой вина, обсуждая будущее Полиса и – шепотом – будущее герцога Маринка. Те беседы привели бы на костер обоих, но огонь пожрал лишь четырнадцатого.

Нэй сощурился. Шепот мертвых детей заглушили тяжелые шаги.

Каменные китобои маршировали по коридору. Плитка крошилась под их пятами. Отлетали скамьи. Суровые лица поросли ракушками, гарпуны синхронно кололи воздух.

Пришла пора Нэю пятиться. Ни шпага, ни свинец не справятся с этими десятифутовыми исполинами. Магия овеществления – конек Элфи. Сотворенные им мыслеформы, тюльпы, существовали несколько часов. Создавая копию герцогини, он проникал в покои милорда Маринка, чтобы шпионить… Из прошлого аукнулся несвоевременный вопрос: «Разве не знал ты, Георг, о моих деяниях, разве не смеялся, услышав, что герцог возлежал с тюльпой и не отличил ее от супруги?»

Да, китобои были лишь мыслями колдуна, но эти мысли не уступали камню по прочности, а их гарпуны могли пригвоздить зазевавшуюся жертву к полу.

Нэй бросился в узкий боковой коридор. Статуи, став на секунды мягкими, словно из воска, протекли за ним.

Тюльпы самого Нэя, плохонькие, кособокие, жили пару минут. Он не тренировался годами. Но в лабиринтах храма Нэй вспомнил важный урок наставника. Сосредоточился и прервал связь с детьми. Всхрапнул, исчезая из поля восприятия, Вийон. Сняв третье заклинание, Нэй застонал от боли. Левая рука безвольно повисла. Кровь пропитала рукав.

Не думать о боли. О тупике впереди. Сплести три нити воедино. Высота, глубина и ширина. Высота, глубина…

Жуткий треск наполнил тоннель. Заставил китобоев замереть. Они недоуменно мотали каменными головами. Загнанный в ловушку Нэй присел на корточки, заслонившись здоровой рукой. Стена разлетелась, брызнув кирпичом. Уродливая морда сунулась в пролом. Божество из эпох, канувших в Реку времени, переступило через кирпичи. Черный нос на бежевом рыле, круглая башка, увенчанная плоскими блинами ушей. Желтые ботинки громко топали, пришитые к красным штанам пуговицы были больше, чем головы китобоев. Гиганту приходилось горбиться, гнуться до пола.

Тюльпа Нэя, Человекомышь волочила в четырехпалой лапе вопящего монаха. Его рясу покрывали пыль и известь, рот кривился, в выпученных глазах, как жижа в сосуде, плескалась чернота. Возможно, то была душа бедного Элфи Наста.

Человекомышь аккуратно обошла своего создателя и подняла монаха, легко, точно соломенную куклу.

– Именем Порядка, – просипел Нэй. – Именем Гармонии, за предательство Сухого Города, за козни, шпионаж и бунт против милорда, – он сморщился от боли, – приговариваю тебя к смерти, Элфи Наст… снова.

Человекомышь метнула монаха в китобоев. Подставленные гарпуны пронзили коренастое тело. Один шип проклюнулся из груди, другой – из живота. В последних судорогах существования китобои дернулись в разные стороны и разорвали монаха на две части. Из верхней половины хлынула груда осклизлых внутренностей, рыбьих кишок и чего-то похожего на черных извивающихся угрей. Нэй задумался: не родится ли Элфи Наст вновь, не придется ли ему заново коротать годы в утробе кракена?

Китобои растворились, будто были сделаны из тумана. Разодранный монах угас в собственных кишках и испражнениях. Исчезла и Человекомышь. Нэй запретил крови течь, нитью заклинания перебинтовал плечо. Окликнул Вийона.

Он немного опасался, что Лита задохнется в разлагающейся туше. Впрочем… Гармонии виднее, кому жить, а кому – нет.

Быстрым шагом Нэй приблизился к убитому монаху. Лизнул указательный палец и коснулся холодного монашьего лба. Лицо мертвеца рассекала горизонтальная линия. Нэй надавил. Кожа и кости разошлись, лицо распахнулось как книга… оно и было книгой с алыми буквами на красных страницах.

Нэй принялся читать.

* * *

Полусгнившие ловчие щупальца извивались в смрадном воздухе, били по стенкам желоба. Тьма, будто из опорожнившегося чернильного мешка, склеивала ткани и мускулы, не давала распасться. Присоски жались к просоленным бревнам и зеленым камням – раздувались и опадали.

Туша вздыбилась, приподнялась на плавниках и угодливых щупальцах. Кипящая мантия затрепетала, и в ее чреве, в гнойном пульсирующем мешке, Нэй различил фигуру девушки.

Лита – или уже нет? – поднялась на ноги и замерла. Тень. Замочная скважина.

Нэй ждал.

Вийон – охотник на крыс – сидел на правом плече колдуна. Исцарапанный, но непобежденный. Кровь блестела на шерсти алыми бусинками, стекала по наружной стороне передних лап.

«Что с крысой Наста?» – мысленно спросил Нэй.

Удрала, – ответил дух.

«Покажи ее бегство».

Вийон показал.

«Она умрет, – сказал Нэй. – Ты вывернул ее наизнанку».

Ласка довольно пискнула.

Колдун ждал, вперив взгляд в мертвого кракена, внутри которого стояла живая девушка.

Сбежавший дух-крыса немного беспокоил Нэя, как беспокоит легкая зубная боль, но он действительно считал, что фамильяру Наста недолго осталось мести хвостом пыль.

Колдуны использовали фамильяров не только как помощников и шпионов, но и как сосуды, которые наполняли чарами. Последний резерв. Аптечка с единственным шприцем, способным запустить гаснущее сердце. Колдуны держали шприц для себя.

Но у Элфи Наста уже не было шанса воспользоваться этими чарами. Нельзя исцелить то, что давно мертво, растоптано и размазано. Нэй воскресил в памяти раскрывшееся лицо монаха и еще раз пробежал глазами по красным страницам. «Вот и все, что останется от тебя, Презренный. Все, что я запомню. Книгу, которой ты стал».

Нэй произнес заклинание, прочитанное в алой книге.

Туша перевернулась, подернулась рябью. Щупальца потянулись наискось к террасе, но Нэй не отступил. Щупальца образовали тоннель, их основания очерчивали круг, в центре которого щелкал черный загнутый клюв. Преисподняя была голодной птицей.

От костяного гулкого клацанья и от жуткого эха, которое оно порождало, ломило череп. За глазными яблоками стучали молоточки. Нэй старался не моргать.

Он произнес второе заклинание и потянул заранее сплетенную нить.

Клюв распахнулся. Одновременно валун у дальней стенки канала стал зеркальным, и в нем отразились выпученные белесые глаза кракена.

Клюв распахнулся еще шире. В этом не было нужды: в открывшуюся дыру прошла бы и торговая шлюпка. Но что-то еще тянулось, дышало, смотрело из мрака – Нэй чувствовал холодный зловонный ветер – что-то огромное и неповоротливое.

Отражающиеся в валуне глаза наполнились чернилами.

Лита вышла наружу по темно-зеленому языку, покрытому, точно терка, острыми зубцами. Кракен раскачивался из стороны в сторону – еще секунда, и вытолкнет через сифон струю гноя, и взмоет в воздух, как корабль, нацеленный на далекие планеты, летящий за смертью и будущим.

Девушка остановилась и раскинула руки, уперев ладони в стены тоннеля из щупалец. Идти дальше мешала пуповина, жгут черного тумана, пиявкой присосавшийся к затылку. Безвольное лицо, опущенные подрагивающие веки.

В голове Нэя бешено гудела кровь. Прилив-отлив. За спиной Литы, в утробе мертвого кракена, густел смертоносный мрак.

– Ты меня слышишь? – громко сказал Нэй, стоящий на краю площадки. – Учитель?

По бледному, покрытому слизью лицу прошла судорога. Медленно поднялись веки – так поднимаются ворота с ржавым механизмом.

Нэй ждал.

Девушка поднесла руки к лицу. Покрутила ладонями, опустила. Черные глаза остановились на Нэе.

– Ты, верно, шутишь, Георг, – сказал Уильям Близнец. – Что это… почему здесь кто-то еще?.. – Тонкое личико исказила гримаса злобы. – Почему она здесь, Георг?!

Учитель снова поднял руки и ощупал пуповину, привязавшую его к смердящей туше, к бездне в ее чреве.

– Отпусти меня! – взревел Близнец. – Закончи ритуал!

– Сначала кое-что придется закончить тебе, – сказал Нэй. В его памяти возник мимолетный образ: девушка с голубыми глазами, девушка, идущая по пляжу босиком. Ангел, павший жертвой Близнеца.

– Произнеси последнее заклинание! Георг!

Нэй не знал, как долго сможет держать взгляд учителя – хотелось расцарапать собственное онемевшее лицо, выковырять из-под кожи червей и личинок.

– Тот остров, – хладнокровно сказал он, – который ты нашел за год до своей смерти. Мне нужна карта.

– О чем ты говоришь?!

Близнец резко дернул головой – и бессильно зарычал.

– Ты знаешь о чем. Остров, на котором ты видел железные повозки, работающие от прирученных молний.

– Выпусти меня!

– Покажи мне карту. Или я прочитаю ее в твоей мертвой голове.

– Тогда она умрет! Я слышу, как она кричит! Как проклинает тебя!

– Плевать, – соврал Нэй, направляя пистолет в перекошенное лицо. – Времени почти не осталось.

В распахнутый клюв просунулись огромные жвалы, слепленные из смолянистого мрака. Они хищно раздвинулись, и желеобразная плоть в уголках клюва лопнула, расползаясь.

Близнец закричал:

– Хорошо! Смотри!

«Дни моей жизни закончены, – сказал учитель пять лет назад, перед тем как броситься с рифа. – Я завершу свой труд в другом мире, плывя вверх по течению». Смерть, видимо, изменила его намерения.

Нэй скопировал карту и произнес последнее заклинание.

– Не-ет! – заверещал Близнец, но голос тут же оборвался.

На красных страницах была вилка из двух последних заклятий. Завершения и…

Нэй оборвал ритуал, перевел пистолет на зеркальный валун и дважды нажал на спуск.

Не стоит полагаться на одну лишь магию, даже на столь древнюю, черную, как земля под пустыми могилами первых богов…

Пули срикошетили от камня – и глаза моллюска лопнули, будто огромные гнойники.

Неведомая сила опрокинула Литу на спину, но Нэй уже был рядом, крепко сжимал тонкие лодыжки. Тьма заверещала, из тела девушки выплеснулась серая бесформенная тень – и ее увлекло в темноту вместе со жвалами и шипастыми антеннами потусторонней твари. Клюв захлопнулся. Щупальца опали.

Нэй поднял Литу и осторожно положил на край террасы. Подтянулся на руках, выбираясь из канала.

Девушка выгнулась дугой и закашлялась, словно отплевывая невидимую воду. Он помог ей сесть.

– Ах ты выродок! Мразь! Мартюга уродливая! – Лита отшвырнула руку колдуна и заколотила по его груди слабыми кулачками. – Да чтоб тебе крабы ноги объели!..

Она снова зашлась мокрым кашлем, сотрясаясь всем телом.

Он вложил в ее пляшущую ладонь медальон с Человекомышью и отошел.

– Нам надо уходить.

– Иди в Реку!

Нэй поднялся с колен, свистнул Вийону и двинулся по мрачному, заваленному телами коридору храма. Под ногами сновали крысы – обычные, голодные. Раненая рука Нэя висела раздавленным щупальцем.

Лита догнала его в зале с треугольным алтарем. Пошла рядом.

– Что это было? – спросила тихо. – Что смердело у меня в голове?

– Мой учитель.

– Откуда он взялся? Прятался в этой гнили?

– Он прошел сквозь кракена, – сказал Нэй, чувствуя усталость и пустоту. Но что чувствовала девушка? – Кракен соединяет миры.

– Мертвый?

– Не обязательно. Но с мертвым проще. И он помнит все: глубину и небо. Все уже было. И осталось в нем…

Он замолчал под испепеляющим взглядом Литы.

– Пиццу хочу, – сказала она на крыльце.

Нэй открыл рот, но не нашелся с ответом – полез в гондолу.

– Пиццу с грибами или… – Лита резко скривилась. – Фу! Больше никогда не притронусь к пицце с моллюсками!

Мыслей было много, они торчали в разные стороны, острые и тонкие, как рыбьи кости. Чтобы не думать, Нэй выдвинул из-под скамьи длинный плоский деревянный ящик, покрытый черным лаком. На медных уголках и зажимах белел налет соли. Колдун провел рукой по пластине замка и открыл ящик. Достал бутылку из мягкого стекла, которое по-прежнему находили в Мокром мире, высыпал в плошку глиняный порошок и развел водой. Протянул плошку Лите, кивнул на гондольеров. Девушка поняла без слов. Она еще злилась на него, но не отказала себе в удовольствии навести красоту – пускай чужую, грубую и глиняную. Лита занялась лицом голема:

– Кто у нас за собой не следит? Кто стрелами прыщи давит?

Нэй извлек из ящика гри-гри, мешочек с лекарствами, и стал втирать в раны Вийона желтую вонючую мазь. Зверек терпел, зажмурив глазки.

Закончив, колдун позволил духу заняться его плечом.

Гондола отплыла от шестиугольного здания. Нэй сидел на носу лодки, прямой и неподвижный, смотрел вперед.

– Там есть сушеная рыба и вода, – сказал он. – Под скамьей.

Нэй ни разу не обернулся на храм Чрева Кита.

В животе урчало. Нэй тоже не отказался бы от пиццы.

2. Хороший улов

Лита мысленно выругалась, да так заковыристо, что удивилась сама. Вновь повторила про себя спонтанно сочиненную конструкцию и решила обязательно запомнить.

«Ну да, – хмыкнул внутренний голос скептически, – будешь чихвостить палача на собственной казни».

А до казни было действительно недалеко.

Возвращая в реальность, заскрипели оглобли, Литу тряхнуло. Колеса зачавкали размокшей глиной, жирная морось окропила и без того изгвазданные щеки. Чтобы волосы не волочились по земле, Лита заправила их за воротник. Грязь пощадила косу, но обильно испачкала прочее.

Судя по звукам, подвода въехала в глубокую арку крепостных ворот. Застыла, повинуясь приказу стража. Со всех сторон раздавались оклики, шумела очередь идущих к пропускному пункту торговцев. Каждый, кто намеревался попасть в Оазис, должен был иметь пропуск. Иначе…

Лита отогнала мысли про «иначе».

Она устроилась под днищем телеги. Руки и ноги засунула в специально притороченные ременные петли. Прижалась к деревянным планкам так плотно, что губы расплющились о доски. От напряжения ныл позвоночник. А в десяти футах вооруженные пистолетами и алебардами стражи выискивали нелегальных пассажиров. И помимо колющих и стреляющих штукенций были у офицеров вещички магические. Например, чертов монокль из Облачного стекла, изобретенный не менее чертовым колдуном Нэем.

– Что везем? – гаркнул офицер.

Скосив глаза, Лита видела заляпанные грязью ботфорты.

– Живую рыбу, – отвечал Билли Коффин, рыжий детина, управляющий лошадкой. Билли не знал ни о тайной попутчице, ни о ремнях, которые Лита крепила ночью, забравшись на соседский двор. Его дело было маленьким: доставить к дворянским ледникам груз и вернуться обратно в провонявшую жерехом нору. Спросит матушка Билли Коффина: «Как там Полис, стоит?» «А чего б ему падать?» – лаконично скажет Билли.

Впрочем, Лита сомневалась, что рыжий добряк сдал бы ее страже. Со школьной скамьи (а жители Кольца учились в школах ровно два года) Билли капал слюной, провожая соседку голодными глазками влюбленного идиота. И рыбак Альпин, папаша Литы, намекал, что Билли – хороший вариант (две ноги, две руки в придачу). Но Лита не торопилась лишать себя свободы и мочек. Пока соседки с откромсанными, по брачной традиции рыбаков, мизинцами да ушами прислуживали мужьям-пьяницам, Лита наслаждалась жизнью, совершенствовалась в магической дрессировке животных и ходила на риф слушать пение волчьих кораллов. С рифа и начались неприятности. Сперва ее похитили члены Змеиного Клана, потом, по милости колдуна Нэя, она очутилась во чреве кракена и была порабощена духом еще более древнего колдуна…

Ох… Лита встрепенулась. Что-то мягкое коснулось лопаток. Потерлось о ее спину. Девушка вывернула шею, опасливо поглядела вниз. Черный котенок, пролезший под телегу, заурчал и ткнулся лбом ей в плечо.

«Тише, малыш», – распорядилась Лита. Котенок послушно сел на дорогу.

Запищали рессоры, телега прогнулась, почти вминая Литу в грязь. Второй офицер запрыгнул в кузов и инспектировал бочки с бершем, окунем и густерой.

– Чисто, – оповестил он.

«Давай уже», – взмолилась Лита. Мышцы горели.

– Проверь моноклем, – сказал офицер.

Вот оно. В прошлый раз Лите легко удалось просочиться сквозь блокпосты – она пряталась в телеге с икрой, а разгильдяи-стражи не прибегли к помощи Облачного Стекла. Но осенью Сухой Город усилил кордоны. Глашатаи герцога Маринка зачитывали указ: всех, кто незаконно проникнет за стену, теперь не будут лишать лодки или торговой лицензии. Их попросту казнят на главной площади Кольца.

Прощайте, поющие кораллы, и ты, папа, прощай и умри себе спокойно в нищете. Лита, дочь Альпина, девятнадцати лет от роду, пожила и хватит.

Внутренний голос требовал отцепиться от телеги и попытаться улизнуть. Но вместо этого Лита представила хрупкую черепную коробку сидящего рядом котенка. Представила холодную рыбу в воде. Заглянула за лобную кость лошадки и поворошила бесхитростные мысли: овес, солнышко, мухи.

Офицер ойкнул в кузове. Окуни принялись выскакивать из бочек. Их плавники шлепали по повозке. Что-то блестящее упало в грязь.

– Монокль! Уронил!

Второй офицер, ругаясь, наклонился. Котенок прыгнул из-под телеги.

– Блохастая тварь!

Лита осклабилась.

«Пру!»

Лошадь пошла вперед, заднее колесо проехалось по ступне офицера.

– Убью! Выпорю! Убью!

Перепуганный Билли Коффин сыпал извинениями.

– К черту тебя! – процедил, массируя ногу, офицер. – Убирайся с глаз долой.

Именно так Лита и попала в Оазис.

Спустя полчаса, набросив на голову шаль, она кралась по одному из великолепных парков Полиса. Надеялась, что прохожие принимают ее за горничную, которую забрызгал грязью промчавшийся кеб. Все же она была слишком хорошенькой для обыкновенной рыбацкой девки (и прекрасно это осознавала).

«Нэй, – бормотала Лита, – чтоб тебя раки сожрали, Георг, жаба, Нэй».

Люди, праздно гуляющие по парку, были чисты, вальяжны, упитанны. Полная противоположность отощавшим и одичавшим голодранцам Кольца. Они клевали виноград и жареные каштаны. Покупали у лоточника какой-то дымящийся напиток. Кормили лебедей. Во имя Гармонии, они сами были Гармонией, бережно охраняемой от болезней и голода. А оркестр играл бравурную музыку на берегу устеленного кувшинками пруда, мраморные статуи кланялись прохожим, и даже облака, плывущие над шпилями дворца, были какими-то особенно чистыми и толстыми.

Заглядевшись, Лита врезалась в высокого господина и прикрикнула, позабыв, где находится:

– Сын сома! Ослеп, пиявка?

– Отчего же? – молвил господин. Сердце Литы екнуло. Она запоздало прикрыла ладошкой рот. – Зрение у меня отличное, и вижу я простолюдинку, ошивающуюся в Оазисе. – Он покрутил пышный ус. – Полиция Полиса, кнутмастер Серпис к вашим услугам. Предъявите-ка удостоверение, мадам.

* * *

Вийон застал Георга Нэя за исследованием катакомб. Мокрицы и слизни падали со сводов, дух в обличье ласки ловко огибал их. По древним стенам скользила его тень, ничуть не похожая на тень животного.

– Ах, друг мой, это ты. – Нэй улыбнулся компаньону.

В закутке под библиотекой, кроме него, находился Гарри Придонный, колдун, специализирующийся на корабельных лаках и календарях. И, конечно, верный помощник Гарри, дух в образе енота, такого же дородного, как хозяин. Духи обменялись приветствиями на своем языке, и Вийон вскарабкался по штанине Нэя.

Колдуны изучали пролом в каменном полу. Трещину, за которой клубилась тьма.

Лишившись возможности свободно путешествовать по Мокрому миру, Нэй, придворный колдун Полиса, сосредоточился на картах подземелий. Нарисованные сошедшим с ума ключником, карты содержали разгадку давно терзавшей Нэя тайны. Пришлось залучить старину Гарри: Придонному принадлежала Северная башня. Согласно картам, здесь находился склеп, настолько старый, что его обитатели застали мир до Потопа.

Пролом обнаружился под щебнем и слоем грязи, затвердевшей до прочности цемента. Нэй орудовал киркой, круша преграду. Известняковые блоки покрывал розоватый раствор из сульфата кальция и двуокиси железа.

– Может, это спальня достопочтенного Улафа Уса?

Улаф Ус, старейший из Совета тринадцати, с еще тремя дышащими на ладан колдунами самоустранился от дел, порвал с мирским и дрых где-то в туннелях.

Гарри не оценил шутку.

– Мрак, – шепнул он. Руки Гарри Придонный поджал к брюху, копируя позу енота.

– Хоть глаз коли. – Нэй поднес лампу к трещине.

– Я говорю про иной мрак. Который нельзя выпускать. Колыбель неупокоенных душ, бутыль со злом. Зря мы сняли печати, Георг, ох зря.

Нэй ухмыльнулся. Гарри было привычнее прозябать в библиотеках, читая о темных материях, чем сталкиваться с ними воочию. Бездна за пробоиной шелестела беззвучными голосами, скрипела зубами усопших, скребла когтями по кладке.

– Что тебе, Вийон? – рассеянно спросил Нэй.

Ласка прильнула к уху.

Колдун нахмурился, внимая.

Лита? Эта вздорная плебейка из Кольца? О Творец Рек…

Нэй отряхнул сюртук.

– Пожалуй, Гарри, я займусь склепом позже.

– Мы оставим его… откупоренным?

– Не волнуйся. Напишем предупреждение, чтобы никто не провалился вниз.

– Я волнуюсь, чтобы никто не пришел снизу…

Нэй похлопал удрученного Гарри по плечу.

Часы на ратуше пробили дважды. Нэй рисковал пропустить обед. На кухне завелась весьма миловидная повариха, и готовила она отменных жаворонков. А на Нэя смотрела так… так, как все поварихи смотрели на Нэя. С восторгом и вожделением. О подвигах колдуна слышал всякий в Сухом Городе.

– Серпис! – Нэй распахнул настежь дверь кабинета. Усатый кнутмастер нахохлился над столом. Щупом и микроскопической отверткой он чинил механическую канарейку.

– Добрый день, Георг. Чем обязан?

– Горожане судачат, утром вы задержали девицу без документов.

– Заметьте, лично! – Серпис выпятил украшенную медалью грудь.

– Где же она? – Нэй покрутился, словно ждал узреть арестованную прямо тут, в кабинете, тесном от механических птиц.

– Знамо где. В кутузке. Вечером ее депортируют за стену и заживо сожгут на глазах семьи. Жаль, ее матушка не насладится казнью, померла.

– Чем вам не угодили виселицы? – Нэй вскинул бровь.

– Увольте, мы не садисты. Знаете, по чему я действительно скучаю? – Кнутмастер вздохнул. – По славным денькам, когда мы ломали им кости. Десять костей десятью ударами. – Он разродился ностальгической улыбкой. – Шмяк-шмяк-шмяк.

…Как всякий колдун, Нэй умел творить три заклинания одновременно. Первым он навел глухоту на громадного надзирателя. Вторым отвадил крыс, что нагло роились у ног. Третьим обратил вонь казематов в цветочный аромат.

– Вы поглядите, кто у нас такой важный! – Лита встала с ледяного пола и прогулялась к прутьям решетки. – Нэй, убийца клопов. Чем занимался все эти месяцы? Швырял невинных девушек в пасть кракенам?

– Мне тоже неприятно тебя встретить, – сказал Нэй.

Лита похорошела. Даже в запятнанном рубище она была милее многих известных ему дам. Но симпатичная внешность скрывала характер речной ведьмы.

– Тебе повезло, что Вийон учуял твою вонь.

– Дух-хомяк? Как он? Ходит в лоток или гадит всюду?

Нэй поморщился.

– Не испытывай судьбу, Лита, дочь Альпина. Говори, зачем шныряла по Оазису.

– Только не загордись. Я искала тебя.

– Меня?

– Говорят, ты лечишь любую сыпь. А у меня на срамном месте выскочил, как назло, прыщик. Посмотришь?

Лита потянула вверх подол. Показались стройные ножки, белые икры.

– Хватит валять дурака! – Нэй не знал заклятий, чтобы перестать краснеть, иначе использовал бы его. – Что у тебя ко мне за дело?

– Ладно. – Лита перестала ерничать. Обернулась, точно проверяла, не подслушивает ли кто. – С тех пор как ты подселил в меня душу старика-маразматика, я вижу разное. – Она потрогала шрамик на виске, след пули, выпущенной в нее Нэем; понизила голос до шепота: – Плохие сны про мертвых людей… и наяву…

– Разреши. – Нэй сунул руку меж прутьев. Лита отпрянула. Нэй поманил жестом. – Не трусь.

– Облапишь – пришибу.

– Больно надо.

Нэй коснулся пальцем девичьей щеки. Запах роз пропал. Заклинание похищенного ока сработало моментально: левый глаз Литы увлажнился, слезинка капнула на руку Нэя.

Пока удивленная Лита терла веко, Нэй поднес палец ко рту и слизал соленую влагу.

Замшелые стены тюрьмы растворились.

Нэй стал Литой. Вернее, переместился в ее голову и смотрел оттуда, как из крепостных бойниц. Взгляд вниз – пышная, покачивающаяся при ходьбе грудь. Взгляд по сторонам – зловонные улочки Кольца. Задворки рыбного рынка. Ящики, поддоны в чешуе, кишки. Коты, ссорящиеся за объедки. Лита присвистывает. Коты встают на задние лапы и комично покачиваются.

С реки дует промозглый ветер. На кольях сушатся сети. Лита идет по мосткам, проложенным над грязью, сворачивает в сумрачный переулок. Его образуют не здания, а клетки с кудахчущими курами. Куры справа и слева, подпрыгивающая грудь внизу. Впереди…

Нэй вздрогнул.

В десяти футах от него… нет, в десяти футах от Литы!.. стоял мертвец.

Загораживал путь. Худой, в драном кителе, с седыми волосами, липнущими к дырявому скальпу. Речные гады съели ему лицо. Вычистили глазницы. Толстый рыболовный крючок пронзал нижнюю губу, отчего та отвисала к подбородку, оголяя черные десны и обломки зубов. Картинка задергалась. Это Лита в ужасе отскочила от мертвеца. Нэй не осуждал ее.

Будто в ночном кошмаре, умертвие плыло по руслу переулка. Руку оно выпростало к Лите. Что-то мелкое темнело на ладони.

– Скажи Нэю, – забулькал утопленник, – скажи Нэю, я умер как собака. Скажи ему, чтобы навестил мою могилу. И отправляйся с ним. Обязательно – с ним.

Мираж развеялся. Лита смотрела на Нэя внимательно и жевала губу.

– Когда? – коротко спросил колдун.

– Вчера утром. Это из-за того чертова ритуала, да? Из-за него я вижу призраков? Из-за тебя?

«Пытаешься пробудить во мне чувство вины? – хмыкнул Нэй мысленно. – Не выйдет».

– Что он дал тебе?

– Сущий пустяк. Покажу, когда ты вытащишь меня из клетки. И когда эти мордовороты, – она зыркнула на оглохшего тюремщика, – отдадут мои вещи.

Нэй двинулся к выходу. Замер на пороге и буркнул:

– Я знал, что намучаюсь с тобой.

* * *

– Так вот оно как – лежать в твоей постели. – Лита принюхалась к перинам, потерлась щекой о шелк наволочек. – Всем подружкам расскажу.

Рабочий кабинет колдуна был обшит льном с мишурным орнаментом, устелен шкурами. В камине шуршало пламя, бросая отсветы на тяжелую мебель. Учитель Нэя, Уильям Близнец, недовольно следил с закопченного холста.

Лита перекатилась на перине.

– Немедленно встань! – шикнул Нэй. Он в сотый раз отругал себя за то, что привел девку домой. – И перестань мусорить!

– Перестань мусорить, – передразнила Лита, откусывая от кренделя. Крошки сыпались на простыни.

Нэй схватил хулиганку за запястье, рывком стащил с кровати.

– Грубиян!

Затрапезный наряд Литы так измарался в грязи, что пришлось купить новые тряпки. Строгое платье гувернантки сидело на ней как влитое, подчеркивая прелести фигуры.

Нэй загромыхал книгами чуть громче, чем было необходимо. Расправил на столе карту. Реки испещрили пергамент черными венами. Островки суши помечали гербы. Русалки, Посейдоны, щуки и осьминоги браконьерских стоянок. Большинство островов канули в пучину, большинство городов разрушил неприятель. Тут и там карта зияла пустотами, белыми пятнами. Если бы Полис развязал ему руки, позволил путешествовать свободно, он бы заполнил пробелы.

– Кушай, тушканчик. – Лита скатала шарик из теста и пульнула через комнату, метя в книжные полки, на которых угнездился Вийон. Шарик отрикошетил от ветхих корешков. Дух обалдело задергал ушами. – Совсем истощал с этим извергом.

Нэй стиснул кулаки. В правом был зажат артефакт из загробного мира, предмет, переданный Лите мертвецом. Вещь, порочащая Гармонию. Тусклая позеленевшая пуговица от кителя с вытравленным на ней якорем.

– Ты узнал его? – спросила Лита, прекратив шататься по кабинету. – Этого призрака?

– Узнал. Капитан Джорди Каллен, один из лучших речников Полиса. В прошлом году на небольшом шлюпе с командой из двадцати человек он отправился к северной воде, за Косматый маяк, и пропал без вести.

– Ну, теперь он прислал тебе весточку, да?

Нэй воздел руку над картой.

– Вы не пытались искать вашего лучшего речника?

– Министерство запретило, – проворчал Нэй, – опасались новых потерь. Северная вода – пиратский край. Множество небольших атоллов, мель…

– Мель! – Лита притворно выпучила глаза.

– Не понимаю, – сказал Нэй, – зачем Каллену посылать на свою могилу какую-то нищую нахалку.

Вийон засопел, разделяя озадаченность хозяина.

– Эй, нахалка еще не согласилась. Но, – Лита накрутила на пальчик локон, – за определенные подарки… за лодку для моего отца… возможно, я бы…

Нэй щелкнул языком, накладывая на девицу печать молчания.

Лита замычала, затопала ножками.

Нэй проигнорировал ее.

Он разжал кулак, и пуговица спикировала вниз, но в пяти дюймах от пергамента изменила траекторию полета.

Упав на карту, медный кругляш замерцал и исчез, став комочком спрессованного дыма, который быстро испарился, пахнув болотной тиной. Но там, где он приземлился, осталась точка.

Могила капитана Каллена посреди белого пятна.

* * *

Солнечный диск поднимался над пустынным горизонтом, и яркая кровь утреннего зарева текла по воде из невидимой раны. Парус «Каллена» полнился ветром, волны с шипением бились о корпус.

Нэй стоял на квартердеке и смотрел, как разгорается новый день. Вдыхал запах гниющего дерева и корабельного лака, сваренного Гарри Придонным из скипидарного масла, смолы, рыбьего жира и секретного ингредиента – Нэй поставил бы на помет чаек. Судно воняло кораблекрушением, которым, к слову, и закончилось его последнее плавание: когг налетел на риф.

Полис не имел собственной верфи. В Кольце работала лишь небольшая судоремонтная мастерская – залатать да заштопать. Корабли покупали в городе-верфи Вагланде. Вагланд выращивал лес на архипелаге островов в западных водах. Стоимость судов (в отсутствие конкуренции цены безбожно накручивались) доводила герцога Маринка до зубовного скрежета. После неудачной попытки породниться с правителями Вагланда Маринк затаил на соседей злобу. Стоит ли удивляться, что просьба Нэя о снаряжении корабля для путешествия в северную воду наткнулась на прибрежные скалы непонимания его светлости. Единственной уступкой стал дырявый когг. Затраты на ремонт судна, переименованного в честь пропавшего капитана, и содержание экипажа легли на плечи придворного колдуна.

Сомневался Нэй и в готовности герцога подписать пропуск на выход в Мокрый мир для простолюдинки, освобождение которой из лап падальщиков не принесло городской казне ни грана золота. Поэтому заверил общий пропуск для команды из шести человек.

Кто-то тронул его за руку. Нэй повернулся. Лита смотрела на него с прищуром.

– Чего тебе? – спросил колдун.

– Хочу послушать, к какому черту речному нас несет на этот раз.

– Сама знаешь.

– Ой, сомневаюсь.

Нэй мысленно прикрыл глаза рукой. «Если я к этому привыкну, вздерните меня на рее». Чтобы не смотреть на наглую девицу, он перевел взгляд на серые волны.

Лита присела на корточки, уперлась лопатками в высокий фальшборт.

– А правда, что над Соленой рекой дует ветер безумия?

– Он дует над всем миром. – Нэй пожалел о сказанном, едва слова сорвались с языка.

Лита одарила его глухим смехом.

– Не знала, что ты поэт! Посвятишь мне стихотворение, а? Ладно, не серьезничай… Я о другом. Отец рассказывал о кораблях без команды, которые находят в Реке. Нетронутые вещи, на борту ни капельки крови, словно экипаж сам прыгнул за борт.

– Может, и прыгнул, – сказал Нэй, – только ветер тут ни при чем.

– А что при чем?

– Блуждающие волны. Или… сирены.

– Такой большой, а в сирен верит!

– Не верю, а знаю. Я их видел.

Он повернулся к сидящей девушке и наткнулся взглядом на ее большие карие глаза. Ему удалось ее удивить. На секунду.

Лита рассмеялась.

– А ты мастак на небылицы! Я почти поверила! – Она перестала смеяться. – Расскажи мне о месте, куда мы плывем.

– Джорди Каллен умер, пытаясь это выяснить. В северной воде может быть что угодно.

– А Косматый маяк – это остров или?..

– И остров, и маяк.

– Остров назвали в честь маяка? Тоскливо им там, наверное.

– Ему.

– Что?

– На острове живет только смотритель маяка.

Лита изобразила на лице смертельную скуку. Встрепенулась.

– А почему Косматый?

– Увидишь.

– А Пятна Дьявола?

– Так называют слепые области на карте.

«Каллен» шел по бескрайней Соленой реке. Вийон резвился в такелаже. Матросы скатывали палубу.

Матросов было пятеро. Трое черных, больших, мускулистых и почти незаметных, и двое белых: седовласый здоровяк Томас, шершавый и твердый, как булыжник, и малый с жутко несимметричным лицом, словно состоящим из половинок двух разных лиц, которого Томас называл Сынком. Сынок постоянно косился на Литу и разве что слюни не пускал.

На румпеле стоял широкоплечий голем. Когда Нэй покидал палубу, рулевого сменял один из черных матросов, иногда Томас. При Томасе нос когга всегда смотрел строго по заданному курсу, даже если он крепил румпель канатом.

Лита распрямилась навстречу мягкому утру. Увидела на западе вилохвостку и поспешила сообщить об этом Нэю, нашла на востоке небольшую тучу и стала тыкать в нее пальцем, затем долго смотрела в воду и обрадовалась, заприметив стайку золотистых рыбок, дорадос.

Лита кружила по палубе. Остановилась, хитро глянула на Нэя, направилась к трапу, переступила через свернутый канат, обернулась.

– Вам не идет эта шляпа, капитан. – У Литы вырвался горловой смешок. – Не к месту она здесь. Захватили с собой треуголку?

Нэй сделал вид, что увлечен расчесыванием меха Вийона.

Через полчаса он передал управление судном Томасу и спустился в свою каюту.

* * *

Лита не разбиралась в больших судах. Ну… назвать эту посудину большой было преувеличением – но она все же больше рыбацкой лодки, тут не поспоришь. Одна мачта, прямой парус, корпус с высокими бортами. Зубчатые надстройки в передней и задней частях судна («форкастль и ахтеркастль», – просветил Томас. «Красиво, – подумала Лита, – словно крепостная башня на корабле»); за бойницами, если верить колдуну, некогда стояли пушки, прятались лучники. На верхушке мачты располагалось «воронье гнездо», где нес вахту молодой матрос с половинчатым лицом. При виде этого лица девушку пробирал озноб. Еще один Билли, готовый сигануть из бочонка по щелчку ее пальцев, – и плевать, натянута ли над палубой страховочная сеть.

Лита заперла дверь и растянулась на койке. Внизу качка ощущалась слабее. Ветер покинул паруса, вода в иллюминаторе казалась гладкой, обманчиво спокойной. Зеленоватый шелк.

Лита закрыла глаза, но сразу открыла их снова. Боялась засыпать. Во сне приходили мертвецы. Нависали над ней, раскачиваясь.

Она села, придвинулась к столу и глотнула из кувшина вина с пряностями. В который раз осмотрела убогую каюту. Койка. Стол. Комод с крошечным зеркалом. Все привинчено к полу, не убежит. На переборках и бимсах висели фонари. Лита зажгла свечу: к зеленоватым теням добавились желтоватые. В глиняной миске лежала опостылевшая рыба, вчерашний улов. Она полила рыбу соусом.

– Приятного аппетита, – сказала сама себе, ковырнула вилкой (отварная рыба расползлась на куски, устричный соус потек в расселины), не сдержалась: – Ах ты ж гниль жаберная! Гиппокамп дырявый!

Бросила вилку и схватила кувшин.

* * *

Нэй запустил сапоги в угол каюты, скинул сюртук, лег на койку и открыл философский трактат, в котором Полис сравнивался с жемчужиной в раскрытой раковине Мокрого мира. Нэй лично знал автора; Маринк подарил философу домик в парке имени Гармонии. Дрянная и подхалимская книга – Нэй понял это с первой страницы. Философ объяснял Гармонию отражением чистых помыслов герцога, а в нападении кракенов винил порочный образ жизни жителей Кольца. Нэй все же прочитал несколько страниц, чтобы утвердиться в мысли о плети на спине философа как о высшей справедливости. А лучше пройтись по пальцам автора, по каждой косточке, шмяк, шмяк, шмяк, как говорил Серпис. Нэй захлопнул книгу и дернул головой: что-то его понесло…

Штиль кончился. Соленая река вновь вздыбилась под судном. Некоторое время колдун лежал с закрытыми глазами, прислушиваясь к ударам волн о корпус. К скрипу переборок и обшивки. Различил новый звук, выбивающийся из монотонных жалоб судна. Открыл глаза и посмотрел на переборку. Затем встал, натянул сапоги и вышел в узкий коридор под шканцами.

На подволочных крюках покачивались грязные фонари. Нэй замер у двери в каюту Литы. Поднял руку, но не постучал. Стоял, вслушиваясь. Затем коснулся темного дерева заклятием прозрачности.

Задвинутая изнутри щеколда и кованые полосы с петлями повисли в мерцающем воздухе.

Каюта Литы была вдвое меньше его собственной. На столе – огарок свечи и миска с галетами и рыбьими костями, под койкой – пустой кувшин. Лита сидела на краю койки. Волосы ее падали на лицо и высокую грудь. Медовый водопад.

Нэй засмотрелся.

Нельзя не признать, что его тянуло к этой плебейке. Лита была очень красива. Ее красота была наглой, дикой и оттого влекла еще сильнее. Взывала к грубости и нежности одновременно. Иногда Нэю казалось, что он смотрит на детеныша тюленя, который жадно обгладывает медвежью лапу.

Он увидел ее подрагивающие плечи и решил, что она плачет.

И тут же понял, что ошибся. Голова Литы задергалась из стороны в сторону, словно девушку хлестали по щекам. Волосы двумя струями разлетелись по обе стороны лица. Лита жевала нижнюю губу. В глазах клубился мрак. Лицо потускнело, на коже проступили гнилостные пятна.

Она пребывала во власти черных видений.

Нэй толкнул дверь – та не поддалась. Щеколда! Он набросил на рычажок ментальную петлю, но в этот момент приступ миновал: призраки покинули каюту, оставив в глазах девушки тусклые тени. Такие тени Нэй часто видел в глазах покойной матери, высокой жилистой женщины, гувернантки и, по слухам, любовницы милорда, когда она читала ему книги по этикету, а душой находилась в другом месте.

Взгляд Литы сфокусировался на двери, растерянный и сердитый. Она не могла видеть Нэя, но тот непроизвольно отступил. В какие бездны она заглядывала всего несколько секунд назад? Он решил отложить этот разговор на потом, если ей будет что сказать. В конце концов, именно для этого он и взял ее с собой – как переводчицу с языка призраков, ведь так?

Днище когга громко потрескивало.

Нэй вернулся в каюту, чтобы отдохнуть. Открыл сундук, достал из соломы бутылку черного стекла, плеснул в стакан и выпил. Бренди обожгло горло, тепло заструилось по пищеводу. Нэй устроился в кресле со сборником стихов и забылся сном на третьем монориме.

Волны облизывали скулы «Каллена», бежали за корму. Свернувшись кольцом на тонком матрасе, заснул и Вийон.

* * *

Попутный магический ветер трепал парус. За кормой «Каллена» тянулся пенный кильватерный след. На палубе горели огни.

Шел третий день плавания. Небо на востоке окрасилось в светло-серые тона.

– Капитан!

Нэй задрал голову. Соленый ветер пощипывал чисто выбритые щеки.

– Вижу свет, капитан! – прокричал Сынок из вороньего гнезда.

Нэй поднялся на шканцы. Долго всматривался в густой туман, прежде чем различил неясный свет, похожий на красный свечной огонек, который то появлялся, то пропадал. Белесая, напоминающая пену дымка стерла горизонт: в ней заканчивалась вода и начиналось небо.

– К повороту приготовиться! – крикнул Нэй матросам, и те бросились брасопить рей.

Подчиняясь мысленной команде капитана, голем повернул румпель.

Судно взяло курс на красные вспышки маячной башни. Свет загорался и гас.

Через час вышли из тумана и увидели остров. Он приближался, обретая форму и теряя сходство с мертвым кракеном. Бурлящие волны омывали шершавые слоистые скалы и мшистые обрывы, вливались в зубастые гроты.

Красный маяк мигал. Потом он потух и больше не загорался.

«Каллен» обогнул мыс и, следуя створным знакам, вошел в каменную бухту. В глубине острова темнел дикий лес.

Косматый маяк ввели в строй три года назад. Пятидесятифутовый колосс навевал мысли о безбрежном одиночестве, пробирающем до кишок холоде и ежедневной рутине: чистке отражателей и фитилей, замене масла в лампах. «Тоскливо им там…» Нэй отряхнулся от слов Литы.

А она была тут как тут.

– Я с Томасом почирикала. Ты знал, что прошлый смотритель не выдержал и двух месяцев? Начал слышать голоса. А потом пропал.

– Кому он рассказал о голосах, если пропал?

– Томас говорит, что его забрали водяные эльфы.

– Значит, скоро вернется. Синенький, мертвенький.

– Фу таким быть. Это не смешно!

Судно стало на рейд вдали от берега. Ни причала, ни песчаной косы – камни, камни, камни.

Волосы Литы развевались на ветру.

– Поплывешь со мной, – сказал Нэй.

– Не оставишь меня с мальчиками?

Спустили шлюпку. Нэй скинул веревочный трап и повернулся к Лите:

– После тебя.

– Боишься не сдержаться и заглянуть ко мне под юбку?

Нэй криво улыбнулся.

– Ты в брюках.

Лита захохотала – корабельный колокол, в который набилась тина, – и проворно спустилась по лестнице.

– Только ты и я? Так волнительно.

Нэй молча спустился следом, оттолкнулся от когга и сел за весла.

– И правда косматый. – Лита смотрела на мыс. – Это что, мох?

– Древесный волос.

Тонкие серо-голубые пряди обвивали башню от основания до красного глаза, сейчас закрытого, слепого. Утренний свет путался в лохматых порослях, порождая длинные игривые тени. Диана Гулд – придворный колдун Полиса, пожелавший стать придворной колдуньей, – набивала древесным волосом ритуальных кукол.

Нэй выпрыгнул из шлюпки и затащил ее на валуны. Мелкие волны облизывали сапоги из акульей кожи. Под подошвами хрустели устричные раковины.

К маяку вела дорожка из плоских камней. Прежде чем ступить на нее, Нэй и Лита измазались прибрежной грязью. Вийон лихорадочно принюхивался.

Между маяком и лесом лежал пустырь, слева поднимался холм, на гребне которого уместно смотрелась бы небольшая церквушка. К башне маяка был пристроен маленький домик, возле крыльца лежала перевернутая вверх дном лодка с расстеленной поверх сетью, придавленной к земле камнями.

Нэй остановился, зажег фонарь и передал Лите.

– Держи ровно. Если начнется – не роняй. – Он расстегнул кобуру.

– Что начнется?

– Что уго…

Лита не слушала: рассматривала ползущие по стене стебли, провела пальцами по шиловидным листочкам, мелким цветкам, зарылась рукой вглубь – длинные «бороды» отмерших побегов зашевелились, заструились по камню.

– Тут какие-то чешуйки.

– Хватит, – грубо сказал Нэй.

Дверь оказалась незаперта.

* * *

Первым маяк исследовал Вийон. Исшарканные деревянные ступени винтовой лестницы. На самой вершине – большие лампы, заправленные китовым жиром, вогнутые металлические отражатели. Под фонарем – крошечная комната смотрителя. Незастеленная кровать. Кухонный стол. Остановившиеся часы. Дождевая шляпа и плащ на вешалке.

Лита едва не грохнулась во время спуска. Нэй схватил ее за локоть.

– О, ты спас мои коленки… – Девушка осеклась. В распахнутой двери стоял высокий белокурый парень с просоленной кожей и цепкими черными глазами.

– Кто вы? – спросил смотритель на речном языке. Он целился в Нэя из арбалета.

Пистолет колдуна смотрел в тонкую переносицу парня.

– Георг Нэй, ученик Уильяма Близнеца из Сухого Города, – сказал Нэй.

Литу он не представил. Не стал рисовать в воздухе знак тайной полиции – парень был впечатлен и без этого, впечатлен и… испуган. Черты его лица, правильные и красивые, портило глуповатое выражение, поголовно присущее клеркам Министерства.

Смотритель опустил арбалет и шмыгнул носом: «ффамп».

– Чего надо?

– Мы ищем капитана Джорди Каллена. В прошлом году он должен был останавливаться здесь по пути в северную воду.

Смотритель достал из куртки платок и громко высморкался. Лита закатила глаза. Вийон вскарабкался на плечо колдуна. Духу-ласке не нравился парень, и Нэй согласился с такой оценкой: было в лице смотрителя что-то еще, помимо красоты и глупости… Нэй понял, что смотрит в лицо фанатика.

– Кто-то останавливался. А потом уплыл. Мое дело, – парень ткнул пальцем вверх, – лампы.

– Здесь будем говорить? – спросил Нэй.

«Ффамп», – издал носом смотритель и махнул рукой: за мной.

Домик смотрителя мало чем отличался от комнаты под фонарем. Кровать, набитый соломой матрас. Стол и стул. Ведро в углу. Всё как в тюремных камерах Полиса. Разве что полок с побрякушками в камерах не вешают. Нэй провел взглядом по пыльным доскам: кусочки кораллов, камни причудливой формы, ракушки.

Его внимание привлекла раковина речной улитки. Хитиновая трубка, светло-синяя с темно-красным швом, закрученная в коническую спираль с широким устьем на последнем обороте. Такие раковины лучше всего поддавались магической настройке.

Нэй подошел ближе, чтобы смотритель понял, куда он смотрит.

– Небольшая коллекция?

На лице парня мелькнула растерянность, но он быстро с ней справился.

– Я… да, собираю…

Лита стояла в дверях, надув губы, – обиженная тем, что светловолосый отшельник не удостоил ее и полувзглядом.

Смотритель положил арбалет на стол. Нэй повернулся к парню лицом. Не хотел пускать его к себе за спину.

– Мое дело – лампы, – зачем-то повторил смотритель, отводя глаза.

– А мое – поиск капитана Каллена, – сказал Нэй.

– А что рассказывать? Ну, был здесь один. С картой. А потом…

– …уплыл, – фыркнула Лита.

– Угу, – сказал смотритель, даже не взглянув в ее сторону.

– Я должен увидеть, – сказал Нэй. – Вспомни тот день, подумай о нем.

Колдун приблизился и протянул руку к обветренному лицу смотрителя. Ему не хотелось этого делать, но он должен был удостовериться, что Джорди Каллен не закончил свой путь на Косматом острове. «Не закончил. У тебя ведь есть точка на карте, в которую превратилась пуговица…» На шее смотрителя натянулись жилы. Нэй чиркнул пальцем по лбу парня и словил упавшую слезу.

Лита захихикала, предвкушая.

Нэй заклинанием захлопнул дверь перед лицом девушки и поднес палец ко рту.

* * *

Волны набегали на корпус когга, пучина под ними была голодна. Маяк медленно растаял за кормой. По темному небу плыли вихрастые облака.

– Ты с каждой подружкой такой фокус проделываешь? – не унималась Лита. – И чьи слезы вкуснее?

– Подружкой? – не понял Нэй.

– А ты не видел, как он на меня смотрел?

– Он на тебя не смотрел.

– А я про что! Ну, дошло?

– Ты хочешь сказать…

Лита раздраженно покачала головой.

– И что ты увидел в голове новой подружки?

– Ничего, что могло бы помочь. Каллен был на острове, но в тот же день ушел на Север.

В голове смотрителя было темно и скользко – Нэй словно пялился на мир из илистого грота. Из клубка слизи, из бесконечного «ффамп». Заклятие похищенного ока пробудило чувство тошноты и слабости. Он поспешно сбежал из чужого воспоминания.

– Ты ему просто не понравилась, – сказал Нэй, но Литы уже не было рядом.

Прокладку курса к черной точке на белом пятне карты взял на себя Томас. Матрос ежечасно сверялся с компасом и секстантом.

Когда по волнам разлилась бледная луна, Нэй поднялся на палубу и пробудил голема.

– Это вовсе не обязательно, сэр, – сказал черный матрос.

– Ты устал, – сказал Нэй. – Вы все устали. Спускайтесь вниз и отдохните. И пришли мне Томаса.

Глиняный слуга взялся за румпель. Плоское красное лицо бессмысленно смотрело вперед. Нэй потянул за нить заклинания – и парус выгнулся, наполняясь ветром.

На шканцы поднялся Томас. Нэй проговорил с бывалым речником до самого рассвета. Речные обитатели сновали в воде темными лентами.

* * *

Судно тряхнуло, и Нэй вцепился в штормовой леер мертвой хваткой. Казалось, голему с трудом удается держать «Каллена» на нужном курсе. Волны захлестывали палубу.

– Эй, подсоби! – крикнул Томас.

Чтобы когг не опрокинулся, матросы уменьшили площадь паруса, беря на нем рифы. Нэй пробудил второго голема и призвал на помощь команде. Матросы постоянно падали, покрываясь синяками и ссадинами. Деревянный корпус когга угрожающе скрипел, стонал рангоут.

Штормовой ветер, с которым не могло справиться ни одно заклинание, стих к обеду следующего дня. Все это время Нэй провел на палубе, управляя големами. Литу тошнило в каюте под испуганным взором Вийона, который не пожелал остаться один в каюте Нэя.

Ураган выдохся. Солнце прорвалось из-за черного небесного дыма, дождь закончился, и на мокрой палубе «Каллена» заиграли солнечные блики. Ветер утих и задул с юга. Чтобы удерживать курс, шли в бейдевинд, очень круто к ветру.

– Мы рядом, кэп, – уверил Томас, склонившись над картой. – Вот только, сдается мне, мы уже знаем, что погубило Каллена.

– Ураган?

– Он самый, кэп. Из самого ада ураган. Нас только хвостиком задело. А старому волку Каллену, видать, не повезло.

«Каллен послал меня на поиски обломков погибшей в урагане шлюпки?» Нэй в это не верил.

– Тысяча церквей! – воскликнул Томас. – Кэп, гляньте на компас.

Картушка компаса крутилась по часовой стрелке. Нэй отпустил нить управления рулевым-големом, чтобы удостовериться, что дело не в магии. Прибор сошел с ума.

Река успокоилась. Высоко-высоко стояли белые облака. Шли прежним курсом, уменьшив скорость и надеясь, что не слишком уклонятся от цели, если ветер вдруг переменит направление.

Спустя два часа Сынок заметил в воде обломок мачты. Матросы с тревогой всматривались в молочную мглу, на лицах читался слепой страх. Неизвестность изматывала.

– Вперед смотреть! – приказал Нэй.

– Есть смотреть! – вяло откликнулись матросы.

Лита поднялась на шканцы, но помалкивала. Тоже пробрало?

Потянулись крохотные вулканические островки. Картушка компаса перестала крутиться – теперь ее качало из стороны в сторону. Заморосило.

– Трава, – сказала Лита.

Пучки зеленой травы, судя по всему, недавно вырванные из земли, плавали вокруг судна. Скорее всего, их сорвало волнами со скал.

Нэй почувствовал, как в душе проклевываются темные ростки беспричинной печали. Если бы можно было выкорчевать их колдовством…

Томас поймал руками странную птицу, у которой не было лап. Птица лишь отдаленно напоминала уродливую чайку: огромный загнутый на конце клюв, красные глаза, ржавые пятна на крыльях.

Река кишела травой, зеленый камыш лип к корпусу.

А потом они увидели коралловые рифы. Архипелаг кольцеобразных островов, разделенных проливами. Вулканы, которые замерли с раскрытыми над водой кратерами: коралловые рты, голубые лагуны.

Дно Соленой реки вздыбилось, встав на пути «Каллена».

– Я могу помочь, – сказала Лита.

Нэй кивнул.

– Веди.

Он коснулся ее плеча, и увидел мир глазами конгеры, прошмыгнувшей под килем судна, и направил когг между коралловыми нагромождениями и песчаными косами. Избегая шельфов и острых как бритва скал.

– Стоп! – приказал Нэй, когда картинка померкла и Лита завалилась на него, заслонив лицо руками. – Спустить парус!

* * *

– Что ты видишь?

– Мертвых… посмотри сам…

Нэй посмотрел.

Мертвецы стояли на воде плотным рядком, будто не желая, чтобы судно шло дальше. Предупреждали об опасности. Мертвые капитаны и матросы в изорванных истлевших одеждах, с раздувшимися телами и пустыми глазницами.

Он видел их сквозь туман, и что-то еще – за ними… похожее на огромный плот.

Нэй сморгнул черное видение.

– Глаз!

Томас вложил ему в руку трехколенную зрительную трубу, и Нэй припал к окуляру. Покрутил колесико, фокусируясь на плавучем помосте.

Плот – широкий, как Река, – был сколочен из обломков парусников: каракк, коггов, каравелл, джонок, мтепи и гичек. Мачты, надстройки и разломанные на части корпуса. Кладбище флотилий, растекшееся по воде деревянной пленкой, стянутое каболками и линями, густо поросшее водорослями. Атолл был запружен досками, брусьями, килями, шпангоутами, бимсами и носовыми фигурами.

Матросы убрали парус.

Нэй присел рядом с Литой.

– Они хотят нам что-то показать, но не хотят, чтобы мы подплывали ближе. Как это понимать?

Лита ответила не сразу.

– Они не хотят, чтобы мы подплывали на корабле.

Нэй обдумал это и поднялся.

– Спустить шлюпку!

* * *

Туман, везде туман. Плот исторгал его как дыхание.

Нэй ступил на плот и привязал лодку. Следом за колдуном из шлюпки выбрались Томас и голем. Хлипкая конструкция заскрипела под весом здоровяка и глиняного человека.

Томас шел, выставив перед собой багор. В руках Нэя были пистолет и шпага.

Вода плескалась о бревна. Из мглы выплыла голова деревянного льва, потемневшая от влаги и мха. Точно такая же украшала нос судна Джорди Каллена.

Нэй остановился, прислушиваясь.

Тишина длилась полминуты, потом он услышал странное эхо, которое донеслось откуда-то спереди, издалека. Оно приближалось, потом стихло, развеялось, как акустический туман. Нэй пошел дальше.

– Кэп… – вырвалось у Томаса. Лицо матроса перекосилось от страха.

Нэй снова уловил звук шагов, ближе, намного ближе. В этих звуках было что-то неотвратимое и жуткое. Нэй замер, пропустив голема вперед. Ему показалось, что он различал что-то похожее на кашляющий смех или издевательский хрип.

Нэй устремился на это демоническое звучание, желая поскорее получить ответ на вопрос: кого скрывает туман? Он ускорил шаг. Он был целеустремлен, как и невидимый противник, и поэтому не испытывал страха. Вийон вытянулся в струну, запустил когти в спину колдуна.

Плот покачивался на волнах. Расстояние сокращалось, и Нэй понял: скоро. Томас спотыкался и таращил глаза, но шел рядом.

Нэй остановился и замер. Сделал знак матросу. Обездвижил голема. Достал из кармана пузырек с серебристой жидкостью и разбил о доски.

Серебряные искры подожгли грязное марево, словно туман был тополиным пухом.

Помост сотрясали тяжелые шаги… Из расступившегося тумана выскочил человек, настолько огромный, что в первое мгновение колдун принял его за зеркальное отражение голема. Семифутовый гигант с багровым лицом и напряженной бычьей шеей, он летел навстречу Нэю. Сжатые губы были пробиты рыболовными крючками. Глаза безумного рыбака горели жаждой убийства. Свирепость взгляда гиганта могла подломить колени даже бывалому воину. Только не Георгу Нэю.

Кровь неслась по его жилам расплавленным свинцом. Нэй с усилием избавился от мысли об отступлении. От всех мыслей до единой; кто перед ним, придется выяснить позже. А на что способен противник, он узнает прямо сейчас.

Череп Нэя наполнился гудящим мычанием, исходящим из глубин брюха гиганта.

Колдун хладнокровно навел пистолет и выстрелил рыбаку в грудь.

Вместе с гильзой над пистолетом взлетело облачко дыма. Резко запахло порохом.

Пуля не остановила гиганта. Срикошетила от панциря: бивней и раковин, вплетенных в накидку из рыболовной сети.

Нэй взял на мушку багровое лицо и нажал на спуск. Гигант на бегу закрылся рукой, в которой сжимал огромный ржавый крюк. Выстрел. Выстрел. Выстрел… Прицельной стрельбе мешал неровный раскачивающийся настил. Нэй разрядил пистолет и, выхватив шпагу, опустил ее на пятнистый лысый череп гиганта.

Клинок со свистом рассек воздух. Рыбак двигался с быстротой болотной кошки. Он не только ушел от удара, но и едва не подцепил Нэя на крюк – колдун отпрыгнул и сразу подобрался, готовый к новому прыжку. Мышцы гудели, как натянутый лебедочный трос. Он взмахнул шпагой, сделал выпад правой ногой и нанес круговой удар – рыбак отбил клинок над головой! – ударил снова – рыбак увернулся.

Быстрые удары Нэя не достигали цели. В действиях гиганта не было системы – только хаос и безумие. Каждая встреча шпаги с крюком отдавалась болью в вооруженной руке Нэя, который атаковал скачками, отбегал назад, прыгал влево и вправо. Колол и рубил. Менял позиции. Тщетно! Гигант был проворнее и сильнее.

Проворнее и сильнее, даже когда в бой вступил Томас.

Нэй пустил в сознание мысль о смерти. Понял, что проигрывает. Сюртук и плащ из бурой кожи свисали клочьями. Раны кровоточили. Острому крюку гиганта всегда не хватало лишь самой малости, чтобы сделать их смертельными. Нэй поставил всё на один-единственный скоростной выпад.

Томас пытался достать безумца гарпуном.

Сейчас! – пискнул Вийон.

Нэй резко шагнул вперед и молниеносно распрямил руку в локте.

Острие шпаги проткнуло пустоту.

Кулак гиганта прилетел откуда-то слева и снизу, и в следующий миг колдун оказался в воздухе. Грудную клетку словно расплющил паровой молот, еще не до конца прирученный, но обещающий изменить производство Полиса. Нэй кувыркнулся в небесах и оказался в воде, проломив, как корку льда, настил из лодочных весел, скрепленных лентами парусной ткани.

Удар вышиб из него дух, оборвал нить заклятия, связывающую с Вийоном. Холодная вода накрыла с головой, в щиколотки вцепились водоросли, холодные пальцы. Нэй ринулся вверх.

Вынырнул и стряхнул с лица волосы. Шляпа осталась под водой. Он схватился за край проруби, острая щепа впилась в ладонь.

«Вийон?»

Зверек полз по торчащей из воды мачте. Мокрый до кончика хвоста, но невредимый.

«Томас?»

Томас ткнул багром в плечо гиганта. Второй удар не достиг цели – багор разминулся с лысой головой. Томас ударил в третий раз. Деревянная рукоять сломалась о руку с крюком, которую рыбак выбросил навстречу. Другой рукой он саданул матросу в челюсть, и у Томаса подломились ноги. Устояв, он оказался в питоньих объятиях гиганта.

Нэй затащил себя на плот (обломок весла расцарапал грудь) и поискал взглядом шпагу.

Томас сопротивлялся до последнего. Извивался и вырывался. На татуированной шее матроса вздулись черные вены. Потом из горла Томаса вырвался приглушенный всхлип, и из глаз ушла осмысленность.

Гигант разжал хватку и, подняв жертву одной рукой, будто тряпичную куклу, вогнал крюк под кадык Томаса. Острие выбило зубы и раздвинуло губы мертвого матроса. Гигант вырвал крюк – воздух окрасился красной пылью – и швырнул тело по дуге в Нэя.

Тот успел откатиться в сторону. Подхватил шпагу, вскочил на ноги за спиной глиняного истукана. Слишком поздно он вспомнил о големе, слишком поздно для Томаса… На бессмысленные сожаления не было времени.

Нэй потянул нить заклинания.

Гигант и голем сошлись на обломках каравеллы, на покрытом солью выцветшем гербе одного из островных городов. Голем шел раскинув руки, безумный рыбак размахивал крюком.

Они сблизились. Гигант ударил крюком, направив острие в голову голема. Нэй не стал отдавать команду увернуться – глиняные слуги не отличались скоростью реакции. Вместо этого он мысленно толкнул голема вперед, опрокинул на гиганта. Крюк провалился в пустоту за красной головой, голем боднул противника – расквасил багровое лицо. Гигант зашипел, и только. Отшатнувшись, он занес крюк, извернулся и отпрыгнул на шаг. Затрещали доски, загудели медные листы сорванной обшивки.

Мокрый Вийон забрался на плечо мокрого хозяина.

Рыбак закружил вокруг голема, не подпуская того слишком близко. Он делал резкие выпады – изогнутый стержень выбивал из широкой фигуры куски глины. Голем выбрасывал вперед квадратные кулаки, но гигант уклонялся от ударов. Сам же бил прицельно и сильно. Лицо голема потеряло всякое сходство с человеческим.

Размашистым выпадом гигант снес большую часть глиняной головы – и издал клокочущий клич.

Воспользовавшись моментом, Нэй бросил обезглавленное тело вперед и вправо: поймать безумца в капкан, раздавить, сломать, как тот сломал Томаса… Гигант поднырнул под руку голема, мгновенно развернулся и схватил противника за предплечья. Уперся ногой в глиняную поясницу. Покрытое шрамами тело затряслось от напряжения, гигант заревел – и рухнул назад с оторванными руками голема, которые тут же осыпались сухой крошкой.

Нэй отдал последнюю команду и побежал в сторону шлюпки, надеясь, что выбрал правильное направление. «Сражайся, пока можешь». За его спиной безумный рыбак сокрушал безрукую и безголовую пародию на человека.

Нэй мчался по плоту. Обернулся.

Гигант несся длинными прыжками – нагонял. На утесоподобной груди подскакивала удерживаемая кожаным ремешком светлая ракушка с темным рисунком спирали. В широких сапогах хлюпали вода и кровь. Крюк потрошил складки мглистого воздуха.

Рыбак зарычал и вдруг исчез за вздыбившимся настилом из мертвых кораблей. Огромный пузырь газа вырвался из трещины речного дна и поднялся вверх, ломая доски и брусья. Раздался оглушительный хлопок, мир лопнул, и на месте опавшего гребня образовалась воронка, в которую потянуло обломки, воду, небо…

Нэй сотворил заклятие: оградил себя и Вийона от разверзшейся пустоты и смертоносного газа. Воздух вибрировал на кошмарной частоте, нутро Нэя заполнил вопль паники. Плот разваливался на части.

* * *

– Что это было?

Лита круговыми движениями массировала грудь Нэя, втирала мазь в царапины. Он морщился, но терпел. Кожа колдуна была белой в свете корабельных ламп, левый сосок крест-накрест рассекал застарелый шрам.

С судна Лита, забравшись в «воронье гнездо» по веревочному трапу, видела фрагменты боя, мечущегося по уродливому плоту детину и как легко он убил бедолагу Томаса и расправился с големом. Она кусала кулаки и умоляла чернокожих матросов помочь Нэю, но шлюпка при «Каллене» была всего одна, а строй мертвецов по-прежнему мешал подплыть поближе к вотчине гиганта. Лита видела, как пузырь разрушил тонкий настил и как плот за минуту расползся кусками погибших лоханок.

Нэй выдавил на поврежденную ладонь бурую мазь. Вийон жалобно вился вокруг хозяина.

– Кто он? – снова спросила Лита. – Сын водяных эльфов? Дружок сирен? Племяш Хафгуфа?

– Он – порождение Дьявольского Пятна, – ответил Нэй, жестом останавливая массаж. Лита, ставшая свидетельницей смерти Томаса, смутилась от мысли, что не хочет, чтобы Нэй одевался, скрывал под материей поджарый торс.

«Нашла о чем думать», – укорила она себя.

Нэй накинул сухую рубаху. Сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Он – Дьявольское Пятно. Творцу Рек известно, как долго он сидел там, сторожил и грабил корабли. Джорди Каллен взывал о мести.

– Выходит, эта обезьяна – обыкновенный псих? Разбойник?

– У Соленой реки нет ничего обыкновенного. Уильям Близнец говорил, что, пока люди кормят тьму, тьма кормит своих слуг.

– Не понимаю. При чем тут кормежка?

Палуба заходила ходуном под босыми пятками Нэя, под плоской подошвой Литиных туфелек. Уцелевший голем вел когг обратно к Косматому острову. Матросы переговаривались, вспоминая Томаса, отличного речника и отважного человека. Вечером они помянут товарища доброй порцией рома. Если выведут судно из чертовых вод. Если сами не присоединятся к Томасу.

– Рыбак, – сказал Нэй, – создал гнездо из чистого зла. Это словно трясина, которая не позволяла духам речников упокоиться в мире. Нечто чуждое Гармонии. Чернота. Гармония наоборот. – Нэй взглянул с сожалением на порванный плащ, через прореху посмотрел на Литу холодным серым глазом. – Я чувствовал магию, но она исходила не от рыбака. Что-то пребывало среди рифов задолго до его появления.

Лита кивнула, думая о зловещем жилище великана, представляя, как тот рыбачил, выдергивая жизни из тел случайных путников, будто бьющихся окуньков из воды.

– Но теперь рыбака нет? – спросила она.

– Боюсь, газа недостаточно, чтобы остановить того, кто пропитался злом.

– Тогда… – Лита захлопала ресницами. – Мы просто убегаем?

– Мы – хитрая рыба. – Нэй подал Лите бинты и подставил руку со свежим стигматом по центру ладони. – Хитрая и жестокая. Мы разрушили дом рыбака и нынче наведаемся к его жене.

* * *

Волны цвета смолы бушевали у скал и кипели в гротах. Серый рассвет превратил лес в готовую обороняться армию. Маяк был предводителем воинства, стариком-исполином с седыми развевающимися кудрями древесного волоса. Таким исполинам, свирепым и надменным, поклонялись северяне. Глаз циклопа пылал красной звездой. Указывал путь, но путь был ложью и заканчивался на крючке садиста.

Смотритель посылал суда в сети рыбака. Своего любовника – гомосексуализм не был чем-то из ряда вон выходящим для граждан Оазиса. Иные вельможи тайно предавались мужеложству, а три ангельски красивых служки всюду сопровождали кардинала Галля, улыбаясь ему подобострастно и порождая скабрезные анекдоты, пересказываемые в хибарах Кольца.

Нэй понял, что к чему, сравнив медальон великана с экземпляром из коллекции смотрителя. Хитиновая трубка, темно-красная спираль… В детстве он и сам играл с подобной побрякушкой. Вторая была у его матери, и, настроив раковины, они передавали друг другу сообщения на расстоянии. Уже после смерти мамы десятилетний Георг был разбужен шепотом, звучавшим из осиротевшей раковины.

«Найди Уильяма Близнеца», – говорила мертвая мать ошеломленному мальчику.

Тоненький свист отвлек от воспоминаний.

Длинный болт крепостного арбалета впился в глину.

– Вот ублюдок, – шикнула Лита. – Змеюка рогатая!

Они двигались стайкой от бухты. Голем, как щит, маршировал впереди. Нэй, Лита и один из черных, парусных дел мастер по имени Эмек, жались за широкой спиной глиняного человека. Болты впивались в грудь и голову голема. Застревали, топорщились иглами речного дикобраза. Отшельник стрелял, притаившись на вершине башни.

Команда преодолела половину пути, когда, по-видимому, у смотрителя закончились боеприпасы. Сгустки тумана рыскали по пустырю, будто души мытарей, скрипел на ветру лес, обагренный светом мощных ламп. Внезапно красное око погасло.

Голем извлек из плоти занозы болтов и передал колдуну. Нэй сунул смертоносный пучок в походную сумку. Дал указания матросу, потянул за нити. Вийон сновал по плечам.

Здоровяк Эмек плечом выбил дверь, голем первым ввалился в комнату под куполообразной крышей маяка, но его помощь не потребовалась.

Частое испуганное «ффамп-ффамп» доносилось из-за кровати. Смотритель забился в угол, его трясло. Сопли обильно струились из ноздрей, словно это холодное и липкое вещество, заменявшее ему мозг, вытекало наружу.

Удивительно, однако все, что испытал Нэй, взглянув на убийцу стольких речников, была брезгливая жалость.

– Не троньте нас, – гнусавил отшельник, прикрываясь разряженным арбалетом. – Оставьте нас в покое.

«Любопытно, – подумал Нэй, – это проклятые места порождают безумцев или безумцы отравляют тьмой Реки и сушу?»

– Именем Гармонии, – провозгласил колдун.

Лита, прерывая, подлетела к смотрителю и пнула что было сил между ног.

– А девица не промах, – сказал довольный матрос.

* * *

План сработал. Пегий альбатрос рассказал Лите, что лодка приближается к острову, к призывно мигающему маяку. Ветхая, ощетинившаяся наростами набойная ладья словяков. Такой управляли обычно шестеро дюжих гребцов, но орудовавший веслами гигант справлялся в одиночку.

Он проигнорировал неподвижный, вытянувшийся в направлении дрейфа когг и причалил к каменистому берегу гавани.

Крюк волочился по земле, чертя прямую линию. Моросил противный дождь.

Красный демон в отблесках ламп. Покатые плечи, шишковатый череп. Бивни, вплетенные в накидку, ставшую броней. Кожаный фартук, расшитый бобровыми пластинками. Сложно было представить, что именно к этому слитку мышц и ненависти обращался, вцепившись в раковину, смотритель: «Милый, беги, забудь меня, это засада!»

Милый?

Гигант пер буйволом к маяку.

Нэй скорчился за перевернутой лодкой.

Первая нить соединяла его с Вийоном.

Две другие сплетались вместе, трепетали в такт с жилкой на виске колдуна. Пот струился по худому лицу. Пальцы сжимали рукоять арбалета.

Рыбак вышиб дверь, шагнул в пристроенный к маяку домик. Здесь после кровавых дел зверь становился для свихнувшегося смотрителя нежным и ласковым. Как они познакомились? Как получилось, что даже у таких существ есть пары, а Георг Нэй за все годы не нашел никого, кто разжег бы пламя в душе?

За годы, прошедшие с того дня, когда тьма поглотила голубые глаза возлюбленной…

Нэй, горбясь, побежал к западной стене домишка.

Ему не нужно было заглядывать в окна. Вийон, схоронившийся на полке, передавал четкую картинку: комната, освещенная свечными огарками. Расположившаяся на кровати Лита. Она улыбается, привечая великана. Сумерки скрадывают недостатки Нэева мастерства.

Тень рыбака накрывает Литу. Девушка протягивает великану подарок: отрезанную голову смотрителя. Белокурые волосы слиплись от крови. Остекленевшие выпученные глаза встречаются с мутными глазками рыбака. Лита сама похожа на фурию, демонессу.

Крик боли исторгается из черных недр гиганта.

Лита хохочет, а рыбак не видит ничего, кроме головы любовника. Не замечает привязанный под потолком бурдюк. Аккурат над лысой макушкой.

Он бьет крюком. Стальной клюв прошибает лоб Литы, сминает черепную коробку, разбрасывает по постели мозг. Рыбак рубит снова и снова, пока Нэй распрямляется в окне и наводит мушку на притороченный бурдюк. Вийон соскальзывает с полки. Сплетенные нити отпущены и тают, тает искореженный труп Литы, исчезает отсеченная голова. Настоящая Лита в башне подмигивает связанному смотрителю. Зря она критиковала созданную Нэем тюльпу: «И это я? Ни капли не похоже! Что у меня с носом? Почему он такой кривой? Ты ослеп, Георг Жаба Нэй?»

Но Нэй не старался сотворить шедевр, он сыграл, положившись на полутьму и гнев убийцы.

Выпущенный из арбалета болт пронзил замшевый мешок. Переливающаяся жидкость хлынула на лысину великана. И воспламенилась, соприкоснувшись с кожей. Голубой огонь объял громадину.

Вийон теплым комочком устроился под сюртуком отступающего колдуна. Из маяка высыпали матросы. Абордажные сабли нацелились на крыльцо дома, в окнах которого мерцало синее зарево.

– За Томаса! – крикнул Сынок. – За Гармонию!

Дверь распахнулась, и полыхающий рыбак выбрался на порог.

Он ревел, охлопывая себя пятерней, крюк в правой лапе рассекал воздух. Нэй спустил курок. Болт срикошетил от бобровых пластин. Затуманенный болью и яростью разум повел великана на речников.

Черные оробели, они рассчитывали схлестнуться с умирающим противником, но рыбак не торопился на тот свет.

– Ко мне, голубок! – Нэй отшвырнул арбалет и обнажил шпагу.

Гигант крутил непропорционально маленькой головой, губа, украшенная крючками, оттопырилась. Зубы в пасти были заточены камнем, намекая, что не одним лишь грабежом жил монстр.

Крюк нарисовал дугу.

Сынок отпрыгнул. Замешкавшийся матрос взвыл, схватившись за освежеванную кисть. Дождь гасил пламя. Шкура рыбака вздулась пузырями, накидка исходила дымком. Он топал ногами и бил, бил, бил крюком. Эмек подскочил сзади – рослый негр едва доставал темечком до подбородка великана. Сабля скользнула по широкой спине. Лезвие чиркнуло о броню, не причинив рыбаку вреда.

Рыбак сделал шаг назад и придавил Эмека своей тушей к кирпичам домишка. Он присел на корточки, вытянулся резко во весь рост. Бивни и ракушки разорвали эбонитовую кожу Эмека. Из вспоротой глотки хлынул алый поток. Матрос обмяк, ловя разодранным ртом капли дождя.

Сынок – обе разрозненные половинки физиономии соединились в гримасе ужаса – махал саблей, уклоняясь от страшного крюка. Нэй потянул за нить, формируя невидимый купол, и устремился к рыбаку.

Но и здесь дождь встал на сторону убийцы. Струйки воды, стекая по лицу и одежде, выдавали невидимку. Дюйма не хватило крюку, чтобы чмокнуть Нэя в висок. Колдун кубарем полетел по камням. Вийон воткнул коготки в грудь, предупреждая. Нэй перекатился. Крюк брызнул грязью рядом с головой.

Повторный удар пришпилит Нэя к земле.

Упущенные нити заклинаний бесполезно болтались.

Отсрочив гибель – надолго ли? – речники атаковали гиганта. Нэй покрутился в поисках шпаги, не найдя оружия, выхватил первый попавшийся пузырек и метнул под ноги великану. Серебристые искры были способны разогнать туман, но сейчас лишь населили тенями пустырь и стали прощальным салютом для коренастого негра: крюк проник в живот матроса, вытащил гирлянды фиолетовых кишок. Предсмертный хрип разнесся по поляне… захлопали крылья…

Нечто белое спикировало сверху. Оседлало лысину рыбака. Будто живая шапка, по которой великан заколотил свободным кулаком.

Птица – осенило Нэя.

Колдун поднялся, отплевываясь.

Рыбак сорвал бьющуюся в агонии чайку и бросил на землю. Но вторая птица рухнула камнем с дождливых небес.

Нэй обернулся. У подножия маяка стояла Лита. Руки разведены крестом, веки сомкнуты. Ладная грудь вздымается и опадает.

«Давай, девочка!» – призвал Нэй.

Уже три чайки метались вокруг рыбака. Клевали, отлетали, чтобы вновь напасть. Нижняя губа убийцы отвисла, бренча украшениями, в щеках образовались дыры. Кровь текла по накидке и фартуку. Крюк распорол подвернувшуюся чайку, впечатал в лужу. Мстя за смерть сородича, молодая птица спикировала на плечо великана и клюнула в глаз. Рыбак споткнулся, накрыл ладонью глазницу. Клюв растерзал левое веко и погрузился в зрачок. Как чешуйчатую добычу из лагуны, чайка вынула из глазницы болтающееся на пуповине нерва глазное яблоко.

Лита оскалилась и издала птичий крик, полный радости и злобы.

Ослепленный рыбак упал на колени.

Перья прилипли к запрокинутому лицу.

Он звал. Не бога, не дьявола – своего любовника звал, рыдая от бессилия.

Чайки упорхнули, забрав кусочки мяса, волокна мышц.

Крюк валялся в грязи. Рыбак загребал лапами, будто хотел обнять кого-то очень любимого.

Нэй подошел, остерегаясь этих длинных обезьяньих конечностей.

Стиснул в кулаке три арбалетных болта.

– Именем… – начал Нэй, но, передумав, облизал пересохшие губы и заключил: – Просто сдохни.

Пучок болтов втиснулся в пустую глазницу. Чавкнуло.

Рыбак рухнул лицом вниз, вгоняя собственным весом наконечники в умерший мозг. Одновременно зазвенело разбившееся стекло, и что-то тяжелое приземлилось у башни. Хрустнуло костями, искореженным позвоночником.

Ффамп!

Лита выругалась витиевато. Возле косматого маяка лежал единственный обитатель острова. Связанный бечевой отшельник смотрел на рыбака не мигая. И черт бы побрал Нэя, если глаза смотрителя не были полны любви.

* * *

На этот раз голем сумел подвести когг к атоллу. Кольца суши с гнойниками вулканов грелись в лучах полуденного солнца. Было тихо, лишь легкие волны шептались, омывая кораллы. Интенсивно-голубое небо накрыло праздничным куполом острова. Туман сгинул, части страшного плота либо опустились на дно, либо уплыли по течению. Лишь деревянный лев высовывал из воды косматую голову, провожая взором визитеров.

– Они здесь? – спросил Нэй.

Лита сдавленно буркнула и указала на промоины среди камней. Фигуры тут и там. Почившие капитаны, штурманы, матросы. Боцман с поеденным крабами лицом. Томас с полуоторванной челюстью, свисающей, как сломанное забрало шлема.

Призраки ждали.

Лита и Нэй шли по неровному всхолмью, по каменному хребту, возвышающемуся над зеленой от водорослей мелью. Их вел Вийон. Ласка принюхивалась, подметала хвостом оголившуюся породу.

Нэй чувствовал, что они близко, почти у цели.

И Лита чувствовала, не прибегая к колдовству. По тому, как заерзали в бочагах призраки, по мурашкам на спине.

Атолл заканчивался одиноким деревцем. Так показалось сперва, но, вскарабкавшись на камни, Лита поняла, что перед ними нечто рукотворное. Как плот рыбака, но созданное гораздо раньше.

Нечто древнее, оставленное людьми – или не людьми, – населявшими атолл давным-давно.

Из зигзагообразной щели в рифе рос четырехфутовый коралл, черный как ночь, черный, как раковина, которой он был увенчан словно короной. Огромная раковина – Лите не доводилось сталкиваться с подобным. В отверстый зев могла вместиться ее голова. Наружный слой покрывали шипы величиной с мизинец. Внутренний переливался и блестел. В раковине, как моллюск, гнездилась осязаемая живая тьма.

Лита инстинктивно прижалась к Нэю. Ощутила его напрягшиеся мускулы. Вийон тыкался в ухо колдуна, теребил мочку, шептал. Капитаны и матросы синхронно выпростали руки и указывали на черный… «Алтарь», – подумала Лита.

– Что это? – спросила она, с неприязнью рассматривая артефакт прошлого. Тишина стала пугающей. Штиль – зловещим.

– Духоловка, – ответил Нэй, механически поглаживая Вийона по холке, – я читал в бестиарии Дардона и Гвиди. Ловушка для духов. Ее использовали, чтобы приручить или усмирить неупокоенные души.

– А для чего ее использовал рыбак?

– Возможно, – сказал Нэй, вытаскивая шпагу из ножен, – рыбак ничего не знал о раковине. Но именно она не давала его жертвам уйти с атолла. Привязывала к этому месту.

Зазевавшаяся Лита вздрогнула, заметив, что призраки подошли вплотную. Теперь они стояли вокруг. Землистые, осклизлые, разбухшие под водой. Истерзанная крюком плоть отворялась рытвинами. У некоторых были обглоданы кости. Иных жарили на костре.

– Уничтожь, – простонал Джорди Каллен. – Отпусти нас.

У него не было глаз, но изъеденное лицо выражало мольбу.

Лита перевела для Нэя с языка мертвых.

В искривленных каналах журчали ручьи.

Нэй ударил по кораллу сапогом, намереваясь скинуть его с обрыва. Шершавый ствол накренился. Жемчужина тьмы пульсировала в раковине.

А в пустых глазницах Джорди Каллена пульсировало предвкушение.

– Еще, – прошелестели мертвецы. Они льнули к живым, обдавая запахом разложения.

Лита отстранилась, не желая прикасаться к эфемерным силуэтам.

Нэй пнул опять. Коралл зашатался, готовый выпасть из гнезда, как гнилой зуб из десны.

Тьма окуривала духоловку. Тьма гуляла по лицам капитанов и матросов. Они улыбались, демонстрируя черные резцы.

– Постой, – выдохнула Лита.

Нэй оглянулся, озадаченный, с занесенной над кораллом ногой.

Лита смотрела на ухмыляющегося алчно Джорди Каллена. Всматривалась в его глазницы, как в иллюминаторы. И узрела, будто мигом спала пелена.

Внутри вычищенных дыр бушевал шторм. Волны накатывали друг на друга, но это была не вода. Увиденная Литой Река состояла из черных и гладких угрей. Они ползали и копошились там, в преисподней черепной коробки. Миллиарды извивающихся рыб. Мрак был соткан из длинных тел. Он жаждал вылиться наружу, в наш мир, и пожрать все: лживый штиль, ясное небо, Реки и сушу.

Мрак использовал плененные души, чтобы убрать последнюю преграду на пути. Зло, прикованное к атоллу. Отравившее рыбака и смотрителя абсолютное зло.

– Стой! – воскликнула Лита.

Она не почувствовала, как Нэй снял слезинку с ее щеки.

И таращилась на Джорди Каллена, который больше не притворялся Джорди Калленом. Лица призраков оплыли и вытянулись, из распахнувшихся пастей лезли угри, точно языки, лакающие воздух, облизывающие прозрачные рыбьи зубы мертвецов.

– Еще одна ловушка, – проговорил Нэй, мрачнея. Он понял, как близок был к пропасти. – Духоловка удерживала не только жертв кораблекрушений. Те, кто установил ее, стреножили демонов, царивших на рифах.

– И мы почти освободили их. – Лита дрожала.

– Если бы ты не догадалась… – Нэй не стал развивать мысль. Обхватив ладонями колючую раковину, он возвращал алтарь в горизонтальное положение. Призраки рычали и выли, когти полосовали пустоту. Угри вылезали изо ртов, разрывая связки, ломая челюсти, откидывая пустые головы мертвецов за спины, как капюшоны. Но духоловка не позволяла им причинить вред живым, и все, на что они были способны, – взывать к Лите, просить ее остаться с ними навсегда, стать новым рыбаком и удить рыбу; тут хороший клев, говорили они, хороший улов.

Они царапали камни и кричали вслед уходящим по склону людям:

– Выпустите нас, выпустите, выпустите!

* * *

Чтобы подсластить новость о смене курса, Нэй разрешил экипажу отдохнуть. Полная луна бороздила великую реку небес, освещала глиняного рулевого. Лита подлатала голема.

Команда когга сократилась до двух человек: Сынка и черного матроса с раненой рукой. Речники пили на камбузе ром, плескали под ноги тягучий напиток, чтобы он смочил доски – поминали ушедших. Сынок подливал Лите и не сводил с нее влюбленных глаз. Нэй не сомневался, что эта девица постоит за себя в компании мужчин.

Запершись, он медленно разделся.

«Каллен» шел на запад.

В голове Нэя хранилась карта, принесенная из храма Чрева Кита. Карта, которую дал ему мертвый, занявший тело Литы Уильям Близнец.

Когг шел к острову железных повозок, работающих от молний.

И Нэй не знал, кто из пассажиров судна вернется в Полис живым.

Настороженный Вийон наблюдал за хозяином. Ныли ссадины. Стихи из книги никак не усваивались.

Через час угрюмой борьбы с поэтическими строками в дверь постучали. Нэй потянул за нить прозрачности и увидел покачивающуюся Литу. Захмелевшую, вздернувшую носик, подбоченившуюся.

– Не прикидывайся спящим! – заголосила она. – Ты ведь наврал, да? Маринк не посылал тебя к северным рекам? Ты изначально планировал продлить маршрут?

Нэй молчал, и Лита, поколотив дверь ножкой, удалилась.

Ему было горько оттого, что не он, не его фамильяр, а какая-то плебейка встала меж миром живых и вечно кипящей Рекой по ту сторону.

Гордость… чертова гордыня, на которую вечно указывал учитель.

– Ты должен моему отцу целый флот! – Голос Литы доносился из висящего на бимсе амулета. Раковину смотрителя Нэй забрал себе, а второй опрометчиво поделился с девицей. – Чтоб тебя кракены сожрали!

«Цыц!» – Нэй стрельнул пальцем в тут же заглохшую спираль.

Когг скрипел на волнах.

Нэй думал о тонкой стене меж мирами и о тьме снаружи всего.

Три нити сплелись воедино.

Подложив подушку под голову, Нэй глядел на появившуюся в углу тюльпу.

Созданная им девушка сидела смирно и безропотно улыбалась, а медовые волосы ниспадали на плечи и белую шею.

Такой – покладистой и покорной – Лита нравилась ему гораздо сильнее.

3. Гром и молнии

Нэй вошел без стука.

В каюте висел тяжелый запах. Тело девушки сражалось с болезнью, сражалось и проигрывало.

Лита слегла на пятый день пути к острову, расположение которого Нэй выведал у призрака Уильяма Близнеца. В полуобморочном состоянии, охваченная жаром, Лита жаловалась на боль в груди. Кашляла – сухо, нехорошо.

Нэй смочил над тазом суконку водой из кувшина, присел рядом с койкой и обтер лицо и шею девушки. Красных пятен стало больше, особенно на шее, которую словно охватил широкий алый ошейник. Лита слабо поморщилась, дрогнули воспаленные веки. Она посмотрела на тряпицу.

– Платье мое испортил? – Облизала посиневшие губы. – Не прощу.

– Пить хочешь? – спросил Нэй.

– Пить… – прохрипела Лита. Резко, горячо. Нэй ощутил это лицом.

Он дал ей теплой воды с лимонным соком. Пока она пила, приподнявшись на локте, отказавшись от его помощи, Нэй смотрел на ее перепутанные, растрепанные волосы, затем на скачущие по переборке тени. Под подволоком раскачивались фонари. Вийон забрался на стол и настороженно наблюдал за больной.

В легких Литы поселилась скверна, и колдун был бессилен перед пожирающим девушку недугом. Магические нити тянулись к энергетическим эманациям человека, страху, отчаянию, боли, питались этими грубыми выделениями, гаввахом, но не могли проникнуть глубже, подлатать, исправить. Любое воздействие на человеческое тело было поверхностным: наложить печать молчания, отвести взгляд, сменить личину. Игра с воздухом, фата-морганами и отражениями внешнего мира.

– Это все она… – Лита уронила голову на мокрую подушку, – эта сучья духоловка на островах… накликала…

– Отдохни.

– Только этим и занимаюсь. – Она сипло рассмеялась, закашлялась. Вийон съежился: от этих сухих раскатов длинная шея ласки будто укорачивалась. – Что, не нравлюсь тебе… такой?

Нэй смочил и выжал суконку, скрутил валиком и приложил к горячему лбу Литы.

– Не боишься… подцепить проклятие мертвецов? – спросила она, ее взгляд затуманился.

– Нет никакого проклятия, – сказал Нэй.

Он вспомнил об Аэде Немеде, придворном колдуне, лекаре и травнике. Перед мысленным взором возник широкий разрез рта Немеда, усаженный звериными зубами, раздавленный нос и зеленовато-мшистая кожа. Аэд Немед пускал больным кровь, ставил банки, которые вызывали подкожные кровотечения, боготворил пиявок… «Неужели все настолько плохо, – подумал Нэй, – что я готов поверить в силу кровопускания?» Нет, не готов. И не поверит, потому что видел, к чему приводит подобная «медицина». Зато не отрицал целебной силы природных лекарств – в этом Немед был искушен. Настои из трав, соцветий, меда, древесной коры…

Нэй прогнал зубастое зеленоватое лицо Немеда. Даже сумей он связаться с травником, на судне не осталось ничего, кроме сухарей, гороха и лаймов. Ах да, еще гниющее дерево и водоросли.

– Холодно, – сказала Лита.

Нэй накрыл девушку третьим одеялом. Убрал таз и кувшин под койку, чтобы не катались по каюте во время качки. Не знал, что еще сделать, поэтому развернулся и отворил дверь. Вийон забрался на плечо колдуна.

– Как… – донеслось из-под одеял. Нэй замер. – Как ты стал… погонщиком кракенов?

Голос Литы дрожал.

– Хитрая рыба… мы хитрая рыба… плюх…

Похоже, девушка бредила.

Нэй обернулся. Верхняя половина влажного бледного лица, отечные скулы, грязные волосы – не волосы, а распущенный на швабру канат. Он отвел взгляд и наткнулся на свое отражение в крошечном зеркале комода, увеличил магическим взглядом. Смуглая сухая кожа, запущенная щетина, которая уже могла называться бородой. Он редко отпускал бороду: она росла клочками, то ли из-за старых ран, то ли из-за крови неизвестного мужчины, которая смешалась с кровью матери Нэя и теперь текла по венам придворного колдуна.

Нэй вернулся к койке, снял с переборки речную раковину с узором темно-красной спирали и положил рядом с подушкой.

А потом вышел из каюты.

* * *

Еще одна беспокойная ночь, проведенная за секстантом и визитами в смердящую болезнью каюту девушки.

Холодное солнце медленно поднималось за тучами. Матросы возились с такелажем и рангоутом. Голем вел судно намеченным Нэем маршрутом. Когг жаловался на своем деревянном языке. Нэй поднялся на палубу и поднял зрительную трубу. Подчиняясь безмолвному приказу, Сынок вскарабкался в «воронье гнездо».

Нэй опустил трубу, прошелся до кормы судна и снова повернул к носу. Жевал кусок лайма, не чувствуя кислоты.

Прошел час.

– Земля! – донеслось из «вороньего гнезда».

По правому борту показался размытый силуэт острова, который они едва не проскочили.

Вдоль утесистых стен из воды поднимались высокие колонны, металлические, как показалось Нэю через окуляр зрительной трубы. Столько металла! Они были слишком тонкие, чтобы служить маяками, но Нэй не сомневался: колонны смотрят, наблюдают. Или наблюдали. Не поэтому ли Союз Островов, в который входил Полис, ничего не знал об острове?

Скалы, куда ни глянь – одни скалы. Остров будто висел над Рекой на каменных ладонях. Первый взгляд на остров разочаровал Нэя. «Что тебя испугало, учитель? Скалы и исполинские мачты в коросте соли? Повозки на прирученных молниях?» Нэй усмехнулся: Уильям Близнец умер до первых опытов с электричеством, начало которым положило изобретение «шумной банки» (серебряные и цинковые пластины в солевом растворе).

– Ищем проход! – крикнул Нэй и повел «Каллен» к острову.

* * *

Сердитые волны разбивались о подводные скалы, образуя пенный пояс. Нэй не находил в этой бурлящей массе вход в залив. Заснеженный берег фьорда казался недоступным.

– Опасные места! – крикнул Сынок. Судя по голосу, матрос держался из последних сил.

Сынок и Ндиди, единственный из выживших черных матросов, хватались за обледеневшие снасти (что вовсе не облегчало жизнь команде, как и обледеневшая палуба и рангоут), работая за пятерых. Путь вокруг скалистого острова и шквальный ветер вымотали поредевшую команду. Матросы заслужили щедрое вознаграждение – если, конечно, им суждено вернуться из северной воды в то место, которое они называли домом.

Волны сталкивались, клокотали, вздымались и низвергались вниз.

– Уж как водится, – вполголоса сказал Нэй.

Мысленными командами, отдаваемыми голему, Нэй вел когг вдоль грозных утесов, укрытых серой пеной, выискивая способ одолеть течение и ветер. «Каллена» несло на скалы. Ледяная вода катилась через палубу. Нэй кутался в меховую куртку – в пути их настигла зима. Лицо онемело от беспрестанных порывов ветра.

Держась за зубчатое ограждение форкастля, Нэй наблюдал за ходом судна. Парус раздулся, как брюхо шар-рыбы. Налетевший шквал едва не положил «Каллен» на левый борт. Нэй откинул мокрый меховой капюшон и обратил лицо к черным кипящим тучам. «Творец Рек, удержи нас на волнах гнева своего».

Судно влекло на рифы. Нэй смотрел. Нэй ждал. Нэй бессловесно управлял големом, румпелем. «Каллен» попал в мощное отличное течение. Стал отдаляться от каменных клыков, защищающих вход в бухту.

Тучи полили дождем, и капризный ветер переменился, утих на четверть, еще на одну, и вскоре Нэй нашел безопасный проход во фьорд. Если бы экипаж «Каллена» был более многочисленным и не измотанным до предела, Нэй услышал бы громогласное матросское «ура».

Снова пошел снег.

* * *

В глубине бухты ждала спокойная вода. Вдоль берега безымянного острова лежала узкая лента припая. Неподвижный речной лед примерз к отвесным скалам. У западной оконечности фьорда, в гранитной тени, стоял огромный корабль. До этого он был скрыт от экипажа «Каллена» рифами.

Нэй смотрел на корабль в зрительную трубу. Корабль ли это? Металлический гигант напоминал птичий череп, приплюснутый, с длинным клювом. Угловатые формы сбивали с толку. Остроконечная носовая часть расширялась к пирамидальной надстройке, над которой дыбилась конструкция из труб и антенн. За узким рядком прямоугольных иллюминаторов угадывалось помещение, откуда управляли этой стальной громадой. Палуба, от надстройки до кормы, – просторная площадка без леерного ограждения. И ни одной мачты, ни одной спасательной шлюпки. Шлюпки могли прятаться внутри угловатого корпуса; отсутствие мачт объяснить было труднее – разве что независимостью корабля от ветра. Нэй вспомнил, что сказал Уильям Близнец после возвращения с острова: «Они победили природу». Это говорил страх учителя.

Нэй прикинул размер гиганта: футов пятьсот в длину, не меньше. Он не понимал, как столь необычный, будто перевернутый, корпус, который сужался над ватерлинией, мог держаться на воде.

По поверхностям корабля скользили снежные струи. Сквозь снег и корку льда проступали черные пятна. Копоть и гарь. Похоже, на корабле был пожар. Поэтому он брошен и кажется мертвым?

Нэй нацелил зрительную трубу на остров.

Заднюю часть залива окружал полукруг гранитных скал. Каменная масса казалась монолитной, делающей остров неприступным, но, когда «Каллен» подошел ближе, за гигантским безмачтовым кораблем открылась короткая пристань, похожая на оледенелый язык, вывалившийся из широкой расщелины в скалах.

В незнакомом фарватере «Каллен» двигался малым ходом, под зарифленными парусами. Бросая лот, Ндиди промерял глубины перед форштевнем.

Нэй повел судно к кромке припая – лед добрался до третьего ряда свай, на которых лежал причал; остальные сваи, те, что были на глубине, немного повело в сторону. Как и высокие металлические колонны – близнецы колонн, прорастающих из речного дна вдоль острова. Или этот наклон был заложен изначально? Расположение мачт повторяло изгиб фьорда, и оставалось только догадываться об их предназначении.

Под днищем когга захрустел свежий лед. «Каллен» пришвартовался к причалу.

* * *

Куда все подевалось? Блеск задорных глазищ? Припухлость искусанных губ? Щедрая полнота грудей?

Девушку затягивало в небытие, и это небытие не было пустым, его населяли мертвецы. Лита знала об этом, как никто другой, видела во сне и наяву.

Она перестала кашлять, затихла. Нэй посмотрел на платок: в коричневатой мокроте появились прожилки крови. Литу бил озноб. Вчера, проснувшись, она долго смотрела на него бессмысленным взглядом, узнала не сразу. А во время беседы потеряла сознание.

– Трудно… дышать… болит… – Она говорила прерывисто, тихо, с закрытыми глазами.

– Я найду лекарство, – сказал Нэй. – Скоро вернусь.

Она кивнула. А может, и нет: ее телом управляла артритная рука лихорадки.

Нэй вернулся в свою каюту. Сложил в парусиновый мешок скудные припасы, переговорную раковину, пузыри с магическими жидкостями, магазины к пистолету, перевязал бечевкой.

Ласка наблюдала за сборами. Нэй заглянул в черные бусинки глаз Вийона.

Она умирает, – сказал дух.

– Но еще не умерла, – ответил колдун. – Останься с ней. Сделай так, чтобы она дождалась моего возвращения. Отдай ей все, если понадобится.

Зверек моргнул.

– Ты сделаешь это?

Я останусь.

Нэй потрепал Вийона по загривку.

– Скажи честно. Остаешься, потому что не любишь снег?

Вийон не ответил.

* * *

Нэй поймал себя на том, что не хочет отвлекаться на мысли о Сынке, крутящемся у койки Литы, поэтому уход за больной поручил Ндиди. Косые мрачные взгляды Сынка утвердили в правильности принятого решения. Нэй передал черному матросу переговорную раковину Литы.

– При малейшей опасности уходите в открытую реку.

Ндиди кивнул. Правую кисть матроса, освежеванную безумным рыбаком у Косматого маяка, покрывала твердая корка, красная, в бесчисленных трещинах; не рука – обломок застывшей лавы.

Сынок стоял у спуска в трюм и смотрел на колдуна двумя лицами: правой половиной, угрюмой и неподвижной, и левой – вздернутой вверх, будто смеющейся.

Нэй почесал Вийона за ушами и опустил на мерзлые доски палубы. Зверек оставался его глазами и ушами на борту «Каллена»; а кулаками – голем (хотя Нэй сомневался, сможет ли управлять глиняным помощником на большом расстоянии).

Закинув на спину мешок, Нэй спустился по трапу на обледенелый причал. Шпага похлопывала по бедру. Пистолет он спрятал под куртку.

Обрывистые склоны расщелины заслонили звездное небо. Дорога между скалами вывела наверх, на голую заснеженную равнину. Ветер, почти незаметный у пристани, косо мел снег к краю скал.

Нэй пошел вперед, отворачиваясь от ветра. Следом за ним, освещая путь, тихо ползла льдистая луна.

* * *

Сквозь облака глядел мутный глаз солнца. Холмистая равнина дымилась снежной пылью. Поземка свистела по буграм, на завьюженном горизонте проступил темный лес.

Нэй прятал в капюшон исхлестанное лицо. Обошел невысокий холм, присел, отвернувшись от летящего снега, достал флягу с водой, растопил заклинанием, медленно отпил. Затем слезящимися глазами вгляделся в сторону леса. Там, над высокими черными деревьями, поднялось и погасло тусклое свечение. Громыхнуло.

Нэй продолжил путь.

Упал в снег, услышав далекий стук. Стреляли долго, без остановок, не из пистолета или револьвера. Грубое эхо разносилось между холмами. Стихло, остался лишь свист ветра. Нэй сел и с усилием снял правый сапог. Раскатал до колена сбившийся носок, затянул подвязки. Ступня заметно распухла от мороза.

Встал на колени, поднялся. Двинулся к лесу. Повсюду вихрился, мчался куда-то снег. Нэй старался не думать, что ждет его впереди. Путешествие к острову превратилось не в поиск ответов – в поиск спасения для Литы. Чуда, неведомого колдовства.

Он шел, глядя в стелющийся под ногами снег. Заметил белый холмик. Приблизился, догадываясь, что увидит. Из-под снега торчали ноги: пятнистые штаны, черные сапоги. Мертвец лежал навзничь, голову и тело замело, носы сапог смотрели в низкое серое небо. Ветер гудел в подступившем лесу.

Одеревенелыми руками Нэй раскопал мертвеца. Человек погиб от пулевых ран: вырванные из куртки клоки, перебитый ремень, расколотое лицо. Нэй попытался перевернуть убитого, но тот примерз кровью к земле. Колдун пошарил сапогом в снегу и наткнулся на странный мушкет с потертым прикладом и ствольной накладкой. Он видел похожий лишь однажды – проржавелый до дыр, безнадежный, а позже нашел ему имя – автомат – на страницах манускрипта, магический дубль которого снял в потопленном городе. Восстановленное огнестрельное оружие Прежнего мира было редкостью. Нэй проверил карманы мертвеца, нашел два изогнутых магазина и спрятал вместе с автоматом в мешок.

Спустя какое-то время наткнулся на еще один труп, тоже в пятнистой куртке и штанах, но без оружия. Мертвец лежал с раскинутыми руками, по которым проехало что-то тяжелое, раздробило, вдавило в красную землю. Снег заметал глубокую колею. Лицо мертвого бога – Уильям Близнец однажды, одурманенный винными парами, назвал жителей острова богами – было белым, маленьким, собранным вокруг тонкого, как лезвие, носа, на глаза налипли шляпки снежных грибов.

С другой стороны леса, который оказался плотной полосой деревьев, донесся захлебывающийся рокот. Пригибаясь, на полусогнутых ногах Нэй побежал между деревьями. Присел, когда увидел движение.

В низине за лесной полосой что-то искрило и дымило. Крытая металлическая повозка на больших колесах без спиц, чем-то похожая на таранную «черепаху». Боевой транспорт местных, понял Нэй. По гладкому боку «черепахи» сновали голубые змейки электричества. Из пробоины в крыше валил густой черный дым. С наветренной стороны успел нарасти небольшой сугроб.

Вдалеке раздавались звуки выстрелов, трескуче гремело.

Нэй спустился в низину, обошел подбитую повозку слева, не приближаясь, напряженно вглядываясь в метель. Он чувствовал себя беззащитным, открытым для невидимых глаз, но кокон невидимости на снежном ветру скорее привлек бы внимание, чем спрятал.

На вершину дальнего холма выползла черная «черепаха» с башней, из которой торчал короткий ствол, расширяющийся на конце. Башню украшало изображение какой-то огненной птицы. Высыпали маленькие человеческие фигурки, побежали и скоро пропали за снегом. Из ствола «черепахи» выстрелила ярко-синяя с белой сердцевиной молния, ударила в соседний холм. Нэй не мог разобрать, достигла ли молния какой-либо цели. «Черепаха» покатилась в белых клубах, взвихренных большими колесами. Глаза Нэя неотступно следили за военной повозкой, пока та не скрылась из виду.

Нэй пошел в противоположную сторону. Он давно продрог до костей, но только сейчас пробудил кристалл, висящий на груди под одеждами, позволил магическому теплу разлиться по телу. Благодарно ускорилась кровь, оттаяли ресницы. Нэй побежал огромными прыжками.

* * *

Сгустившуюся темноту перестали освещать вспышки инферно, адского пламени, смолк лязг металлических «черепах» и гулкий треск выстрелов. Утихла земля под ногами. Сражение осталось позади.

Нэй брел на мутный огонек, проступивший в дыму поземки. Кристалл остыл, и колдун снова не чувствовал пальцев ног, которыми шевелил в сапогах. Закончилась вода, он натолкал во флягу снега и растопил. От голода урчало в животе.

Белая метель кутала приземистый длинный дом с плоской крышей, с которой летели в ночь подхваченные лунным светом хлопья снега.

Что делать, если в доме окажутся лишь мертвецы? Что, если он найдет живых, которые примут его за врага? (За кого еще они должны его принять?) Он убьет всех и пойдет дальше? Куда?

Его ждет Лита. Он должен договориться с богами, попросить о помощи. Те, кто преуспел в совершенствовании оружия, скорее всего, преуспели и в другом, например в медицине.

Нэй стиснул челюсти и пошел навстречу ветру, на свет одинокого окна. Ступал медленно. У ветра были звериные когти. Нэй прихватил кулаком меховой капюшон. Строение надвинулось, укрыло его от царапающих порывов. В капюшоне клубился пар дыхания, в бороде колдуна тонко звенели льдинки.

Нэй остановился напротив крыльца. Распустил нить заклятия прозрачности. Лучше всего оно работало с дверями – четкие контуры, тонкие доски. Но сейчас… Нэй отпустил нить – не знал, из какого материала сделана дверь.

Снег порошил узкий подоконник под прямоугольником холодного желтоватого света. В окне мелькнула серая тень. Морозный узор исказил очертания.

Нэй шагнул к двери, собираясь постучать, но его остановил голос Вийона. Тихий, размытый каким-то шумом. Нэй замер и, сжав виски, прислушался. Услышал в голове писк, несколько невнятных слов… Связь оборвалась.

Нэй потянулся к Вийону – и не нашел его.

Тогда он отступил от крыльца, обошел справа, присел и достал переговорную раковину. Зашептал в устье. Ндиди не отвечал. Оставалось надеяться, что виной тому метель и расстояние.

Чертыхаясь – цитируя Литу, – колдун поднялся на крыльцо. Он попросит помощи у здешних обитателей. Или возьмет то, что ему нужно, силой. И сразу вернется на когг. Вторая, текущая за чертогом жизни Река не унесет душу Литы. Не сегодня.

«Да ты прикипел к ней, старик!» Нэй изолировался от мысли без всякого колдовства. Не время анализировать свои чувства, пока рядом рокочет стальная и пороховая смерть.

Костяшки забарабанили о странное серое полотно. Нэй отступил, готовый при малейшей опасности натянуть нити. Пальцы плясали у кобуры. Дверь отворилась, оплескав желтизной цвета тех пахучих фруктов, что выращивал в теплице Юн Гай. Узкий световой клинок разрезал ступени. В прямоугольнике… Нэй изумленно моргнул.

В прямоугольнике стоял ребенок. Девочка лет десяти, облаченная в пятнистую форменную куртку. Рукава болтались ниже колен. Личико худое, сосредоточенное. Громовые раскаты взрывов, кровавые проталины в полях, железные махины, изрыгающие пламя и молнии… Остров отобрал у малышки детство, словно вынул глаза из глазниц и вставил другие, печальные, взрослые глаза. Надел, как куртку с чужого плеча, кольчугу горя.

Не прибегая к магии, Нэй ощущал черное, грозовое, витающее над девочкой облако.

– Не бойся меня, – сказал колдун, но рука осталась возле расстегнутой кобуры. Из дома доносились голоса мужчин.

* * *

Воздух опалял легкие, которые казались двумя разодранными обугленными мешочками под тонким каркасом ребер. Сиплое дыхание вырывалось из груди. Словно речной еж застрял в глотке, царапая слизистую колючками. Порой Лите чудилось, что она лежит в ванне, до краев наполненной кровью. Ни разу в жизни не принимавшая ванну – лишь мечтавшая о ней, как и всякая девица Кольца, – она чувствовала поверхность дна и изгибы бортов. Горячая, густая жижа почти смыкалась над запрокинутым лицом, щекотала ноздри, затекала в глазницы. За розовой пеленой перемещались мертвые. Ловкие как обезьяны, они прыгали с бимса на бимс, ползали по подволоку крабами. Костлявые, в лохмотьях; их вытянутые узкие морды поворачивались, смущенные или, напротив, разъяренные; они шептали и причитали, и каждая адская макака в бледном свете фонарей, каждый мертвец здесь, в каюте, чего-то хотел от Литы, требовал, умолял, заклинал. Вместе с обжигающим кислородом хор призрачных голосов входил в легкие и оставался внутри, отчего грудная клетка набухала, а ребра выламывались…

«Это жар…» Лита сглотнула комок. Скосила глаза, чтобы убедиться: кто-то действительно залез под одеяла и ползет от изножья к ее голове. Горб двигался, натягивая сукно. Трогал парализованное тело холодными лапками.

«Нэй!»

Серебристая молния метнулась на живот, и горб просел под невесомой тушкой. Исчез из постели незримый гость. Вийон потоптался, нервно оглядывая углы. Точно видел то же самое: мертвецов с пылающими глазищами, сущности на подволоке.

Хотелось вырваться из немощной плоти, как из тяжелого плаща. Отринуть ее, убежать. Коготки ласки впивались в кожу. Не больно, отрезвляюще. Будто удерживали душу от трусливого побега.

– Я умру?

Вийон посмотрел черными зеркальцами глаз, и на миг Лита забыла о боли. В глазах духа мерцали созвездия. Такие прекрасные, что дыхание перехватило. Зрительный контакт длился секунды. Реагируя на скрип петель, Вийон юркнул под одеяло, под мокрое от пота рубище, защекотал шерсткой ребра… и растворился.

Из мрака за изножьем койки вылепился Ндиди.

Полутьма скрадывала черты, превращая человека в черное изваяние. Мечущиеся отсветы встревоженно касались эбонитовой кожи и сразу отскакивали.

– Ндиди… – прошептала Лита. – Нэй вернулся?

– Нет, – печально ответил матрос. – «Каллен» захватили. Простите, я не выполнил обещания.

– Захватили? Кто?

– Солдаты с лающими палками. Они пленили Сынка и идут сюда.

– Ты же…

Она намеревалась спросить, защитит ли ее Ндиди, но внезапно осознала, что общается с матросом мысленно, не открывая рта.

Приглушенные крики донеслись из соседней каюты.

Лампа высветила могучую фигуру матроса. Его грудь была продырявлена пулями.

– О Ндиди… мне так жаль…

– На этой стороне, – сказал матрос, – тебя боятся.

И он исчез, как исчезают призраки, расползся туманом. Дверь распахнулась, в каюту ввалились тени, слишком громкие, чтобы быть мертвецами. Юноша в нахлобученном шлеме, обшитом нитями, заслонил кругозор. Он выкрикивал вопросы или приказы… Лита опустила невыносимо тяжелые веки. Чья-то ладонь легла на лоб, кто-то стащил одеяла, юноша произнес слово, напоминающее исковерканное «шприц». В вену ужалили. Лита уплывала от сутолоки и суетливых прикосновений. Плыла на поиски Георга Нэя. Вместо воды там была тьма, а во тьме роились мертвецы.

* * *

Девочка повернулась и ушла по коридору влево. Отпертая дверь… приглашение, которым колдун воспользовался. Затворив ее за собой, Нэй утер лоб и огляделся. Источником света были грибообразные сосуды под потолком. Стекляшки с раскаленными нитями, какими рисовал их Уильям Близнец. Стаканы электричества. Сложно было уразуметь, что народ, загнавший электрического демона в колбы, заставивший его озарять жилища, при всей своей мудрости продолжал истреблять друг друга.

Нэй выпростал пальцы к сосуду. Удивился, встретив тепло. Близнец называл лампы богов «холодным огнем», но на самом деле они согревали. Нэй понял давно: Близнец не обладал безграничными познаниями. Никто не обладал, кроме, возможно, тысячелетних черепах в илистых гротах или ветра, дующего в опустевшие человеческие черепа.

Нэй зашагал по гладкому, будто бы каучуковому, полу. Голоса нарастали. Было в них что-то магическое… шорох ли, укутывающий слова… особые искажения, какие возникают, если устанавливаешь связь через раковины.

В конце коридора Нэй обнаружил столовую. Похожую на столовые Полиса так же, как одеяние убитого солдата походило на платья герцогской стражи. Но здесь, среди странного света и странной мебели, по крайней мере был стол. На ножках, из дерева, обычный, а не какой-нибудь летающий в воздухе, сервирующий сам себя. За столом сидели дети. Девочка, впустившая Нэя. Мальчик-подросток – его щеку пересекал уродливый шрам, вместо правого глаза была рубцеватая лунка. На руках парнишка держал спеленутого младенца. Дитя спало и чмокало ротиком во сне, розовое и взопревшее, с нежным пушком волос. Подросток касался губами макушки ребенка, целовал, успокаивал. Старшие дети смотрели на гостя так, словно он позабыл отпустить нить кокона невидимости. Смотрели сквозь. Точно они пребывали в другом месте и другом времени. Гарри Придонный рассказывал о призраках катакомб, которые бредут мимо, не замечая вас, разыгрывая по кругу сценки из прошлого. Но дети не были призраками. Просто визит мужчины ничего не значил для них.

Мальчик баюкал ребенка. Девочка закатала рукава. В руках она держала два полированных блестящих шарика, вероятно игрушки, увенчанные кольцами. На задней стене столовой на огромном холсте возвышался написанный маслом мужчина в форме. Бородатый, высокомерный, что-то кричащий безмолвно и потрясающий кулаком. Фоном служила алая птица, распростершая огненные крыла. Такая же птица украшала башню стреляющей повозки… и рукав военной куртки, в которую была облачена девочка. «Герб, – догадался Нэй. – Феникс. А бородач – лидер одной из враждующих армий». Выступая перед гражданами Полиса, Маринк делал такое же лицо. Лицо человека, искупавшегося во всех Реках одновременно, как говаривала мать Нэя.

Голоса трещали из серой коробочки, прикрученной к стене справа от портрета. Она работала по принципу спиралей или родственному принципу. Доносила слова тех, кто находился не здесь. Злые слова… Нэй улавливал общий смысл. Люди спорили на прежнем языке, пращуре родного Нэю языка. Глаголы «убить», «сжечь», «истребить» звучали одинаково в обоих.

– Где ваши родители? – спросил колдун, уводя кисть от кобуры. – Папа? Мама?

Если дети и собирались ответить, им помешал рев. Страшный гул, обрушившийся снаружи, распотрошивший ночную тишину. Мальчик возвел очи горе, прислушался, быстро посмотрел на девочку. Она кивнула серьезно. Младенец захныкал, проснувшись, и протянул ручки к застывшему Нэю.

– Что это? – спросил колдун.

Руки девочки дрожали, но в голосе звенели торжественные нотки. Нэй распознал слова «враг», «страна», «подвиг». Девочка встала, скрипнув стулом, уставилась на холст. Мальчик последовал ее примеру, притискивая плачущего младенца к груди. Девочка подняла руки, словно салютовала портрету, и нарисованный бородач приободрил ее волевым взором.

За стенами свистело и грохотало.

– Вам нужно…

Нэй осекся. Девочка засунула пальцы в колечки шаров и щелчками сорвала их. Мысль сверлом впилась в переносицу колдуна. Он закричал и отпрыгнул. Старшие дети оглянулись. Полоснули ликующими улыбками. Нэй выскочил в коридор, нырнул за простенок, и мгновение спустя взрыв осыпал пространство щепой и кровавыми клочьями. Пахнуло порохом.

«Не игрушки», – подумал Нэй, каменея. Это были бомбы.

Он вышел из укрытия.

Гул нарастал, будто по равнине шествовал гигантский, до звезд, Рыбак, вращающий цепью в милю длиной. Но Нэй не обращал внимания, потрясенный. Он смотрел на то, что осталось от детей. На дымящуюся груду расшвырянной плоти. На багровые пеленки. На орошенный мозгами портрет. Самодовольный ублюдок кричал немо, чтобы новые и новые дети приносили себя в жертву во имя его прихоти, а голоса из заляпанной кровью коробки гнусавили о мести.

Прежде чем уйти, Нэй хлестнул нитью, и печать молчания вышибла из коробочки искры, заткнув карканье на допотопном языке.

Он служил Гармонии, Георг Нэй. Но в мире прирученного электричества гармония отсутствовала. Или хуже того: этот раздирающий душу свист, смрад горелого мяса, ухмылки самоубийц и были гармонией выморочного острова.

* * *

Пули забарабанили о стены, взвихрили сугробы. Стрелок засек колдуна. Лопнули оконные стекла. Нэй дернул нить и накрыл себя куполом, стал следами на белом, призраком, окутанным снежинками. Слишком заметной целью в метели.

Но стрекотня выстрелов прервалась. Нэй ринулся к деревьям, пропахивая ледяной занавес тьмы. Попытался слиться с увечным стволом.

Только теперь он увидел, что производило грохот. Откуда летели пули.

Дом огибала повозка, которую он не мог вообразить и в кошмаре. Гладкая черная металлическая акула двигалась на тонкой светящейся ноге. Прищурившись, Нэй понял, что это вовсе не нога, а луч мощного фонаря, шарящий по рощице. Повозка не ехала. Она летела! Из отверстия в округлом боку торчал дымящийся придаток – плюющая свинцом конечность. В оконце очерчивался силуэт кучера.

Учитель рассказывал о летающих машинах из прежних эпох, он называл их «птицеферумы». Но, по заверениям Уильяма Близнеца, птицеферумы имели крылья, а у акулы крыльев не было. Над повозкой моталось колесо. «Абсурд», – подумал Нэй. Колесо яростно секло воздух, разбрасывало снежные массы. Брюхо железного чудовища украшала эмблема – ветвистый дуб.

«Акула» плыла над кровлей, поддерживаемая колесом. Луч елозил по деревьям, выискивая беглеца. Нэй стиснул пистолет. Ветер рвал волосы, стаскивал капюшон. Под «акулой» разлетался снег. Колесо вращалось на сумасшедшей скорости… Оно лишь казалось колесом. Спаренные весла, сливающиеся при движении в мерцающий круг, – вот что производило рев и помогало повозке висеть в небе.

Вспомнились истории Близнеца о полетах к звездам. О том, что однажды из очередного полета путешественники принесли заразу, истребившую человечество. На таких «акулах» странствовали надменные дураки, считавшие, что им позволено покидать Землю?

Луч шерстил голые кроны. Деревья отбрасывали кривые петлистые тени. Резко рухнув вниз, световое копье ткнулось точно в Нэя. Он заслонился от сияния пятерней. «Акула» ревела победно. Предательская метель одевала невидимку в белый саван, превращала в мишень.

И Лита умрет на «Каллене», и никто не узнает, как закончил свои дни охотник на кракенов. Не воспоет в легендах его последний бой.

Заскрежетав зубами, Нэй вскинул пистолет. Жест отчаяния: жалкое оружие не навредит повозке. И поздно думать про автомат в мешке – тоже слабую защиту от железного чудовища. Даже умей он им пользоваться.

«Творец Рек, – подумал Нэй, – я готов встретиться с тобой».

Но вместо Бога, сотворившего этот мир – жуткий, красивый, разный, – из подлеска, ломая тонкие сосенки, выползла железная «черепаха». Башня ворочала полым носом, примерялась, будто нюхала морозный воздух. Нарисованный феникс нахохлился, изготовившись к атаке.

Враги столкнулись на прогалине, моментально вычеркнув из памяти чужака. «Черепаха» харкнула огнем. Снаряд распотрошил угол здания, обуглил кирпич. Ствол вздернулся, фокусируясь на цели, но «акула» бочком отлетала, стрекоча смертельной конечностью. Пули взрыхляли снег около «черепахи». Бескрылый птицеферум пятился, словно крался по затвердевшему ветру.

Нэй опомнился и побежал стремглав. Перепрыгивал коряги, запускал нить перед собой, убеждаясь, что впереди не притаились солдаты. За спиной громыхало. Бессмысленная, беспощадная бойня, дуэль чудовищ. Во имя Гармонии, мертвый кракен Элфи Наста казался понятнее и ближе сердцу, чем бездушные монструозы острова.

Будто подчеркивая мощь железных повозок, лес был хилым и редким, больным. Поземка оглаживала желтые черепа, попадающиеся на пути. Мерзлые трупы, костяные сокровища острова. Снежинки залетали мухами в пустые глазницы. Мертвецов не удостоили почестями – бросили, отступая, разоружили напоследок. Трупы гнездились в кореньях, подсматривали из сугробов. Эти, воевавшие всю сознательную жизнь, засунь их в кракена, воскресли бы и вновь бросились в бой: зубами, ногтями драть вражеские глотки.

Страшная хворь поедала остров.

В голове Нэя дети снова и снова озирались, обжигая сетчатку ухмылками, и выдергивали кольца.

Бах.

Колдун зажмурился.

Бах, бах, бах.

Нэй сел на снег, задыхаясь. Прислонился к корявой сосне. Где-то далеко вибрировало эхо взрывов. Мечталось применить к самому себе заклятие глухоты. Вылечить остров – кровопусканием, как любил Аэд Немед. Стереть каменистый клочок суши, отравляющий Реки своим присутствием.

Нэй потянул нить, устанавливая связь с фамильяром. Вийон откликнулся моментально. Он ждал, он звал хозяина.

«Как Лита?»

Жива. Они лечат ее.

«Они?»

Люди с огненными птицами на одежде. Забрались на корабль.

Вийон показал мужчин, прочесывающих палубу. Пять… восемь… пятнадцать… не выходило сосчитать. Ндиди мертв. Он пытался остановить солдат, но был расстрелян и выброшен за борт. Сынка связали. Литу извлекли из постели. Юноша в шлеме на руках отнес ее к угловатой повозке с огромным кузовом позади крытых козел. Туда же пинками транспортировали Сынка.

«Где вы?» – спросил Нэй.

Перед внутренним взором поплыли скалы. Повозка шла по припорошенной снегом долине, втиснулась в ущелье. Хлопала ткань, драпирующая кузов. Солдаты переговаривались, поглядывали на пленников. Вийон наблюдал, спрятавшись в волосах Литы, помечал дорогу ментальными колышками.

Картинка зарябила, почернела, как закопченная бумага.

– Вийон!

Нэй перебирал нити, менял одну на другую. Крепость среди скал… неприступные стены… ворота, караульные вышки… армада «черепах»… стены из белого материала… человек в дымчатых очках… вопросы на старом языке.

– Я приду за вами, – сказал продрогший Нэй.

Связь пропала. Вийон исполнил приказ. Спасая Лите жизнь, дух слился с ней.

* * *

Это было словно глоток жидкого света. Сумрак рассеялся. Девичье тело выгнулось и затрепетало. Расширились глаза. Спала вуаль морока. Похитители протыкали иглами вену, но свет влился ей прямо в сердце безболезненным уколом.

Лита поморгала и сфокусировала взгляд. Белые стены вокруг. Запястья и лодыжки окольцованы металлом. Она восседает на стуле с высокой спинкой. Испуганного Сынка куда-то увели.

Болезнь ретировалась от вспышки, забилась в уголки организма. Страх тоже сгинул. Что-то гуляло под кожей… Лита была уверена, это Вийон. Колдовство, о котором она не слышала. Ласка исчезла из темницы, но отдала Лите энергию. Напитала ее… умерев? Пожертвовав собой? Или процесс обратим, и, как только свет иссякнет, Вийон вернется?

Хотелось в это верить.

А пока Лита – сосуд, начиненный невидимым огнем, – сдула со лба прядь и огляделась.

В комнате она была не одна. Горбоносый мужчина в дымчатых очках, похожих на те, что носили глашатаи Маринка, изучал ее пристальным взглядом. За стеклянной стеной караулила вооруженная охрана.

– Ар слышан ан?

Лита решила продолжать притворяться слабой, больной. Она облизала губы.

– Где я? Что вам надо?

– Ар поник ан?

– Я не понимаю…

– О ари титул?

– Простите…

– Титул? – Мужчина ткнул пальцем ей в грудь. Затем извлек из-за ворота куртки цепочку с болтающимся медальоном. На железном ярлыке были вытравлены буквы речной азбуки, складывающиеся в слова «Генри Дж. Нокс».

– Нокс, – горбоносый хлопнул себя по груди.

– Мое имя? – осенило пленницу. – Лита, дочь Альпина.

– Лита? Лита? Дочь?

– Зачем вы связали меня? Зачем вы убили Ндиди?

– Порче ар? – Генри Дж. Нокс обвел жестом комнату. Показал на Литу. – Корабль. Порче? Дос арин Родина?

– Откуда я?

– Порче! – закивал Генри Дж. Нокс. – Откуда?

– Я из Кольца. Из Полиса.

– Полис? – Мужчина нахмурился. – Арин Родина титуле «Полис»? Ко остров?

– Остров… Из Союза Островов. Полис… Оазис… Герцог Маринк…

Генри Дж. Нокс ничего не слышал о милорде. Он вышел из поля зрения на минуту – Лита проверила браслеты на запястьях. Свет под кожей подсказывал: она сорвет их без особых усилий. Пока энергия Вийона кипит внутри. Мужчина возвратился с черным блестящим прямоугольником в руках. Вроде зеркала, но бракованного, потемневшего, покрывшегося радужной пленкой.

– Скольни человек аб ари тич ар корабль?

Он спрашивал, сколько людей приплыло с Литой на когге.

– Нас было трое, – сказала Лита. Оттопырила три пальца. – Вы убили Ндиди.

– Тре? – Генри Дж. Нокс покачал головой. – Ен тре. Ен!

За дымчатыми стеклами сверкнули жестокие глаза.

Лита ахнула. Причудливое зеркало в руках мужчины изменилось. Схлынула чернота, теперь это было… будто висящее в воздухе окно. Лаз в иной мир. Ошеломленная, Лита смотрела на прямоугольник. Картина тряслась. Казалось, Лита глядит вниз из шатающейся башни и видит дом и выбегающего из дверей человека… Нэя!

Жабий сын! Она безошибочно узнала меховую куртку и косу, заплетенную на такотский манер. Нэй мчался к лесу, хотелось крикнуть ему: «Спасайся!» – но Лита не была уверена, что колдун услышит. Луч света шарил по снегу… сейчас он поймает Георга Нэя…

Нэй исчез. Применил заклятие кокона. Лита мысленно улыбнулась, а окно опять стало радужным зеркалом. Генри Дж. Нокс убрал волшебный прямоугольник.

– Моле ко? – строго спросил тюремщик.

– Я не…

– Ко арин друг? Отвечи моле ко копперфильд? Моле? Отвечи, тар я крысачи ари кишки.

Про кишки Лита поняла.

* * *

Часовой приблизился к амбразуре в южной стене постовой будки, расположенной справа от крепостных ворот, и выглянул в вечернюю мглу. Снег не сыпал, но часовой все равно не увидел ничего, кроме посеревших заснеженных скал и едва заметной дорожной колеи, что вела к ущелью. Зато что-то почувствовал у себя за спиной. Присутствие, взгляд.

Часовой вертанулся на каблуках, выискивая указательным пальцем спусковой крючок автомата, ощущая ватными ногами морозный холод, стелющийся в приоткрытую дверь… уже понимая, что увидит не напарника… а потом вздрогнул, ослеп, замер на секунду перед смертью.

Нэй вытащил клинок из проколотой насквозь шеи солдата, и часовой соскользнул со шпаги, будто марионетка, у которой обрезали нити.

– Именем Порядка, именем Гармонии, – произнес колдун над мертвым врагом, – за служение детоубийце.

Он вышел из будки, переступив через тело второго часового.

Он кипел ненавистью. К этому белому острову. К каждому человеку в военной форме с гербовым фениксом или деревом. Потому что теперь тоже видел призраков. Разорванных в клочья детей…

Нэй поднялся по склону к высокой белой стене, затянутой по верхнему краю железной колючкой. Двигался медленно, замирая, когда в его сторону поворачивалась труба с красным глазом. Он почему-то был уверен, что, если действовать неосмотрительно, труба заметит его и поднимет тревогу. Снегопад закончился, но кокон невидимости не давал ощущения защиты. У крепости было много глаз, и не только на караульных вышках и в дозорах (на подходе к форту он обошел патруль – у моста через замерзшую реку, на каменистых склонах которой крючились кедры и березы).

Нэй выждал, когда красный глаз отвернется, пробудил в ладонях заклинание цепкости и полез на стену. Чтобы найти на той стороне очередной ментальный колышек, оставленную Вийоном метку.

* * *

Он присел у колеса «черепахи», наблюдая за трехэтажным зданием. Построек на территории замкнутого укрепления было немного – вероятнее всего, основная часть рабочих помещений находилась под землей.

На дальней дорожке послышались приглушенные голоса, заскрипел снег. Две фигуры прошли по краю площадки с боевыми повозками и свернули в направлении приземистых бараков. Голоса забрал ветер, фигуры скрыла темнота.

Нэй двинулся между рядами «черепах» и «акул» (у летающих повозок было по три-четыре спаренных весла). Перебежками миновал скопление угловатых повозок с тканевыми кузовами, на одной из которых увезли Литу и Сынка.

Он все ждал падающих с неба копий яркого света, криков, лязганья амуниции, выстрелов. Но опустившаяся на форт ночь хранила тревожное молчание: быть может, именно сейчас дежурные поднимают гарнизон по бесшумной тревоге, будят солдат… Не доверяя безмолвию, Нэй крался вперед.

В окнах темного силуэта здания царил непроглядный мрак. Только в трех горел неяркий свет. Он не колебался, как свечной, а равномерно заполнял обледенелые рамы. Надвинувшиеся с севера тучи закрыли белесую луну. Будто играли на стороне Нэя.

Здесь, с глухой торцевой стороны, на снегу не было следов, а на стенах – труб с красным глазом. Но внутрь постройки вели оставленные духом метки.

Подготовка заняла больше времени, чем он рассчитывал, – путь к форту измотал колдуна. Когда луна снова показалась из-за быстрых туч, Нэй справился со сложным замком, открыл дверь и вошел внутрь.

Он вошел не один.

* * *

Помещение освещали длинные колбы, наполненные светящимся дымом.

Солдат у массивной железной двери, в окошке которой проглядывался длинный коридор, выглядел растерянным, выдернутым из глубины дремотной топи. Скрещенные на груди руки, клонящаяся голова.

– Руки вверх, – приказал Нэй.

Солдат отлип плечом от стены и неуверенно поднял руки. Совсем мальчишка, еще один ребенок войны. Во взгляде, устремленном на созданную Нэем мыслеформу, смешивались страх и смятение. Нэй вдавил ствол пистолета в скулу бородача, лидера армии «фениксов». Шагнул вперед вместе с тюльпой.

Щеки солдата побелели.

– Оружие. Положи на пол. Медленно. – Нэй показал пистолетом на автомат.

Солдат повиновался. Снова поднял руки.

Сотворение копии бородатого ублюдка с холста, которому салютовали дети перед тем, как превратиться в ошметки, опустошило Нэя. Сотни подвижных волокон, три колдовские нити, фантомная вязь. Лицо бородача покрывала корка черной крови, на правый глаз свисал лоскут сорванной со лба кожи, левый тускло, но пристально смотрел на солдата. Лидер «фениксов» хромал, Нэй поддерживал тюльпу за воротник мундира. Помня о немоте мыслеформ, он выбрал образ заложника. Из-за различия в языках он не решился сыграть роль переводчика при раненом бородаче.

– Открой дверь.

Солдат медленно повернулся, приложил что-то к странному замку, дверь пискнула и открылась.

– Мои друзья. Люди с корабля. Где они?

– Люди? – переспросил солдат.

– Красивая девушка и матрос с двумя лицами, – Нэй показал жестом.

– Девушка, – пробормотал солдат. – Больначи.

– Веди меня к ней, – сказал колдун и впечатал дульный срез пистолета в щеку тюльпы. – Иначе твой бог умрет.

* * *

Солдат обманул его. Нэй понял это, едва толкнул дверь.

Помещение не походило на темницу или комнату для допросов. Это был просторный кабинет с окнами, задраенными серебристыми полосами, с ковровым диваном, шкафами и широким деревянным столом, за которым кто-то сидел. Мужчина пялился в прямоугольную рамку на тонкой, расширяющейся книзу ножке. От рамки исходило тусклое свечение. Пальцы горбоносого мужчины бегали по другому темному прямоугольнику, лежащему на столе и связанному с вертикальной рамкой черным шнуром.

Кабинет начальника, понял Нэй. Он мысленно нарек горбоносого комендантом форта. Может, молодой солдат не знал, где держат Литу, и потому привел его именно сюда? Что ж, ничего не изменить: комендант отвлекся на шум и обратил к двери широкое лицо с короткими седыми бачками у висков.

Нэй оттеснил перепуганного солдата, который шлепал губами в попытках что-либо сказать, и перешагнул порог.

Горбоносый несколько раз моргнул. Затем его глаза округлились, словно он увидел призрака. Вид окровавленного бессильного лидера, к лицу которого был приставлен пистолет незнакомца, шокировал коменданта. Рука соскользнула со стола, смахнув на ковер дымчатые очки.

– Сэр, ки надна девушка, – выдавил из себя солдат. – Ко, он корабль.

Нэй кивнул, уловив смысл. Он не отрывал взгляда от коменданта.

Горбоносый поднялся и нетвердой походкой, но с достоинством вышел из-за стола. Левую руку он держал за спиной. Его дыхание отдавало спиртом даже с такого расстояния. Нэй заметил на столе ополовиненную квадратную бутылку.

– Стой, – приказал Нэй.

Комендант остановился. Половину стены за столом занимал знакомый портрет бородатого лидера: та же гневная поза, вздернутый вверх кулак.

Колдун прикидывал варианты. Приказать привести Литу сюда? Или проследовать до того места, где ее держат? Он склонялся к первому: пускай горбоносый воспользуется одной из говорящих коробочек.

Но тут комендант рассмеялся.

– Ко нетой фокус, енк? Голограмма? Тар грим?

Нэй озадаченно пытался понять.

– Маршал Сандерс мертвишь дуос годус минул. Подох лан паршива собака. Вос кому надна мертвишь вождь, енк? – Горбоносый утробно хохотнул. – Мертвишь вождь хорошень живишь, много хорошень. Мертвишь скажет, то ари надно. Ар ен поник ан, енк, крыса?

Нэй мельком глянул на солдата: слова начальника шокировали парня.

Взгляд коменданта, затуманенный крепкими напитками, сместился на солдата.

– Рядовой, призываю еноружич ко шпиона!

Нэй лихорадочно соображал, что делать дальше. Кажется, все вышло из-под контроля. План провалился.

Он начал поворачиваться в сторону двери, и тогда горбоносый выдернул руку из-за спины и выстрелил.

Пуля прошила тюльпу, оцарапала плечо Нэя и ударила в грудь солдата. Тот упал ничком.

Пистолет Нэя сухо щелкнул два раза. Выстрелы отозвались эхом в лабиринте коридоров.

Раскинув руки, горбоносый повалился на стол и сделался мертвишь, как его вождь. Рамка треснула. Бутылка покатилась по ковру, истекая остатками темной жидкости.

Мыслеформа лидера «фениксов» растаяла в воздухе.

Нэй выглянул в коридор – никого, пока никого, – и закрыл дверь. Прошел к телу коменданта, подхватил его пистолет, из рукояти которого торчал длинный магазин, расстегнул куртку и сунул за пояс. Осмотрелся. По руке бежала горячая струйка крови.

От ребристых тонких пластин под подоконниками накатывали волны тепла. Внимание Нэя привлек высокий стальной шкаф в углу кабинета. Дверца была приоткрыта – комендант не ждал гостей. По толщине двери и крепости замков Нэй понял, что это ящик для ценностей.

Колдун заглянул в шкаф.

Внутри были свалены картонные папки, перевязанные красной тесьмой. На единственной верхней полке стояли книга в кожаном переплете, небольшая картонная коробка и бутылка, точно такая же сейчас валялась на ковре; в глубине виднелась шарообразная колба толстого стекла. Нэй просунул лезвие шпаги в кольцо, впаянное в колбу, поднял, и сосуд сполз по лезвию в подставленную руку.

Нэй поднял находку к лицу.

«Связано ли это с полетами к далеким звездам, смертельно заразившими прежнее человечество?»

В колбе был темный камень необычной квадратной формы, не похожий на речной. Большая часть поверхности – оплавлена, покрыта тонкой глазурью. Вмятины, напоминающие отпечатки пальцев. Никаких вкраплений и пузырьков.

Неужели перед ним обломок небесного камня, о котором рассказывал учитель?

Нэй сунул колбу с камнем в мешок, подумал и прибавил к ней тетрадь в кожаном переплете. Проверил картонную упаковку – пистолетные патроны, отправил следом.

Потом приблизился к мертвому коменданту, присел на корточки, коснулся холодного глазного яблока, поднес палец ко рту и облизал.

И увидел комнату, в которой комендант допрашивал Литу.

* * *

Из глубины бокового коридора чуть слышно долетел хлопок пистолетного выстрела. Затем – звук падающего тела. Шаги.

Нэй ждал, не отрываясь целился в проход. Через минуту в изумлении опустил пистолет: в дальнем конце коридора появилась Лита.

Девушка шла, покачиваясь и глядя на свои руки, будто те совершили что-то недоступное ее пониманию. Но сама Лита была цела и могла идти без посторонней помощи; с лица исчезли красные пятна. Чистая голубая рубаха висла на истощавшем теле и похрустывала при ходьбе. Нэй испытал прилив теплых чувств. Признательность Вийону, исполнившему его волю, и что-то еще… в чем не было времени копаться.

Лита увидела Нэя и опустила руки.

– Георг, я… – Она заплакала.

Только сейчас Нэй обратил внимание на браслеты, обхватившие запястья девушки. Кандалы, понял колдун, увидев обрывки тонкой цепи. Он не думал об этом дольше, чем требовалось, – подбежал к Лите, схватил за руку и потащил за собой по залитым электрическим светом коридорам. В затылок колола неясная мысль… возможно, просто головная боль.

Воспользовавшись пластинкой из белого гибкого стекла, взятой у застреленного комендантом молодого солдата, Нэй открыл очередную дверь между коридорами.

– Сынок! – выдохнула запыхавшаяся Лита.

Вот что он упустил.

К тому же заплутал – коридор свернул и вывел прямиком к стеклянной стене.

Нэй увидел военных за столом. Люди в мундирах сидели длинным рядом, напротив них располагались люди в одеждах, которые отличались от форменных. Приталенные однобортные кафтаны, узкие черные шейные платки, длинный конец которых лежал поверх белых рубашек, словно бескровные раны в наполненных тьмой телах. Зализанные назад волосы, властные хмурые лица. Мужчины в кафтанах были чем-то сильно недовольны, возможно, воинскими делами или ожиданием кого-то. Место во главе стола пустовало.

Из комнаты не доносилось ни звука, хотя Нэй видел, как шевелятся губы говорящих. Значит, люди за столом не слышали выстрелов в коридоре. И пока не заметили двух дикарей, собирающихся сбежать из крепости, но Нэй вдруг понял, что войдет в прозрачную дверь.

Седовласый боров в расстегнутом на огромном животе кафтане что-то яростно говорил. На виске билась фиолетовая жилка. Крепко стиснутый кулак ударил по столу.

Нэй толкнул Литу в нишу в стене. Под потолком тихо и монотонно гудело – шум исходил от всасывающей воздух решетки.

– Не высовывайся, – сказал одними губами Нэй.

Да, он войдет в комнату, чтобы люди за длинным столом увидели призраков мертвых детей в его глазах. Увидели, перед тем как упасть на дно, в смрадную пасть Речной Змеи.

Его заметили. Военный с обвязанной головой обратил к стеклянной стене лицо, растерянное, еще непонимающее, хлопнул ртом. Боров тоже увидел Нэя и начал грузно вставать, всходить над столешницей.

Колдун толкнул дверь и с порога разрядил пистолет в голову борова. Из затылка мужчины вылетела стая красных пчел. Отечное лицо исчезло.

Нэй сунул пистолет в кобуру, другой рукой уже сжимая рукоять пистолета коменданта. Направил ствол на ряд военных и вдавил спуск.

Пули вылетали очередями, пистолет сильно вело, но целей было много – свинец жалил, жалил, жалил. Кто-то осел с долгим хрипящим вздохом. Кто-то рухнул на стол, приложившись лбом, будто в фанатичной молитве. Люди в кафтанах и мундирах падали, некоторые поднимались и падали снова.

Нэй видел, как один военный достает пистолет, а из разорванного уха у него льется кровь. Он выстрелил, и военный кувыркнулся назад. На глазах у Нэя другой раненый полз по столу, а потом умер. Кое-кто пытался вырваться из комнаты через дверь в ее дальнем конце, но та оказалась заперта. Нэй стрелял в спины. Кое-кто впал в ступор и продолжал сидеть, пялясь выпученными глазами на убийцу в меховой куртке.

Магазин быстро опустел. Нэй отбросил пистолет и выхватил из ножен шпагу.

На него бросился военный с белым слепым глазом. Ударом шпаги Нэй пронзил ему грудь. Противник отступил и, казалось, готов был упасть – но нет, размахнулся и швырнул в Нэя коротким ножом. Нэй увернулся и рубанул снизу вверх. Достал острием следующего. В глубине комнаты хлопнул выстрел. Кто-то вскрикнул. Нэй опережал собственную смерть – в дыму подскочил к стрелявшему и горизонтальным ударом снес тому голову. Им овладела ярость схватки.

Когда все закончилось, глаза щипало от порохового дыма. Нэй почти ничего не видел в этой серой пелене. В воздухе пахло бойней. Эхо выстрелов продолжало стучать в ушах. Не успело оно затихнуть, как с потолка грянул противный буравящий звук.

Так воют голодные сирены.

Нэй вложил шпагу в ножны, перезарядил пистолет, выскочил в коридор, схватил вжавшуюся в стену Литу. Она вскрикнула, открыв глаза, и они побежали.

* * *

– Сдавайчи, – сказали из смежного коридора.

Показалась голова в берете, лицо, пересеченное бугристым шрамом.

Нэй прицелился. Выстрел сотряс застоявшийся воздух. Лицо дернулось, взорвалось кровавыми брызгами, и солдат упал на пол.

Нэй перешагнул через тело, обернулся, присел рядом и стянул с мертвеца высокие ботинки. Кинул Лите:

– Надевай, – и стал снимать с трупа куртку.

На улице снова властвовал белый вихрь. Ноги скользили по крыльцу. Ветер пихал в грудь, ледяными иглами колол лицо и шею.

Они двинулись вдоль стены.

– Ты ведь придумал запасной план? – спросила Лита. – Придумал, как нас спасти?

Нэй свернул за угол и задрал голову.

– Все уже было придумано, – сказал он, перекрикивая ветер. – Война. Я лишь оставил метку.

В небе над фортом мерцал поруганный символ: тлеющее ветвистое дерево, на которое гадила огненная птица. На мысль стравить две враждующие армии Нэя натолкнула стычка «акулы» и «черепахи» у домика возле леса, когда про него забыли в пылу сражения.

«Сработает ли?» – подумал колдун, глядя на сотворенный небесный знак.

– Где Сынок? – крикнул он.

– Его увели в другое место… не знаю… – Лита замотала головой. Вдруг схватила его за рукав, взглянула пронзительно: – Мы ведь не уйдем без него?

От яркой вспышки у Нэя едва не лопнули глаза. Тугой жаркий звон ударил в голову, рот наполнился кислой слюной. Бомба пробила крышу приземистого строения, взрыв раскидал стены. «Порох на такое не способен». Лита стояла к разрыву спиной, и Нэй на секунду прижал ее к себе. Защитил от последствий плевка порхнувшего в ночи птицеферума.

Шум поднял на ноги всю крепость. В окнах загорался свет. Защитники форта выкатывали пушки. Оружейные стволы изрыгали пламя.

С неба падали бомбы.

Раненные осколками стонали, корчились в снегу, ползли мимо мертвецов. На месте барака пылал огромный костер.

«Смерть не дальше чем снег перед твоим лицом», – всплыло в памяти. Колдун не помнил, кому принадлежали эти слова. Близнецу? Матери?

Он присел от разрыва. Повсюду были пламя и дым. На площадке перед трехэтажным зданием заворочались «черепахи». Конец ствола одной из повозок сверкнул огнем.

Крыши бараков полыхали. На снег сыпались искры. Отсветы пожаров отражались в стеклах кружащих над крепостью «акул». На шесте трепетал флаг – крылья феникса хлопали на ветру.

Нэй перекинул Литу через плечо и окружил себя коконом невидимости. Силы таяли, но вокруг было столько страданий и страха – колдун тянул в себя эти энергетические потоки, кровопускание наоборот.

Мимо пробежал солдат… и вдруг упал. Остался лежать. Дальше, в красном снегу, барахтался безногий, из культей хлестала кровь. Некоторые солдаты неслись к разрушенным воротам.

Нэй пытался предугадать как можно больше событий: следил, оценивал опасность, тянулся нитями в десятки точек.

«Где же Сынок? В одном из казематов?»

В груди зрело зерно паники.

«Стоит ли рисковать?»

– Смотри! – Лита хлопнула его по плечу. Нэй проследил за ее пальцем. Из приземистой блочной постройки двое солдат вывели тощего мужчину в долгополом пальто. Его лицо опухло от побоев, глаза превратились в щелочки. На рукаве пальто Нэй разглядел нашивку с дубом. Пленник сцепил руки на затылке, конвоиры подгоняли автоматами.

Нэй поставил Литу на землю. Воздух нагрелся и вибрировал от частых взрывов. Смердело смертью, птицеферумы осыпали гремучими яйцами крепость, из яиц вылуплялись огненные птенцы. Безногий воин обмяк на тающем снегу.

– Может, тюрьма там? Откуда вывели пленника?

Нэй кивнул, сосредоточенный. Повертелся, указал на пустую будку.

– Спрячься за нее. Я вернусь через минуту.

– Вытащи Сынка, – попросила Лита, заглянув Нэю в глаза. – Никто не должен оставаться здесь.

Конвоиры не заперли толстую металлическую дверь. Подергивая нить, Нэй вбежал в куб из серых блоков. Лампы освещали крутой спуск, и колдун пошел по ступенькам вниз. Он часто сходил в склепы и подземелья, но никогда прежде не ощущал такого омерзения. Люди Феникса и люди Дуба попрали Гармонию, их поступки были бессмысленны, их действия множили хаос, и Нэй лишь надеялся, что пауки сожрут друг друга в банке и не отравят мир своим ядом.

Ступеньки стекли в узкий коридор с дверями по бокам. Догадка Литы оказалась верна. Единственный страж – мальчик в мешковатой форме – напряженно вглядывался в лестницу. Автомат уставился в пол черным зрачком.

Нэй приблизился почти вплотную и отпустил нить.

Ошарашенный солдатик ойкнул. Нэй навел ствол ему в переносицу. Жестом вынудил разоружиться.

– Ключ. Быстро.

Мальчик энергично закивал. Прямоугольник гибкого стекла, теперь ярко-красного цвета, выпал из дрожащих пальцев. Колдун наклонился за ним, а солдатик отпрыгнул вглубь коридора, выхватил короткий нож и приставил к своему горлу. Он каркал что-то воинственное, выхаркивал усвоенные с пеленок лозунги.

– Хватит, – прорычал Нэй. – Прекратите умирать. Достаточно.

Мальчик сглотнул и нерешительно потыкал себя лезвием в шею.

– Живи, – сказал Нэй, подбирая ключ. – Уходи отсюда и живи.

Мальчик, кажется, понял. Обронил нож и расплакался. Колдун прошел по коридору, заглядывая в застекленные оконца на дверях. Из десятка камер только в трех сидели пленники, и только один – с половинчатой физиономией – был нужен Нэю. Замок послушно щелкнул. Сынок узнал колдуна, и обе половины лица просветлели.

– Вы не бросили меня!

– Поторапливайся.

Мальчик хныкал в углу, а Нэй и спасенный им матрос вскарабкались по лестнице – в дым и вонь абсурдной войны. Подскочившая Лита расцеловала Сынка – и, похоже, ради этого он бы еще раз побыл арестантом.

– Выбираемся. – Нэй завязал нить узлом, накрывая себя и спутников коконом. – И пусть кракены пожрут это адское место.

Часть крепостной стены лежала в руинах. Силы противников были неравными, и бой подходил к завершению. Птицеферумы разбомбили форт, но Нэй подозревал, что победа не принесет триумфаторам счастья. Возможно, уничтожив последнего врага, они разделятся на два лагеря, дабы продолжить бойню. Это все, что они умели. И все, ради чего существовали.

Беглецы пересекли мост, когда серия взрывов превратила крепость в огненное гнездо. Изрешеченные пулями солдаты посмертно обнялись на мерзлой земле. Лита споткнулась и едва не сверзилась в ров, Нэй удержал ее, присмотрелся к расширившимся зрачкам. Радужки Литы искрились, будто грани бриллиантов.

– Вийон, – прошептала девушка. – Он исчез и наполнил меня силой.

– Он в тебе, – сказал Нэй, – внутри. Но скоро он выйдет, и болезнь вернется.

Лита вынула из кармана голубой рубахи бутылочку с прозрачной жидкостью и крошечный шприц.

– Я забрала это из белой комнаты, прежде чем убила охранника. – Лита взглянула удивленно на свои руки. Глаза затуманивались, а золотой отблеск гас. – Они кололи мне это в вену. Думаю, это лекарство.

– Хорошо. – Нэй снова закинул Литу себе на плечи.

– Сурок оживет? – тихо спросила она.

– Если нет, ты будешь моим сурком.

Лита улыбнулась – Нэй основанием шеи ощутил шевеление ее губ.

На рассвете, после трех вынужденных остановок в расщелинах, они вышли к каменистому берегу. «Каллен» ждал как верный пес, и отнюдь не сентиментальному Нэю захотелось целовать его мачты. Люди перерождались в церкви Чрева Кита, а Георг Нэй переродился на острове железных повозок. Его рюкзак был тяжел от колбы с оплавленным камнем, а сердце – от предсмертных улыбок детей.

Нэй опустил Литу на палубу. Когг потряхивало. Река вспучивалась, как жидкость в реторте Юна Гая, и снежные массы разбивались о гигантский металлический корабль.

– Сэр, – опешил Сынок, – вы это видите?

– Да, – процедил Нэй.

Полукружие бухты становилось на глазах вместилищем пробудившихся и беснующихся свинцовых драконов – это волны вздыбливались и в припадке ярости грохались о гранитные утесы.

– Капитан!

– Капитан? – переспросил Сынок.

– Позвольте поздравить вас с этим назначением. – Нэй приложил ладонь к груди и поклонился слегка. – Выводите когг, и о вашем подвиге завтра защебечут горничные Полиса.

Сынок растерянно и недоверчиво улыбнулся. Вода перехлестывала через борт, волны-драконы шли на абордаж. Сынок опомнился, бросился к снастям. Нэй дернул нить, и голем присоединился к новоиспеченному капитану.

А слева по борту река разинула прожорливую пасть.

* * *

«Каллен» плохо слушался руля. Течение выигрывало. Когг шел всего в каких-то ста футах от внешней границы водоворота – его тянуло в ловушку кругового движения.

Нэй сохранял спокойствие. Голем налегал на румпель. Минута, еще одна, и еще, крошечные бесконечности, в которых судно боролось с ветром и центробежной силой, – и вот «Каллен» сделал крутой полуоборот и заскользил по волнам, покидая бухту, уже не увлекаемый водоворотом.

– Ура! – закричал Сынок.

Скрипели блоки, по которым бежали белые, выгоревшие на солнце тросы. Хлопал на ветру парус. Риф полностью укрыл когг от губительного течения.

На лбу Нэя выступил легкий пот. Он осознал опасность, которая только что миновала.

Быстрое течение едва не сцапало судно, чтобы все быстрее тащить его к глотке огромного водоворота большими кругами, которые делались бы теснее – и так до гибельного центра, где «Каллен» переломало бы на куски. Изогнутая линия берега, ветер и волны будили в заливе страшное явление, настоящее проклятие судов. Но стражи острова не хотели полагаться лишь на случай – водоворот создавали волны, вызванные специальным ветром, – и построили металлические колонны, которые воздействовали на течение у выхода из фьорда. Посадили водоворот на цепь. Нэй не понимал, как это работает, но был уверен, что его догадки близки к истине.

Так почему бежал отсюда Уильям Близнец? Кажется, Нэй знал ответ. На безымянной земле жили боги, и у них была своя магия. Что они могли дать дикарям-пришельцам? Только гром и молнии, только смерть. Боги не хотели отвечать за этот мир, они спрятались от него за Рекой, отгородились орудиями и мачтами, способными пробуждать водовороты. Боги занимались своим привычным делом – войной. И, видит Творец Рек, это были боги жалкие и трусливые. И поэтому особенно опасные.

Быть может, учитель верил, что после смерти окажется среди этих богов, станет одним из них? Или заразился безумием от осколка небесного камня, которому поклонялись боги? Что видел Близнец? Как далеко зашел? Успел ли рассмотреть пропасть между двумя мирами? Если шагать навстречу – рухнешь вниз.

Нэй похлопал Сынка по плечу.

– Сэр. – Сынок потупился, правая половина лица усмехалась алчно, а левая преисполнилась стыда. – Девчонки любят капитанов, не так ли?

– Не сомневайся, – сказал Нэй. – Ты устанешь от их любви.

– О нет, сэр, – заулыбался Сынок обеими половинами. – О нет, я так не думаю.

Остров железных повозок таял в предутренней дымке. Придворный колдун Титус Месмер знал множество способов покопаться в человеческих мозгах. Переиначить воспоминания. Нэй и Лита унесут с собой частичку мира, где Гармония растоптана сапогами, но Сынку вовсе не обязательно помнить о случившемся, а его пассиям и собутыльникам не обязательно слушать о стальных черепахах, птицеферумах и сосудах с мертвым огнем. Месмер сделает так, чтобы солдаты феникса обратились в пиратов, а летающие повозки – в гигантских летучих мышей. И пусть в воспоминаниях своих Сынок убьет множество разбойников и множество кровососущих монстров: портовым девахам нравятся такие истории.

А крепость феникса… да станет она прахом.

Лита спала на койке, под покачивающимся фонарем. Глазные яблоки ворочались за спаянными веками. Может быть, ей снились призраки. Здоровяк Томас и капитан Каллен, матросы Эмек и Ндиди, и тот, третий, убитый рыбаком, чьего имени Нэй не запомнил.

На одной чаше весов лежала жизнь взбалмошной девчонки, плебейки Кольца. На другой – артефакт, возможно заключавший в себе ответы на основные вопросы мироздания. Вещь, поделившая мир на до и после Реки. Но, поражая колдуна до глубины души, вторая чаша умозрительных весов никак не перевешивала жалкую каплю на первой чаше.

Нэй погладил спящую Литу по щеке.

– Вийон? Друг мой…

Что-то толкнуло изнутри голубую рубаху, что-то, свернувшееся за шиворотом. Нэй осмотрел встревоженное личико Литы, расстегнул верхние пуговицы. Вийон лежал на девичьей груди, и он был меньше, чем в тот день, когда Уильям Близнец посвятил Георга Нэя в придворные колдуны и из тигля вышел на свет фамильяр. Нэй вспомнил, что мечтал о волке. Дух в обличье волка-альбиноса сопровождал Клетуса Мотли. На худой конец, это могла быть рептилия, как у учителя, змея. Он разочаровался, увидев в тигле ласку… Глупец!

Вийон, отдавший свою силу Лите, помещался на ладони. Его глаза были закрыты, нос сух, лапки не шевелились и хвост вяло свисал вдоль предплечья Нэя. Потребуется немало дней, чтобы дух оклемался. Нэй поднес фамильяра к губам и легонько подул на его шерстку. Веко, опушенное белыми ресничками, едва заметно дрогнуло.

Уильям Близнец говорил, что привязанность – к человеку ли, к зверю или к духу – ослабляет колдуна, истончает броню, делает уязвимым. Нэй подумал об Алексис, единственной девушке, растопившей его сердце. Или не его… То горячее сердце носил в грудной клетке юноша, которого больше не существовало, которого Уильям Близнец уничтожил, а Нэй забыл. И неужели сейчас, спустя столько лет, Нэй Первый, прото-Нэй возвращался?

Колдун посмотрел на спящую Литу, на ее расстегнутую рубашку и ребра, вырисовывающиеся под кожей.

Вийон попытался оторвать голову от ладони, но снова обмяк.

– Спи, друг мой, – сказал Нэй, опуская ласку на смятые простыни. Запахнул рубаху Литы, закатал ее рукав и ввел в вену раствор из бутылочки.

Когг имени мертвого капитана шел на восток, управляемый големом. Магический ветер надувал паруса.

Гармония, которой Нэй служил, была хрупкой – слабее девочки из Кольца. И Нэй охранял ее. Положил голову на грудь спящей Литы и охранял Гармонию в долгой дороге домой.

4. Глупая рыба

Слуги – бледнее мертвецов, будто никогда не покидали катакомб под башнями, – выволакивали в коридор мешки со скарбом, а дородный мужчина размахивал до смешного крошечными руками и голосил, срываясь на визг:

– Аккуратнее, отродье! Эти книги дороже всего вашего чертового народца, вместе взятого! Эти соки добыты из корней дерева, убившего жителей целого государства и в одиночестве правящего на острове!

Слуги кланялись как механические канарейки, сталкивались плечами в узком коридоре. Содержимое узлов и сумок звенело. Толстяк впивался миниатюрными пальцами в седой пушок на складчатом скальпе, и пушистый енот в точности повторял его жесты, снуя у ног.

– Хватит, перестаньте! – запричитал толстяк и врезал сафьяновым сапожком под зад неуклюжему слуге. Ягодица, по которой пришелся удар, смялась. Слуги, словно бы гуттаперчевые, были зомби, их щедро поставлял коллегам Номса Махака, чернокожий колдун. Умирающих от оспы или ильной холеры рыбаков доставляли в покои Махаки, и, лишившись личности, они становились сильными, но неповоротливыми, годящимися разве что валуны таскать.

– Я сам! – Толстяк, фыркая, отобрал у слуги мешок с корабельными лаками. Енот – вернее, существо, выглядящее как енот, – вцепился в узел, набитый гримориями.

Зомби заторможенно гребли лапами пустоту; опомнившись, потеснились к стенам.

– Я велю Махаке сослать вас на галеры! – брызнул слюной толстяк. Услышал шаги в тоннеле и подобрался, напряженно рассматривая полутьму, подсвеченную масляными лампами.

– Доброе утро, – сказала гостья, выскальзывая из-за угла.

Толстяк – его звали Гарри Придонный и он заведовал лаками, лампами, шкатулками с попутным ветром и заговоренными парусами для флотилии милорда – расслабленно выдохнул. Он, конечно, узнал даму, появившуюся в коридоре Северной башни. Венона Банти была управляющей при Совете тринадцати, первой женщиной-батлером Полиса. В ее задачу входила организация приемов и званых обедов, распределение служащих и подмастерьев, снабжение придворных колдунов всем необходимым, от крысиных кишок до драгоценных вин. Лишь четверо из Совета, их называли «Четверо Старых», не пользовались услугами батлера. Самоизолировавшиеся от мира, они вообще не нуждались в пище.

– Переезжаете? – Венона обвела угольно-черными глазами пожитки Гарри.

– Я так больше не могу, – признался колдун. – С тех пор как Георг вскрыл этот чертов склеп, не было ни одной спокойной ночи. Что-то рыскает по Северной башне. Пропадают служки. Даже Гром, – Гарри посмотрел на своего фамильяра, – даже он боится.

Енот, как бы подтверждая слова хозяина, спрятался за мешком.

– Что говорит сам Нэй? – спросила Венона.

– Нэй ничего не говорит. Там, – Гарри брезгливо мотнул головой, подразумевая шумный и бестолковый мир снаружи уютных подвалов, – там наступил май. Ты же знаешь, в первых числах мая его не сыскать днем с огнем.

– Знаю, – погрустнела Венона.

Гарри прикусил улыбку. Венона Банти следила за подмастерьями колдунов, но и колдуны следили за управляющей с помощью фамильяров. Придонный дернул за нить, и Гром отправил ему в мозг живую картинку: Венона извивается в объятиях Георга Нэя, ее смуглая кожа сверкает каплями пота, ее лоно пышет жаром, принимая жезл любовника, рассыпаются по взмыленному телу косички. Венона сходила с ума от Нэя, но, похоже…

– Похоже, наш Георг нашел себе новую пассию, – не без тайного злорадства сказал Гарри.

Губы Веноны изогнулись, словно от боли, глаза сделались еще темнее.

– Может быть, прекратятся его майские загулы. Кстати, куда он вообще девается в мае?

– Он не рассказывал. – Любовница Нэя тряхнула сотней косичек. – Гарри, что за пассия? Та грудастая повариха?

Прошлую подружку Нэя, смазливую гувернантку, атаковали в парке имени Маринка среди бела дня. Ее облили кислотой, навек изуродовав, а в Оазисе уродство было не в почете – бедняжку сослали к речникам, с глаз долой. Пришлось Веноне снова утешать Нэя.

Выросшая среди мстительных северян, управляющая не терпела конкуренции.

– Вы скоро познакомитесь. – Гарри откровенно наслаждался душевными муками Веноны. – Когда Георг объявится, он распорядится переселить к нему своего подмастерья.

– Но у Нэя никогда не было подмастерьев…

– Теперь будут. Девица из Кольца.

– Плебейка? – охнула Венона. – Колдующая плебейка?

– Колдующая или нет, но исключительно хороша собой. Георг брал ее в плавание на Косматый маяк.

– Он рекомендовал на должность капитана простого матроса, а теперь приведет в Оазис рыбацкую дрянь?

– Течение несет нас в тартарары. Сперва управляющим назначают женщину, потом уберут крепостные стены между Оазисом и вонючими рыбаками.

Венона проглотила колкость.

– Значит, девка появится по возвращении Нэя?

– И будь с ней особо вежлива. Думаю, она действительно важна для нашего Георга.

– О. – Венона улыбнулась некрасивой белозубой улыбкой. – О, поверь мне.

Где-то в чреве катакомб родился гулкий вибрирующий звук. Гром метнулся к хозяину, вскарабкался по штанине и исчез под сюртуком. Гарри поежился озираясь. Зомби подхватили мешки.

– Так зачем ты приходила? – спросил Гарри.

– А… наш писака.

– Бабс? – Гарри хмыкнул. – Что он опять учудил?

Джон Бабс был популярнейшим литератором Сухого Города. В отличие от собратьев по перу он не сочинял философские трактаты или наставления для юношества. Его короткие романы переполняли дуэли, путешествия, битвы с монстрами. Жители Полиса разбирали их как крабовые пирожки на День Творца. Истории, пересказываемые неграмотными обитателями рыбацких хижин, тоже зачастую приходили из-за стены, со страниц тоненьких книжиц. «О победителе кракенов», «О победителе пиратов», «Снова о победителе кракенов» – главным героем всех восторженных романов был Георг Нэй. А кем был таинственный Джон Бабс, знали немногие. Судачили, что неуловимому автору покровительствует прототип его книжек. Или что Нэй лично пишет под псевдонимом приукрашенную автобиографию.

Отдельные колдуны возражали против разглашения магических тонкостей. Но никаких секретов Бабс не раскрывал, он лишь неуемно и чрезмерно любовался своим кумиром. А колдуны завидовали, что девушки Оазиса зачитываются приключениями Нэя, а не их приключениями. Вот если бы Бабс писал про то, как зеленомордый травник Аэд Немед смешивает настойки, а Номс Махака чешет задницу посохом из берцовой кости великана…

Бабса охраняло мощное заклятие анонимности – Гарри помнил артефакт, привезенный Нэем с Архипелага Несуществующих. И догадывался, куда приятель дел сей магический предмет.

– Не читал его свежий рассказ? – спросила Венона.

– Пролистал.

– Писака явно бывал здесь, в Северной башне.

– Может, это кто-то из наших зомби занялся творчеством?

– Я обязательно выясню.

– Немед приказал?

– Нет. Не хочу, чтобы по башням шастали чужаки.

– Скоро мы сами будем чужаками в башнях.

Гарри забросил на плечо мешок с колбами и сказал, проходя мимо Веноны:

– Этот мир катится в глотку Левиафану. Мы погубили Гармонию, когда позволили женщинам жить рядом с нами. Я счастлив, что у меня пусто в штанах.

Гарри Придонный ушел за носильщиками. Возле Веноны остался одинокий зомби.

– Девка? – Управляющая посмотрела в одутловатое лицо слуги. – Через мой труп.

Быстрым движением она погрузила указательный палец в глазницу зомби, выковыряла глазное яблоко и бросила на пол. Топнула сапогом, слизь запятнала камни. Зомби безучастно пялился в пустоту оставшимся глазом.

– Через мой труп, – повторила Венона.

* * *

Майское солнце взошло над залатанными лачугами, пригрело черные от золы фасады. Зловонная жизнь завелась в выгребных ямах на задворках устричного рынка. Растапливая холодные сердца рыбаков, солнце золотило мирную гладь Реки. Рыбацкие суденышки уходили на промысел, суровые мужчины тайком подносили к губам глиняные и деревянные фигурки малых богов, просили обитателей ила подсобить, послать удачу. Мерцающие буйки отмечали черту, за которую запрещено было плавать без особого разрешения или лицензии Речника, не важно, что крупная рыба ушла всего на пару ярдов от границы.

Лита, дочь Альпина, лежала на крыше дома, где родилась, выросла, где состарится и умрет, ибо так принято в Кольце; лежала между печными трубами, подсунув под голову руки, и наблюдала за бесконечной процессией облаков. Отец поаукал внизу и, чертыхнувшись, потопал к пристани. Нэй, человек-жаба, не соврал. Через три дня после возвращения Литы из северных вод Совет Кольца, по указу из Оазиса, даровал Альпину ял, длиннохвостую парусную лодку, сработанную вагландскими мастерами. Вагланд был союзным государством, выращивающим лес на архипелаге. Когда-то молодая красавица из Вагланда влюбилась в залетного рыбака и пожертвовала будущим, перебравшись в зловонный обод, окольцевавший дворцы Полиса. Так на свет появилась Лита.

Лодка была прекрасна. Легкая, четырехвесельная, шесть футов от киля до планширя. Соседи, владевшие одноместными кораклами из ивовых прутьев, завистливо присвистывали, а Альпин раздувался от гордости, как рыба-еж. Отец больше не грозился скормить Литу ракам за почти месячное отсутствие. Он был простым человеком, ворчливым, добродушным, ограниченным. Он благодарил за отменный улов Творца Рек, но это его дочь, безалаберная и неудачная, как Альпин втайне считал, заманивала в сети треску и зубатку, прибегая к колдовству.

Солнышко припекало. Удивительно, совсем недавно Лита кралась по сугробам, пряталась с Нэем и Сынком в ледяных расщелинах, спотыкалась о занесенные снегом мерзлые трупы. Воспоминания о проклятом острове, где не прекращалась война, накатывали волнами, и то не были спокойные волны, шуршащие о борт нового отцовского яла. Нэй и лекарства солдат Феникса побороли обосновавшуюся в легких болезнь. В Полис она возвратилась здоровой. Физически. Но сны были хуже хвори. В кошмарах горбоносый комендант крепости показывал ей прямоугольник с живыми картинками, с огнедышащими черепахами и сеющими погибель железными птицами. Конвоир, которому она, освободившись от оков, голыми руками свернула шею, снова и снова умирал на ее глазах. Лита завидовала Сынку: коллега Нэя обманом покопался в его мозгах и избавил парня от жутких образов.

«Нэй, щучий выродок! Почему всякий раз ты впутываешь меня в какой-то кошмар?»

Нэй не ответил на немой вопрос. Сейчас он, наверное, парил свою задницу в мраморных банях Оазиса или вещал о подвигах пылкой гувернантке. И с какой стати мысли о пассиях Жабы Нэя обжигали нутро похлеще, чем память о падающих с неба бомбах?

«Надеюсь, я больше никогда с тобой не встречусь».

Чтобы не думать ни о колдуне, ни об острове прирученного электричества, Лита прикрыла веки и отправилась в ментальное путешествие. Она поприветствовала котов, что нежились у трактира, и разбудила канарейку косой Лиззи, учившейся с Литой в одной школе. Птичка поведала, что Лиззи, пока Лита плавала к черту на рога, лишилась мочек. Избранником бывшей однокашницы стал ее же двоюродный дядя.

Одурманенная дешевым вином, по улице проковыляла вдова дегтярника Ирма. За ней семенила собака, мохнатая, с дымчатыми подпалинами. Лита юркнула в разум животины и тут же отдернулась. За мгновение она узнала, что псина повинна в смерти дегтярника и двоих детей Ирмы. Гуляя у ледников, домашняя питомица подхватила заразу. Передала ее хозяину и малышам…

Звери и птицы стремились рассказать Лите свои истории. Юная чайка талдычила о трупе, разлагающемся в резервуаре возле главного порта. Перепачканный в мазуте терьер заверял, что раньше обитал в Оазисе и ел из фарфорового блюдца, но заезжий рыбак похитил его, чтобы требовать выкуп, однако сыновья вора не пожелали расставаться с псом…

Увлеченная откровениями снующих вокруг существ, Лита не заметила, как кто-то поднялся на кровлю, нарушил уединение. Тень упала, заслонив солнце.

– Какого черта? – осведомилась Лита. – В этой дыре мало крыш?

Она приподнялась на локте. Кислой гримасой встретила широкую глуповатую улыбку.

– Чего тебе, извращенец?

– Я не извращенец, – сказал рыжий детина. – Я – Билли Коффин.

– Эка новость.

Билли, одноклассник Литы, возил в Оазис рыбу. Незамужние девицы Кольца млели от историй про красоты садов и парков, но Билли был феноменально глуп и не пользовался своими привилегиями: он попросту не мог живописать увиденное за крепостными стенами. Даже на пальцах.

– Говорят, ты плавала в дальние воды. – Билли уселся рядом с Литой.

– Ну, плавала.

– Там водятся кракены?

– Только мертвые.

– Хотел бы я быть речником…

– Зачем тебе быть речником, Билли?

– Чтобы ходить по Реке.

Кошка Коффина по секрету рассказала о том, чем занимается вечерами безмозглый хозяин и как при этом он повторяет имя Литы.

– Говорят, – сопел Билли, – ты плавала на большом корабле.

– Примерно так и было.

– И какой он?

– Он большой.

– Ого! – изумился Билли. – Мне так интересно. А что еще происходило в дальних водах?

– Дай подумать… – Лита почесала висок. – Призрак капитана Каллена послал нас в лапы рыбака-убийцы, но я натравила на него чаек. Мертвецы пытались выйти из духоловки. Мы очутились на острове, где повозки летают и плюются огнем, и в меня вселился горностай. Я порвала цепи и сломала позвоночник солдату.

– Ты так красиво рассказываешь, – не изменился в лице Билли Коффин. – Но знала бы ты, что творилось у нас!

– Например?

– Вот это история так история! – Лита испугалась, что Билли взорвется от переизбытка эмоций, как взорвалась крепость людей Феникса. Он сложил губы трубочкой и выпалил: – Лиззи женилась на двоюродном дяде!

– Я впечатлена.

– А? – не понял Билли. – На тебя поставили печать?

Лита встала, отряхивая подол. С грустью вспомнила платье гувернантки, сперва подаренное Нэем, а позже изведенное им на тряпье. Голубую рубаху, в которую пленницу облачили солдаты, Лита сожгла, жалея, что точно так же нельзя сжечь весь треклятый месяц. От ткани пахло болезнью, потом и гарью. Единственным сувениром, привезенным из поездки, была раковина речной улитки. И трижды Лита вынимала ее из-под кровати, формулировала слова, представляла, как голос колдуна зазвучит в комнате… и швыряла обратно, не воспользовавшись.

Ей ничего не надо от заносчивого высокомерного Нэя. Ничего. Ни-че-го!

– Если это все потрясающие новости, – сказала Лита, подходя к лестнице, – то я, пожалуй, отчалю.

– Да, все. А нет, не все. – Билли таращился на голые щиколотки Литы. Она постепенно восстанавливалась после болезни, отъедалась рыбой и хлебом, возвращался румянец, снова округлялись девичьи формы. И Билли явно оценил это.

– Коффин, очнись.

– Да, извини. Тебя искала женщина. Из Оазиса.

– Женщина из Оазиса была здесь? Ты не напутал? Как она выглядела?

– О! – воодушевился Билли. – Она очень рыжая. И красивая, как я.

– Не наоборот ли?

– Да! Точно! Очень красивая и рыжая, как я. – Билли взъерошил шевелюру. – Она просила никому не говорить. Но ведь мы друзья.

«Сообщала твоя кошка, какой ты друг», – хмыкнула Лита. И, отсалютовав, покинула Билли Коффина.

* * *

В двенадцать лет Лита и ее тогдашняя подружка Лиззи, нынче наверняка уже обрюхаченная добрым дядюшкой, гадали. Это был день Речного Черта, и девушки Кольца – у кого нашлась в закромах мука – месили тесто, чтобы затемно испечь пирог и узреть на корке лик суженого. Лиззи клялась, что увидела мужественного воина, вельможу. У пирога, который Лита вытащила из печи, была выедена сердцевина. Там зияла исходящая паром дыра, будто сам Черт проник за заслонку и полакомился рыбной начинкой… и будущим Литы. Лиззи сказала, это дурной знак…

Спустя семь лет Лита вспомнила об испорченном гадании в нищем квартале, где окна убогих домов закупоривали тиной и ветками, где в проулках валялись пьяные оборванцы и смердело гнилой селедкой. Над хибарками нависали крепостные куртины. Рыбацкое Кольцо здесь размыкалось, а стены уходили в воду, как ладони каменного гиганта, охраняющие главный порт Полиса от окраинной бедноты. Попасть в порт с суши можно было лишь из Оазиса, миновав ряд укреплений и корону кронверка.

Странный образ явился в голову Литы. Отвесные стены – это бортики пирога. А внутри, на месте Оазиса, – дыра. И нет больше начинки из фонтанов, музыки, парков и прудов. Лишь выжранное нутро, дымящаяся разруха. И Георг Нэй не спасет своего милорда от надвигающейся беды.

Образ был ярким, выпуклым, он даже запахом обладал: сквозь амбре зеленеющих кишок Лита почувствовала вонь смерти, аромат крови и гари. Она хлопнула себя по щеке, и видение испарилось. Ничто не угрожало сытому мирку Оазиса. Шпаги, порох и магия оберегают его как от внешнего врага, так и от голодранцев-рыбаков. А Лите суждено выйти замуж за дурака вроде Билли и тайно рассказывать чумазым детям, как их молодая мама побывала в покоях Георга Нэя и успела полежать на его перинах.

В подворотне, куда не просачивались солнечные лучи, Лита мысленно засвистела. Ждала она минуту. В облаке сизых испарений зацокали коготки, и мохнатая псина вышла к человеку, чуть волоча задние лапы.

– Здравствуй, подружка. – Лита опустилась на колени. Собака покойного дегтярника просеменила по лужам и задорно вильнула хвостом. Лита погладила псину за ушком, прислушалась к его песьим мыслям.

– Тебе не больно?

«Нет. Поначалу было больно в животе, но теперь ничего не болит. У меня, похоже, будут щенки. То-то обрадуется моя хозяйка и перестанет наконец плакать».

Лита улыбнулась, но глаза ее увлажнились.

– Знаешь, – сказала она, – моя мама родилась в Вагланде. Она говорила, вагландцы верят, что люди и звери, умерев, тут же рождаются вновь, в другом месте, на других островах.

Собака дегтярника легла перед Литой, подставляя ласкам брюхо.

– Я видела мельком мир за чертой. Я не думаю, что вагландцы правы. Всё намного страшнее и хуже. Но было бы здорово, ведь так? Знать, что душа моей мамы живет в новом теле где-то далеко или где-то рядом… Что ты, – Лита вынула из тряпичного свертка кухонный нож, – что ты тоже родишься, подружка.

«Спасибо, человек. Спасибо тебе. Спасибо».

– Спи. – Лита вонзила лезвие в беззащитное горло и отклонилась от брызнувшей струи. – Спи, малышка.

Собака, повинная в смерти хозяина и его детей, издохла быстро. А вот то, что в ней обитало, не собиралось умирать. Оно полезло из перекошенной пасти: фунты алых отростков, упругих извивающихся макаронин. Червеобразные паразиты оплели коченеющее тело, потянулись в поисках носителя. Они напоминали омерзительное растение с множеством лиан. Лита была готова: она выхватила из свертка бутылочку и оплескала псину маслом. Чиркнула спичкой. Труп собаки занялся синим пламенем. Отростки скукоживались и шипели в огне.

– Красиво горит.

Лита встрепенулась.

В проходе стояла окутанная дымкой женщина. Брюки для верховой езды, короткий дамский жакет. Черные волосы заплетены в косички, а косички собраны в пару толстых хвостов. Женщина шагнула вперед, являя на обозрение светло-коричневую кожу и рдяные губы. Или Билли Коффин не совсем понимал значение слова «рыжий», или по трущобам шатались сразу несколько барышень из Оазиса.

– В ней был паразит, – сказала Лита, намереваясь уйти из подворотни и на том прекратить беседу.

Темноволосая резко выпростала руку, пальцы уперлись Лите в грудь. Незнакомке было лет тридцать пять на вид. Лицо властное, красивое и злое. Глаза переливаются, как пара ониксов.

– Лита, дочь Альпина?

– Она самая.

– Мое имя – Венона Банти. Я – управляющая в башнях тринадцати. Георг Нэй велел доставить вас в Оазис.

– Что ж за пиявка-то! – воскликнула Лита. – Он вообще отцепится от меня?

– Это не мое дело, – сказала Венона, – но, насколько я понимаю, вы будете подмастерьем господина Нэя. Нас ждет экипаж.

* * *

Кеб, запряженный каурой лошадью, ехал по брусчатке. Лита прилипла к окну. Дважды она нелегально посещала Оазис, но не была в этой его части, в стороне и от фонтанов с парками, и от коттеджей респектабельных горожан. Экипаж пересек рыночную площадь, совсем не похожую на базары Кольца. Здесь не смердело гнилой рыбой, воришки не пытались умыкнуть у квелых больных старух последние гроши. Чинные граждане Полиса прогуливались вдоль ломящихся от снеди прилавков. Вместо спитой и подкрашенной чернилами каракатицы заварки им предлагали настоящий чай с острова Калькутта. Вместо дешевого пойла – горячее пиво. Чистенькие мальчишки рекламировали береговых улиток, жареную камбалу, желтые и зеленые кубы пиццы. И главный деликатес, мечту каждого рыбака – картошку. Праздные покупатели расплачивались не медными копейками, ходившими за стеной, а золотыми монетами с отчеканенным ликом Маринка.

– В Северной башне, – сказала Венона, глядя прямо перед собой и обмахиваясь черным веером, – вас накормят и вымоют.

– Я сыта, – соврала Лита. Ей не понравилось, как горожанка произнесла слово «вымоют». – Чем занимаются эти подмастерья?

– В основном учатся. Родители приводят своих детей в школу при храме Распятого Человека. Их с пеленок обучают азам магии. – Брошенный взор явственно говорил, что Лита неприемлемо стара. – Сам кардинал Галль опекает малышей.

Среди рыбаков было немало тех, кто верил в Распятого и в Бога-Голубя, и кардинала они почитали за святого. На «Каллене» Нэй отзывался о Галле с неприязнью. Священник долгие годы добивался от милорда запрета всех остальных культов и признания его церкви единственно верной, но власть Полиса старалась не вмешиваться в религиозные дела.

– Раз в три года, – продолжала Венона, – придворные колдуны выбирают себе подмастерьев из числа учащихся. Это – огромная честь.

Кеб въехал на тенистую аллею между строем плотно посаженных тополей и крепостной стеной.

– Нэй тоже учился в этой школе?

– Да, и Уильям Близнец выбрал его из двух сотен претендентов.

– То есть подмастерья становятся колдунами? – Мысль о том, что она может стать одной из тринадцати, насмешила Литу.

– Нет, – отрезала Венона. Косы метнулись по плечам раздраженно, как хвост досточтимого Вийона. – В прежние времена дряхлеющий колдун был обязан искать себе замену. Так проявивший себя мальчик становился подмастерьем, а талантливый подмастерье посвящался в ученики колдуна. Но после определенных событий, о которых рыбацким дочкам не следует знать…

– Вы говорите о предательстве четырнадцатого?

Венона уставилась на Литу темными, как речная пучина, глазами.

«Удивлена, мымра?»

– Я вижу, Нэй был откровенен с вами.

– Я вызываю у мужчин доверие. – Лита не отвела взгляд.

– Понимаю. – Венона посмотрела ниже, на полную грудь под платьем простолюдинки. – Да… это связано с преступлением Элфи Наста. В сговоре были уличены подмастерья. С тех пор их количество сильно сократилось, как и количество детей в школе кардинала. Большинство колдунов вообще отказались от помощников. А последним подмастерьем, посвященным в колдуны, был Нэй.

– Жаль. – Лита надула губки. – Я так хотела завести себе фамильяра и всюду ходить с надутой миной.

– Увы, – сказала Венона. – Для вас, моя дорогая, уготована иная судьба.

Кеб остановился, встряхнув пассажиров. Лита смотрела из окна, задрав голову и приоткрыв рот.

– Добро пожаловать в Северную башню, – промолвила Венона.

* * *

Лита ступила на мостовую в тень Северной башни.

«Ну и громадина… не чета Косматому маяку». Судить о толщине стен можно было по глубоким окнам-бойницам. В верхней части шестигранного яруса роскошно смотрелись бы гигантские циферблаты курантов, но архитектор предусмотрел лишь крошечные балкончики.

Башня высилась в углу крепостной стены – одна из восьми сторожевых вышек, сориентированных по основным и промежуточным сторонам света. У Литы затекла шея. Стало казаться, что донжон немного наклонен в сторону Кольца. Словно бесконечно медленно падает в Реку.

Венона сложила веер – лакированные дощечки гневно щелкнули друг о друга – и направилась к каменной каланче. В двухместном экипаже Лита отметила, как мымра в облегающих жокейских штанах украдкой рассматривала ее лицо, завистливо косилась на грудь.

Лита нехотя пошла следом. Оглянулась на кеб. Кучер располагался на сиденье позади купе, неподвижный, что големы Нэя, с вожжами в руках. Кеб будто припал к земле; выше и справа от него, на коньках далеких крыш, теснились чайки. Птиц было много, и они все, казалось, смотрели на Литу, так что это походило на проводы.

– В этой поездке, путешествии, вы… Георг… – Лита не видела лица идущей впереди женщины, но дрогнувший голос был красноречив. Венона впервые потеряла контроль над собой.

– Ухаживал за мной, – просто сказала Лита. И пускай мымра понимает, как хочет.

О предательстве Элфи Наста и прочих колдовских кляузах Нэй сказывал на борту «Каллена». У постели Литы. Был уверен, что она, плавящаяся в лихорадке, не слышит. Лита действительно запомнила немногое: обрывки историй, эхо слов, призрачное присутствие.

Венона справилась с эмоциями. Обернулась с холодной улыбкой на лице.

– Георг всегда сочувствовал обездоленным.

Лита проглотила колкость.

В воздухе разливался горько-смолистый аромат тополиных почек. Лита задрала голову, чтобы открыть лицо весеннему солнцу. Высокая башня, заслонившая солнечный свет, встретила этот порыв с мрачной снисходительностью.

Венона ждала у кованой двери. Веер отправился в льняную поясную сумку, расшитую серебряной нитью и шелком; управляющая достала из сумки связку ключей. Лита вспомнила, как смеялась над брошюркой по этикету, привезенной Билли Коффином из Оазиса: «Женщинам, выходя на улицу, следует держать в руках сумку. Мужчины должны держать руки в карманах». И двух вариантов быть не могло, какое занятие следовало найти этим самым мужским рукам в этих самых карманах.

Венона отперла дверь, распахнула наружу и кивнула на проем:

– После вас, моя дорогая.

Проходя мимо управляющей при Совете тринадцати, Лита расправила плечи и выпятила грудь. У Веноны раздулись ноздри.

Горели масляные лампы. Опорные колонны венчали кубы капителей. Библиотечные полки, занимающие все свободное пространство стен, ползли и ползли вверх, где в глухих нишах-арках нервно метались желтые отсветы и острые серые тени. Взгляд Литы остановился на винтовой лестнице, ступеньки которой вились вокруг центрального столба, когда на улице заголосили чайки.

Плачущий крик поднялся над невидимыми крышами.

Лита обернулась.

Грозно сдвинутые брови Веноны – вот что она увидела за мгновение до того, как перед ее лицом захлопнулась дверь. Клацнул замок.

* * *

«Моя дорогая…»

Лита плюнула в дверь. Не будь та закрыта, плевок сполз бы по смуглому личику Веноны.

Лита взялась за дверную ручку в виде дельфина, символа Свободного Течения, и потянула. Происходящее немного напоминало сон. Может, ей приснился звук закрываемого замка – и сейчас дверь откроется.

Не открылась.

Что за фокусы? Чванливая горожанка доставила ее – простолюдинку, которой волею подводных течений суждено было оказаться в подмастерьях колдуна, – в башню и хлопнула перед носом дверью. Эта Венона Банти хочет, чтобы она колотила в дверь и звала на помощь?

Лита беззвучно фыркнула. Дудки, она не доставит управляющей такой радости.

Вместо того чтобы постучать в дверь, Лита повернулась к лестнице. Поднялась взглядом по ступеням. Почему бы и не осмотреться. А мымра пускай забавляется в одиночестве.

Винтовая лестница нырнула в кирпичную шахту. Она была около десяти футов в диаметре и, похоже, проходила через всю башню. Деревянные ступеньки вделаны в центральную каменную колонну. Литу окружали глухие стены, но подъем все равно отозвался головокружением.

Увидев в стене дверь и открыв ее, Лита испытала облегчение.

Она попала в узкий кольцевой коридор. Холодные каменные стены. Шесть незапертых дверей, ведущих в помещения для слуг. Оштукатуренные стены цвета кротовьего меха. Скудная мебель. Зарешеченные оконные «прорези» в глубоких нишах, сквозь которые едва пробивался тусклый свет.

Лита открывала и закрывала двери. Ни одной живой души. В последней комнате на спинке стула висела одежда прислуги, но у Литы возникло неприятное чувство, что никто не вернется в эти серо-коричневые стены, чтобы облачиться в простое серое платье и некогда белый фартук.

Лита продолжила подъем.

Свет лампы, которую она сняла с крюка на первом этаже, расталкивал коричневую тьму. Поскрипывали ступени. Щупальца сырости ползали под домотканым платьем.

Мысли о мымре не оставляли. Лита посмотрела на свою руку, свободную от лампы, подняла ее на уровень головы, намотала на кулак волосы Веноны – одну из чертовых косичек – и с наслаждением дернула.

Мстительные размышления прервал писк летучей мыши. Лита замерла, прислушиваясь. Потянулась мысленно.

Летучая мышь была старой и больной. Она умирала в темноте над головой девушки.

На третьем этаже (или третьем из тех, на которые вела лестница) находился обеденный зал. Судя по толстому слою пыли на длинном столе, трапезничали здесь давненько. Зато совсем недавно разгуливали – на пыльном полу хватало свежих следов. Тут имелись отпечатки сапог, голых ног и – Лита присвистнула – широкий след, словно в помещение втащили за ноги человеческое тело, покружили с ним, а после вытянули обратно в коридор.

К собственному удивлению, Лита поняла, что голодна.

«В Северной башне вас накормят и вымоют…»

Стоп. Она замерла у шкафчика, в котором рассчитывала найти мешочек сухарей или сухофруктов.

Почему ее привезли в Северную башню? Ведь Георг Нэй жил в Южной, а в Северной обитал его друг, Гарри Придонный. Лита вспомнила вид из окна кабинета придворного колдуна, вырвавшего ее из лап образин-клановцев, обвела зал взглядом и подошла к окну.

Увидела только перышки облаков.

«Что я здесь делаю? Это как-то связано с Гарри?»

Она поборола желание выкрикнуть это имя. Судя по всему, Придонный не очень жаловал женщин, а уж крикливых…

Лита пошла выше. Этаж за этажом.

Спальни и комнаты. Подсобные помещения.

Она задалась вопросом, куда подевалась прислуга. Горничные, повара, прачки… кто там еще подтирает зад колдунам? Судомойки? Официанты?

Что-то много вопросов без ответов – и непохоже, что этот оползень замедлялся.

По ощущениям она уже должна была забраться на самую верхотуру. Но поднималась все выше и выше, пока не подперла головой квадратный люк. Лестница оканчивалась кольцевой площадкой, доски заляпал помет летучих мышей, а воздух был наваристо-спертым.

Она толкнула крышку люка. Не заперто. Лита откинула крышку, поднялась и оказалась в просторной комнате без колонн и перегородок с выходами на балкончики. Выход на боевую площадку башни – еще одна лестница, на этот раз узкая и прямая, упиралась в новый люк – оказался закрыт. Ага, кто бы сомневался. Когда остается последний шаг – рыба виляет плавником и уходит на дно.

Лита сверлила крышку люка взглядом. А что она сделала бы, окажись наверху? Бросилась бы на грудь к страже? Прогулялась бы по куртине до соседней башни? Подозвала бы чайку пожирнее и вцепилась ей в лапы? Стала бы кричать?

Ну, покричать можно и с балкона. Только зачем? Веноне уже наверняка надоело стоять под дверью, шутка не удалась, и теперь она поднимается по винтовой лестнице. Или играет со своими косами под маслянистым светом настенных ламп.

Что у этой мымры с Жабой Нэем?

Лита одернула себя, спустилась и выбрала балкон, ярче всего позолоченный полузабытым солнечным светом.

Глянула вниз, и в желудке забурлило, а ладони вспотели.

Сквозь решетку, которая обвивала пространство узкого балкона и была украшена лиственными узорами, открывался непривычный, захватывающий вид. Даже два вида.

Справа расстилалась Река. Речное дно дыбилось позвоночником кораллового рифа. Ленивые волны накатывали на каменные плиты. Она нашла взглядом место, где, поправ законы Полиса, слушала песни волчьих кораллов, училась у них, и соленая пена сползала по ее ступням. Тогда ей казалось, что это и есть истинная Гармония. Тогда и сейчас.

Она засмотрелась на риф. Такую красоту, созданную цивилизацией крошечных организмов, наверное, видно даже с других планет.

На берегу теснились рыбацкие артели, льнули к крепостной стене, печные трубы кашляли черным дымом. Здесь Гармония заканчивалась.

Солнце клонилось к закату. Лита перепрыгнула взглядом через цепочку остроконечных зубцов крепостной стены.

Улочки Оазиса казались нарисованными на бумаге: глубокий рисунок с тенями и оттенками. К югу от башни, в самом центре города-крепости, высился дворец Маринка. Белый, кружевной. Вода в блюдце паркового пруда морщилась от ветра. Сады казались темно-зелеными облаками, которые прибило к земле. Люди – черными муравьями; они кишели в узких коридорах улочек и на пятнах площадей.

Прохладный ветерок вскружил голову. Чтобы очистить легкие от затхлого воздуха башни, Лита вдохнула всей грудью.

Два разных вида. Два разных мира.

Затем дернула за прутья и устремилась обратно, вниз по винтовой лестнице.

Она шагала по ступеням, ожидая наткнуться на Венону, спускалась все ниже и ниже, пока не остановилась у кованой двери. И как это понимать?

Потянула за ручку-дельфина. Постучала.

– Да чтоб тебя!

Голос породил эхо.

Над плавающими в ворвани фитилями дрожал дымный свет.

Лита по-прежнему видела в своем заточении всего лишь неудачную затянувшуюся шутку. И только поднявшись на этаж прислуги (она выбрала комнату с платьем на стуле) и вытянувшись на узкой кровати, медленно пришла к осознанию происходящего.

Лежала неподвижно, пока не доконал холод. Нашла в шкафу одеяло, пахнущее пылью и жухлыми листьями. Накрылась. Прислушивалась к толстым стенам, которые смеялись над усердием майского солнца. Прислушивалась к башне… вот сейчас до ее слуха донесутся шаги, в дверь постучат…

И все-таки – почему Северная башня? Где Нэй? Где хоть кто-нибудь?

Она думала о смуглой управляющей. О подмастерьях магов. О себе…

Посмотрела на оконные решетки. И как она раньше-то не поняла? Вот дурочка!

– Гадина, – выдохнула Лита. – Слизь болотная.

Венона Банти заманила ее в башню. И заперла внутри.

Знать бы еще зачем.

* * *

Утром она усердно исследовала башню от основания до балкончиков надстройки – вид на Реку и город уже не казался чарующим, – но не нашла путь к свободе.

Оставались подвалы.

В катакомбы под Северной башней Литу тянуло меньше всего.

Особенно после ночного представления.

Ночью у нее возникло ощущение, что за ней наблюдают из угла между полом и стеной. Она чувствовала скрытое присутствие, глубоко под комнатой, некие вибрации. «Там что-то есть», – подумала в холодном, стягивающем кожу поту. И тут услышала громкий перестук.

Вскрикнула, села, поджав ноги и скомкав у подбородка одеяло.

Стук повторился. Хлопки звучали в полу, под растрескавшейся плиткой. Будто рождались в толще межэтажного перекрытия. Хлопки и приглушенные взрывы. А еще противное хлюпанье.

– Домовой прилагается, – прошептала Лита. – Или башенный.

Тук-тук-тук…

Она натянула одеяло на голову и так встретила утро.

От хождения по винтовой лестнице ныли ноги. В желудке ширилась гулкая пустота. Ночной горшок, найденный в одном из подсобных помещений, Лита вылила с балкона, по ее прикидкам расположенного над входом в башню, – вдруг мымра пришла постоять под дверью; не учла поправку на ветер. Горло саднило от крика. На ее крики отвечали лишь чайки. Она хотела послать самую смышленую птицу за помощью, но к кому? К отцу? К Билли Коффину? И как прикажете донести послание – тюкнуть клювом в лоб?

Обессиленная, она спустилась в обеденный зал, чтобы возобновить поиски чего-нибудь съестного. Замерла в дверях.

– Девочки-ракушки!

На длинном столе стояли дымящаяся тарелка, кувшин, который просто не мог быть пустым, на дощечке лежал тонко нарезанный хлеб.

Лита осмотрелась.

Бледная тень юркнула между шкафами. Лита кинулась следом.

Она едва успела сунуть ногу в щель между стеной и потайной дверью. Не такой уж и потайной, если присмотреться: заржавелая пружина механизма, швы без раствора.

Она налегла на дверь, увеличивая просвет, сунула руку, ухватилась за рукав беглянки – и тут сопротивление ослабло. Лита ввалилась в каморку при обеденном зале, прямо на перепуганную тень.

Серое платье, белый передник. Служанка отстранилась, опустив взгляд. Словно надеялась остаться незамеченной.

– Простите… я не хотела…

Молоденькая, могла бы ходить с Литой в школу. Если бы ее угораздило родиться в Кольце.

Но сейчас Лита чувствовала себя хозяйкой положения.

– Чего ты не хотела?

– Мешать… – пропищала служанка. – Велено было накрывать… и не мешать…

– Кем велено?

– Хозяином.

– И где хозяин?

– Ушли все, пока не решится…

– Решится? Что?

– Ситуация.

«Это я, что ли, ситуация?»

– Уж не эта ли тебе приказала – с корабельными тросами на башке?

Лите показалось, что у служанки вырвался смешок. Но она тут же замотала головой, лицо вспыхнуло. Лита следила за движениями круглого чепца – девушка была ниже ее, к тому же в испуге сутулилась.

– А кто?

– Простите… я только готовлю… убираю…

– Кто все это придумал?

– Я не знаю…

– Что за ситуация?

Но служанка будто проглотила язык. Дергала плечами, качала головой, перебирала подол тонкими белыми пальцами. Потемневший от пота воротник скособочился, и Лита заметила на тонкой шее девушки кожаный шнурок, натянувшийся под весом кулона или подвески. Служанка прижалась спиной к полкам с приправами. Тусклые каштановые волосы, невзрачная серая мышка, отвернешься – и забудешь, как выглядит.

Лита сдалась. Да и кто она такая, чтобы налетать с вопросами?

Несмотря на то что почти ничего не прояснилось, она немного расслабилась. Она здесь не одна. И на столе ее ждет тарелка грибного супа – аромат тянулся призрачными соломинками и щекотал ноздри.

Она никогда не ела такого вкусного супа. Тарелка была большой, Лита макала в густой суп кусочки черного хлеба и засовывала их в рот.

– Ой, я, наверное, заняла твою комнату, да? – крикнула Лита с набитым ртом.

Никто не ответил.

Она прикончила суп – собрала хлебной коркой остатки, все до последней капли – и залпом осушила кувшин ягодного сока. Хотела откинуться на спинку и едва не плюхнулась с лавки. Подняла сытый взгляд на проход между шкафами.

Она где-то слышала, что в больших домах прислуге дают новые имена, чтобы было легче запомнить. Как звали эту девочку? Эмма? Софи? Где она ночевала? Может, она знает, как выбраться из башни? Еще один потайной ход…

Лита вскочила из-за стола.

В каморке никого не было.

Служанка как сквозь землю провалилась.

* * *

Лита проснулась от жуткого грохота в спальне служанки, которую так и не смогла найти после исчезновения в День Грибного Супа.

Башня трещала под градом невидимых камней, бьющих в потолок нижнего этажа. Напольная плитка подпрыгивала на рассохшемся растворе. Оставленная на ночь лампа потухла. В узкие окна сочился лунный свет.

Замирая от страха, Лита спустила с кровати ноги, думая, куда бежать: наверх, в помещение с балконами? В тот же миг почувствовала прикосновение к левой ноге, взвизгнула и забралась с ногами на постель. Ощущение было такое, словно ее лизнул мертвец.

«Всего лишь сквозняк…»

Она снова ощутила вибрации, услышала хлопки внутри стен и перекрытий, а следом… как кто-то влажно скользит по ступеням винтовой лестницы.

Дверь в комнату затрещала, будто что-то навалилось на нее с другой стороны. Вчера вечером Лита закрыла дверь на засов, но теперь…

Она зажмурилась и закричала что было сил.

Оглохла от собственного крика.

Когда тишина перестала звенеть струной, Лита поняла, что башня молчит. Или притворяется, чтобы схватить ее и утащить в подземелье, как только она откроет глаза. Вот сейчас, сейчас…

Она нащупала жесткий валик подушки, выставила ее перед собой и приоткрыла один глаз.

«Ладно, хорошо… Ах ты ж дрянь!»

Она вскочила и решительно двинулась к двери. «И это тебе тоже велено, да?! Напугать пленницу, чтобы язык проглотила?!»

У двери она остановилась. Уверенность в том, что это проделки служанки, поугасла.

Она вернулась к кровати, зажгла лампу и обошла комнату, ступая по хрустящей плитке. Обнаружила странное пятно – у двери и на нижнем краю двери. Какая-то зеленоватая слизь. Лита поморщилась.

Встала, откинула засов, распахнула дверь и ткнула лампой.

По стенам кольцевого коридора запрыгали, разбегаясь, тени.

– Визжала как баба, – сказала Лита, чтобы проверить, как поведет себя коридорный полумрак, разжиженный тусклым светом.

Она закрыла дверь и глянула под ноги.

Пятна подсохли, превратившись в едва различимую пленку, тоньше морозного узора на стекле. Если не знаешь, куда смотреть, – ни за что не увидишь. Лита протянула руку, чтобы потрогать пленку пальцем, но передумала.

Она чувствовала себя беззащитной. Ей был нужен («бедняжка Вийон, который сдуется, превратив меня в оружие»)… ну хотя бы нож или вилка. В каморке обеденного зала хранились столовые приборы. Подняться наверх? Лита замотала головой.

Она распахнула шкаф и стала рыться в сваленных в кучу жестяных сундучках. Сундучки принадлежали прислуге, в них хранились платья: серое с белым фартуком и чепцом и выходное. Платья были длинными, как зимняя ночь, чтобы на ноги служанки не лег взгляд хозяина. Лита выудила из шкафа несколько отрезов серой ткани, запуталась в них – и бросила поиски. Завтра утром.

Она легла на кровать. Мысли вернулись к служанке, перескочили в каморку… Она ведь видела что-то, что могло помочь, когда искала накормившую ее девушку… какую-то подсказку… В нише, да, в нише…

Хлопнула себя по лбу: «Подъемное устройство!» Веревки, пропущенные в подвижный блок, груз, крюки для фиксации. Похожий механизм применялся на больших рыбацких судах, отец называл его журавликом. Ну конечно! Как еще подавать на верхние этажи еду, которая хранится в кладовых и готовится в подвальной кухне!

Уж не таким ли вывертом улизнула служанка?

Верилось в это слабо, глаза Литы слипались, она подвинула лампу поближе и залезла под одеяло.

Видимо, завтра утром придется спуститься в подвал. Хочет она того или нет.

* * *

В катакомбы вела наружная лестница, которую защищала каменная пристройка. Дверь в пристройку Лита нашла не сразу: догадалась, лишь заметив между книжных корешков пружину – родную сестру той, что открывала дверь в каморку прислуги. Повозилась, налегла – потаенная дверь-стеллаж медленно отошла под ее весом. Скрежетнули ржавые петли.

Лита сунула голову за порог.

Узкие каменные ступени. Запах тлена. В стенных нишах стояли факелы. Она зажгла парочку – так спокойнее возвращаться. К мерцающему свету лампы добавился дымный свет факелов.

Лита сошла к истоку подземной галереи. Своды были выложены из крупного темно-красного кирпича.

– Ох и вляпалась же я, – сказала она вслух, желая нарушить мрачную тишину. – По самые ракушки… И кто в этом виноват?

В темноте кто-то буркнул.

Лита посветила. Грузное бородавчатое тело, выпученные глаза.

– Георг? Не ожидала вас здесь увидеть.

Сидящая на камне жаба снова квакнула. Затем раздула крапчатый пузырь и смешно приподнялась на коротких лапах.

– Вот как ты запел, – усмехнулась Лита.

Она поводила лампой и увидела целый выводок, устроившийся вдоль стен. Нащупала мыслью крохотные клубочки разума и заставила жабий хор похрюкивать, похрапывать, ухать и свистеть.

Ее мама была способна на большее. Умела достигать особого состояния, полностью переносить свой разум в тело животного. Становиться зверем.

Мама рассказывала, как свободно бежать волком по заснеженному лесу или парить совой под ясными звездами… Но не спешила обременять дочь своим даром. Путь к воспоминаниям крови, к великой забытой тайне, подсказали волчьи кораллы.

Лита сморгнула и пошла дальше. Остановилась, чтобы зажечь настенный факел.

Если и стало светлее, то самую малость. Мутный сероватый свет сливался с серой чернотой.

Лягушачий хор смолк.

Итак, она спустилась под землю. Что теперь? Просто идти вперед и, как только попадется что-то похожее на лестницу, шуровать наверх?

Она прошла два подземных зала, соединенных галереями.

Большая часть проемов была замурована. Лита миновала железную дверь, заваленную до верхнего края известковыми блоками. Еще одну. Каким целям служили скрытые за ними помещения – сам речной черт не разберет.

Другие же, незапертые двери вели в кухню, кладовые с запасами еды и воды (Лита наспех перекусила), спальни. Если верить Нэю, Гарри Придонный жил в катакомбах среди мокриц и пауков. Комната рядом с лабораторией, в которой стоял едкий запах краски, выглядела жилой: мебель, постельное белье, забытые мелочи – и Лита решила, что это комната Придонного.

Двинулась дальше.

Под ногами хрустел битый кирпич. Коридор закруглялся, шел под уклоном вниз. Кирпичную кладку сменили истлевшие деревянные перекрытия. Она могла вытянуться во весь рост и достать до свода. Там, где скапливалась влага, расползалась в темноте густая темно-зеленая поросль.

Лита остановилась. Осмотрела себя, огладила серое платье, позаимствованное из одного из жестяных сундучков прислуги.

Она уже начала сомневаться, что действительно видела служанку.

Возможно, это был призрак. Призрак, который варит обалденный грибной суп.

А еще… Ей не давали покоя пальцы невзрачной девушки. Тонкие, белые, ухоженные. Не огрубевшие от бесконечной готовки и мойки.

В коридоре, по толстому слою земли, сновали крысы. Под потолком выжидали добычу пауки.

Она снова вспомнила маму. Даже в маленьком пауке может скрываться властелин.

Наверное, ей стоит призвать на помощь подвальную жизнь. У пауков слишком маленькие мозги; их ничего не стоит прогнать, как она сделала в библиотеке потопленного города, но трудно использовать в качестве шпионов. В отличие от крыс.

Внезапно от древних стен потянуло ледяным воздухом. Лита ощутила чье-то присутствие.

Она остановилась в центре небольшого помещения и подняла лампу.

Широкую трещину, расколовшую каменный пол, увидела сразу.

Приблизилась к краю расщелины.

В дыре, точно в бездонной луже, стояла кромешная тьма. Свет был бессилен проникнуть в черную воду.

Литу атаковал приступ дурноты. Она хотела отступить в направлении тоннеля, который привел ее к пролому, но ничего не вышло. Расщелина – рана на коже реальности, рана, из которой сочилось безумие, – будто загипнотизировала ее. Рука с лампой дрожала.

Она снова попыталась отойти, и снова ноги ослушались приказа. Лита посмотрела в разлом.

Темнота приподнялась, словно что-то давило снизу на поверхность чернильной пленки. Темнота подернулась рябью. Темнота издала вибрирующий звук.

Лита почувствовала, что падает с огромной высоты. Задохнулась от страха и тошнотворного головокружения.

Прошла минута, десять минут. Возможно, она обманулась в ощущении времени и прошел целый час. Или несколько секунд.

Сотканная из мрака субстанция потянулась к ее ногам.

Усилием воли Лита вернула контроль над дрожащим телом. Отшатнулась назад, оглядываясь кругом – в помещении могли быть и другие проломы, и черные хищные щупальца могли тянуться к ней со всех сторон.

И тогда пришел звук.

Древние стены – на отдельных кирпичах можно было разобрать отпечатки щепотей, клейма мастеров – застонали. Сама их структура под воздействием невидимой силы исторгла серию гулких хлопков. Внутренних взрывов.

Лита вскрикнула (воздух выбило из горла твердым комом) и тут же выругалась яростным шепотом. Поднимать шум не хотелось. Не в этом месте.

Бездна пульсировала. Звук вышел из стен – теперь это было хлюпающее движение – и стал приближаться.

Лита не стала смотреть, кто или что его издает. По-прежнему дрожа всем телом, бросилась прочь из комнаты с дырой в преисподнюю.

Она бежала так, будто за ней гнался безумный рыбак. Глотала воздух, наполненный гнилостными парами и частичками тысячелетней пыли. В лицо били холодные струи – сырость и страх. Она заслонилась руками от этого встречного потока. Лопались, липли к коже паучьи сети. Под ногами с писком метались крысы.

Лита загодя услышала, что в комнате Гарри Придонного творится погром. Переворачиваются столы, падают шкафы и ездит, сталкиваясь и ломаясь в щепу, другая мебель.

В нишах шуршали факелы.

Пробегая мимо комнаты колдуна, она заглянула внутрь и увидела, что мебель цела и стоит на своих местах. Кроме кровати, развернутой под углом к двери; постель была скомкана, заляпанная слизью подушка валялась на полу, на котором подсыхали широкие влажные следы.

* * *

Северная башня раскачивалась. Из швов между кирпичами сыпался раствор. По лестничной шахте ветвились трещины.

Нэй перепрыгивал через ступени. Длинные крепкие руки фехтовальщика держали Литу, она обвила руками его шею. Лестница колебалась, сила толчков подбрасывала колдуна, но ему удавалось сохранить равновесие.

Лита зажмурилась и открыла глаза, только услышав, как распахнулась дверь и в лицо ударил яростный порыв ночного ветра. Нэй спас ее. Вынес из башни.

Она оглянулась.

Башня кренилась назад, в сторону Кольца… медленно валилась в Реку… и вот оторвалась от фундамента и рухнула с оглушительным грохотом. Мир подпрыгнул. Сверху пролился дождь из камней и осколков кирпичей. Огромный обломок упал рядом с ними, лицо Литы оцарапала колкая крошка. Мир перевернулся. Небо моргнуло и стало черным. Руки Нэя исчезли, и Лита рухнула головой в непроглядный мрак…

– Саблезуб длиннорогий! – воскликнула она, распахнув глаза.

Еще какое-то время мир ходил ходуном, кололись камни, она подпрыгивала в сильных руках Нэя, а потом башня вернулась на свое место, и Лита, ее пленница, проснулась окончательно.

* * *

Время в башне тянулось убийственно медленно. Лите казалось, что заточение длится месяц, хотя со дня побега из катакомб прошло всего два дня.

Она силилась понять, что же такое услышала и почувствовала в подземельях Северной башни. Что будило ее по ночам. Эти мысли изматывали. Спала она плохо, просыпаясь от хлопанья и потрескивания в стенах и перекрытиях, и утром чувствовала себя разбитой.

Дисгармония. Она стремилась к ней, как брошенный в колодец камень стремится ко дну.

Думала о доме, об отце. Каждый день вспоминала маму.

Способность подселяться в сознание животных, становиться филином или белкой мама Литы приобрела в лесах Вагланда. Быть может, поэтому и перебралась в Кольцо. Знала, что всегда сможет вернуться – пускай и не в человеческом облике. Ее муж ничего не знал, а расскажи она – ни за что не поверил бы в эти штуки с оборотнями.

Мама говорила, что превращение похоже на очень реалистичный сон, в котором ты можешь быть кем угодно. Бежать, плыть, лететь. Видеть глазами зверя, птицы или рыбы. Но эта свобода была опасной: десятки таких, как она, погибли в звериной шкуре.

– Все вагландцы так умеют? – спрашивала Лита.

– Нет. – Глаза мама туманились от воспоминаний. – Не все даже верят, что это возможно.

Мама называла себя рандэрэ. Другие звали ее женщина-дьявол. Она варила настой из водорослей, выпивала перед сном и сосредотачивалась на одной-единственной мысли. Отождествляла себя с животным, которым хотела стать, и оказывалась внутри, связанная серебряной нитью со своим физическим телом.

Однажды мама не проснулась. Умерла во сне, сказал отец. Но Лита знала, что мама не спала и умерла далеко-далеко от старой, провонявшей рыбой лачуги. Ее серебряная нить оборвалась… Кем она была в последние минуты своей жизни? Рысью? Дельфином?

А может, она просто не сумела или… не захотела вернуться?

Георг Нэй знал про волчьи кораллы, но про маму Лита ему не рассказывала. Ее мама была оборотнем – этим не спешишь поделиться с мужчиной.

* * *

Вибрации прекратились, но обеденный зал по-прежнему был наполнен чьим-то таинственным присутствием.

Лита чувствовала: к ней подбирается Нечто.

Она отодвинула стул и встала из-за стола. Просыпала на пол кедровые орехи.

Страх подсказал, куда смотреть, но не подготовил к увиденному.

Из стены что-то выползло. Подобной мерзости Лита не видела прежде в своей жизни. А ведь после того, как в ее теле побывал мертвый колдун, повидала она немало. Мертвецов любой степени разложения и отвратительности. Уродливого и безумного Рыбака. Алые извивающиеся жгуты, паразитирующие в собачьем теле.

Нечто приближалось. Вытянутое белое тело, сокращающиеся мышцы. Гигантская пиявка, покрытая водянистой слизью. На голове слизня шевелились две пары щупалец, короткие нижние и длинные верхние, а между ними…

У исполинского слизня было человеческое лицо. Лицо юноши, продавившее изнутри тонкую бороздчатую кожу.

Зрелище было невообразимым. Исполинский слизень будто проломил скорлупу реальности и выполз из сумеречного мира. В могильной тишине подземелья слышался хлюпающий звук кошмарного движения и свистящее дыхание Литы.

«Во имя всех жабродышащих, что это такое?»

С широко раскрытым ртом она сделала шаг назад, и слабый звук треснувшей под ногой скорлупки показался оглушительным. Лита вскрикнула.

Ползущий ужас приближался, оставляя серебрящийся след. От твари разило илом, разложением, смертью.

Хлюпающий звук и вид осклизлого тела сводил с ума… Голова Литы превратилась в пирог с выеденной серединой.

Это лицо… это кошмарное лицо…

«Мертвые… пришедшие с той стороны… они…»

– Назад! – закричала Лита. – Вы должны меня бояться! На той стороне меня боятся!

– Они не добрались до той стороны, – сказал голос, и Лита подпрыгнула с остановившимся сердцем.

Сперва ей показалось, что к ней обратился слизень. Потом она увидела рыжеволосую девушку в брючном костюме.

– Они застряли, – сказала рыжеволосая. – А теперь пошли, пока он не пригласил тебя на свидание.

Она схватила опешившую Литу за руку и потянула к двери. Девушки обошли слизняка, который замер и стал неуклюже разворачиваться, переступили через блестящую полосу шириной в пол-ярда и оказались в коридоре. Клейкая гадость подсыхала, истончаясь до незаметной пленки.

Лита обернулась. Кровь болезненно стучала в висках. Перед глазами мелькали белые пятна. Гигантский слизняк исчез. Лита тряхнула головой.

Осталась рыжеволосая девушка, которая тащила ее вверх по лестнице. Лита не сопротивлялась.

* * *

Лита с чувством выругалась.

«Тебя искала женщина. Из Оазиса, – сказал Билли. – Очень красивая и рыжая».

«Так вот кто меня искал».

Они сидели на полу комнаты с балконами. Рыжеволосая разглядывала Литу, что-то обдумывая.

– Значит, ты плавала с Нэем в Северные воды. – Это не было вопросом. – И нашла могилу Джорди Каллена.

– Ага, – сказала Лита, тоже изучая странную гостью. – Он сам мне ее показал.

– Здорово!

– Что именно?

– То, что мы общаемся. Давно этого ждала.

Лита нахмурилась.

– А можно узнать зачем?

– Чтобы написать книгу о твоих приключениях. Твоих и Нэя, разумеется.

– Книгу?

– Я Джон Бабс, – сказала рыжеволосая. – То есть это мой псевдоним.

– Да ладно! – Лита раскатисто засмеялась.

Рыжеволосая поморщилась:

– Разумеется, это между нами.

– Мне тебя звать Джон? Или Бабс?

– Джиа Бабби, – представилась молодая литераторша.

– Я читала один твой роман, – сказала Лита после паузы, – про кракена. Книгу привез Билли. Он мой сосед…

Она замолчала, не зная, зачем начала объяснять про Коффина. Спросила:

– Как ты сюда попала?

Джиа хихикнула.

– А я никуда и не уходила. То есть пришла раньше тебя. И приглядывала за тобой. Увидела, как ты садишься в экипаж Банти, и раскусила ее ревнивые мыслишки.

Лита внимательнее присмотрелась к лицу девушки.

– Ты-ы… Не может быть! Куда ты исчезла? Где ты пряталась?

– Я не пряталась. – Джиа улыбнулась. – Ну, почти.

– Это как?

– Меня прятали. То есть… А тебе идет форма! Я в хорошем смысле.

– Но…

– Сначала хочу послушать о вашем путешествии в чужедальние земли! – совсем по-детски выпалила Джиа. Даже пристукнула ладошками по коленкам.

– Ну и словечки! Чужедальние! Я будто книжку читаю. То есть слушаю.

– Хм, – сказала литераторша.

Лита помрачнела.

– Там, в зале… Что это было?

– Одна из форм жизни без света. Не-жизни без света, если точнее. Мертвые-ползающие-как-черви – так я их называю. И собираюсь…

– Написать о них книгу, – закончила за нее Лита.

Литераторша надула губки. Но в глазах плясали чертики.

– Эта личинка… У нее было лицо.

Джиа кивнула.

– Не только лицо. Но и своя история. Очень давно они были людьми.

– Они?

– Ну да. Ты видела лишь одного. Но наверняка слышала других.

Лита была вынуждена согласиться.

– И кто они теперь? – спросила она.

– Духи. Призраки.

– Ты сказала, очень давно…

– Ага. Еще до Потопа. Ну, если им верить…

– Верить? Ты что, с ними…

Джиа улыбнулась приоткрытым ртом и похлопала по полу рядом с собой: присаживайся поближе, это будет отличная история.

Она рассказала, что общалась с духами при помощи спиритической доски и кое-что узнала. Задавала вопросы и записывала ответы: духи двигали камешки, составляя слова из букв, выбирая «да» или «нет». Они поведали, что когда-то работали в этих подвалах (тогда над ними не было Северной башни, была другая, которая потом упала). Это были целые лабиринты ходов, связанных с какой-то фабрикой богатого промышленника. Духов, то есть тогда обычных мальчиков, держали на цепи…

– Зачем? – перебила взволнованная Лита.

– Они чеканили в подвалах «деньгу» для богатого фабриканта. Разумеется, незаконно. Но что-то пошло не так, и, чтобы скрыть подпольное литье, фабрикант затопил мастерские.

– Святые сети…

Лита не хотела, но живо представила, как потоки воды устремляются по тоннелям, но несутся не на колеса механизмов кузнечных и молотовых цехов, а в комнаты с рабами-мальчишками…

Какая ужасная смерть. Шумная, мокрая, вечная.

Лита слышала, что ожиревшие мозгами богатеи Оазиса придумали себе новое развлечение: знатные особы устраивали под ротондами декоративные подземелья, куда спускались компаниями, чтобы пощекотать нервы сыростью и мраком.

Она вскочила и принялась ходить по комнате.

– Так они теперь злые?

– Они мертвые, – сказала Джиа. – И они уже не люди. Они забрали несколько слуг Придонного. К тому же…

Лита остановилась у южного балкона.

– Что?

– Возможно, все было немного не так. Или совсем не так. Я создала в воображении трогательную историю погибших мальчиков и тем самым подкормила духов своей фантазией. Начала их утешать, и общение прервалось. Они немного успокоились. Притихли. До твоего появления.

– Но ты их не боишься?

– Почему? Боюсь. Просто немного их изучила. Они слабеют, когда поднимаются высоко.

Лита поглядывала на Джиа. Открытое, смешливое, свежее, как чеканка, лицо. Задорный взгляд. Но как она, Лита, три дня назад могла увидеть в этом лице… да ничего не увидеть, кроме мышиной невзрачности? И что Джиа сделала с волосами, какими эликсирами зажгла в них цвет и огонь?

«…другая башня, она упала».

Лита вспомнила сон.

– Ты сказала, что другая башня упала. Почему?

Джиа пожала плечами.

– Духи утверждают, что из-за воды, которая размыла фундамент.

Лита задумалась. Может, ей вовсе не показалось, что башня кренится на сторону Кольца? Может, она видела еще одного призрака?

В задумчивости она сделала несколько кругов по комнате и опустилась на пол рядом с литераторшей. Глубокие серо-зеленые глаза смотрели на Литу. Во взгляде рыжеволосой девушки не было враждебности, которую источали глаза Веноны. Джиа рассматривала Литу с… желанием.

– Башня сначала наклонилась, – медленно произнесла Джиа, ее лицо приблизилось, – а потом – бабах.

Лита почувствовала, как дрожит ее новая знакомая, дрожит всем телом. Эта дрожь передалась и ей, помешала отстраниться.

– Извини, – прошептала Джиа, теплое дыхание коснулось щеки Литы.

– За…

А потом губы Джиа впились в ее губы.

Лита задрожала так, что испугалась собственного тела. Полные алые губы сновали по ее губам, что-то щекотное скользнуло по верхней… Лита закрыла глаза и робко ответила, толком не зная, что и зачем делает, чувствуя изысканную беспомощность, – и провалилась в эту щекотную мягкую дрожь.

Джиа с трудом оторвалась от губ Литы.

– Ты такая вкусная!

Она рассмеялась, подсела еще ближе и обняла Литу за талию. Положила голову на высокую грудь. Тонкие пальцы заскользили по линии позвоночника, лаская через платье.

– Давай продолжим у тебя, – предложила Джиа. – То есть в комнате…

* * *

Какое-то время говорить было не о чем. Это забавляло Джиа и смущало Литу.

Поэтому она заговорила первой и сразу поняла, что ляпнула несусветную чушь:

– Я думала, ты любишь… мужиков. Ну, как минимум одного. Ты так восхищаешься этим убийцей кракенов в своих книжках.

Джиа звонко рассмеялась:

– Ты ведь читала только одну.

– Ну да. В своей книжке…

– Я называю это гиперболой иронии.

– Чего? – не поняла Лита.

Джиа поцеловала ее в висок, слизнула капельку пота.

– Не забивай свою прелестную голову.

Лита осторожно отстранилась и потянула простыню на себя.

– Что-то не так? – спросила Джиа с пониманием во взгляде.

– А ты сразу поняла, что это… твое…

Джиа весело прищурилась:

– Изящный способ сказать, что тебе не понравилось.

Лита искала слова, но те разбегались, как жабы.

– Я не… мне понравилось, только…

– Не переживай. Я была рада стать твоей первой. И не против остаться последней. – Джиа заговорщически подмигнула. – В этом есть надрыв.

Лита попыталась разобраться в себе.

– Не волнуйся. – Джиа потерлась щекой о ее ладонь. – Останемся подругами, идет?

– Идет.

– А как ты относишься к Нэю? – спросила Джиа.

Лита фыркнула.

– А как можно относиться к жабе?

– Ой ли, – улыбнулась писательница. – Он ведь тебе нравится?

– С чего ты взяла?!

Джиа лукаво прищурилась:

– И правда, с чего? Кому могут нравиться эти мужчины? В большинстве своем дремучие дурни и самовлюбленные чудаки. А уж колдуны… Ты ведь выросла в Кольце, так? Рыбаки считают колдунов дьяволами, а колдуны считают остальных беззащитными детишками. Но Нэй – он другой… Он храбрый, добрый и настоящий! Во всяком случае, в моих книгах.

Лита молчала, думая, как сменить тему.

– Ты умеешь готовить, – сказала наконец.

– Грибной суп и рыбные котлеты. Котлеты и суп. На большее не рассчитывай.

– Ты так и не рассказала, как пряталась от меня в башне. И как превратилась в служанку.

Поколебавшись, Джиа потянулась к тумбочке и извлекла из складок платья колечко из проволочек, крошечное гнездо на кожаном шнурке.

– Подарок Нэя.

– Что это?

– Амулет анонимности. Нэй привез его с Архипелага Несуществующих.

– И как он работает?

Джиа вскочила на постели.

– Пошли, покажу!

Сопротивляться порыву было бесполезно.

Они поднялись по лестнице в башенную надстройку.

– Знаешь, как называется эта комната? – спросила Джиа. Не дождалась ответа: – Акустическая! Стой здесь и слушай!

Она оставила Литу в центре комнаты, а сама шмыгнула в угол. Зашевелила губами.

– Ты очень сладкая! – разнеслось по помещению.

Лита была уверена, что Джиа говорит шепотом, но звук был отчетливый и объемный.

– А теперь ты! – скомандовала подруга. – В другой угол!

Лита прошла к стене.

– Только говори тихо!

Лита шепнула.

– Глупая рыба! – отразилось от стен.

– Ух ты!

– А теперь стань за моей спиной, – попросила Джиа. – Ага, хорошо. Слушай.

Лита прислушалась.

– Ты что-то бормочешь.

Джиа рассмеялась.

– Я говорю громко. Но ты слышишь лишь бормотание. Теперь понимаешь, почему ее называют акустической?

Лита кивнула.

– Вот так же и с амулетом анонимности. Ну, почти так же. Если я пожелаю, он делает меня неприметной, превращает в шепот. Люди проходят мимо, но тут же забывают. Или видят совсем другое. А то и вовсе не видят, когда мне это нужно.

– Я будто всю жизнь провела в хибаре, – Лита потупилась, – и вдруг оказалось, что за ее порогом – целый мир.

– Это не метафора, – улыбнулась Джиа. – Так ведь было на самом деле.

Девушки переглянулись, и Лита рассмеялась. Звук рикошетил от хитрых стен, усиливался и грохотал.

– О боги! – охнула Джиа. – Твой смех ужасен!

– Знаю, – не расстроилась Лита.

– Тем прекраснее все прочее. И, девочка моя…

Джиа коснулась нежно щеки Литы.

– Нэй может возомнить, что делает тебе одолжение, взяв в подмастерья. Но самодовольство ослепляет Нэя. Это ты делаешь одолжение ему. Ты будешь учить его.

– Чему? – изумилась Лита. – Я только и могу, что на время вселяться в мелких тварей.

– Волшебство бывает разным, – уклончиво ответила Джиа. – Но я чувствую: ты способна вытащить Нэя из темноты.

– Я даже не знаю, где он сейчас.

– Никто не знает. Но у меня есть догадка. Имя ей Алексис.

– Еще одна соперница? Подружки Жабы что, становятся в очередь, чтобы прикончить меня?

– Боюсь, было бы сложно тягаться с Алексис. Но нет, она не соперница тебе. Это имя мертвеца. Мертвеца, бесконечно дорогого окаменевшему сердцу Георга.

Лита понимающе кивнула.

– Нэй лишился возлюбленной?

– Он никогда не рассказывает об этом. Но мы, женщины, мудрее, чем о нас привыкли думать. А мужчины… определенные грибы в супе развязывают их языки так, что они и во сне болтают. – Глаза Джиа заискрились.

Лите пришла в голову странная мысль: «Жаль, что Джона Бабса не существует. Жаль, что передо мной не юноша с точно такими же манерами, такой же очаровательной улыбкой, такими же мягкими губами».

Их близость была необыкновенной, полной неги и в равной степени смущения. Неловких столкновений лбами, щекотки, порожденной ловкими пальцами и наглым языком Джиа, а потом… Лита словно кувыркнулась в бархатистую темноту и расплавилась, стала густым медом в требовательных руках любовницы и неохотно собралась заново, растрепанная и покрасневшая.

– Что? – спросила Джиа, прищурившись.

– Задумалась. – Лита потеребила амулет с Человеко-мышью. – Выходит, Алексис умерла? Или ее убили?

– Кабы я знала! Но раз в год, в начале мая, наш Нэй пропадает без вести. И чтоб из-под моего пера больше не вышло ни строчки, если он не заливает свое горе вином на могиле Алексис.

– Пьет? – Лита нахохлилась. – Вместо того, чтобы спасти нас?

– Ой, не велика потеря. Дамам иногда полезно побыть наедине. К тому же у меня созрел кое-какой план. – Джиа хлопнула в ладоши. – Обсудим за тарелочкой грибного!

– С удовольствием, – сказала Лита.

* * *

Присутствие Джиа в недрах катакомб несколько успокоило Литу. Как и ощущение сытости в животе. Но когда камешки на расчерченном полу шевельнулись, шевельнулись и наэлектризованные волоски на предплечьях. Пламя факелов трепетало, трепетали две женские тени, стекая по полу к ужасающему разлому.

– Они слышат нас, – прошептала Джиа.

Камешек запрыгал по буквам, нарисованным мелом.

«Да».

– Вы не причините нам вред?

«С»

«П»

«А»

«С»

«И»

– Они хотят, чтобы мы спасли их.

– Но как?

«И»

«Л»

«И»

«С»

«Е»

«Д»

«И»

«М»

– Или они нас съедят. Безапелляционные парни.

«Думай о них как о жертвах. Таких же пленниках башни, как ты сама». – Лита утихомирила дрожь в руках.

Крысы подтвердили теорию Джиа. Хвостатые шпионы спустились в дыру и показали Лите, как устроен мирок слизней. Она видела – красными глазками грызунов – затопленные казематы и плавильные горны в воде, комнатушки с прогнившими деревянными нарами, ржавые цепи. Там, во мраке, дети работали, там они умирали, взывая о помощи. Помощь явилась спустя века.

– Мы вас освободим, – сказала Джиа. – Она освободит вас.

«Я?» – едва не выпалила Лита.

– Тебя знают за чертой.

– Да, – заворочала Лита пересохшим языком. – Я проведу вас. Я выведу вас на свободу.

Она вспомнила духоловку и зловещий штиль, вспомнила атолл и прожорливых угрей, порожденных тьмой. Не совершают ли они ошибку? Не притворяется ли мрак загубленными душами детей?

Но отступать было поздно. А Джиа, будто зачитывая вслух главу из романа Джона Бабса, провозгласила:

– Ее зовут Лита, дочь Альпина, и она знает дорогу на ту сторону!

Вот тогда-то они и полезли из пролома. Влажные, извивающиеся в свете факелов твари. Лите потребовалось собрать волю в кулак, чтобы не взвизгнуть и не ринуться прочь. Слизни подползали, карабкались друг на друга, стирали жирными телами меловые буквы. Из-под сочащейся пленки проступали лица. Вечность в подземелье наложила на них страшный отпечаток. Но за скорбью в смазанных чертах угадывалась надежда. Дети-слизни окружали девушек.

– Веди, – велела Джиа.

То была странная процессия. Рыбацкая девка шествовала впереди, и все, от отца до Лиззи и Коффина, лишились бы дара речи, увидав такое. Да что там – жаба в человеческом обличье, Георг Нэй, от удивления сел бы на задницу.

За Литой шагала рыжеволосая красотка, улыбающаяся так, как улыбаются писатели, сочинившие особенно удачный сюжетный поворот. А дальше… десятки слизней, как единое целое, ползли за проводницей извивающимся хвостом, марали слизью ступени винтовой лестницы. С каждым поворотом их движения становились все более неуклюжими, а тела уменьшались и усыхали, но они упорно лезли вверх.

– Давайте же, – окликнула Лита.

Обитатели катакомб больше не внушали страх. Величиной с кошек, они барахтались на скользких ступеньках. Лица с огромными слезящимися глазами были обращены к проводнице.

«Мы идем, – будто говорили они. – Не бросай нас, мы идем».

Лита подумала о собаке, умиравшей от ее ножа.

Вера – вот что движет и живыми, и мертвыми, и теми, кто между. Наивная и глупая вера.

Лита склонилась и подобрала ослабевшего слизня. Понесла на руках, ощущая слизкую прохладную плоть и ровное биение внутри. Неужели сердце? Но их сердца остановились давным-давно…

– Пришли! – сказала Джиа в башенной надстройке.

Ужас Северной башни вяло копошился у ног.

«Я не знаю, что делать дальше!» – подумала Лита.

«Ты знаешь, – раздался голос в ее голове. Будто бы искажаясь в стенах акустической комнаты, звук проникал точно в мозг. – Придумай нас. Представь нас такими, какими мы станем».

«Хорошо, – не разжимая губ, сказала Лита. Зажмурилась сильно-сильно. – Я попробую».

Слизни вытягивались и подрагивали. Цеплялись за штанины. Создание в руках Литы вибрировало.

– Не получается! – отчаялась Лита. А когда разлепила веки…

Слизняк таял, линял… Под отваливающимся киселем плоти мотылек, размером с кулак, махнул прозрачными крылышками, избавляясь от пленки.

– Перерождение, – прошептала Лита.

– Ну, подруга…

Зачарованная Джиа смотрела, как слизняки распадаются, а из лужиц вспархивают мотыльки. Так души покидают хладное тело. Но разве мир за чертой не был мраком, кишащим голодными чудовищами? Разве не отправлялись эти несчастные души в пекло?

Или… мы сами придумываем загробный мир? И вариантов множество, как островов на Реке. Для каждого свой…

«Тогда пусть ваш пункт назначения будет прекрасным садом».

Тончайшие крылья коснулись ее волос. Мотылек с человеческим лицом, крошечным личиком в пыльце, совершил круг над оцепеневшими девушками и выпорхнул в синеву снаружи надстройки. За ним вылетели десятки мотыльков. В лучах закатного солнца они казались золотыми.

Души покинули Северную башню, а Литу покинули силы. Она плюхнулась в подсыхающую лужу и разревелась. Она думала о матери, летящей в вышине, о матери-птице.

– Боги! – всхлипнула Джиа, растирая влагу по щекам. – Мои читатели будут в восторге! Эту книгу надо печатать на водонепроницаемой бумаге, иначе их слезы…

Она не договорила. На лестнице загрохотало, и через минуту разномастная группа ворвалась в надстройку. Там были люди и бывшие люди – гуттаперчевые зомби. И парочка духов.

– Вийон! – воскликнула Лита. – Как я рада тебя видеть!

Дух-ласка вильнул пушистым хвостом, взобрался на бедро старой знакомой, позволяя гладить себя по загривку. Упитанный енот подозрительно обнюхивал липкую лужу.

– Фу! Гром, фу!

Толстяк колдун щипал свои слоистые подбородки миниатюрными пальчиками:

– Что тут произошло? Что вы, черт подери, делали в моей башне?

Лита сморгнула слезы и указала на черные косички, гневно трепещущие в толпе.

– Этот вопрос я переадресую Веноне Банти.

– Венона? – Толстяк Гарри Придонный, законный хозяин башни, повернулся к управляющей. – Это твоих паучьих рук дело?

– Гарри, поверь, я…

– Поверить? Женщине? – Гарри хохотнул. – Моя мать рожала горбунов и двухголовых монстров, но дураков она не рожала. И ежели эта, в соплях, окажется простолюдинкой Литой, чтоб мне сесть на диету, я догадываюсь, почему дверь была заперта снаружи.

Венона одарила Литу испепеляющим взглядом. Та достойно отразила ментальную атаку и ухмыльнулась торжествующе. Почему же ей не торжествовать сегодня?

Управляющая поспешила вниз по ступенькам.

– Задержать, – шикнул Гарри Придонный. Зомби повиновались. – А ты кто такая? – Колдун зыркнул на невзрачную востроносую служанку в серых одеяниях.

– Никто. Не обращайте внимания.

– Гром! Фу! – Гарри потопал обратно, бурча под нос что-то про проходимцев и про женщин в чертогах башен.

– Джиа!

– Тише, моя девочка. – Служанка подмигнула. На секунду в ее «мышиной», прилизанной прическе полыхнул рыжий локон. Полыхнул и исчез, как исчезает пламя в угасшем костре, как исчезают следы поцелуев с разнеженного тела. – Если захочешь снова увидеться или покушать грибного супа, ты знаешь, где меня искать.

– Нет, не знаю.

– Логично, – согласилась «служанка», она же – известнейший писатель Оазиса. – Тогда я сама тебя найду.

Джиа растворилась в сгущающихся сумерках. В бойницы проникал пахнущий рекой воздух, вечерняя прохлада остужала кожу.

– Ну и где он? – спросила Лита.

Вийон повернул к люку треугольную мордашку.

– Лита? – Нэй выбрался в акустическую комнату.

За время расставания он еще сильнее истощал. Аккуратная такотская коса расплелась, и волосы падали на лицо, но не скрывали темных мешков под глазами. Жалкие клочки шерсти, претензия на бороду, росли там и тут, на заострившихся скулах и подбородке, а вислые усы придавали колдуну простоватый вид.

– Что тут произошло? – растерянно огляделся Нэй.

«Ты будешь учить его», – вспомнила Лита слова новообретенной подруги. Подразумевала ли она что-то предельно простое, обыденное, человечное?

Вместо ярости Лита испытала почти материнское чувство. Будто перед ней был не могущественный придворный колдун, а мальчик, нуждающийся в заботе. Но вслух она сказала:

– Какая же ты сволочь.

Летучие мыши ринулись из щелей и забарабанили градом по спине и голове Нэя. Вийон наблюдал, приоткрыв рот, как хозяин выплясывает, отбивая перепончатокрылую атаку.

– Стой, хватит, стой!

Мольбу, искаженную и стократно усиленную стенами комнаты, казалось, слышали по обе стороны от крепостных стен.

5. Мертвая вода

Эскадры северян закончили сближение. Кильватерным строем стали друг напротив друга и готовились к первому залпу.

Быстроходная гондола подошла к трехмачтовому судну, крайнему в первой линии, с наветренного борта: огонь отсюда вести не будут – по крайней мере, без предварительных маневров. Высокий человек в черном сюртуке перебрался на слоновий нос лодки, где, широко расставив ноги, стал раскручивать над головой крюк-кошку. Гондола билась кранцами из плетеных канатов о борт фрегата. Паруса были спущены, но волнение Реки делало свое дело. Если сорвешься в щель между бортами – раздавит, как ракушку.

Крюк взмыл вверх и зацепился за планшир. Человек дернул за трос, удовлетворенно кивнул, поплевал на ладони и начал подъем. Добравшись до орудийного порта, уперся ногами в ствол двенадцатифутовой пушки и обернулся.

Гондола уже скользила по Реке, удалялась. Глиняные гондольеры ворочали веслами. Багровую лодку скрывало заклинание невидимости. Человек – не кто иной, как Георг Нэй, – мысленно отдал гребцам последние указания, затем забрался на палубу.

По палубе носились матросы. Канониры руководили расчетами. Мимо Нэя пробежал матрос с кокором, кожаным ведром с веревочной ручкой; мышцы на руках северянина вздулись от веса ядра и пороха.

Впрочем, северянина ли? Нэй знал, что в речных боях участвовали наемники со всех уголков Союза Островов. Слава, деньги, азарт – ничего нового.

Северный город-крепость был «близнецом» Сухого Города; близнецом, мозолящим глаза герцога Маринка. Кровопролитные речные баталии, устраиваемые северянами, будоражили похлеще рыцарских турниров. Корабли наблюдателей шли на безопасном отдалении от акватории готового вот-вот начаться боя, знать припала к окулярам зрительных трубок, делались ставки, над палубами плыли подносы с бокалами и закусками. Зрители королевских кровей смотрели за бортовой сшибкой из корзин аэростатов. Эскадру победителей (тех, кто выживет в чугунно-пороховом аду) ждали почести и золото, проигравших – роскошные погребальные суда.

Повсюду мелькала канифасовая форма. Стоял страшный гомон. Нэй вглядывался в лица матросов и канониров. На него не обращали внимания: экипаж судна видел в нем обычного матроса. Придворный колдун Полиса прятался за заклинанием, созданным после изучения амулета анонимности. Амулет Нэй привез с Архипелага Несуществующих, а позже подарил Джиа Бабби, которая скрывалась под литературным псевдонимом Джон Бабс.

У огневых позиций стояли бочки и ведра с водой. Из бочек поливали палубу, чтобы избежать пожара; в ведра бросали фитили.

Нэй схватил пробегающего матроса за мозолистую, черную от такелажной смолы руку. Всмотрелся в лицо – молодое, раскрасневшееся, испуганное. Отпустил.

«Где же этот сопляк?»

Колдун озирался, и тут громыхнуло.

Бортовой залп прокатился по палубе, сотряс фрегат. Пушки откатились, заскрипели фиксирующие тросы. Палубу затянуло густыми бело-сизыми клубами – ветер гнал пороховой дым обратно на корабль. Выброшенные при выстреле картузы и пыжи тоже швырнуло назад; дымясь, они катились по настилу. Матросы заработали мокрыми швабрами.

Нэй продирался сквозь жаркое столпотворение. Хватал за плечи, заглядывал в лица, искал. В который раз корил себя за оплошность: должен был найти сопляка еще в Полисе, не доводить до крайности, но… не нашел, а турнир начали неделей раньше, и вот – он бежит по задымленной палубе боевого корабля северян.

Помощники канониров уселись на подоконники пушечных портов, одна нога за бортом: пробанивали стволы пушек, запихивали картузы с порохом, пыжи, ядра. Управляя системой блоков, канониры накатывали орудия, ганшпугами наводили по стволу на цель, подносили горящие фитили к затравочному отверстию…

Ядро прошило борт и лягушкой запрыгало по палубе. Ворвалось в скопление матросов.

Нэй откатился в сторону, защищая лицо руками. Снаряд проскакал в считаных футах. Но главную опасность несли обломки. В спину Нэя воткнулась огромная щепка. Он перевернулся на бок, дотянулся до щепки рукой и вырвал из тела. Деревянное лезвие пропиталось его кровью.

Другая кровь, чужая, окатила палубу. В голове Нэя мелькнул образ: клетка льва, закончившего трапезу. Вокруг кричали раненые. Проломившее борт ядро снесло помощнику канонира голову, одному матросу оторвало ногу, другому – руку. Рой щепок изжалил, накрыв страшным облаком. К Нэю полз чернокожий матрос – острую щепку загнало в правую глазницу; левый глаз был большим и фиолетовым, но матрос не видел Нэя. Матроса подхватили под руки и потащили к трапу, ведущему на нижнюю палубу. На судне есть корабельный хирург?

Судя по крикам и треску, фрегат словил несколько ядер. На натянутые над палубой сетки сыпался сломанный рангоут. Марсовые стрелки палили из мушкетонов.

Нэй вскочил на ноги. Кто-то схватил его за плечо и встряхнул.

– Третий расчет! Снаряды! Вниз! Живо!

Бородатое лицо на секунду застыло, будто мичман увидел не того, кого ожидал. Например, бледнолицего незнакомца с такотской косой, с пистолетом в набедренной кобуре и шпагой. Заклятие анонимности работало грубо – Нэю так и не удалось в точности повторить энергетические узоры амулета, янтру артефакта, – но здесь никому не было до него дела. Разве что ядрам, для которых все люди были анонимами.

Ядрам и глазастым мичманам.

– Откуда?.. – вырвалось у мичмана.

Рявкнули пушки. Пушечный дым снова заволок палубу. Мичман закашлялся, Нэй высвободился из ослабевшей хватки и побежал к трапу.

«А что, если мотыльки ошиблись, взяли неверный след? Что, если сопляк на другом корабле?»

Магический след привел его на этот корабль, но матросы перебили всех крылатых разведчиков. Самый верный лазутчик, компаньон и друг Нэя, маневрировал среди беспокойных ног. Вынюхивал и высматривал – помогал хозяину. Едва не лишившись хвоста, Вийон взметнулся по грот-мачте на защитную сетку.

«Нашел?» – спросил Нэй у духа.

Нет.

Крик – вопль десятка глоток – оглушал. Крик боли, способный деморализовать любой экипаж. А ведь бой только начался.

Лярвы, невидимые глазу обычного человека, слизывали кровь с досок. Упивались страхом людей. Матросы двигались будто в тумане, медленно, обессиленно.

Капитан, помощник капитана и мичманы, глотая первый слог, выкрикивали команды, которые никто не слышал. Удушливо пахло порохом и кровью.

«Что, если сопляк мертв?»

* * *

Две недели назад улицы Полиса пестрели яркими вымпелами и флагами. На шляпках дам трепетали кудрявые перья, кукольники показывали мистерии, лавочники вышли с товаром на перекрестки. Звон серебряных фанфар возвещал о приближении Дня Творца.

Из таверн доносились крики приветствий:

– Это идет Георг Нэй!

– Храбрый колдун!

– Убийца кракенов!

Нэй нырнул в тень мраморной арки, перешел ров, оставил за спиной кованую решетку ворот, украшенную горящими на солнце золочеными фрагментами, миновал площадь и поднялся по ступеням к парадному входу в резиденцию Маринка. На балкон, с которого герцог приветствовал подданных в праздники, даже не взглянул – насмотрелся, будучи школяром при храме Распятого Человека, затем подмастерьем у Уильяма Близнеца, затем его учеником, затем…

Гвардеец у дверей почтительно кивнул. Внутри дворца Нэя поприветствовал гофмейстер в белой с красным ливрее.

– Господин Нэй. Герцог ожидает вас в кабинете. Я провожу…

– Не стоит. Я помню дорогу.

Пол Большого зала устилали кремовые ковры, под сводом зрели гроздья массивных люстр. Белая лестница с ажурными балясинами, изгибаясь, текла к верхним ярусам. Династия монархов взирала с портретов на стенах, украшенных золотистым шелком и резными деревянными панелями. Скульптуры изображали единственную натуру: милорда Маринка.

Нэй свернул в Зал развлечений, в котором придворные шумно играли в карты. Любопытные глаза поднялись от ломберных столиков, чтобы посмотреть на колдуна. Проходя мимо висящего на стене кошелька для пожертвований жителям Кольца, Нэй бросил туда несколько монет.

В Зале караула скучали гвардейцы. Кожа с серебряным тиснением на стенах. Светильники с монограммой герцога. Тюфяки, помнящие контуры человеческого тела. Возня за ширмой. При виде придворного колдуна стражники у двери вытянулись в струнку.

Нэй попал в длинный коридор, соединяющий Зал караула с апартаментами герцога, перестроенными в рабочие помещения. Окна по правую руку выходили на террасу Фонтанного двора. После смерти супруги Маринка фонтаны работали день и ночь: герцогиня любила здесь отдыхать.

В аванзале плюгавый слуга попросил его подождать, раскланялся и скрылся за глухими занавесями красного бархата.

Ожидая аудиенции, Нэй устроился в кресле с подлокотниками. Положил на колени небольшую сумку, достал оттуда книгу в кожаном переплете, найденную в форте «фениксов» на острове прирученного электричества, и блокнот, в который переносил частично расшифрованные записи. Осмотрелся – овальные окна, зеркала и картины – и спрятал книгу. Раскрыл блокнот.

Глаза нашли рисунок тушью на полях. Нэй смутно помнил, как выводил лицо девушки, очень похожей на… Он перевернул несколько страниц, нашел нужную и стал читать.

«…потерпел крушение после возвращения… далекая звезда… отказ основного… потеряна связь… корабль (груз?) упал… обломки сгорели в плотной сфере… причина поломки…»

Нэй откинулся на спинку и обратил лицо к плафону. Потолочная лепнина золотилась символами флота и регалий монархии, фоном служила решетчатая конструкция.

Помимо записей, сделанных от руки на прежнем языке, в книгу богов-чужаков были вклеены вырезки из других книг, оттиснутых идеальными печатными формами, с «маленькими буквами из старых времен», как говорила Лита. Разобрать записи Нэй не мог – почерк был ужасным, – поэтому сражался с печатными вклейками.

Корабль, вернувшийся со звезд. Корабль, упавший с неба. Мертвый корабль. Не тот ли это корабль, что уничтожил мир до Потопа? И как с этим связан оплавленный камень, возможно обломок далекой звезды, который Нэй нашел вместе с книгой?

В книге говорилось о каком-то отклонении, которое росло и множилось в воде, недалеко от места падения обломков корабля. И о всяких ужасах, которые оно принесло в мир. И о страшном ударе, большой бомбе. Об ударе писали как о возможности уничтожить отклонение… Если, конечно, Нэй правильно понял.

Он снова открыл блокнот, но тут кто-то настойчиво кашлянул.

Красные занавеси колыхнулись, из складок появился слуга, посеменил к противоположной стене и открыл ничем не занавешенную дверь в кабинет герцога.

– Господин…

* * *

Чтобы облегчить подачу снарядов, в палубах были прорезаны небольшие люки, один над одним, от крюйт-камеры до открытой орудийной площадки. Матрос в крюйт-камере ставил кокор с зарядом на специальную полку, которая крепилась к каждому люку, матрос на орудийной палубе вытягивал кокор и ставил на полку следующего люка, другой матрос поднимал кокор на главную палубу, где заряды разносили к орудиям. Каждую пушку обслуживали два подносчика.

Вийон юркнул в люк, словно в ход полевки, тут же выскочил из другого – казалось, что орудует не одна ласка, а две. Нырнул, вынырнул. Замер на полке.

«Что случилось?» – спросил Нэй.

При всей сложности задачи звериная мордочка духа выражала растерянность.

«Нашел сопляка?»

Нет. Мне померещилась… крыса Элфи Наста.

Нэй обдумал слова Вийона.

«Это могла быть она?»

Не знаю. Не унюхал. Слишком далеко. Она сбежала ниже.

«Хочешь найти и проверить?»

У нас другая цель.

«Хорошо».

Нэй вытряхнул из головы Элфи Наста, мертвого предателя, некогда четырнадцатого колдуна Полиса, и его сбежавшую крысу-духа, тоже наверняка мертвую. Вийон разорвал фамильяра Наста в храме Чрева Кита…

Нестройно громыхнуло – запалы горели неравномерно. Замкнутое пространство орудийной палубы усилило звук выстрелов. Грохот оглушил Нэя. Он видел, как откатились пушки, но слышал лишь тонкий протяжный звон.

Матросы неспешно двигались в дымном мареве. Некоторые сидели на корточках, отдыхая. Один лежал у пиллерса. Нэй подошел, присел рядом, повернул голову матроса, чтобы увидеть лицо. Не тот. Глаза закатились, но матрос дышал.

Канониры наводили пушки. Пушечные порты допускали лишь небольшой угол возвышения ствола, но навесной траектории и не требовалось – снаряды прыгали по воде и врезались в суда. На повторение цикла – зарядка, наводка, выстрел – уходило от пяти до десяти минут.

Нэй обошел палубу. Пригнувшись, спустился в коридор у наружного борта. Острый слух Нэя уловил голоса, раздававшиеся впереди; в полутьме дрожали отсветы лампы: плотник с помощником обходили судно, следя за пробоинами в районе ватерлинии. Голоса приближались. Нэй направился в противоположную сторону. Зажег над ладонью магический огонек.

Пушки над головой харкнули чугуном, палуба ухнула вниз, и Нэй раскинул руки в стороны, чтобы не упасть. Огонек погас.

Эскадры обменивались выстрелами, силясь отправить друг дружку в объятия Творца Рек. Ядра стелились над водным ристалищем, ломали рангоут, рвали такелаж, рикошетили и шипели пузырящейся кровью.

Нэй снова зажег огонек. Под ногами мелькнула четырехлапая гибкая тень.

Нэй спустился через люк в пороховую комнату. Ящики с зарядами, бочки с порохом, сваленное в кучу сукно для картузов. Фонари висели высоко, чтобы случайно не задеть. Матросы работали в пампушах, мягкой обуви, подавали в лючки кокоры; слой пороховой пыли был расчерчен следами ног.

Нэю машинально сунули в руки мягкое ведро с зарядом, он машинально принял. Осмотрелся без надежды.

Того, кого он искал, здесь не было.

С кокором в руках Нэй выбрался из люка. «Я промахнулся». Возможно, искать уже некого. Возможно, это конец… в том числе и для него, Нэя. Потому что герцог…

Вийон свалился на плечо, шмыгнул Нэю под мышку, сунул мордочку в ведро, чихнул и снова забрался на плечо. Длинное тонкое тело обвило шею колдуна.

Я нашел маркиза, – радостно пискнул дух.

* * *

Нэй прошел в кабинет.

– Ваша светлость.

– Георг! Мой преданный друг! Рад вашему визиту. Присаживайтесь.

Нэй сел в кресло под гобеленом с изображением символа Гармонии. Сам герцог сидел за письменным столом на простом стуле с высокой жесткой спинкой.

– Ваш зверек с вами? Попросить ему орешков? – Герцог кивнул на колокольчик, которым вызывал слугу.

– Вийон изъявил желание остаться с подмастерьем.

– Успехи?

– Пока рано говорить.

Маринк улыбнулся краем рта и склонился над бумагами. Внешность милорда была довольно заурядной: утомленное суровое лицо с ввалившимися щеками, на которых не росла щетина, лицо, изнуренное властью. Выделялись только глаза: проницательные, светло-серые, очень живые. Седые волосы отливали серебром.

– Дайте мне минуту. – Стол был завален письмами, списками, документами и книгами.

Нэй не придумал ничего лучше, как осмотреть кабинет. В который раз.

Помещение было просторным и светлым, его практическое назначение подчеркивали деревянные скамьи и складные стулья вдоль стен и кушетка в алькове за ширмой. На этой кушетке герцогу удалили анальный свищ. В центре стоял круглый стол красного дерева, за которым могло разместиться не меньше двух дюжин человек. Палата министров часто заседала именно за этим столом. За ним герцог принимал прошения. Трапезничал и угощал гостей (перед сервировкой стол покрывали белоснежной скатертью с золотой бахромой). Кабинет, по сути, был сердцем дворца. Или черной дырой.

Но большую часть времени герцог проводил в углу за рабочим столом, заваленным бумагами, с исцарапанной, испачканной чернилами столешницей, напротив камина, рядом с которым некогда было возвышение для музыкантов. Нэй засмотрелся на гобелен, изображающий сцену абордажного боя. Его привлекло речное чудовище на заднем плане – чудовище маскировалось под остров.

Не поднимая головы, герцог спросил:

– Знаете, почему вы здесь?

– Подозреваю, что дело не в Веноне Банти.

– Это решенный вопрос. В плане судьбы Банти.

Кивок Нэя не ускользнул от погруженного в документы герцога – колдун был в этом уверен.

Управляющую при Совете тринадцати заточили в Юго-Восточной башне, которую в народе называли Пыточной. Так постановила Палата, собравшаяся в мае в Салоне решений.

– Слышал, вы ее навещали. – Герцог отложил перо и медленно поднял голову.

«Разумеется, слышал», – подумал Нэй.

Маринк создал Секретный отдел, который неофициально называли Черным кабинетом. В задачи отдела входили оценка настроений среди кругов аристократии и бюрократии, подавление народных волнений, наблюдение за городами Союза Островов и контршпионаж. Во главе «Черного кабинета» стоял Артур Сорель, бывший начальник речной стражи. В кабинет Маринка стекались данные разведки. Доклады передавались в запечатанных конвертах. В числе завербованных агентов наверняка можно было встретить монаха, амнистированного преступника, эмигранта-роялиста, графиню, даже колдуна… Нэй не удивился бы: подозревал Каххира Сахи – придворного колдуна, вечно пропадающего на восточных островах Союза.

Нэй снова кивнул:

– Сир, от Веноны зависели многие аспекты…

Герцог прищурился:

– Вскоре Палата выберет нового батлера.

– Или батлершу, – не удержался Нэй.

– Не думаю, что Придонный это допустит. Не в этот раз.

– Гарри? Но его нет в Палате.

На лице герцога появилась усмешка. Почти добродушная.

– Георг! Порой вы напоминаете мне моего младшего. Та же доверчивая простота и гладкость мысли.

Нэй хлопнул себя по лбу, будто только сейчас пришел к соображению: «Не обязательно быть в Палате, чтобы влиять на ее решения. Особенно если ты член Совета тринадцати». Оба понимали правила игры. Игры, которая велась по правилам герцога.

Герцог позвонил в колокольчик.

– Бокал вина?

Нэй сухо сглотнул. С майского запоя прошел месяц, но он до сих пор не мог смотреть на алкоголь.

– Морс, – сказал он, – если можно.

– Что с вами? Вы позеленели.

– Небольшое несварение.

Склонившись к милорду, плюгавый слуга мелко кивал, его желтоватые глазки слезились. Слуга ушел и вернулся с серебряным подносом, на котором стояли два бокала и тарелка с треугольниками сыров нескольких видов.

Нэй церемонно приподнял бокал и сделал глоток. Ежевичный морс был прохладным. Герцог не притронулся к вину. Довольно долго молчал, прежде чем сказать:

– Кстати, о детях. – Герцог кончиками пальцев помассировал грудь через сорочку. Маринк был небрежен в туалете: сюртук расшнурован, серебряные бечевки висят как попало.

Нэй пока еще не понимал, зачем понадобился герцогу, но чувствовал: сейчас карты лягут рубашкой вниз.

Герцог развернулся вместе со стулом. Теперь стол не скрывал его длинные тощие ноги в черных лосинах и башмаки из тонкой кожи.

– О детях и их развлечениях… – задумчиво произнес герцог.

«Развлечениях?» Если Маринк говорил о маркизе Батте, своем старшем сыне, то развлечения могли быть самыми… специфическими.

Пять лет назад Маринк надумал женить старшего сына на вагландской принцессе – укреплял связи с городом-верфью. Но маркиз Батт вернулся уже другим, тенью себя прежнего. За предстоящим свадебным торжеством стояла мрачная тайна. Маркиз слег, и вскоре было объявлено о его смерти. Принцесса уплыла домой.

После смерти маркиза Батта будущее династии повисло на волоске: у Маринка остался одиннадцатилетний младший сын. Маркиз Алтон. Который думал о престоле чуть больше, чем о брачных играх ночных мотыльков.

Так кого из двух сыновей имел в виду герцог?

Дело в том, что маркиз Батт все это время обитал в подвалах Северо-Западной башни. Что именно с ним стало, не знал даже Нэй. Но подозревал, что вопрос надо ставить так: «Во что превратился старший сын герцога?» Доступ к официально умершему маркизу имели лишь два колдуна: Аэд Немед, травник и лекарь, и Номс Махака, создатель зомби.

– Алтон, – сказал герцог. – Вы ведь знаете, какой он.

– Знаю, – кивнул Нэй.

«Значит, дело в младшем».

Нэй не видел маркиза Алтона довольно давно. Года два, кажется. С тех пор, как пришлось возвращать его с торгового судна, куда четырнадцатилетний герцогский отпрыск устроился матросом. Алтона раздражал отцовский контроль. Он рос открытым и честным, сильным и мужественным, чем был симпатичен Нэю.

– Его никогда не интересовало… – герцог широко повел рукой, – все это. Романтик, глупый романтик. Батт был другим…

Герцог запнулся. Нэй ждал.

– Иногда мне кажется, что Алтон уверовал в собственное бессмертие. И решил проверить его на практике.

– Он был способным учеником, – сказал Нэй. – Сливался со шпагой.

Герцог бросил на колдуна гневный взгляд. Настроение его светлости резко поменялось.

– В этом есть и ваша вина, Георг. Ваши уроки, ваши подвиги.

– Сир, вы лично просили…

– Не забывайся!

Герцог схватил бокал – вино расплескалось по бумагам – и сделал большой глоток. Скривившись, проглотил. Его лицо… На мгновение Маринк стал самим собой – подозрительным, алчным, безумно опасным.

Нэй знал (все знали), что стало с Генрихом Руа, прежним герцогом Полиса. Руа закололи, привязали к хвосту голубого марлина и пустили по Реке. Маринк имел ко всему этому непосредственное отношение.

Маринк переписал историю. Министры были возмущены, но им пришлось заткнуться. Маринк укрепил свое герцогство документами суда. А законы, принятые Руа, признал ложными и злонамеренными. Маринк, чья родословная, как шептали на улице, велась от камердинера, сделал свою власть наглядной, а в качестве символа взял знак Гармонии. Он убеждал полисцев в легитимности своего правления с помощью красивой архитектуры, роскошного дворца и денег. А также шантажа, налогов и штрафов. Вгонял подданных в долги, навязывал залоговые обязательства – и предавать герцога становилось не по карману. Из всех членов Палаты министров самым влиятельным был стремительно возвысившийся Томас Дамбли, который применял статьи давно забытых законов, фабриковал обвинения. Подданные герцога были напуганы и возмущены.

Но ветвь Руа не оборвалась. Чудом спасся брат Генриха – бежал на южные острова, и вскоре оттуда донеслись отголоски нового заговора. Маринк разгромил повстанцев в Янтарной заводи, но беглый граф опять скрылся и собирал новую армию.

Обо всем этом Нэй когда-то шептался с Презренным Элфи Настом, четырнадцатым колдуном. Они обсуждали шаткость трона, будущее Полиса. Крамольные разговоры… Наст поднял мятеж и сгорел на костре. А Нэй вышел сухим из Реки. Он вынес урок. Запретил себе даже в мыслях критиковать Маринка.

– Речные бои северян, – сказал герцог, успокоившись. – Последний год Алтон грезил участием в этой смертельной глупости.

Глава Полиса не мог переварить подобное транжирство – в плане потери плавучих средств, а не человеческих ресурсов.

Нэй молчал.

– Вы знаете, что я отменил турниры при дворе. Из-за Алтона. Он едва не лишился глаза.

– Я помню, – сказал Нэй.

Наконечник турнирной пики имеет три зубца, она не может глубоко вонзиться в тело, но если попадет в лицо…

– Но эти баталии на Соленой реке, эта дикость… Алтон вбил себе в голову, что должен принять в ней участие.

«Так вот в чем дело».

Герцог подался вперед. Холодные глаза смотрели прямо на Нэя, копались в нутре.

– Алтон сбежал. Мне доложили, где он прячется, но… я не хочу так, силой. Станет только хуже. Отцы и дети, вы понимаете… Георг! Вы должны поговорить с ним, он доверяет вам… когда-то доверял и восхищался.

– Я попробую.

– Вы сделаете это. А если будет необходимо, примените магию. Алтон не должен попасть на этот турнир. Отвечаете головой!

Герцог допил вино и швырнул бокал на пол. Затем придвинулся к столу, взял перо и макнул в чернильницу.

– Я напишу адрес, где его найти…

Возвращаясь в Южную башню, Нэй думал о том, что скажет маркизу, как будет его убеждать. «Отцы и дети, вы понимаете…» Откуда ему знать, у него никогда не было детей, во всяком случае тех, о которых он слышал. Ему следует подготовиться, возможно, попросить у Литы совета. Завтра, он наведается к маркизу завтра.

Мимо тянулись дома с длинными галереями. Балконы, на которых полулежала пушистая знать с размалеванными лицами. Где-то играл клавесин. Сухой Город готовился к празднованию Дня Творца.

Назавтра Нэй не нашел Алтона по указанному адресу, сопляк ускользнул, а потом…

* * *

Вода заливала трюм через проломленные доски обшивки. Плотник с помощником пытались заделать пробоину.

«Где он?» – спросил Нэй у Вийона. Он не понимал, зачем дух привел его сюда.

Прямо перед тобой.

По щиколотку в воде Нэй добрался до молодого человека, который возился с грубо сколоченным ящиком, и развернул к себе.

– Алтон, – сказал он, глядя на шрам над правой бровью.

– Кто вы? Не мешайте!

Нэй оборвал нить заклятия анонимности. Он был удивлен: меньше всего ожидал найти маркиза за подобным занятием. Помощник плотника, надо же! Нэй был уверен, что маркиз будет рваться в бой, к орудиям.

– Георг… – узнал маркиз. – Что вы здесь делаете?

– Пришел за тобой.

– Отец? Я никуда…

– Это не обсуждается, – отрезал Нэй. – Не вынуждай меня…

– Вы не посмеете. – Лицо Алтона дрогнуло; лицо, приятное для взора даже сейчас, в усталости боя. За два года он еще больше окреп, превратился в рослого мускулистого парня, закаленного долгими часами упражнений.

– Посмею. Ты знаешь.

«У меня нет выбора».

Плотник перекрикивал шум настырной воды. Алтон обернулся, потом снова посмотрел на Нэя.

– Хорошо. Я пойду с вами. Если…

– Никаких условий.

– Если поможете заделать дыру.

– Идет.

Нэй помог маркизу простелить дно ящика войлоком и уложить мешки с паклей, пропитанной суриковой шпаклевкой. Плотник спилил зазубренные края сломанных досок, и они надвинули ящик на пробоину. Алтон передал Нэю брусок, сам взял такой же – один конец приставил к ящику, а противоположный упер в переборку. Нэй последовал его примеру. Плотник подбил упоры деревянными клиньями.

– Спасибо, – выдохнул маркиз. Нашел взглядом Вийона, улыбнулся: – Привет, Ви!

Нэй схватил маркиза за рукав.

– За мной!

Мокрые до нитки, они выбрались на главную палубу.

В густом дыму невозможно было понять, как развивается бой. Понимали ли это капитаны, их помощники? Канониры и матросы лихорадочно работали у пушек – превратились в механических кукол – и почти не откликались на команды. Закон речного боя: прекратить огонь гораздо сложнее, чем открыть. В пространстве палубы звенело эхо десятка выстрелов.

Нэй задрал голову и увидел на стеньгах гирлянду флагов, синих, красных, желтых, клетчатых, полосатых, с крестами и кругами. Суда передавали зашифрованное послание от флагмана по всей колонне. Эскадра затеяла какой-то маневр.

– И что? Просто убежим? – прокричал маркиз в ухо Нэя.

– Это не мой бой! И не твой!

– Я не хочу быть трусом!

– Трусы не лежат на чужих кладбищах!

«И не ввязываются в смертельные глупости», – здесь Нэй был согласен с герцогом.

Он накинул на себя и маркиза кокон невидимости и поднялся на шкафут. Судно разворачивалось носом к противнику. Капитан кричал в рупор помощникам и мичманам:

– Пройдем сквозь строй! Разорвем и сокрушим продольным огнем! Выбьем флагмана!

Нэй мысленно связался с гондольерами.

– Приготовить книппеля! Огонь с двух бортов по команде! Идем в бреши!

И тут что-то произошло. Фрегат дернулся, будто наткнулся на невидимую стену. Поднятые паруса были полны ветра, но судно остановилось.

От внезапной тишины заложило уши.

– Мертвая вода, – сказал Алтон. Его глаза расширились.

В мертвой воде без видимых причин застревали корабли и лодки. И ни гребцы, ни паруса не могли сдвинуть их с места. Поворачивать, лавировать – бесполезно. Словно кракен прихватил за корму. Или на днище налипла гора ракушек. Речники считали мертвую воду происками подводного дьявола.

И сейчас матросы замерли, будто гвоздями приколоченные к палубе, и канониры остолбенели у пушек. Даже раненые, кажется, перестали стонать, проявив почтение к приближающейся смерти.

Нэй оглядел задымленные корабли, реи – опущенные, точно в знак траура. Нашел капитана. Высокий подтянутый мужчина на шканцах растерянно всматривался в зрительную трубу. Плечи опущены, ветерок колышет редкие волосы.

– О черт, – прошептал Нэй, хватая молодого маркиза за локоть.

Из-за фальшборта взмыло – до самых небес – усеянное шипами щупальце.

* * *

Стоячую воду заволокло ряской. Слой из крохотных растеньиц был таким плотным, что поверхность бассейнов казалась паркетом, густо измазанным светло-зеленой краской. Пахло болотом, с арочной дуги свисали клочья ила. Выложенная раскрошившимися плитами дорожка вела к небольшому храму из необожженного кирпича. Прямоугольный фасад со всех сторон обрамляли колонны. Некогда стройный периптер ныне напоминал кариозные пеньки в пасти старого пьянчуги. Двускатная крыша прохудилась, а мозаичная лента над главным входом истерлась.

Тридцать лет назад чудовищный шторм обрушился на Полис. Ту ночь нарекли Левиафановой. Стихия уничтожала флот, в Кольце гибли люди. Они тонули в собственных домах – если Оазис затопило до карнизов первых этажей, какой ад творился за крепостными стенами? Сухой Город тогда только обретал современный вид, всюду гремели стройки. Новоиспеченный герцог пригласил лучших архитекторов из Вагланда, Бергенхейма, Мокрограда и восточных пределов. Денно и нощно они проектировали роскошные дома для знати, сады и бульвары. Территория расчищалась от мрачных кварталов, на месте узких подслеповатых зданий возникали прекрасные фонтаны, просторные парки, пруды и каналы. Маринк будто вознамерился стереть с лица земли любое воспоминание об эпохе Генриха Руа, своего предшественника. И колдуны всерьез опасались, что энергичный реформатор доберется до их башен и даже подземелий.

Но Левиафанова ночь несколько усмирила пыл герцога. Ураган сносил строительные леса, выбивал стекла новеньких особняков, валил деревья. Реставрируемый храм Распятого Человека лишился шпиля. Глупцов, рискнувших выбраться из жилищ, поднимало в воздух и расплющивало о брусчатку. Кто-то клялся потом, что буря сорвала с центрального фронтона дворца кусок штукатурки и обнажился злорадный лик Руа.

Убытки были колоссальными.

Уильям Близнец рассказывал, как пытался добиться аудиенции у герцога, но Маринк заперся в своих покоях, скорбя и выдирая волосы от отчаяния. Вопрос с рыбаками остался открытым… а крепостные ворота – закрытыми. Голытьбу не пустили в Оазис, не спасли от обезумевших волн женщин и детей.

Выжили семьи, успевшие спрятаться в трубах, по которым из Сухого Города сливали в Реку нечистоты. Выжили забившиеся в катакомбы под Навозным рынком и те, кому удалось проникнуть в порт и фабричные подвалы. Установить точное количество погибших не представлялось возможным, ведь никто никогда не проводил в Кольце перепись, но наутро гвардейцы обнаружили сотни трупов у центральных ворот. У ворот Полиса, запершегося от собственных граждан.

Ученики кардинала Галля ночевали в школе с понедельника по пятницу. Но Нэй, услышав от наставников про начинающийся шторм, сбежал и вплавь добрался домой, чтобы защитить маму. Восьмилетний мальчик обнимал испуганную женщину, пустившую его в этот странный мир, гладил по плечам и говорил слова утешения. Она улыбалась ему испуганно и благодарно.

Спустя три десятилетия Нэй не нашел утешительных слов для Литы.

Он просто кивнул на храм:

– Вперед.

– То есть как вперед? Без оружия? Даже без ножа?

– Что есть оружие колдуна?

– Спрашивает человек, обвешанный пистолетами.

Лита посмотрела встревоженно на храм, потом – на крепостные стены в утренней дымке. Как прилипалы присасывались к крупным рыбам, так россыпь маленьких островков соседствовала с Полисом. Давным-давно их очистили от обитателей – или полагали, что очистили. Остров Кавел-Уштье, на который Нэя и Литу доставили глиняные лодочники, отделяла от Кольца узенькая протока. С берега он казался таким же голым утесом, гнездом для чаек, как и прочие острова. Но камень хранил секрет: бухту, заслоненную от посторонних глаз отвесной скалой.

В Левиафанову ночь Кавел-Уштье погрузился под воду. Не стало последнего человека, прислуживавшего в храме, сумасшедшей старухи, с которой любил поболтать Близнец. Ил на дырявой кровле святилища напомнил Нэю о Потопе.

– Так что же это, – повторил Нэй вопрос, – наше оружие?

– Магия? – предположила Лита.

– Мимо. Наше оружие – хитрость. Мало владеть тремя нитями. Надо понимать, как использовать их в решающий момент. Ты слышала про шахматы?

– Н-нет. Но прямо сейчас я слышу, как кто-то смеется.

Она уставилась на один из двух бассейнов.

– Твой козырь, – сказал наставник, – способность заглядывать в мир за чертой. Используй его. Разузнай, где мы.

Нэй следил за изумленным взором Литы и с трудом удерживался от желания прибегнуть к магии похищенного ока, увидеть то, что видит его подмастерье.

– Оно лезет из бассейна…

Хорошенькое личико Литы сморщилось.

– Гнилая треска! Какая уродина… Да разуй ты зенки! Стреляй!

Нэй не шевельнулся, не шевельнулась и ряска в бассейне.

– Это твой урок.

Лита чертыхнулась.

– Ладно! Ладно! Итак…

Она присела на корточки и сосредоточилась.

– Эта старуха… – Лита осеклась и прикусила язык. – Ой, простите, – смущенно потупилась она. – Я не думала… да-да, конечно. Нужно было, да…

Лита болтала с чем-то, что, по ее мнению, находилось в воде. Нэй ждал, переполняемый любопытством.

– Спасибо. Больше не повторится. Я передам.

Лита выпрямилась и помедлила минуту.

– Фух, – выдохнула она. – Ушла.

– Кто? Кто ушел?

– Полезай в чрево кракена, и сам будешь видеть мертвецов.

– Мы теряем время. К полудню надо вернуться в башню, или нас хватятся.

Визит на Кавел-Уштье не был утвержден Министерством.

– Старуха, – терпеливо пояснила Лита. – То есть женщина. Ей не нравится, когда ее называют «старухой», а тем более «уродиной». Впредь не буду так поступать.

– Продолжай.

– Ее зовут Колодезная Пег. Она жила на острове раньше.

«Сомнительное удовольствие, – подумал Нэй, – увидать умершую тридцать лет назад отшельницу, хозяйку острова».

– Колодезная Пег сказала, храм осквернен. Здесь поселилось зло. Мы должны бежать.

Все это колдун знал и без призраков.

– Хорошо, – подытожил он. – А теперь ступай внутрь.

Она явно подозревала, что диалог этим и закончится.

– А ты?

– Меня до сих пор мутит.

– Алкоголик, – скривилась Лита и шагнула под своды зеленобородой арки.

– Может, прислушаемся к совету Колодезной Пег? Она кажется умной. Хотя и наполовину сгнила.

– Урок номер девять, – кашлянул Нэй.

– Ежедневно принимать ванну?

Ванные процедуры – мечту всех девушек Кольца – Нэй обещал Лите с первого дня занятий. Но не спешил выполнять обещание. Разбалованный зверь хуже поддается дрессировке.

– Урок номер девять – не перечить наставнику.

Лита глухо выругалась под нос, заправила за ушко волосы. Став подмастерьем колдуна, она сменила домотканое платье на коричневые брюки из тонкой кожи и легкую курточку со множеством шнурков. Бахрома удобной замшевой шапочки вплелась в каштановые локоны, остриженные короче, чем при первой встрече с Нэем на паруснике клановцев. Высокие голенища сапог обхватывали ладные девичьи икры. По крайней мере, облик подопечной услаждал взор колдуна и компенсировал ее скверный нрав.

Лита вошла в тень храма.

– Урок номер два, – бросил Нэй, бравируя своей надменностью.

– Заклинания – это не набор звуков, – тихо проговорила Лита. Голос ее звучал из спирали, висящей на шее колдуна. Пара переговорных раковин была трофеем, привезенным с Косматого маяка.

– Верно. Преврати звуки в импульс. Бери все, что попадется под руку.

Нэй поднял голову. Заклятие отогнало от Кавел-Уштья чаек. Пернатые не придут на помощь Лите, не в этот раз.

Нэй дернул вторую нить и сделал грязный фасад храма прозрачным. Так он сможет следить за действом. Третьей нитью он соединился с Вийоном. Дух укрывался среди редкого кустарника под периптером.

«Защити ее, если понадобится», – велел Нэй.

* * *

Кильватерные колонны рассыпались, как фигуры в биллболе. Суда спешили уйти подальше от обреченного фрегата. Храбрые северяне мгновенно растеряли свой пыл. Нэй представил чертовых наблюдателей, вельмож, подавившихся от радости бутербродами, белокурых принцев и принцесс в безопасных корзинах аэростатов. Сегодняшний праздник обещал быть особенно увлекательным, зрелищным и кровавым.

Акватория пустела стремительно. Остались брошенные лодчонки и пара догорающих люггеров. Фрегат бился, словно ныряльщик, пойманный створками тридакны, людоеда-моллюска. Команда сгрудилась на баке. Только что смерть вышла из Реки и забрала их капитана, а заодно добрую дюжину матросов и мичманов.

Щупальце, обрушившись на корабль, смело кричащих людей, срезало фок-мачту со стеньгой и вантами. Паруса накрыли шкафут.

– Кракен! – вынес приговор окровавленный канонир.

Нэй и Алтон не сговариваясь пробежали по палубе к шканцам.

«И почему именно этот фрегат из стольких возможных?» – злился колдун.

Среди бочек, ведер и лафетов пировали, лакая кровь, лярвы – бородавчатые, гнусные, безвредные.

Настоящая опасность пришла из глубин акватории. Это был не кракен, но, возможно, у чудовища внизу имелись далекие родственные связи с кракенами.

В каких-то ста футах от фрегата пылал люггер. Другой люггер лежал на боку в паутине такелажа, бесстыдно демонстрируя днище. Зверина, резвящаяся в отсветах пламени, была не меньше люггера. Студенистая масса, громадный раздувшийся червь цвета речной волны. По бокам от округлой головы трепетали бесконечные щупальца, два устрашающих пучка, как адская пародия на человеческие руки. Щупальца украшали смертоносные клыки.

В детстве настольной книгой Нэя был бестиарий Дардона и Гвиди. Гравюра на форзаце изображала хищника северных вод.

– Что это такое? – ахнул Алтон, напоминая, что нынче Нэй спасает не только собственную шкуру.

– Тролльвал, – ответил колдун сквозь стиснутые зубы.

В колышущейся массе студня появилось темное пятно. Оно выплыло из недр слизи – внутри того выроста, что мог считаться мордой чудовища. Монструозный деформированный череп, костяная коробка, свободно перемещающаяся в слизком организме, как и говорили Дардон и Гвиди.

Тролльвал готовился к повторной атаке.

Нэй отпрянул от поручней, увлекая за собой злосчастного сопляка.

– Он не успокоится, пока не разрушит корабль.

– Но мы не можем сбежать, – возразил Алтон. – Здесь же люди!

Нэй посмотрел с неприязнью на перепуганных матросов. Многие убрались в трюмы, что означало для них верную гибель.

– Вы когда-нибудь убивали тролльвалов? – Алтон заглянул Нэю в глаза.

– До десятка за день, – пробурчал колдун, собираясь с мыслями. – Хорошо, – сказал он наконец. – Почему бы и нет.

Кто-то из северян – или то был наемник? – идентифицировал в Нэе легендарного победителя кракенов. Изъеденные порохом физиономии озарила надежда.

– Слушай меня. – Нэй подтолкнул маркиза к борту со стороны, так и не поучаствовавшей в бою. На воде покачивалась, маня, гондола. Чуть левее, брошенный экипажем, виднелся изящный десятипушечный тендер. Его формы, его обводы говорили о ходкости, но вот беда: перед боем команда убрала паруса. – Заберись на тот корабль, – сказал Нэй. Алтон открыл было рот, Нэй зашипел: – Урок номер девять!

– Что за урок номер девять? – озадачился маркиз.

– Забудь. – Нэй подумал о Лите: хорошо или плохо, что она сейчас не с ним? – Ты хотел доказать свое мужество. Что ж, внимание дармоедов в зрительном зале приковано к твоей персоне. Помнишь, как поднимать паруса?

– Конечно!

– Готовь тендер и становись к румпелю. Тебе помогут големы.

Алтон облизал потрескавшиеся губы. Фрегат качнулся, встретившись лоб в лоб с самым гадким из обитателей бестиария. И Мокрого мира вообще. Нэй схватил за плечо молодого маркиза. Заглянул в его голубые глаза и не увидел там ничего доставшегося от Маринка.

– Давай, пацан!

На ходу сплетая нити, Нэй ринулся через полубак. Глиняные гондольеры уже шли подобрать Алтона. Вийон рассказал, где сейчас находится тролльвал. Третьей нитью Нэй прощупывал фрегат в поисках ментальных сущностей. Сначала попадались лишь лярвы, но внезапно «удочка» затрепыхалась в руках.

Эй, ребята, выручите?

Чего надо? – ворчливо поинтересовались совершенно одинаковые карлики-старички, выбираясь из-под тлеющего паруса. Голые, с остроконечными головами, невидимые для голосящих северян. Клаутерманы, корабельные домовые. Когда-то, рассказывал Близнец, их было много – по пять штук на судне, но со временем популяция незримых докеров и речников сильно сократилась.

Потушите пожар и принесите-ка мне гранаты.

Да иди ты! – забурчали клаутерманы. – Еще чего! – и пропали в пороховом погребе.

Цепляясь за бизань-ванты, Нэй запрыгнул на фальшборт.

Тролльвал примерялся к фрегату переплетенными отростками. Частью незанятых щупалец он подтаскивал к себе трупы речников. Череп свободно кувыркался в студне, как дети Оазиса на батуте.

– Эй ты! – Нэй вынул из кармана сморщенный пузырь, который тотчас надулся в ладони до размеров яблока. Пузырь мерцал изнутри оранжевым светом. – Лови!

Нэй послал снаряд в чудовище. Пузырь взорвался, не достигнув цели, но оплескал страшное рыло жидким огнем. Тролльвал взревел. Отростки выстрелили в наглеца.

* * *

Заклинание прозрачности растворило портик и часть храмового фасада. Нэй видел Литу, медленно идущую в полумраке. Слышал ее дыхание, доносящееся из раковины. Утро было безоблачным, солнце согревало двускатную крышу и втыкало свои лучи в прорехи. Между тонких световых столбов двигалась Лита, грациозная, словно кошка.

Нэй улыбнулся, провел пальцами по подбородку, приглаживая несуществующую бороду.

– Воняет, – пожаловалась Лита.

Продолговатая целла упиралась в разрушенный алтарь. На месте культовой статуи громоздилось что-то бесформенное.

– Драный ерш! – возмутилась Лита, отворачиваясь. – Рыбьи внутренности! Пятьдесят фунтов гнилой требухи, не меньше!

– Осквернение, – пробормотал Нэй.

– Знаешь, чего бы мне сейчас хотелось?

– Выйти на свежий воздух?

– Нет. Ткнуть тебя физиономией в эту гадость.

Лита подобрала камень, повертелась, напружиненная. Через минуту ее мышцы расслабились, и она пнула сапогом груду мусора.

– Становится скучно.

– Не теряй бдительности.

В ракушке чертыхалось и сопело.

– Я тут вспомнила, – вдруг произнесла Лита. – Я рассказывала тебе про мою маму?

– В общих чертах.

– Моя мама родилась в Вагланде. Ты там бывал?

– Конечно.

– Правда, что там очень красиво?

– Неплохо.

– Ты так интересно все описываешь, Нэй. Почти как мой сосед Билли Коффин. «Неплохо». «Большие дома». «Люди». Заслушаешься.

– Вагланд – опасное место, – сказал Нэй. – Красота его архипелагов обманчива, как и подчеркнутая вежливость обитателей. Каждый третий вагландец колдует, это не запрещено законом. Но опаснее их сосновых лесов только их женщины. Они сводят с ума.

– Как та принцесса, что свела с ума покойного маркиза?

Нэй подумал о старшем сыне Маринка, каким он стал после свадебного путешествия. Вагландцы не признавали Творца Рек, их боги жили в лесных чащобах, и потому этот бледнолицый светловолосый народ был чужд Нэю. В отличие от солдат с острова железных повозок, вагландцы все же служили Гармонии, но как-то совсем по-своему.

Вийон сообщил, что опасность близко. Нэй приказал духу приготовиться. И проговорил как ни в чем не бывало:

– У тебя длинный язык, дочь Альпина. Судьбы знати не касаются плебеев.

Лита помолчала, изучая уплотнение мрака за алтарем. Но долго молчать она не умела.

– Мои родители были самой странной парой, которую можно вообразить. Отец – такой приземленный, малословный, тихий. А мама… она была словно ветер. Носилась в облаках. Я даже не представляю, как она жила в нашей хибаре. Она должна была постоянно врезаться в потолок.

Нэй скорее догадался, чем действительно разглядел: Лита дотронулась до лакированного медальона, Человекомыши.

– Сейчас я думаю, мама и не жила в нашем домишке. Она… находилась сразу везде: в глубине Реки, в рощах Оазиса, в поднебесье. Только не дома. Она любила повторять: «Мы можем быть кем угодно». А папа так сердился. Он не понимал, как это. Если родился рыбаком – ты рыбак, и точка.

Нэю хотелось дослушать откровение Литы. Столь редки были моменты, когда она не дерзила и не ерничала. Но из теней над алтарем вылупилось что-то большое и многоногое.

Лита застыла спиной к гостю. Вернее, к хозяину Кавел-Уштья.

– Оно позади, да?

– Боюсь, что да.

Шесть суставчатых лап плавно опустились на растрескавшийся пол. Лита оглянулась.

– Щучий потрох! Георг Жаба Нэй, это что за черт?

Паучьи лапы длиной в добрых шесть футов удерживали сморщенное, напоминающее хризалиду тело. Венчали конечности клешни величиной с садовые ножницы. Из отворенного – человеческого – рта капала вязкая слюна, и россыпь черных глаз буравила Литу. На южных островах Нэй видел крабов-пауков, но эта особь была гораздо крупнее, и Нэй порадовался, что ветерок не доносит до него тошнотворный запах твари.

«Жди», – сказал он сжавшемуся Вийону.

Краб-паук встал на дыбы и заслонил собой Литу.

* * *

Нэй прыгнул на выбленки, стал подниматься по вантам… Подошва соскользнула. В последнюю секунду Нэй ухватился за абордажные сетки, закрепленные за ноки реев. Повис, болтая ногами, подтянулся. Щупальце раскромсало тросы, едва не лишив колдуна ступни.

Бестолочь! – окликнули придворного колдуна. Клаутерманы пнули босыми ножками ящик, полный гранат. – Цветы тебе на могилку не принести?

Спасибо, парни. – Нэй отпустил нить. Человечки пропали. Нэй распихал по карманам кругляши, начиненные порохом и железной стружкой. Парочку гранат стиснул в пальцах. Установил связь с големами. В голове возникла картинка: промокший до нитки Алтон на борту тендера возится с парусами. Славно заскрипели блоки, расправились грот и стаксель.

– Молодец! Молодец, сопляк!

Северяне очнулись наконец и вернулись к пушкам. Пробанивали, заряжали, досылали снаряды, стыдясь своего малодушия. Загремели выстрелы, но враг был слишком близко, и ядра, перелетая, хлопали о воду.

Простейшим заклинанием – первым освоенным на уроках Галля – Нэй поджег фитили.

– Щучий потрох! – Он скопировал интонации Литы. – Поносный ерш!

Гранаты шлепнулись на спину тролльвалу и взорвались, взметая фонтаны студня. Рычащий зверь и не думал подыхать. Щупальца били по фрегату, срезая до основания фальшборты и оставляя от комингсов щепки, но Нэй был проворнее. Его обдавало сквозняком и деревянной крошкой. Половина миссии выполнена – Нэй заманил тролльвала к корме корабля.

– Сопляк, чтоб тебя!

Колдун ненавидел холодную воду, но альтернатива отсутствовала. Дернув незримую ниточку, он сцепил на затылке руки и рыбкой сиганул через фальшборт. Почувствовал в полете, как Вийон прыгнул на спину.

Соленая река приняла Нэя в свои объятия. Июньская, северная, пробирающая до костей. Шпага на перевязи тащила вниз. Грудь распирало от холода, словно воздух, набранный в легкие, стал кусками льда. Нэй поплыл вслепую, доверяя Вийону, и спустя вечность глиняные лапы нащупали его и втащили на шкафут.

– Георг! Как вы?

– Бывало хуже. – Нэй мысленно гаркнул на неповоротливых големов. Двое заняли места на веслах, третий выволок тяжеленную восьмифутовую пушку на бак и присоединился к братьям. Алтон стоял, широко раздвинув ноги, у румпеля. Сын герцога? Смешно же – обыкновенный матрос!

Тендер шел кренясь от ветра, под форштевнем пенилась Река.

– Пойдем на таран. – Нэй поймал глазами болтающиеся в небе аэростаты. – Потрафим принцам.

– Ух. – Алтон вытер пот. – Я готов!

«Не боится, сопляк!»

Нэй невольно улыбнулся. Подобрал пороховой картуз, войлочный пыж, запальную трубку. У ног перекатывались ядра.

– Как в детстве! – воскликнул Алтон. Его лицо было свирепым и взрослым. – Как в детстве, Георг!

Нэй не стал спрашивать, что тот имеет в виду. Вряд ли малыш Алтон встречал тролльвалов в дворцовых покоях.

Прямо по курсу тролльвал огибал фрегат. Щупальца извивались с такой скоростью, что Нэй вспомнил винты летающих акул.

– Идет, сволочь!

Нэй забил в ствол картуз, закатил ядро, сунул пыж – уплотнил. Через запальное отверстие в казенной части пушки проткнул картуз пробойником, вставил запальную трубку и навел ствол на приближающуюся зверюгу. Различил череп, мечущийся внутри студня. Слишком ненадежная цель, но если стрелять в упор…

– Право руля! Так держать, братец!

Магические клейма на парусах тендера гарантировали попутный ветер. Алтон что-то кричал. Щелчком пальцев Нэй высек магическую искру и поджег запальную трубку.

Тролльвал поднялся над водой на десять футов, его тень почти достигла судна. Череп оказался в середине прицела.

Пушка вздрогнула и откатилась – звук выстрела был едва различим за ревом чудовища.

Прежде чем дым заволок глаза, Нэй увидел огромную дыру там, где секунду назад был череп тролльвала, дыру в круглом рыле, осколки костей в студне и расплывающийся серый мозг.

Тендер врезался в тролльвала, прошел навылет, как пуля. Нэя снесло с палубы, он кувыркнулся и плюхнулся в воду. Но даже Река не смыла слизь – казалось, он искупался в топленом собачьем жире. Нэй вынырнул и закашлял, тщетно оттирая щеки. Вийон оседлал темечко колдуна. Шерсть духа слиплась.

– Алтон! Алтон!

Нэй звал маркиза, пока големы затаскивали его обратно на тендер. И выдохнул, заметив над фальшбортом русую голову сопляка.

«Нет, – смилостивился Нэй, – какой же он сопляк. Герой… Сумасшедший герой».

Паруса обвисли, выпачканные студнем, и палубу залило рыбным холодцом. Позади бесформенный глобстер покачивался на волнах. Щупальца дохлого тролльвала сворачивались клубками.

– Георг! – Сидящий в луже Алтон напомнил Нэю одновременно Литу, победившую краба-паука, и самого себя, хвастающегося перед учителем первым триумфом. – Вы это сделали!

– Мы сделали.

– Мы?

Ветер донес до ушей овации. Нэй и Алтон синхронно посмотрели на фрегат. Северяне и наемники аплодировали, стоя на поручнях. Без сомнения, так же аплодировали и вельможи в амфитеатре, и принцы в корзинах аэростатов.

– С Днем Творца, Алтон.

– И вас, Георг. – Маркиз повернулся к Нэю. – Вы объясните отцу, что я – хороший матрос?

«Глупый мальчик», – улыбнулся колдун.

– Быть хорошим матросом – не фокус, – сказал он. – В мире так много хороших матросов, канониров и плотников. И так мало хороших правителей.

Знай Алтон, что подобной крамолой Нэй делился лишь с Элфи Настом, к тому же давным-давно, он прислушался бы к негромким словам колдуна.

* * *

От грохота заложило уши. Храм выкашлял облако пыли, словно исторг из своих недр само зло. Колыхнулся ил на арке, и в святилище полился свет. Нэй, отмахиваясь от пыли, пронесся между обглоданных колонн и застыл, удивленный.

Лита сидела на алтаре, чумазая, но до щемящей нежности прекрасная. Замшевая шапочка съехала к виску и оттопырила ушко. Бахрома свисла на лоб, Лита сдула ее и спросила, сияя:

– И как?

Нэй осмотрелся. Из-под завалов, бывших минуту назад кровлей храма, торчала сломанная суставчатая лапа. Стропило, падая, размозжило краба-паука, превратило в лепешку. Солнце озаряло святилище, испепеляло тьму.

Потрясающе! Разве можно односложным заклятием обрушить камень? Пожалуй, и трех нитей было бы маловато, а подмастерья не владели тремя магическими приемами сразу.

– Ничего сложного, – сказала Лита, прочитав замешательство на лице учителя. – Поняв, что выход заблокирован, я стала искать помощь. Вокруг не было ни зверей, ни птиц, и я вспомнила, что ты говорил про очаг.

– Очаг силы! – воскликнул Нэй. – Ты взяла энергию у местных духов?

Лита улыбнулась, бахвалясь. Только что на глазах могучего колдуна хрупкая девчонка угрохала краба-паука крышей!

– Не совсем, – сказала Лита. – Я выискивала следы божества, которому поклонялась здесь Колодезная Пег. Но Потоп вымел из храма даже намек на его эманацию. И когда эта гадость почти достала меня… когда ты смотрел с безопасного расстояния, как я гибну…

Вийон вынырнул из обломков и запрыгнул на колени к Лите. Она принялась тискать его, и предательский дух подставил мягкий животик девичьим пальцам.

– Так вот, меня осенило. Ты не говорил о таком, но я почувствовала, что это мой шанс. Кавел-Уштье, как и любой остров, кишит микроорганизмами. Они хранят коллективную память о буре тридцатилетней давности. И эта память сильна. Я взяла ее – это было как проглотить стихию. Я направила ментальные волны в потолок.

Скажи ей, что мы всегда были рядом, – попросил Вийон.

Нэй промолчал. Он смотрел сквозь дыру в кровле на вернувшихся чаек.

– Не похвалишь меня? – прищурилась Лита.

– Противник был хлипким. Но ты все равно справилась неплохо.

Лита хохотнула – будто отрыгнула – и спросила, принимая серьезный вид:

– А что такое «нимфолепсия»?

– Это болезнь, меняющая плоть и кости. Говорят, те, кто услышал пение нимф, превращаются… в разное.

– Например, в гигантских крабов?

– Ты считаешь…

– Колодезная Пег мне сказала. Эта тварь была человеком. Шпионом. Его послал… погоди, я вспомню… Роа?

Нэй заморгал:

– Руа? Генрих Руа?

Занятно: вчера на приеме во дворце Нэй думал о старом герцоге Полиса, герцоге, с которым так жестоко расправился Маринк.

– Нет, не Генрих… Балтазар.

Веки Нэя захлопали чаще:

– Колодезная Пег, мертвая отшельница, говорила про Балтазара Руа?

– Ага. И кто он?

– Брат герцога Руа, казненного тридцать четыре года назад. Балтазара Руа изгнали из Сухого Города, запретив появляться в территориальных водах Союзных Островов. Милорд полагает, он кормит раков за чертой Реки.

Лита ухмыльнулась:

– А там, в Оазисе, тот еще гадюшник, я права?

Нэй решил не комментировать дерзкое высказывание.

– Значит, по словам старой ведьмы…

– Она не любит, когда так говорят…

– …Балтазар Руа послал в Полис шпиона?

– Да, но по дороге шпион столкнулся с нимфами и… остался жить на Кавел-Уштье, питаясь рыбной требухой.

Нэй погрузился в раздумья. Наблюдал, как Лита играет с лаской. Почесывая мягкую шерстку, девушка передразнивала наставника:

– Ты справилась неплохо. Не то чтобы идеально, но неплохо по моим жабьим меркам…

– Лита, – кашлянул Нэй, – до того как краб вылез, ты рассказывала про мать. Про то, что каждый может быть, кем захочет. К чему ты вела?

– О. – Лита опустила Вийона на пол. – Я просто вспомнила, что ты говорил про того паренька… младшего сына Маринка.

– Про Алтона.

В голове зазвучал голос герцога: «Алтон не должен попасть на этот турнир. Отвечаете головой!»

– Раз он хочет быть матросом – это его право.

– Боюсь, – улыбнулся Нэй, – такие вопросы решать милорду.

– Дети не являются собственностью отцов. – Щеки Литы вспыхнули гневным румянцем. – Не важно, что ты родился во дворце, что десяток нянек мыли твою задницу. Если мечтаешь о жизни обычного речника…

– Какое тебе дело до маркиза? – перебил Нэй.

– Маринк велел тебе вернуть сына. Я представила, что мой отец нанял бы жабу вроде тебя вернуть меня в Кольцо.

– За кой шиш? Ну ты сравнила! Дворец и свою хибару.

– Мы оба, – твердо сказала Лита, – ошиблись местом рождения. Но мы можем менять судьбу. Становиться матросами или подмастерьями главной жабы Полиса. Служить Маринку или своей совести.

– Моя совесть – Гармония. – Нэю вдруг осточертел этот разговор. Он побрел к выходу, к бухточке и лодке на отмели. Завтра он – надо будет, силой – притащит сопляка во дворец. А после переговорит с Артуром Сорелем, бывшим начальником речной стражи, и потребует заново прочесать прибрежные островки на предмет неучтенных соседей.

– О, вы так милы, – сказала Лита, склоняясь к ряске в бассейне. – Пустяк. Мне это ничего не стоило. И да, простите, что не представились сразу. Я – Лита, дочь Альпина. Этот малыш – Вийон. Кто? Тот надутый мужлан? Жаба, да. Так его и зовут. Жаба Нэй.

Шагающий по плитке колдун тяжело вздохнул.

* * *

Остров материализовался из неправдоподобного густого тумана. Только что там клубилась молочно-белая мгла, и вот перед гондолой возвышаются монолитные плиты.

– Побыстрее, – прикрикнул худощавый темноволосый мужчина, стоящий на носу лодки. Гребцы, безмолвные и безропотные, заработали веслами. В грозной тишине скрипели уключины и пенные волны разбивались о валуны.

«Лингбакр», – зачарованно подумал брюнет.

Остров-крепость производил неизгладимое впечатление, хоть и был в разы меньше Полиса. Камень одевал его как броня; никакого пологого берега, стены взмывали из воды и полностью окольцовывали город. Над куртиной рос горб из темных, порченных непогодой коттеджей. Дома располагались так плотно, что кровли наезжали друг на друга, ни дать ни взять черепичная шапка великана. Судя по всему, остров имел форму купола, сплошь утыканного непритязательной архитектурой. Точно сказать было нельзя, мешали внешние оборонительные стены. Внизу, у воды, чернели запертые ворота доков, готовых изрыгнуть наружу маневренные корабли без опознавательных знаков. Остров ощетинился бетонными сваями, как войско, сомкнувшее щиты, – копьями. Единственный вход был узким и головокружительно высоким.

Нос голубой гондолы указывал прямо на него. Гондольеры – кряжистые зомби, детище колдуна Номса Махаки – не отдыхали сорок часов.

Брюнет так много слышал о Лингбакре, но не предполагал, что легендарный остров находится всего в двух сутках пути от Полиса. Замаскированный вечным туманом и магией…

Внимательный взор сфокусировался на балкончиках, протянувшихся вдоль куртин. Там выстроились люди, и чем ближе подплывал брюнет к Лингбакру, тем четче их видел.

Не стрелки или лучники, нет. Безоружная стража. Согбенные старики и дряхлые старухи, они уцепились крючковатыми пальцами за перила, остолбенели точно статуи.

Они были слепы. Дюжина чернокожих слепцов.

Зрительная труба продемонстрировала глаза, затянутые катарактой цвета тумана. У других верхняя часть лица пряталась под грязными повязками. У третьих вовсе не было глаз, лишь провалы пустых глазниц. Ветер трепал седые патлы, звенел медальонами, массивными серьгами и кандалами. Стариков приковали к балкону толстой цепью.

Слепые колдуны охраняли крепость, творили магию без сна и покоя. Всё, как говорил Аэд Немед, придворный травник.

Брюнет всматривался в узкий зев ворот.

Его, конечно, давно заметили.

Воины в старомодных кирасах следили с причала.

– Сушите весла, – сказал брюнет. Зомби подчинились, гондола ткнулась в причал, похожий на язык остывшей лавы.

– Я…

– Вас ждут, – перебил офицер, судя по акценту, северянин. Лингбакр давал приют всем, вне зависимости от происхождения. Взамен он требовал преданности и готовности умереть за вождя.

Улица змеилась по крутому склону, обрамленная угрюмыми, словно выпачканными сажей, коттеджами. В щелях между булыжником копошились черви. Брюнет карабкался вверх и чувствовал взгляды из-за дырявых гардин и покосившихся ставен.

Лингбакр был прямой противоположностью жизнерадостного и сытого Оазиса. Клоакой, городом падальщиков.

Брюнет нащупал позолоченную рукоять автоматического пистолета, подаренного на пятидесятилетие герцогом Маринком.

Брюнета звали Артур Сорель, и всю свою жизнь он служил Гармонии… служил так, как ее понимал. На его глазах официальную трактовку Гармонии переписывали дважды, подстраивали под двух разных властителей. Сорель считал, что смерть любого из его работодателей ничто по сравнению с Высшим Смыслом: смотреть, как течет Река, и поспевать за течением.

Сегодня течение занесло Артура Сореля, главу тайной полиции, в логово заклятого врага Полиса.

Улица заканчивалась у подножия стрельчатого здания, похожего на Храм Распятого. Сорель толкнул кованую дверь и переступил порог.

Пучина поглотила дни, когда в храме служили мессы. Теперь тут находился пропахший мойвой трактир, и Сорель подумал было, что заблудился, но увидел на стене портрет Генриха Руа, а под портретом – тучное тело и круглую лысую башку Балтазара Руа.

– Сэр. – Сорель почтительно склонил голову.

Руа махнул рукой, подзывая. Самопровозглашенный король Лингбакра облачился в простые рыбацкие штаны и несвежую батистовую рубаху, очки с прямоугольными дымчатыми стеклами прятали колючие глазки. По прикидкам Сореля, брату казненного герцога было лет шестьдесят.

Не только место, выбранное для аудиенции, но и его обитатели показались агенту, мягко говоря, странными. У колонны хлебала мутное пойло безобразная толстуха со шрамами на щеках. В накидке из шкуры селки, с металлическим стержнем, пропущенным сквозь носовую перегородку, она напоминала ожившее чучело. Не менее колоритным было существо, сидящее возле закопченного окна. Расшитый серебряной нитью камзол диссонировал с уродливой нечеловеческой мордой. По чешуе, шишкам на черепе и вертикальным зрачкам Сорель опознал сектанта, члена Змеиного Клана. Тупые и смердящие клановцы захватывали беззащитные деревни и стоянки браконьеров, приносили Речной Змее жертвы: девственниц, детей.

Вряд ли толстуха в шкуре селки была девственницей. Она не интересовала клановца, равно как и визитер. Когтистыми лапами сектант перебирал содержимое миски – жуков и пиявок.

Сорель пересек помещение, стараясь не выказывать эмоций, рождаемых ароматами и физиями здешних обитателей.

– Артур. – Аристократическая кисть агента исчезла в лапище Балтазара Руа. Сорель задался вопросом: захвати Руа власть в Полисе, переделает он дворец Маринка под трактир? – Как добрались?

– Быстрее, чем предполагал.

– Хвала Реке.

Под мышками Руа растекались пятна пота. Рубашка трещала на выступающем животе. Но в его взгляде, в жестах было столько властности, что Сорель невольно проникся уважением. В нем заговорила кровь трех поколений служак, верных псов своих господ. Да, пожалуй, Сорель примет сторону изгнанника. Пока Гармония благоволит Лингбакру, пока на горизонте не возник более успешный претендент на трон.

Этот, с жирными пальцами кабацкий король был приятнее и понятнее Артуру Сорелю, чем Маринк или напыщенный Томас Дамбли из Палаты министров.

А если совесть обращалась к агенту голосом покойного отца, он вспоминал Левиафанову ночь и себя, двадцатипятилетнего, созерцающего детские трупики у главных ворот.

Маринк переиначил законы и попрал Гармонию, а Творец Рек утопил почему-то нищих и убогих. О тех трупах, о голубоглазом малыше с разбухшими ручками думал Сорель тридцать четыре года, за неимением другого хозяина исполняя приказы милорда.

– Познакомьтесь с моими друзьями. – Руа хлопнул по столу, задребезжали рюмки. – Зеленозубая Дженни – командор объединенного пиратского флота, избранная законным голосованием зимой.

Толстуха оскалила клыки, действительно зеленые, будто она ела траву. Заманить в союзники флибустьеров – дорогого стоило. Сорель оценил, галантно приподнял шляпу.

– Блоха, – пророкотала Зеленозубая Дженни прокуренным басом.

– Никаких манер, – добродушно рассмеялся Руа. Сорель нахмурился. Почудилось, что под батистом от брюха к груди Балтазара что-то проползло.

– Посол от Змеиного Клана, – рекомендовал Руа человека-рептилию. – Вы в курсе, у них не бывает имен. Я зову его Бобби.

Бобби заграбастал и отправил в пасть жменю жуков.

– Сполоснете горло?

Сорель окинул быстрым взором грязную посуду и вежливо отказался.

– Тогда перейдем к делу. Обсудим политику, как должно трем мужчинам.

Под третьим собеседником, понял гость, подразумевался Генрих Руа, написанный маслом на морщинистом холсте.

Сорель докладывал тем же тоном, каким отчитывался перед Маринком, о настроениях в Оазисе и союзных городах, о северянах, которые не придут на помощь Полису, а будут равнодушно наблюдать за сменой власти.

– Вагланд?

– О нет, – улыбнулся Сорель, – их заботят лишь они сами.

– Однажды они сослужили нам добрую службу. – Руа намекал на судьбу молодого маркиза Батта. – А что же Калькутта? Словяки?

– Сложно прогнозировать. Велики шансы, что раджа предпочтет нейтралитет. Словяки готовы драться хоть с Левиафаном, а царица Чернава захочет испробовать в бою новые ладьи. Но Калькутта и Мокроград далеко. Нужно опередить их.

– Хорошо. – Руа макнул палец в рюмку, облизал его и причмокнул. Темный холмик опять взбугрился под батистовой рубахой. – Что насчет Совета тринадцати?

– Не все так радужно. Аэд Немед поддержит бунт, и Махака со своими зомби. Большинство колдунов трусливы, они пересидят катаклизмы в подвалах, не станут путаться под ногами. А четверых из тринадцати никто не видел целую вечность: возможно, Улаф Ус и старцы давно сгнили под землей. Но есть те, кто по-настоящему предан нынешнему правителю. На его сторону встанут Клетус Мотли, Юн Гай, Георг Нэй… – Холмик задергался под тканью, будто реагируя на последнее имя.

– Нэй, – повторил Руа, как бы между прочим погладив себя по груди. – Я помню его учителя. И я читал книжку… Джон Бабс, да?

Сорель скривился, выказывая свое отношение к макулатуре борзописца.

– А мне понравилось, – буркнул Руа. – Увлекательно. Георг Нэй… Славный парнишка, жаль, он по иную сторону баррикад.

Сорель не успел даже вообразить Нэя в компании мятежника, Зеленозубой Дженни и клановца. Из ворота батистовой рубашки высунулась острая черная мордочка.

– Кажется, мой друг не согласен с нашей оценкой мистера Нэя.

– Это… дух?

Сорель присмотрелся к крысе, гнездящейся на шее Балтазара. Руа почесал грызуна за ушком, полупрозрачным, пронизанным красными артериями.

– Блуждающий дух, – с теплом в голосе сказал Руа. – Нашел новое гнездышко.

– Не фамильяр ли это Элфи Наста?

– У вас прекрасная память, как и полагается главе секретной службы.

– Я думал, что фамильяры служат только колдунам.

– А я и есть колдун! – Руа щелкнул пальцами – и, как по волшебству, плохонькому кабацкому волшебству, из глубин трактира выскользнул здоровенный детина с бутылью. Он наполнил рюмки, стоящие перед хозяином, и – ведь руки трактирщика нещадно дрожали – заодно оплескал стол.

– Ерунда! – прервал Руа заикающиеся извинения. – Чем не магия, а? – Он проглотил содержимое двух рюмок подряд. – И потом, – Руа вытер губы воротом рубахи, – у моего осиротевшего друга особые счеты с Нэем. Поверь, этот крысюк дает порой бесценные советы.

«Творец, – мысленно взмолился Сорель, – куда я попал?»

Зеленозубая Дженни шумно харкнула на половицы. Клановец чавкал, и по подбородку его сочилась белесая жижа. Крыса предателя Элфи Наста юркнула под рубашку Балтазара Руа.

– Совет тринадцати, если позволите выразить мое мнение, не так важен для нас, как Палата министров. Маринк долго запугивал ее представителей, он воспитал потенциальных врагов. Сейчас они молчат, но достаточно искры…

Сорель отринул сомнения, он снова оседлал коня, рассказывая о парламенте, влиятельной фигуре кардинала-педофила Галля и о его препирательствах с Маринком. Это походило на шахматы или математику. Сорель обожал логарифмы и задачи из сферической тригонометрии.

– …министр Дамбли ради своего кресла пойдет на все. С его помощью ваше восшествие на престол станет легитимным.

– Престол займу не я. – Губы Руа изогнулись в обманчиво простоватой улыбке. Холодные умные глаза буравили переносицу агента.

– Не вы?

– О, я стар для этого. После смерти Маринка и его младшего сына герцогом Сухого Города станет маркиз Батт.

Сорель не совладал с эмоциями. Перед внутренним взором возникли подвалы Северо-Западной башни, куда однажды привел его Аэд Немед. Сырые казематы, решетка, и за прутьями – горящие белым огнем бельма. Наследник престола, официально умерший маркиз Батт в кромешном мраке царапал ногтями стену. Любовь к вагландской принцессе стоила парню разума и души.

– Сэр! Боюсь, маркиз… не вполне человек.

– Это именно то, что нужно Полису, – сказал Руа. – Хаос. Вы знаете, что такое хаос?

– Сэр?

– Хаос – излюбленное дитя Гармонии. Мы убьем отца и коронуем безумного сына. Пожалуй, в первую очередь стоит вычеркнуть из игры маркиза Алтона.

Сорель понимающе кивнул. Мальчик, околдованный кораблями и странствиями, – лишняя фигура на шахматной доске. Грязная работа… Сорели никогда ею не гнушались. Во имя Гармонии в любом обличье.

– Да, еще. Внедрите своего человека в Совет Кольца.

– О. – Агент помахал в воздухе кистью. – Совет Кольца – это показуха. Они ни на что не влияют.

– Позвольте не согласиться. – Руа поднялся из-за стола, вырос над гостем на добрый фут. – Маринк превратил рыбаков в рабов. Но разучились ли они ненавидеть? Забыли ли жертву, принесенную милорду Левиафановой ночью? О нет. Ненависть – это хворост. Распространите среди голытьбы листовки. Напомните о страданиях, пускай они спросят себя, во имя чего умирают? Если Полис не сдастся, Кольцо откроет нам ворота, и мы отдадим райские сады на разграбление нищим.

Сорель молчал, и, прочитав замешательство на его бледном лице, Балтазар Руа негромко произнес:

– Это неостановимо, Артур. Это новая Гармония. Прекрасная и беспощадная.

Трупы детей в ледяной воде, голубоглазый ребенок, чье-то дитя. Сорель ковырнул старую рану и тем укрепился в собственной правоте.

– Да, сэр, – сказал он. – Во имя Гармонии.

Задумчивый, он шел по мощеной улочке, и дома скрипели ставнями, перешептывались тенями, щелкали ружейными затворами. Во рту стоял неприятный привкус, словно Сорель ел жуков или целовался с Зеленозубой Дженни.

На причале солдаты подносили спички к волосам зомби и поджигали их, хохоча.

Три поколения Сорелей верой и правдой служили сами себе, и три следующих поколения повторят путь предков, если на то будет воля Творца.

Глава тайной полиции Полиса вдохнул полной грудью, вгляделся в свинцовые облака… и только теперь понял, что остров движется.

Что Лингбакр плывет на север, окуренный туманом.

6. Две злые рыбки

Зал собраний находился на последнем этаже Южной башни, так что Георгу Нэю, придворному колдуну, нужно было всего-то покинуть опочивальню и взобраться по крутой лестнице. Округлое помещение с высокими потолками вмещало чертову дюжину причудливых резных тронов; Нэй чувствовал себя не в своей тарелке на жестком и неудобном седалище. Троны составляли идеальное кольцо и крепились к стенам. Скрипучие механизмы поднимали их над полом на разную высоту, так что образовывалась спираль: от трона, висящего под самыми стропилами, до едва приподнявшегося на пару футов. Совет занимал места по старшинству. Внизу сидел Нэй. Верхний принадлежал достопочтенному Улафу Усу. Сегодня его трон пустовал, как и несколько других. Колдуны, которых в кулуарах называли «Четверо Старых», проигнорировали совещание, сославшись на занятость, но все понимали: эти четверо слишком дряхлы, чтобы покидать свои катакомбы. Учитывая, как давно их видели в последний раз, можно было предположить, что колдуны, чей возраст в сумме перевалил за полтысячи лет, прикованы к постели. Усталые, немощные, озлобленные, они медленно разлагались в полумраке и даже через фамильяров не поддерживали больше связь с суетным внешним миром: он не интересовал их. У каждого из четверых были в свое время подмастерья, но ревнивые, мнительные старцы отравили учеников, боясь конкуренции.

Нэй рассчитывал не дожить до такого жалкого существования.

Старшим после неявившегося квартета был Юн Гай, изрытый морщинами, но по-прежнему активный и бодрый. Десятилетиями он искал эликсир бессмертия, но не преуспел в начинаниях.

Спинки тронов венчали деревянные насесты, отведенные фамильярам. Духи сидели не шевелясь, лишь движения век и глаз отличали их от мастерски сделанных чучел. Над лысой макушкой Юна Гая застыл огромный манул.

Нэй обвел коллег взором. Кроме старцев, отсутствовал Каххир Сахи, посланный Маринком на Восточные острова. Восемь колдунов держали совет.

– Вы, наверное, уже слышали, – задребезжал Юн Гай. – Венона Банти, наш бывший батлер, погибла.

Новость стала неожиданностью для половины присутствующих. Колдуны зароптали.

– Разве Венону не заточили в Юго-Восточную башню? – спросил тощий и неопрятный старик в женском платье. Диана Гулд, создательница ритуальных кукол, – она сидела рядом с Юном Гаем, а пепельный ворон замер на насесте ее трона. Длинными ногтями Гулд поглаживала соломенную куклу. Кукла наблюдала за происходящим живыми влажными глазами.

– Аэд, – обратился Гай к травнику. – Не соблаговолишь ли ты посвятить нас в подробности случившегося?

Аэд Немед, зеленомордый колдун, копия своего фамильяра – жабы, оскалил звериные клыки.

– Венону нашла на рассвете стража. Она сгорела в камере. Осталась горсть золы.

– Но ты опознал ее?

Немед зарычал в знак согласия.

– В камере, – сказал травник, – творилось заклятие. Я думаю, Венона колдовала. Хотела сбежать, но нечаянно сожгла себя.

– Вы не можете этого знать, – подал голос Нэй.

Юн Гай посмотрел вниз с трона.

– Венона не была колдуньей, – вторил приятелю Гарри Придонный. Он варил лаки и составлял календари.

– Ах, бросьте! – фыркнул горбоносый и остроухий Титус Месмер. Трон, ныне им занимаемый, прежде был собственностью Уильяма Близнеца, и вместо хамелеона на насесте сворачивалась кольцами змея. Фамильяра Близнец забрал с собой на ту сторону Реки. Говорили, духи проводят колдунов прямиком к Творцу. – Запрет Палаты министров никого не останавливает! Сегодня любая кухарка колдует, чтобы не подгорел рыбный пирог!

Колдуны зашушукались, вспоминая строгие нравы былых времен.

– Три года, – сказал Клетус Мотли, – Банти без ключа отпирала башни. Уж пару заклинаний точно выучила!

Члены совета явились на собрание в повседневной одежде, и только Мотли, алхимик и астроном, облачился в серебряные доспехи. Серебряными были радужки его глаз, и мех его прекрасного волка отливал лунным светом.

На Георга Нэя новость о смерти Веноны произвела двоякое впечатление. Да, первая женщина-батлер Полиса была жестоким и подлым человеком, достойной дочерью северного народа. Мстительная, коварная, до безумия ревнивая – в конце концов, она чуть не угробила Литу, заперев ее в башне с эманациями утопленников. Нэй подозревал, что имелись и другие соперницы, хладнокровно устраненные северянкой. Но как управляющая Венона была бесценна – необходимые для магических процессов артефакты буквально доставала из-под земли. И в постели… Нэй вспомнил горячую плоть красавицы, соски – тверже камня. И это совершенное тело обратилось в пепел?

На днях Нэй навестил арестантку. Она не молила о пощаде, не шантажировала прошлым. Лишь спросила ледяным голосом, как поживает плебейка и не развела ли она вшей в башнях.

Несчастный случай? Или убийство? У Веноны хватало врагов, но Пыточная хорошо охраняется, и Немед не почувствовал злого умысла…

– Я всегда говорил, женщин нельзя выпускать из кухонь! – Гарри Придонный сжал крошечные кулаки. – Но не верится мне, что Банти, изворотливая гадюка, причинила бы себе вред.

– Расследование проводит лично Сорель. – Юн Гай поспешил прервать дискуссию. – Оставим домыслы. Речь не о том. Полтора месяца, господа, мы не можем выбрать нового батлера.

– Отложить избрание! – Жилистый негр, создатель зомби Номс Махака, забряцал украшениями. Нарушая регламент, заулюлюкал его павиан. Волк Клетуса Мотли презрительно поджал губы, копируя мимику хозяина. – Ввести в башнях комендантский час!

– Я солидарен с Номсом, – сказал Немед.

– Но, по вашим словам, – вклинился Нэй, – Банти сожгла себя сама. К чему тогда предосторожности?

– К тому, что в башнях развелось слишком много проходимцев. Вечером, гуляя по галерее, я наткнулся на вашу рыбачку. Она шастает по покоям как по Кольцу!

«Надеюсь, – подумал Нэй, – Лита не стала заикой, увидев в потемках зеленую морду Немеда».

– Лита – мой подмастерье, – сказал он вслух.

Гарри Придонный визгливо рассмеялся. Захлопал себя по груди.

– Простите ради Творца, – сказал он озадаченным коллегам. – Я вообразил девку, избранную придворной колдуньей. Девку здесь, в тронном зале.

Диана Гулд нахмурилась. Клетус Мотли коротко хохотнул, оценив шутку Гарри, а Номс Махака замахал посохом из берцовой кости великана. Юн Гай призвал голосовать. Единогласно решили отложить избрание нового батлера. А вот идею с комендантским часом никто, кроме Немеда и Махаки, не поддержал.

Нэй не особо вникал в обсуждение. Мысленно он переключился с Банти на Сореля. Глава «Черного кабинета» был честолюбивым человеком – слишком честолюбивым, чтобы Нэй мог ему доверять. И полнота власти, которой милорд наделил Сореля, Нэя беспокоила. Маринк опирался на тайную полицию, а не на армию и флот, и это задевало высокопоставленных военных Сухого Города. Нэй опасался, что однажды герцог утратит контроль над големом, им сотворенным.

– Продолжим, – сказал Юн Гай. – Несколько нечистоплотных провизоров были уличены в том, что продавали заезжим рыбакам порошки.

Согласно указу Маринка, лекарства предназначались исключительно для жителей Оазиса. За крепостными стенами дети умирали от холеры и туберкулеза (шестое правило Полиса: «туберкулез – мудрая болезнь, и лечить его – преступление против Гармонии»). Даже бестолковых рыбацких знахарок отлавливала полиция.

Нэй посмотрел сквозь Титуса Месмера и словно бы увидел на его месте мертвого учителя.

«Это нас не касается, – твердо сказал Уильям Близнец из прошлого. – Не забивай голову, мальчик. Колдуны выше мирских проблем».

Он и не забивал. После смерти Алексис он вообще разучился сопереживать людям. Или думал, что разучился, – до встречи с чертовой Литой.

«Интересно, где она сейчас?»

Юн Гай озабоченно докладывал коллегам:

– Благодаря Облачному Оку, смастеренному господином Нэем, стража поймала шестнадцать нелегалов – и это за неделю! Торговцы треской вывозят из Оазиса сладости! Хотя всем известно: леденцы и халва противопоказаны детям рыбаков.

– Будь моя воля, – сказал Немед, – я бы закормил их леденцами, чтобы захребетники передохли в лачугах!

– И кто же в таком случае будет поставлять на кухню ваших любимых устриц? Зомби Махаки?

Немед гневно зыркнул на Нэя.

– Ваш подмастерье, – съязвил Клетус Мотли. Мозг Немеда был не приспособлен для острот. – Судачат, она управляет земными и речными тварями.

– Неслыханно, – зашевелился Махака.

– Пускай устрицы сами, лапками, приходят в Оазис.

– Боюсь, – сказал Нэй, – у вас очень туманные представления о моллюсках.

– Вы-то про них нынче знаете всё.

Нэй и Мотли схлестнулись взглядами.

– Ну, будет! – проворчал Юн Гай. – Надо решить, что нам делать с нелегалами.

– Запретить голодранцам вход в Оазис. – Травник так косился на Нэя, словно младший из колдунов сам был жителем Кольца. – Пускай доставляют свои телеги к воротам.

– Наказать! – гаркнул Махака. – Отравить их колодцы! Заразить чумой!

Внезапно в разговор вступила немногословная Диана Гулд. Поглаживая куклу, она изрекла:

– Мужчины, вы действительно хотите окружить Оазис тысячами ненавидящих вас людей? Сильных людей с сильными руками, такими, чтобы тянуть из воды сети? Хотите врага пострашнее кракенов и пиратов?

– Чушь! – зарычал Немед. – Они не посмеют!

Некромант Махака перекрикивал своего павиана. Но Клетус Мотли, Титус Месмер и Юн Гай погрузились в невеселые раздумья. Неужто впервые они увидели в доведенных до нищеты рыбаках потенциальную угрозу?

– А ведь она права, – сказал в коридоре Гарри. Колдуны рассосались по подземельям. За Гарри и Нэем семенили их фамильяры. Утомившись от собрания, духи резвились и покусывали друг друга; енот Гром ловил пушистый хвост ласки. – И в кои-то веки, – сказал Гарри, – прав этот заскорузлый дурак Махака. Рыбаков надо покарать. Чтобы ни днем ни ночью они не забывали, кто их защищает.

«Защищает?» – хмыкнул саркастически Нэй. В отличие от приятеля он бывал в Кольце и видел жизнь «защищенных» граждан за стеной.

– Только ли рыбаков? – спросил Нэй, завязав предварительно узел и убедившись, что вокруг нет ушей. Нить показала контуры маркиза Алтона, ждущего у покоев.

– О чем ты?

– Например, о прихожанах Церкви Распятого. Они безропотно подчиняются кардиналу Галлю. А у Галля конфликт с милордом из-за того, что милорд отказывается провозглашать Распятого Человека и Бога-Голубя единственными верными божествами Полиса.

– Эти несчастные богомолы! – отмахнулся Гарри. – Галль – трусливый тощий извращенец, не больше.

– Несчастные богомолы внутри крепости… измученные бедняки снаружи… агенты, получающие команды напрямую от Сореля… и сторонники министра Дамбли. Кого мы начнем запугивать сначала?

– Георг, – прищурился Гарри. – Не знал бы я тебя, подумал бы, что твоя вера в Гармонию пошатнулась.

– Ни в коей мере, мой друг. Просто… недобрые предчувствия.

– Просто кого-то опечалила гибель красотки Веноны. Творец, как я рад, что уродился защищенным от похоти! Женщины – зыбучий песок, Георг! Гони их прочь! Прорепетируй на своей грудастой подопечной.

Этажом ниже колдуны расстались. Нэй подумал о Балтазаре Руа. Давненько не было новостей от заклятого врага Маринка. Вельможи ошибочно полагали, что битва в Янтарной заводи поставила на мятежниках крест. Что Балтазар опустил руки или вообще умер. Но брат казненного герцога продолжал посылать в Полис шпионов. И вполне мог установить контакты с кем-то из министров, возмущенных политикой милорда.

Нужно ли сообщить об этом в «Черный кабинет»?

«Пусть каждый занимается своей работой», – решил Нэй.

Он сказал бы, что единственный человек во дворце, не жаждущий занять трон, стоит сейчас возле его комнат.

– Георг! Вы! Доброе утро!

– Какими судьбами, маркиз?

Алтон одарил колдуна подкупающей ребяческой улыбкой.

– Доставил вам письмо. – Молодой маркиз вручил Нэю бумажный прямоугольник. – На самом деле оно лежало здесь, под дверями.

Нэй узнал витиеватый почерк кнутмастера Серписа, начальника полиции Сухого Города.

«Георг, срочно явитесь в участок. Касательно вашей подопечной».

«Творец! – Нэй закатил глаза. – На пять минут оставить нельзя! Ну, что на этот раз?»

– Все хорошо? – спросил Алтон.

– Да… – Нэй сунул записку в карман сюртука. – Прогуляемся?

– С удовольствием.

Оазис купался в солнечном свете. Парки щебетали птицами, смеялись детскими голосами. Кебы везли напудренных пассажиров. Где-то играл оркестр. В такие погожие дни Нэй особенно остро ощущал свою причастность к Гармонии.

– Как ваша рана? – заботливо поинтересовался маркиз.

Они шли вдоль канала, по которому плыли неспешно прогулочные гондолы. Ветерок развевал флаги Полиса, пахло печеными овощами. Возле роскошного мраморного здания, храма Распятого Человека, столпились прихожане в белых одеяниях.

– Царапина, – ответил Нэй. На День Творца он принял участие в ежегодном турнире северян, уничтожил прожорливого тролльвала и заполучил между лопаток деревянную щепку. Лита втирала в его кожу мази, и Нэй невольно млел от прикосновения нежных пальцев.

Почести достались Алтону – Нэй был не против. Маркиз проявил себя настоящим героем, протаранив речное чудовище тендером.

«Из тебя выйдет толк», – оценил колдун.

– А здорово мы сработались, да? – Алтон расцвел. – Приставучая же слизь тролльвала!

– Поблагодари Вийона, что я тебя нашел. Погибни ты – и милорд казнил бы меня.

– Вы преувеличиваете. Отец слишком вас ценит.

«Да конечно». Нэй вспомнил Генриха Руа, лучшего друга Маринка. Дружба не стала помехой: Руа по приказу новоиспеченного милорда закололи пикой, привязали к хвосту марлина и пустили по Реке.

– К слову, об отце. Вечером он устраивает праздничный ужин и фейерверк в мою честь. – Алтон гримасой продемонстрировал отношение к папиным идеям.

– Значит, он на тебя не серчает?

– Ворчит… но, по-моему, втайне он мной гордится.

«Не этого ли ты добивался, мальчик?»

Они прошли под аркой, украшенной цветами. Девушки, одна краше другой, продавали фиалки и лилии. Парнишка-лоточник рекламировал свежий роман Джона Бабса. Нэй набросил на себя и своего спутника кокон невидимости – стайка девчонок, бросившихся было к ним, удивленно завертела головами.

– Вы представляете, – сказал Алтон, – кого отец позовет на ужин? Министров, графов, этого кошмарного кардинала! – Он высунул язык, имитируя тошноту.

– Да уж, – кивнул Нэй понимающе, – не то место, где я бы захотел оказаться.

– Но вам придется! – загорелся маркиз. – Вы не откажете мне! Вы были со мной на фрегате, а не дурацкий министр Дамбли! Мне шестнадцать лет, и я могу сам приглашать гостей.

Алтон передал колдуну полоски мелованной бумаги.

– Тут пять пригласительных билетов. Приходите сами и захватите друзей. Я вам доверяю.

– У меня нет пяти друзей, Алтон.

– Тогда раздайте билеты рыбакам. То-то папа посинеет от гнева. – Маркиз прыснул в кулак. – О! У вас ведь есть подмастерье! Говорят, очень хорошенькая!

– Если «хорошенькой» можно назвать камбалу.

– Пригласите ее. Я велю гувернантке снять мерки и прислать подходящее к случаю платье.

Они остановились у серого бетонного куба – полицейского участка Полиса. Алтон импульсивно схватил Нэя за плечи.

– Я задыхаюсь во дворце. Эти физиономии! Эти разговоры! Умоляю, Георг, спасите меня снова!

Через минуту, взбираясь по широким ступенькам, Нэй спросил Вийона:

«Я правда старею? Сперва рыбацкая девка вертит мной, а теперь – сопляк?»

Видите ли, господин, я ничего не смыслю в старости.

* * *

– И это всё? – Венона Банти уставилась на любовника. Сорель поднялся с кровати и уже застегивал ремень. Мазнул безразличным взором по бывшей управляющей при Совете тринадцати. Многие мужчины отдали бы состояние, чтобы просто увидеть Венону голой; жгучая красавица возлежала на черном шелке, ее смуглую бархатистую кожу усеяли капельки пота, словно драгоценные камешки в свете газовых рожков. Плоский живот ходил вверх-вниз, косички разметались по подушкам, напоминая живых гадюк. Из гадючьего гнезда выглядывало рассерженное и оттого вдвойне красивое личико.

Да, многие мужчины убили бы за один поцелуй северянки. Но Артур Сорель не был из числа многих; он принадлежал к особой касте и с гордостью нес бремя избранности: служить Гармонии в том ее виде, который будет наиболее приемлем для сытой жизни.

– Голубка, – сказал Сорель холодно, – в моем возрасте нельзя перенапрягаться.

– Слабак. – Венона сдвинула ноги, звонко хлопнув влажными бедрами, перекатилась на живот. – Не стоило и раздеваться.

Сорель у зеркала приглаживал темные волосы. Колкости, расточаемые Веноной, ни капли не обижали его. Он вспомнил отца, которого прежний герцог, Генрих Руа, прилюдно избил тростью. Отец смиренно сносил удары и улыбался окровавленным ртом. Даже дома он не проклинал хозяина. Но когда сменилась власть и Маринк казнил Руа, престарелый отец сказал Артуру: «Это – сила Сорелей. Мы ждем и дожидаемся. Комфорт превыше ненависти и любви. Следи за ветром, сын, верь только течению».

Артур Сорель зорко следил за ветром. Флюгер подсказал, что эпоха Маринка подходит к завершению и пора искать нового работодателя. Такого, например, как Балтазар Руа.

– Почему ты медлил? – шипела Венона, комкая простыни. – Почему ты был так быстр в постели и так нетороплив, вытаскивая меня из Пыточной?

– Большие дела не терпят спешки.

– Большие! Тогда ясно… малыш.

Она мстительно оскалилась. Зарылась носом в шелк.

– Это белье покупали по моему приказу! Этот туалетный столик везли из Вагланда! Я – я! – я! – обустраивала быт чертовых колдунов, а они предали меня! Выкинули как мусор!

Венона впилась в свой скальп ноготками и выпучила глаза.

– Ненавижу! Георг Нэй, ненавижу тебя! Гарри Придонный, ненавижу! Клетус Мотли, ненавижу и презираю!

– Ну, хватит, – прервал Сорель.

Из заготовленного мешка он вынул небесно-голубое платье.

– Собрался подкупить меня тряпками?

– Ты же не пойдешь во дворец голой?

– Почему же? – ощерилась Венона. – Может, там найдутся настоящие самцы.

– Творец Рек не создал еще мужчину, способного удовлетворить твою похоть. Но, я слышал, в Бергенхейме водятся здоровенные кабаны.

– Когда я снова стану батлером, я скормлю бергенхеймским кабанам каждого, кто меня предал! Юна Гая, Клетуса Мотли, Диану Гулд! А простолюдинку я сожру сама!

Венона сунула пальцы между бедер и задергала тазом. Сорель поморщился мучительно. От криков северянки у него начиналась мигрень.

– Съесть простолюдинку ты можешь прямо сейчас. – Он зубами открыл пузырек и высыпал серый пепел в бокал с вином.

– Что это? – подозрительно насупилась Венона.

– Подарок от Аэда Немеда.

Внедрить агентов в тюрьму Полиса было половиной дела. Сорель не справился бы без помощи колдунов, Немеда и Махаки. Под защитой магии пленницу вызволили из клетки, а травник «опознал» в сожженном зомби Венону Батли и убедил всех, что гибель ее была случайностью.

Никто не додумается искать беглянку в бесхозных спальнях Северной башни.

– Ты собираешься отравить меня, малыш?

– Увы, ты слишком ценна для нас.

– Скажи, что здесь пепел плебейки. – Венона томно облизала край бокала.

– Здесь пепел ее волос, извлеченных из гребня. И не только. Немед постарался на славу.

– Скажи мне, скажи, что ты обещал.

Сорель вздохнул.

– Мы не убьем твою простолюдинку. Запрем где-нибудь на время ужина, и…

– И она поплывет со мной на Лингбакр. – Венона залпом осушила бокал.

– Зачем тащить ее к Балтазару? Прикончи девку здесь, после праздника.

– О, – Венона потянулась, – я давала ей шанс умереть быстро.

Глядя на голые груди северянки, Сорель даже пожалел, что поведанный им план был сплошной ложью. Венона не покинет дворец, не сбежит на Лингбакр; ей не будет суждено вернуться в Оазис с триумфом и стать батлером при безумном маркизе Батте. Сегодня вечером Венона Банти принесет себя в жертву ради Гармонии, и к тому моменту ненавистная ей плебейка истечет кровью. Две прекрасные девушки оплатят жизнями спокойствие Реки.

Убить Алтона можно было в башне Нэя или раньше, на турнире. Но Руа настаивал, чтобы молодой маркиз умер на глазах отца.

– Я ничего не чувствую, – пожаловалась Венона уже не своим голосом.

Сорель улыбнулся. Порошок подействовал мгновенно. Венона менялась: смягчались ее черты, светлели волосы и кожа, маленькие заостренные груди округлялись, увеличивались и тяжелели. Косы Веноны расплелись, зачарованный Сорель дотронулся до каштановых локонов.

– Что? – Венона взглянула на свои руки, на преобразившееся тело. Разница была очевидной, но только не для нее самой. О чем и предупреждал травник. Заклинание мнимого лица обведет вокруг пальца и человека, и духа, но тот, кто похитил чужую внешность, будет видеть себя прежним.

– Получилось? – спросила Венона, облизывая пухлые искусанные губы.

– О да, – сказал Сорель.

На смятом черном шелке перед ним сидела подопечная Георга Нэя, простолюдинка Лита. Сегодня вечером она застрелит маркиза Алтона. Шахматная партия продолжится без двух пешек и без ладьи.

* * *

Правопорядок в Сухом Городе регулировали патрульные, речная и городская стража и подразделение тошеров, прочесывающих подземные тоннели. Патрульной полицией бессменно руководил кнутмастер Серпис. Этим солнечным днем Серпис пытался вытолкать из своего кабинета Литу, дочь Альпина. Лита сопротивлялась, намертво вцепившись в дверной косяк. Пышные навощенные усы кнутмастера подрагивали от возмущения.

Брови Нэя непроизвольно полезли на лоб.

– Что происходит?

– Георг! Хвала Творцу! – Серпису таки удалось оттеснить зазевавшуюся Литу от кабинета. – Заберите ее, во имя Гармонии! Видеть больше не могу!

– Что-то новенькое. – Нэй покосился на взлохмаченную, покрасневшую Литу. Она же прожигала глазами главу полиции.

– Клянусь, – запыхтел Серпис, – не будь она подмастерьем колдуна, живо схлопотала бы теплые нары в Пыточной. И я бы лично, – он ткнул пальцем в висящую на груди медаль, – охаживал нахалку плетью, а потом обрабатывал бы раны речной солью!

– То есть моя подопечная не арестована?

– О, даже напротив! Я буду благодарен, если вы немедленно уведете ее из административного здания!

– Я никуда не уйду, – отрезала Лита.

– Это еще почему?

– Не уйду, пока они не отпустят Билли Коффина.

– Кто такой Билли Коффин? – спросил Нэй.

– Мой жених! – выпалила Лита.

«Да сам кракен, – подумал колдун, – не согласился бы стать твоим женихом, девка!»

– Георг, – взмолился Серпис, – она преследовала патрульный отряд от самого Кольца! Натравила голубей! Мои ребята с ног до головы покрыты птичьим пометом! Сержанту камнем разбили нос!

– Ты швыряла в полицейских камни? – Нэй опешил.

Лита молчала, сжав зубы.

– Не она, – сказал Серпис. – Иначе я бы не посмотрел, что подмастерье, – живо скрутил бы! Тот, кто это сделал, растворился в толпе. Форменное безобразие! Мятеж! Они там все мятежники за стеной!

– Давайте по порядку, – попросил Нэй. – Лита?

Девушка тряхнула своей шикарной гривой.

– Я навещала отца. Примчалась мама Коффина. Сказала, полиция задержала Билли по ложному обвинению. Я бросилась за этими дуболомами. Собрались люди, и кто-то кинул в сержанта камень. Но это был не рыбак, а горожанин. Я успела разглядеть его волосы – они пострижены цирюльником!

– Зачем, – взвыл Серпис, – горожанину переться в Кольцо и защищать какого-то доходягу?

– Это был провокатор, – заявила Лита.

Нэй взял подмастерье за локоть, но она пихнула его плечом.

– В чем обвиняется арестованный рыбак?

– Он призывал соседей к неповиновению.

– Неповиновение? Он бы не выговорил такого слова! Билли – тишайший увалень! У него мозг как у устрицы!

– В телеге Коффина нашли листовки… крамольного содержания.

– Да он читать не умеет!

– Лита. – Нэй подвинул подопечную. – Мы с кнутмастером поболтаем минутку.

Кабинет главы полиции был напичкан механическими канарейками. Серпис захлопнул дверь и привалился к стене.

– Как вы ее терпите, Георг?

– Не спрашивайте! – Нэй указал на седую прядь в своей косе, заплетенной на такотский манер. – Серпис, у меня к вам просьба.

– Что угодно, но пацан останется в каталажке.

– Разрешите мне воспользоваться заклинанием похищенного ока. Если он подбивал к бунту…

– Творец! Я сам знаю, что этот рыжий дурак невиновен! Но мы не должны прощать! Сегодня они швыряют в полицию камни, а завтра снесут ворота и будут купаться в прудах и кормить чумазое отродье конфетами! И кто-то же это напечатал!

Серпис ткнул Нэю листок. Колдун зачитал вслух:

«Рыбаки! Помните Левиафанову ночь! Требуйте лекарства для своих детей…»

– Такие листовки кто-то распространяет в Кольце.

Нэй принюхался к черным буковкам.

– Домашний станок. Дорогущий. И бумага стоит дороже лодки.

– Опять провокация?

– Большинство рыбаков безграмотны. Десяти лет не прошло с тех пор, как милорд построил рыбацкую школу и позволил их детям получать начальное образование.

– При всем уважении, – воскликнул Серпис, – не представляю, чтобы житель Оазиса печатал такую крамолу, подстрекая нищую сволочь к восстанию. В любом случае, – он забрал у Нэя листовку, – пусть разбирается Сорель. Политика не касается полиции. А Коффин… – Серпис осекся. Нэй раскладывал на столе, среди разобранных канареек и шестеренок, три полоски мелованной бумаги.

– Это пригласительные билеты. Сегодня во дворце праздничный ужин в честь маркиза Алтона. Не желаете ли выгулять дочерей? Знаю, вы давно хотели поболтать с министром Дамбли.

– Георг, – застонал кнутмастер. – Вы режете меня без ножа.

…В башню они возвращались через виноградники и ухоженное кладбище.

– Спасибо, – негромко сказала Лита. – Я ручаюсь, Билли…

– Знаю. – Нэй смотрел на надгробия с высеченными именами горожан. Здесь, под ивой, лежала и его мать, гувернантка при дворе Маринка. Речников и капитанов хоронили в Реке. – Кто-то вознамерился нарушить Гармонию.

– В Кольце она давно нарушена. Разве не справедливы требования снабжать лекарствами умирающих от туберкулеза? Разве старик, у которого отняли последнюю лодчонку, или женщина, не способная прокормить детей, – разве они не мечтают бросить в самодовольного сержанта камень?

– Это не твоя забота. Ты сыта, у твоего отца теперь водятся монеты.

– Тебе никогда не понять нас, придворный колдун.

Они обогнули мраморную усыпальницу.

– Венона Банти сгорела заживо в Пыточной.

– О… – Лита заморгала. Опустились уголки ее рта.

– Ты не рада?

– Я редко радуюсь смертям. Чьим бы то ни было.

– Она бы радовалась твоей смерти, поверь.

– Этим мы и отличаемся. Что произошло?

– Кажется, она творила заклятие и самовоспламенилась.

– Странный день, – сказала Лита.

– День еще не закончился. Ты готова принимать ванну? Вечером мы приглашены на ужин к милорду.

Но Лита не слушала про ужин. На слове «ванна» она завизжала так, что потревоженные воробьи вспорхнули с ветвей.

* * *

При появлении кардинала Томас Дамбли встал и склонил голову.

– Ваше высокопреосвященство, – произнес министр со всем фальшивым почтением.

– Рад вас видеть, Томас. – Кардинал Галль протянул руку с массивным кольцом тыльной стороной ладони вверх, но Дамбли сделал вид, что не заметил этого. Не хватало еще целовать стариковскую коричневую кисть, торчащую из широкого рукава красной рясы.

– Вы должны извинить меня за ожидание, – хрипло сказал кардинал.

– Пустяки. Мне было о чем подумать.

– Как? А, хорошо. Наш разговор подкинет вам новых мыслей.

– Не сомневаюсь.

– Позвольте. – Кардинал приподнял дрожащую руку, на этот раз чтобы пригласить гостя прогуляться.

Они вышли из комнаты, в которой Дамбли прождал более часа, и спустились по лестнице во внутренний двор. Кардинал часто останавливался. Дамбли терпеливо ждал, пока долговязый старик, напоминающий хищную птицу, откашляется. Он словил себя на глупой забаве: если свести глаза к носу, то фигура Галля превращалась в длинное кровавое пятно, прореху в мутном воздухе.

– Кха-кха… Слышал, вас можно поздравить с должностью казначея.

Дамбли промолчал.

Они попали в атрий здания, расположенного за Храмом Распятого Человека и скрытого от глаз зевак высокими стенами и цеховым каналом. Дамбли удалось откопать (утро он провел в архиве), что прежде здание принадлежало знатному семейству. Основательное, угрюмое, с каменными башенками и подвесными переходами.

Во дворе сновали клирики и монахи. Что-то носили, раскладывали – Дамбли не вникал. Вдоль стен, одна над другой, тянулись открытые галереи, соединенные внешними лестницами. В углах атрия горели светильники, хотя солнце еще стояло в зените. Фонтан в центре – символ Гармонии – давно не использовался по назначению, мрамор почернел от грязи.

Кардинал остановился, из его тощей груди вырвалось сиплое клокотание. Он достал шелковый платок и приложил ко рту. К старику бросились три служки в белых одеяниях, но Галль отогнал их взмахом руки.

– Вы в порядке? – спросил Дамбли.

– Мое здоровье в крыльях Господа, единство которого отказывается признавать тот, чье время истекает. Кха! Почитание мнимых богов есть путь в рабство духа. Идолопоклонничество! – Кардинал тяжело и шумно отдышался. – Но милорд уперт не только в вопросах веры. Он живет в старом, изгаженном, изувеченном мире. Он не понимает… Кха-кха… – Кардинал обвел рукой двор. – Что вы скажете об этом, Томас?

Дамбли внимательно осмотрелся.

На расставленных рядами столах лежали груды ткани. Восточный бархат, восхитительная шерсть, подкладочный шелк, переливающийся атлас. Материи угольно-черные, темно-синие, как Река в грозу, и небесно-голубые. Алые, горчичные, изумрудные. Некоторые ткани меняли цвет, когда министр хоть немного наклонял голову. Другие столы были завалены рубашками, халатами, юбками и горжетками. Еще здесь были шляпы на любой безумный вкус: в форме башни, женских губ, речной волны, крыльев; украшенные драгоценностями и бархатными лентами; широкополые и ветвящиеся. В некоторых спрятался бы фамильяр придворного колдуна, например куница Георга Нэя. Дамбли отметил также разнообразие башмаков, сумочек, кошельков и украшений.

– Что вы видите, казначей?

– Э-э… товар. Контрабанду.

– Я хочу, чтобы вы увидели будущее. А будущее за частной коммерцией.

– Ну…

– Никаких «ну», Томас. И прочь всякие «но». Грядут перемены. Война неизбежна…

Томас заозирался. Наткнулся взглядом на служек, которые следовали за ними по пятам. У мальчиков были такие бледные и непроницаемые лица, что Дамбли подумал о марионетках. Безумно красивых марионетках.

– Не вертитесь, здесь нет ушей. Только искупительный взгляд Создателя. Война, Томас, война. А война есть благодать коммерции.

Кардинал замолчал, неспешно увлекая Дамбли между столами в сторону голубятни.

Дощатый пол устилали опилки, голубиный помет и кусочки скорлупы. Голуби важничали на стеллажах и насестах. Они отличались от тех птиц, что гадили на памятники Маринку, и тех, что иногда запекала в глине голытьба Кольца. Статная осанка, горделиво раздутый зоб, длинные ноги в штанишках из перьев. Красные глазки уставились на Дамбли.

Кардинал сунул руку в леток для выгула, но сизый красавец уклонился от сморщенной длани. Перебирая лохматыми ногами, покачивая смешным хохолком, голубь отошел от сетки. Галль повернулся к Дамбли.

– Очень спокойные птицы. Умиротворенные. Созданы для созерцания. Я часто беру их на проповеди как напоминание, что все мы близки драгоценным перьям Господа.

Дамбли коротко кивнул. Рядом с кардиналом он казался маленьким. Его ноги были кривыми и короткими, а живот округлым, что создавало обманчивое впечатление добродушия. Под широким лбом прятались маленькие тускло-зеленоватые глаза, по черепу ползли глубокие залысины. На министре несуразно сидел модный камзол в оборках, ляжки обтягивали кюлоты с золотой каймой, завязанные под коленом.

– Следуйте за мной, казначей. Кха-кха… Моим ногам нужен отдых.

Кардинал замешкался у одной из резных каменных колонн, склонившись к самому полу в приступе кашля.

* * *

Посреди огромной комнаты, облицованной плиткой, стояла медная красавица на львиных лапах. Горничные подстелили мягкие ткани, заполнили ванну до краев водой и удалились, перешептываясь и хихикая. Лита проводила их сердитым взглядом. Но взгляд оттаял, когда она осталась наедине с ванной.

– Я тебя так и представляла.

Пар клубился в воздухе. Лита стащила сапоги, сбросила одежду. Провела ладошкой по запотевшему ростовому зеркалу.

За шесть недель в Оазисе Лита преобразилась. Что-то неуловимое изменилось в лице. Пропала детская припухлость, заострились скулы. Она становилась женщиной. Не от этого ли был так печален отец во время ее визитов в Кольцо? Он словно говорил – не вслух, а взглядом: ты как мать, ты так на нее похожа. Вы обе меня покинули.

Лита приблизилась к деревянной приступке, призванной облегчить вход в блаженство. Над водой поднималось ароматное облако: мята, эвкалипт, липовый цвет. Как же хорошо…

Лите показалось, что она заметила некое движение у окна. Словно кто-то мгновенно отступил за тяжелую портьеру. Но потом занавесь колыхнулась снова, и Лита, дернув головой, хмыкнула, подошла и закрыла створку. Обычный сквозняк. А если кто-то видел ее с улицы – пускай глотает слюну.

В дверь постучали.

– Ну уж нет, – тихо сказала Лита. – Уходи. И не возвращайся.

Она повернулась к ванне. Сейчас она заберется в медную чашу, запахнёт балдахин, опустится в горячую воду и прижмет колени к подбородку. Нет, сначала она пододвинет к ванне столик с духами, маслами, розовой водой, а уж потом…

В дверь снова постучали, резко и настойчиво.

– Ты не посмеешь… кто бы ты ни был, ты не посмеешь…

Стук не смолкал.

Лита заковыристо выругалась, накинула халат, затянула пояс, надела тапочки и открыла дверь.

На пороге стояла женщина средних лет в высокой шляпе с кудрявыми перьями, которые хотелось погладить, ярко-зеленом бархатном платье, кремовой накидке. На сгибе локтя висела пузатая сумка, вышитая по кромке жемчугом. За спиной дамы маячили двое слуг со столиком-тележкой.

– Госпожа Борэ, – сказала женщина. – Так меня зовут. А ты, верно, Лита, дорогуша?

Лита подавила желание притвориться кем-то другим.

– Да.

Госпожа Борэ кивнула. Лита заметила капельки пота на лбу женщины.

– Меня прислал маркиз Алтон. Я подготовлю тебя к праздничному ужину во дворце его светлости. – Она внимательно оглядела Литу. – Шить по мерке нет времени, но я уверена, что непременно что-нибудь подберу на твою хорошенькую фигурку.

Лита растерялась.

– У тебя красивые бедра, – добавила госпожа Борэ. – Позволишь мне войти?

– Ага, да…

Лита освободила проход. Госпожа Борэ зашла в комнату, слуги вкатили столик, который едва прошел в дверь; полки его были завалены платьями и обувью.

– Вы свободны, – сказала госпожа Борэ слугам. – Дальше я сама.

Слуги переглянулись и остались на месте. Госпожа Борэ замахала на них руками в кружевных перчатках. Под ее левой рукой на золотой цепочке болтался молитвенник в кожаном чехле.

– Идите, идите… Я сама, все сама. Девочки будут примерять наряды.

Лита невольно улыбнулась.

Госпожа Борэ вытолкала слуг в коридор и перекрыла дверь засовом. Потом привалилась спиной к двери, вытерла пот со лба и вымученно улыбнулась Лите. Лицо у госпожи Борэ было широким и белым. Она обладала как минимум тремя подбородками и тучным телом. Почтенная дама еще раз оценивающе осмотрела девушку.

– Ну что, немного повозимся с оберткой, дорогуша? Да и про начинку не забудем. Мигом превращу тебя в аристократку. Ты бы видела, с какими уродинами мне приходится работать… толстые жены министров, их кривоногие шлюшки, все эти знатные особы…

Госпожа Борэ перешла на невнятный шепот, закружила, затопала вокруг Литы, отошла, наткнулась на ванну, удивленно глянула через плечо, повернулась и потрогала воду пухлым пальцем. Потом кинулась к тележке.

– То, что я надену на тебя сегодня, завтра возжелают все женщины Полиса! Ну-ка, что тут у нас.

Лита обомлела: так много платьев! Госпожа Борэ повернулась с первым нарядом из сверкающей парчи. Лита пискнула.

За низкой дубовой ширмой, что отделяла восточную часть комнаты, где хранились ведра, мочалки и полотенца, Лита натянула на голое тело прохладную льняную сорочку. Затем госпожа Борэ помогла ей надеть корсаж, к которому были пришиты рукава; пальцы дамы бесцеремонно трогали ее грудь, живот и бедра. Переминаясь с ноги на ногу, Лита влезла в шуршащую юбку и просеменила к зеркалу.

– Какие бедра, я же говорила! – восхитилась госпожа Борэ. – Видишь, как на них сидит юбка! Как чешуя!.. Хм, но тебе совсем не идут пышные складки.

Лите так не казалось. Наряд был превосходным. Изумрудный оттенок шел к ее волосам. Рукава обтягивали руки до кончиков пальцев, золотая тесьма вилась по предплечью. Лита нежно потерла пальцем тусклую серебряную пуговицу.

– Следующий! – скомандовала госпожа Борэ.

Следующий наряд был еще более прекрасен – теплого коричневого оттенка, с большими бантами. Вот только…

– Вы уверены, что это… не слишком? – Лита смотрела в зеркало на свою спелую грудь в вырезе-мысике, который словно прорывался золотым шнурком, бегущим к поясу юбки. – И это? – Она повернулась боком, выставила бедро. В высоком разрезе юбки пенились кружева.

Госпожа Борэ промокнула платком шею.

– Нет ничего слишком, когда ты молода и красива, дорогуша. С такой безупречной грудью и плечами можно позволить вырез и поглубже. Что-то не так?

– Не очень удобно ходить.

– Светская дама и удобства… – госпожа Борэ хрюкнула. – Ну умора!

– Я не светская дама.

– А если примеришь это?

– Ах!

Едва взглянув на платье, Лита поняла, что оно ей подойдет. Оно – то самое.

Она в жизни не видела такого прелестного кораллового оттенка. Казалось, создать такой не способна даже сама природа. Кружева на запястьях и шее были воздушными и почти прозрачными. Лита крутилась перед зеркалом и не могла поверить, что видит свое отражение.

Она рассмеялась:

– Жаба Нэй проглотит язык!

Но тут же погрустнела.

«Кем же я стану в этих вещах? – подумала она. – Кто передо мной?»

– Идеально! – воскликнула госпожа Борэ, зачем-то поглядывая на дверь.

Лита была с ней согласна. Вырез был не таким глубоким, как в предыдущем платье, и обнажал лишь тонкую шею.

– Я не захватила шляпы, – сказала госпожа Борэ, – но это пустяк. У тебя роскошные волосы, дорогуша. К тому же ты ведь не хочешь, чтобы у тебя болела голова?

– Голова?

– Носить их настоящее испытание. – Дама помассировала виски, перья на шляпе-башне колыхнулись. – Иногда кажется, что на голову поставили вазу. Та-ак… а теперь мы тебя обуем.

Хрустнув коленями, госпожа Борэ присела рядом с тележкой. Она выбрала пару туфелек из мягкой кожи, алых, как осенняя листва, с бархатной подкладкой такого же кораллового оттенка, что и платье.

– Многое бы я отдала за такую маленькую милую ножку, – сказала она, заканчивая с застежками. – Все что угодно, лишь бы избавиться от этих неуклюжих копыт. – Госпожа Борэ топнула ногой. – Ну-ка, пройдись!

Лита прошлась по комнате. Жемчуг блестел на носах башмачков, будто роса. Лита прошествовала вокруг ванны, о которой совсем забыла.

Лицо госпожи Борэ сморщилось – ее что-то смутило.

– Дай-ка мне свои руки, дорогуша… Нитки и иголки! Когда ты в последний раз занималась своими ногтями!

– Я… ну… никогда…

– Ты что, копалась на грядке?! – Госпожа Борэ всплеснула левой рукой, в правой она держала кисть Литы; Лита заметила, что рука женщины дрожит. – Или чистила рыбу?!

Госпожа Борэ разразилась эмоциональной лекцией об уходе за руками. Лита смущенно слушала. Живя в Кольце, она не сильно утруждала себя работой по хозяйству – большую часть за нее делали животные, но… Святые сети, что они, дети малые, эти ногти, чтобы о них так заботиться? Сгрыз – и порядок.

Облаченная в коралловое платье, она усомнилась в этом.

Госпожа Борэ раскрыла сумку, достала футляр, откуда извлекла маленькие ножнички. Она постригла ногти Литы, а затем отполировала шершавым белым камешком.

– Так, уже лучше. Но недостаточно! Подожди немного, дорогуша, пока я приготовлю живительную смесь по семейному рецепту… Будет немного неприятно, но она воскресит твои пальчики.

Госпожа Борэ уселась перед столиком с духами и маслами, сдвинула бутылочки к краю и принялась за работу. Из сумки на стол перекочевали глиняная ступка, пест, подписанные мешочки и склянки…

Лита подобрала подол платья и присела на край ванны. Госпожа Борэ подсыпала, подливала, смешивала и растирала. Руки ее дрожали, она потела и бросала на Литу беспомощно-извиняющиеся взгляды.

Из-за двери донесся шум: кто-то с кем-то спорил, но слов было не разобрать. Потом голоса стихли, остались приглушенные звуки какой-то возни, в коридоре тяжело затопали, зашуршали, и шаги стали отдаляться.

Литу кольнуло недоброе предчувствие.

Она хотела встать, но не смогла. Кто-то, сидящий в наполненной до краев ванне, удерживал ее за пояс-ленту. А затем – Лита даже не успела запаниковать – резко рванул на себя.

Лита провалилась в кипяток.

* * *

Они продолжили разговор в комнате, на побеленных стенах которой висели железные распятия. Галль устроился в кресле, положив длинные ноги на подпорки, указал на кресло напротив, и Дамбли сел.

– Благодарю вас.

Кардинал пошевелил ногами. Ненадежные с виду подпорки позабавили министра. «Больной голубь на насесте». Судя по красивой мебели – старинный секретер, письменный стол, – комната служила кабинетом. Повсюду были перья: на полу, на столе, на подоконнике.

– Томас, вы позволите мне продолжить?

– Разумеется.

Один из служек внес поднос с чаем и легкими пирожными. Кардинал нетерпеливо ждал; но было в его взгляде, впившемся в мальчика, что-то еще, что заставило Дамбли отвернуться. Кардинал продолжил, когда притворилась дверь:

– Томас! Вы полагаете, мне нравится происходящее в Полисе? Мне, как человеку под крылом Господа… кха-кха!.. всем нам, птенцам Божьим, глубоко скорбна мысль о предстоящих зверствах, маленьких и больших. Я каждый день молю Спасителя наших бессмертных душ о лучшем исходе.

«Бессмертных душ? – подумал Дамбли. – Твоей ли, Галль? Расскажи своему пернатому богу о том, как ты утоляешь свои потребности!»

Дамбли вспомнил недавний разговор с Артуром Сорелем. Когда они коснулись темы наклонностей кардинала, Дамбли промямлил: «Ходят разные слухи… близкие „друзья“ из мальчиков…», а Сорель усмехнулся: «Дамбли! Хоть здесь не играйте в дипломата! Кардинал – старый извращенец. Он погряз в постыдных отношениях, он непристоен и отвратителен. Но к этому набору нельзя добавить глупость. Галль – хитрая лиса. И смею надеяться, наша хитрая лиса».

Приватный разговор проходил в сером здании юридической конторы, принадлежащей зятю Дамбли. Дамбли жил по соседству, в скромных апартаментах, не имеющих даже трапезной, – другие министры хвастались собственными конюшнями, садами и винными хранилищами. Дамбли же волновала лишь широта его влияния.

Сорель сидел под стрельчатым окном, из которого лился ослепительный солнечный свет, превращая главу «Черного кабинета» в лучезарный контур. Доводы Сореля показались Дамбли убедительными, а предложение – заманчивым. Новоиспеченный казначей легко шагнул в измену. У Балтазара Руа были планы не только на Полис, но и на Союз Островов, и в этих планах, со слов Сореля, большая роль отводилась Дамбли. Большая роль для маленького человека, обманувшего свою судьбу – вырвавшегося из зловонной трясины Кольца. Хотел бы он увидеть лица вельмож и чиновников Оазиса, узнай они, что над их благополучием стоит внук речника.

Дамбли поскреб покрытую мелкими оспинами щеку и вернулся в настоящее.

– Но жизнь каждого есть испытание, – продолжал кардинал. – И, молясь, мы должны быть готовы к худшему. И в этом худшем увидеть зерна благодати, и… кха-кха!.. собрать их – крупицы будущего. Нашего с вами безбедного будущего. Ибо так угодно Господу, чьи крылья распростерли небеса и дали закон человеку на Реке…

Кардинал зашелся в кашле. «Да он болен, – впервые с должным вниманием подумал об этом Дамбли, – и, может, болен смертельно». Его это не волновало. Если на то пошло, он пришел к мысли, что недуг кардинала есть возмездие. Природа отомстила кардиналу за упорство в сексуальных уродствах. Его тело разрушилось: мускулы и мышцы превратились в требуху, дыхание смердело гнилью и порченой кровью.

Галль поклонялся деньгам и порочным желаниям. Дамбли – власти. Власть была его средой обитания, как вода для рыбы.

– Что вы хотите от меня? – прямо спросил Дамбли.

– Мне нужны ваше влияние и возможности, – прямо ответил кардинал. Блеклые покрасневшие глаза старика вдруг прояснились. На Дамбли смотрели колючие глаза хищника – без возраста, холодные и безжалостные. – Мы используем их для коммерческих целей. Станьте моим партнером, Томас. И когда закончится война, разделите со мной богатство.

– Но война даже не началась.

– Вы оглянуться не успеете, как все закончится. Как рухнет старое и поднимется новое. Но, чтобы подняться, надо быть готовым. Надо понимать… кха-кха… Чего захотят люди больше всего, когда снова смогут без боязни выйти из дома?

Дамбли помедлил.

– Я не могу прийти к одному выводу.

– Позвольте в это не поверить. Ну же, Томас, скажите мне! – вскричал кардинал простуженным басом. – Чего они возжелают сильнее всего?

– Тратить золото, – ответил Дамбли.

– Безупречно! Безупречно, как яйцо, из которого вылупилась Вселенная!.. Кха-кха…

Дамбли подождал, когда кардинал закончит кашлять и отнимет от лица платок, и будь он проклят, если не заметил на шелковой ткани кровь.

– Именно, они захотят тратить золото… – продолжил кардинал полузадушенным шепотом, – захотят забыть о войне… накупить кучу красивых тряпок и вещей… И мы должны быть готовы заранее, готовы удовлетворить их желания…

– Я понимаю…

– Вместе с вами мы откроем лавки по всему городу и наполним их товарами. Но нам нужны корабли. Одного паломнического судна, которым владеет церковь, слишком мало для моих планов… кха-кха… для наших планов. Нам нужен торговый флот. Ну, что думаете? Справится ли с этим казна?

– Для этого потребуется уйма золота.

– Уверен, вы что-нибудь придумаете. А еще нам понадобится собственное производство. Фабрики и мастерские. Мы сыграем по-крупному, Томас! Когда ставки столь высоки!..

Кардинал снова захрипел.

Дамбли не сдержался:

– А разве церковь формально не осуждает стяжательство?

У кардинала дернулась щека.

– Имеешь ум, имей и достаток, – сказал Галль, глядя прямо в глаза Дамбли. – Меру богатства определяет положение и одаренность. Господь никогда не отвергал торговлю. Любое дело, даже нечистое в глазах завистников, способно засиять под крыльями Создателя. Каждый должен следовать своему призванию.

Дамбли хотел уточнить, что это за призвание, но на этот раз смолчал. Глупо злить хитрую больную лису. Глупо раскачиваться на трухлявой балке. Глупо и опасно.

– Успех в торговле есть проявление добродетели, в нем кроется благословение Господне. Разве вы не видите? Все эти люди за стенами… кха-кха… они страдают в нищете и болезнях, потому что грешны перед Господом. А мы… кха-кха… распорядители Божьих даров…

Дамбли уже пожалел о своих словах, но кардинала было не остановить.

– Вам надо чаще бывать в храме, Томас. Посетить богослужение. Знаете, из чего состоит богослужение? – спросил кардинал, и тут же ответил сам: – Из проповедника, слушателей и певцов. Так было на Реке, в которой утонул Распятый Человек. Утонул ради искупления всех, в умилостивление за грехи человеческие. Так пожелал Господь, ибо Распятый Человек есть птенец Бога-Голубя; ибо все на небесах, в воде и на земле создано Им. Искупитель и Творец едины. Бог одновременно Голубь и человек… Там, на Великой Реке, на тридцать третий день после Потопа, проповедником был белый голубь, вестник Господень, слушателями были люди на большом плоту, а певцами – хор чаек. Белый голубь спустился с черных небес и сказал: «Терпите!»

«Какая короткая проповедь». Дамбли взял лежащее на ручке сиденья перо и покрутил перед лицом, глядя на кривой, загнутый книзу нос кардинала сквозь пушистое белоснежное опахало. Тяжелые синие веки кардинала были опущены.

– Людей на плоту испугала сияющая белизна перьев птицы, их праведность. Немногие приняли Распятого. Человек-птенец плыл на кресте, прибитый к нему. И те, кто уверовал, бросили плот и поплыли за Учителем. Распятый Человек искупил людской грех в Открытой Воде и подарил нам Новый мир…

«Болезнь и старость пошатнули разум Галля, – подумал Дамбли. – Остатки здравомыслия поддерживает только его алчность…» Тем не менее в словах кардинала о будущем и коммерции звучали пророческие нотки, казначей уловил их. «Я должен тщательно взвесить предлагаемый им союз». Он тоже закрыл глаза, и голос кардинала отдалился, истаял.

Из глубин раздумий Дамбли вытянул дважды повторенный вопрос. Кардинал интересовался, будет ли казначей на банкете в честь маркиза Алтона. Дамбли кивнул.

Не высказанное прямо слово «предательство» плавало в воздухе, как плесень, и оба вдыхали эти серые волокна, ветвящийся яд… или противоядие.

Когда Томас Дамбли шел через двор, голуби колотили крыльями о стены голубятни. Перья, повсюду были эти чертовы перья.

* * *

Кипяток ошпарил сознание.

Лита захлебнулась видениями. У ванной не было дна, и в бездонных глубинах под комнатой, под башней, под миром плавали мертвецы. Они повернули к ней свои одутловатые лица, розовато-синие, с комковатой пеной вокруг рта и ноздрей. Протянули разбухшие руки, покрытые бледными, с красноватым оттенком пятнами.

Лита рванулась вверх – и упала на керамический пол, руки заскользили по плитке. Вокруг был черный пар. Хмарь похитила ванну, столик, госпожу Борэ, стены комнаты. Но мертвецы остались – они бродили в этом тумане. Лита поднялась на колени и вытянула перед собой руки. Туман охватил ее со всех сторон, черный и жидкий, как плевок каракатицы. Девушка прислушалась…

– Кто здесь? – сказала она. – Что вам надо?

Голос отразился от черной дымки.

Позади Литы, совсем рядом, послышался негромкий стон.

Она обернулась…

В тумане проковылял седовласый здоровяк Томас. Тело матроса было изломано, под подбородком зияла страшная рана. Томас прятал руки за спиной и мотал головой, словно пытался что-то ей этим сказать. Лита потеряла призрака из виду. Дернула головой вправо… Там был чернокожий матрос Ндиди, он удалялся, клубы пара скрадывали его фигуру – последней исчезла освежеванная рука.

– Что ты туда подсыпала? – спросил кто-то. Откуда? Кто? Лита почти узнала голос.

Мимо промелькнули мальчики-мотыльки. Лита покачнулась, черный пар теперь был в ее голове, в ее груди, в ее горле… Она подавилась им, закашлялась, в глазах потемнело, Лита стала заваливаться вперед… оказывается, она стояла на ногах – и вот пол стремительно приближается к лицу…

Лита больно ударилась локтями о плитку. Перекатилась на бок.

– Я спросила, что ты туда подсыпала? – повторил знакомый голос совсем рядом. Это были не призраки. Призраки исчезли.

Лита встала на четвереньки. В глазах прояснилось. Она подняла голову и увидела госпожу Борэ, отступающую к двери. Лицо ее было перекошено, в руках подрагивала ступка со смесью, дама держала ее на вытянутых руках, будто боялась вдохнуть испарения. На госпожу Борэ надвигалась хрупкая фигурка с собранными в пучок огненно-рыжими волосами.

– Джиа? – вырвалось у Литы.

Джиа Бабби, она же популярный писатель Джон Бабс, кивнула не оборачиваясь. Внимание литераторши было сосредоточено на госпоже Борэ. В руке Джиа был молоток для отбивания мяса.

– Что ты подсыпала в смесь из своего чехла для молитвенника? – в голосе Джиа звучали стальные нотки. – Яд?

– Я… я… – Глаза госпожи Борэ расширились. Она громко зашептала: – Да, это был яд! Яд!.. Так будет лучше для нее… Если не я, то сделают они… – Она бегло оглянулась на дверь. – И они сделают это больно…

Джиа подняла молоток.

– Ах ты кошелка продажная!

– Они загнали в долги моего мужа… они угрожали…

– Ух я тебя!

Плошка выскользнула из рук госпожи Борэ, грохнулась на пол и раскололась. Разлететься на осколки ей не позволила вязкая кашица болотно-зеленого цвета. Женщина подпрыгнула, перебирая слоновьими ногами, и бросилась к двери. Заколотила по дереву кулаками.

Лита еще не успела прийти в себя после падения в мир за чертой. Она охнула, когда Джиа цапнула ее за локоть и поволокла к окну. Лита путалась в платье.

– Живо. Сейчас они будут здесь.

– Кто? – выдохнула Лита.

– Агенты Сореля. Потом объясню.

Джиа распахнула окно, вскочила на подоконник и помогла забраться Лите. Затем присела, взялась обеими руками за край Литиной юбки и безжалостно рванула в стороны. Затрещала ткань, у Литы защемило сердце. Джиа выбралась на карниз, встала в полный рост и ухватилась за что-то с внешней стороны.

– Не бойся, это несложно, – сказала она, подавая пример. – Видишь лунки? За мной!

В стене обнаружились ямки, выдолбленные в замшелом камне.

По комнате разнесся металлический скрежет – госпожа Борэ наконец вспомнила о засове. И о том, что умеет кричать.

– Сюда! Она хочет сбежать! Сюда!

Лита уже была на стене. До земли был один этаж, но Джиа карабкалась вверх.

– У них люди внизу. Ну же, девочка, еще немного.

За углубления было удобно цепляться пальцами. Девушки поднялись на крышу пристройки и побежали к стене башни. Они снова убегали, только на этот раз не от гигантских личинок, а от слуг толстухи… агентов Сореля? Что за требуха творится в этом разнеженном Оазисе? Лита отупело смотрела на молоток, заткнутый за пояс Джиа. Пыталась понять…

– Как ты оказалась в комнате? – спросила на бегу.

Джиа обернулась. Ее лицо сияло азартом.

– Забыла про мой маленький секрет?

«Амулет анонимности!» – сообразила Лита.

Пристройка огибала Южную башню и упиралась в крепостную стену. Лита наткнулась на спину Джиа. Стена башни в затененном углу была увита сухими виноградными ветвями. Джиа улыбнулась, раздвинула ветви, обнажив прореху в кладке, обернулась – погоня отставала – и юркнула в дыру. Лита – за ней.

Она следовала за подругой, взволнованная и злая. Сначала у нее отняли ванну, потом платье!

– Не отставай, – позвала Джиа.

Они поднялись по винтовой лестнице, затем пробежали по галерее с отверстиями, в которые стекал свет, спустились, миновали пустой зал – темные потолочные балки, желтая штукатурка, – взбежали по лестнице, промчались по коридору, в котором горели светильники, Джиа открыла дверь, еще одну…

– Она хотела меня убить, – сказала запыхавшаяся Лита. – Вот медуза горбатая!

– Мне эта модная карга сразу не понравилась.

– Как она себе это представляла? Что я выпью ту гадость?

– Что ты опустишь в нее руки, яд впитается в кожу и побежит по венам к твоему чудному сердечку.

– Бр-р-р.

– Бр-р-р, – согласилась Джиа.

Лита вспомнила мертвого Томаса, прячущего за спиной руки и мотающего головой. Призрак хотел ее предупредить? Успела бы она разгадать эту загадку, не приди Джиа на помощь?

Они пересекли комнату для сушки белья – на потревоженных веревках покачивались интимные дамские вещички. Джиа захихикала. Пробежали по мрачному проходу с занавешенными дверными проемами. В конце коридора чувствовался жар; они свернули в комнату с жаровней – слуги следили за огнем, Джиа сжала в руке амулет анонимности и заслонила собой Литу. Дверь. Другая. Третья. Они оказались в узком коридоре, плечи Литы терлись о стены, сверху спускались растрепанные охвостья каких-то шнурков, потолок опускался все ниже, пришлось пригнуться.

– Ты спасла меня, – сказала Лита.

– Ага. Второй раз, заметь.

– Заметила. Спасибо!

– Пустяки. Может, кто-нибудь напишет роман и о моих приключениях.

– Но почему… почему она хотела меня убить?

– Ой, тут такое закрутилось. Сегодня утром я наведалась в Северную башню, чтобы освежить впечатления, и угадай, кого там увидела? – Джиа не стала тянуть: – Венону «Ой-Косы-Мои-Косы» Банти и Артура «Тайны-Секретики» Сореля…

– Венону? Но она сгорела… Так сказал Нэй.

– Ты удивишься, сколько живых хотят казаться мертвыми.

«А мертвых – живыми», – невольно подумала Лита.

Коридор все не заканчивался. У Литы возникло чувство, что они карабкаются под уклон.

– Но как ты…

Джиа обернулась. Улыбка литераторши обезоруживала даже в такой дрянной ситуации.

– Я же сказала, что сама тебя найду.

– Ты… ты подглядывала за мной?

– Мне больше нравится слово «приглядывала». А что касается ванны… Ты ведь простишь мои маленькие шалости, а, сладкая?

– Тебя попросил Георг?

Джиа лукаво усмехнулась.

– Ответ «не могу тебя забыть» не устроит? Ха! Ты сказала «Георг»? А куда делась «Жаба Нэй»?

Лита закатила глаза, хотя подруга не видела ее лицо.

Коридор уперся в дверь, и девушки оказались на свежем воздухе. Лита огляделась. Их снова занесло на какую-то крышу. Дурманяще пахло цветами табака. Где-то недалеко, в русле прогулочного канала, били по воде весла. Лита осмотрела платье – грязь и рвань. Недолго она побыла светской львицей.

Джиа достала из кармана брюк блокнот и огрызок карандаша.

– Что ты делаешь? – спросила Лита.

– Секунду. Я должна это записать.

– Но…

– Мы оторвались… М-м, не хочу это забыть.

Лита заглянула через плечо Джиа. Она что, собирается описывать всю погоню?

Тонкие веснушчатые пальцы вывели на странице лишь два слова: «Медуза горбатая».

– Есть! – Джиа захлопнула блокнот, спрятала в карман и подошла к крутому скату.

– Нам придется прыгать? – спросила Лита. Земля внизу заросла разлапистыми сорняками.

Перед ними поднимались высокие тополя, слева – за задворками и черной стеной – скрежетали колеса и раздавался звук копыт, справа расстилались ровные ряды виноградных грядок.

– Тут не очень высоко, – сказала Джиа. – Эталонное завершение погони.

– И никак нельзя спуститься?

– Трусишка! Никогда не прыгала с крыш?

Лита подбоченилась.

– В детстве я часто… Да я выросла на крышах! Высота меня не пугала. Я закрывала глаза и представляла, что я легкая-легкая, словно шиндлерия.

– А это кто?

– Рыбка такая. Крошечная, почти прозрачная.

– А-а. Шин…

– Шиндлерия.

– Шин-дле-рия.

Перебираясь по скату на корточках, Джиа нашла место для прыжка. Лита спустилась следом, вцепилась в руку Джиа и попыталась что-то разглядеть в зарослях под ногами.

– Высоко, – сказала она, – футов пятнадцать…

– Не больше десяти. Страх увеличивает расстояние.

– Я вовсе не боюсь.

– Я про себя. Ладно, хватит тянуть… а то сама передумаю.

Они сидели на краю близко друг к другу. За низкой дверью, которая вывела их на крышу и которую Джиа подперла бруском, раздались рассерженные голоса.

– Готова? – спросила Джиа.

– Кажется…

– Тогда самое время закрыть глаза и представить, что ты легкая, как шиндлерия.

* * *

Сотни гостей уже собрались за банкетными столами под сводами огромных палаток. «Что-то новенькое», – подумал Нэй. Обычно парадные обеды и балы давались в Солнечной галерее большого Мраморного зала, украшенного по периметру сдвоенными колоннами. Но праздничный ужин в честь маркиза Алтона устроили на пленэре в дворцовом парке.

Лита удивила Нэя. Час назад она предстала перед ним взволнованной, спешащей, со сверкающими глазами – постучала в дверь его кабинета и буквально поволокла на банкет. Неужто ванна так подействовала? Или новый наряд?

Колдуна оглушило преображение плебейки. На Лите было платье из синего волнистого шелка, который шептал и мерцал при движении. Оборчатые рукава оставляли открытыми предплечья. Каштановые волосы («не хочешь увидеть, как эти локоны красуются на твоей подушке?») были аккуратно собраны на затылке, подчеркивая соблазнительную шею. А ее лицо… В лице девушки сквозили некая расслабленность и отрешение – будто с него сняли напряжение массажем.

Именно эта духовная отстраненность одновременно с физической близостью и красотой едва не заставили Нэя одним прыжком приблизиться к Лите, властно обнять и опустить ее лицо к выемке над своей ключицей. Нэй мысленно мотнул головой и произнес: «Хорошо выглядишь». Вийон, глазастый столбик, внимательно рассматривал подмастерье из глубины комнаты.

Лита повела себя странно: переступила порог, будто беря инициативу на себя, кокетливо положила руки на плечи Нэю, подалась вперед, коснувшись (случайно?) коленом паха колдуна, – и, словно опомнившись, тут же отстранилась. «Знаю», – сказала она. В тот момент Нэй понял, что может пропасть с этой девушкой. Нырнуть и не вынырнуть, как когда-то…

Или он уже на глубине?

Палатки соединялись между собой широкими арками, так что гости в разных «залах» могли видеть друг друга. Нэя с Литой провели в центральную палатку. Нэй осмотрелся: свободных мест почти не осталось.

Герцог Маринк сидел во главе длинного стола, окруженный первейшими персонами. По левую руку от милорда сидел Артур Сорель, по правую – Томас Дамбли, недавно назначенный казначеем. Рядом с Дамбли высился кардинал Галль. В уголках его приоткрытого рта блестела слюна.

Нэй мазнул взглядом по другим лицам – придворные колдуны вперемежку с министрами и их дамами – и вернулся к Сорелю. Начальник «Черного кабинета» заботился о своей внешности: тонкая бородка, черные волосы подстрижены до плеч и завиты. Его руки свободно лежали на столе, глаза невидяще смотрели куда-то вперед. Тут он моргнул и обратил лицо в сторону Нэя и Литы.

От цепкого взгляда Сореля Нэя избавил маркиз Алтон.

– Георг, вы пришли!

– Ты не оставил мне выбора, – шепнул Нэй.

– Вы меня не представите? – Алтон многозначительно покосился на Литу.

– А?.. Да, конечно.

Представив Литу, Нэй пропустил мимо ушей любезности маркиза.

– Георг, ваша компания спасет этот ужин, – сказал Алтон. – Я занял вам места. Надеюсь, вы не против? – Вопрос адресовался не только Нэю.

– Нет, что вы! – ответила Лита.

Они прошли вдоль стола, Алтон остановился. Нэй отодвинул два стула.

– Отец позволил вам сесть так далеко от него? – спросил он у маркиза. – На ужине в вашу честь?

– Это один из наших маленьких компромиссов, – подмигнул Алтон. – Не хочу сидеть рядом с этим…

Нэй понял, о ком речь, кивнул и сел возле Гарри Придонного. Алтон уселся с Литой. Выражение лица маркиза стало глуповатым, и Нэй подавил усмешку.

Стол застилали льняные скатерти с геометрическими узорами. Перед Нэем поставили серебряную тарелку, кубок, ложку и вилку, доску для резки мяса – круглую пластину из подсушенного ситного хлеба. Колдун тронул пальцем полотенце, причудливо сложенное в символ Гармонии.

Голоса стихли. Стены и остроконечный свод палатки похлопывали на ветру.

Слуги подали гостям салфетки, снятые с теплого хлеба. Кардинал благословил стол горстью мелких перьев, которые разлетелись и спланировали в салат с вареными змеиными яйцами, в похлебку из миног и рыб-песчанок, на жареный речной язык. Герцогу поднесли миску с водой, и он омыл в ней руки. Следом – Сорель и Дамбли. Бокалы наполнили вином.

Нэй повернулся к Гарри.

На том был костюм из сливового бархата с рукавами в желтую полоску. В широких рукавах карикатурно-маленькие руки Гарри делались похожими на обрубки ветвей.

Нэй наклонился к другу.

– Ты сегодня при параде?

Гарри зашевелился всем крупным телом. Костюм зазвенел богатой отделкой – золотыми и серебряными цепочками. Воротник кафтана подпер увесистые гладко выбритые щеки. Гарри передернул плечами. Енот Гром, фамильяр колдуна, привстал на коленях хозяина и тоже дернул плечами.

– Ты похож на восточного владыку, – добавил Нэй.

– Я похож на человека, который ожидает жаркое, – отмахнулся толстяк. Его лицо раскраснелось. Он брезгливо глянул через плечо Нэя на Литу, болтающую с маркизом, потом взял вилку и подцепил из блюда ломоть речного языка.

Вокруг стола закружили слуги. Подали суп из речной свиньи, копченую и соленую селедку, щуку в горчичном соусе, рубленую кефаль, соленую макрель, камбалу с вином и сахаром, угря с бульоном и гренками, линя в желе. Некоторые блюда были оформлены так изощренно, что выглядели совершенно несъедобными. Позолоченные тушки мерланга с бантами на хвостах. Обрамленные ядовито-красным тестом окуни. Гарри склонился над овальным блюдом с рыбьими головами: треска подмигивала колдуну вставленными в глазницы стеклянными камешками.

Нэй взял полоску зеленого сыра, устроил на тонком кусочке двухцветного – слои из ржаного и пшеничного теста – хлеба, откусил и стал медленно жевать. Глотнул вина. Смотрел на разряженных дам, чиновничьих жен, любовниц и дочерей, и думал о том, сколько кокетства порождают подобные мероприятия и вся дворцовая жизнь. Озабоченные внешностью женщины и мужчины… Нэй пробежал взглядом по нарядам Аэда Немеда, Титуса Месмера, Номса Махаки… Клетус Мотли сменил серебряные доспехи на белое одеяние; его башмаки тоже были белыми.

Подали пироги с устрицами и угрем.

Нэй заметил за столом, по левую руку от себя, кнутмастера Серписа и кивнул ему. Серпис поднял кубок, пышные усы начальника полиции были белыми от соуса.

– Надо взять жирных угрей, – шептал кто-то рядом с Гарри, – очистить от чешуи, хорошо промыть и кинуть в кипяток…

Нэй отклонился назад и с удивлением обнаружил, что собеседницей Гарри выступает старшая дочь Серписа, светловолосая девушка с красивым лбом, тонкой лепки носиком и длинными ресницами. Гарри уплетал кусок пирога и – вот чудо из чудес – внимательно слушал.

– …когда мясо отстанет от кости, надо срезать плавники, удалить кости и мелко нарубить рыбу. Подмешать яблочную кашицу, добавить четверть фунта масла, перемешать и запечь. В самом конце можно добавить немного лимонного сока и яичного желтка…

Гарри кивал. Нэй мотнул головой, будто сгонял наваждение.

Кто-то вскрикнул… Лита. По столу прокатились смешки.

Из разрезанного пирога напротив девушки выглядывала лягушка. Нэй улыбнулся уголком рта: обычное развлечение при дворе – в некоторых пирогах прятали живых лягушек или птиц, которые выскакивали во время трапезы. Лягушка заморгала красными глазами, проталкивая в желудок кусочек начинки, а затем резко выпрыгнула из пирога. И приземлилась на колени Литы – та снова вскрикнула и замахала руками:

– Уберите ее, уберите!

Реакция подмастерья смутила Нэя.

Алтон взял квакшу за лапку и опустил под стул.

Этот маленький подвиг маркиза вдохновил герцога на речь. Маринк встал, сполоснул руки в поднесенной чаше, вытер полотенцем и, высоко подняв кубок, заговорил. Лицо герцога напоминало маску бесконечно уставшего идола. Разговоры – во всех палатках – прекратились. Алтон тоже встал и терпеливо выслушал поздравления отца.

Все зааплодировали. Нэй присоединился к рукоплесканиям.

* * *

Перед второй переменой блюд – гусь, запеченный в красном бульоне, тюрбо в имбирном соусе, палтус на хлебе, судак в галантине, вареные крабы и раки, приправленные пряностями, сырный торт, груши, инжир, бланшированный миндаль – Нэй выбрался к парковой зелени. Вереница слуг двигалась между дворцом и палатками. Из кухонь, под которые во дворце отводилось два десятка комнат, всё несли и несли угощения. Голодный герцогский двор! Обросший курятниками и крольчатниками, грядками горчицы и физалиса, беспрестанно везущий с Востока фрукты и специи… Объедками сегодняшнего пиршества можно будет накормить всех обитателей Кольца – но, разумеется, никому и в голову не придет подобная глупость.

Вдоль балюстрады стояли столики с напитками. Нэй взял кружку эля. Напиток освежил горло.

Вийон выбрался из-за пазухи и принюхался.

Марципаны.

– Сколько?

Все.

– Мог бы и не спрашивать.

Нэй снял со столика и поставил на траву поднос с марципановыми пирожными в форме креветок, политыми белым медом. Вийон обожал это лакомство – аппетиту зверька позавидовал бы и Гарри Придонный. Нэй ограничился пирожком с печенью трески.

Солнце висело над пушистыми округлыми кронами катальп. За балюстрадой властвовала симметрия парковых форм: аллеи и террасы, фонтаны и беседки, ручейки и живые изгороди. Нэю неожиданно захотелось пробежать до ближайшего мостика, перейти пруд и, не останавливаясь, укрывшись в коконе невидимости, зашагать по извилистой тропинке, идти и идти – и не возвращаться в духоту палаток. Он обернулся на вход в тканевой стене. Зря он беспокоился о Лите, о том, что ей будет неуютно на этом празднике. Похоже, ее полностью устраивает общество маркиза Алтона.

«Уж не ревнуешь ли ты?»

Нэй осушил кружку.

Возле столиков с выпивкой и закусками крутились титулованные особы, которым достались места в периферийных палатках. Атмосфера была фривольной, что легко объяснялось отсутствием внимания герцога. Дамы поглядывали на придворного колдуна из-под тяжелых ресниц. Графы, виконты и бароны высокомерно дымили трубками. Кое-кто уже изрядно размяк от возлияний.

Из палатки вышли Немед и Махака. Звероподобный зеленомордый Немед что-то втолковывал крепкому негру, чеканившему по дорожке посохом из берцовой кости великана.

Нэй выпил еще кружку эля и вернулся за стол.

Когда гостям предложили главное блюдо вечера – печенный в углях картофель, приправленный гвоздикой и шафраном, Нэй украдкой проследил за Литой. Картошка не произвела на девушку должного впечатления. Как и последовавшая за ней пицца – Лита почти не притронулась к пышущему паром слоистому кубу. В какой-то момент она почувствовала его взгляд, подняла глаза и посмотрела холодно и с вызовом – во всяком случае, так показалось Нэю.

На десерт были финиковая паста, торт с клубничным кремом, вишневый мусс, толстые куски мармелада, желейное безумие в форме островов, кораблей и замков, засахаренные яблоки и виноград. Слуги подливали в бокалы сладкое вино. Нэй наблюдал за подачей блюд и размышлял о неприятном предчувствии, пробудившемся после взгляда Литы. Или еще раньше?

Что его смущало?

– Друг мой, почему ты хмуришься? – спросил Гарри. Он раздавил короткими пальчиками горошек перца, растер и высыпал в кубок.

– Ты ничего не чувствуешь?

Гарри сделал глоток, облизал губы и с благостным вздохом откинулся на спинку.

– Чувствую глубокое удовлетворение. – Толстяк отрыгнул. – И приемлемое насыщение.

– Что-то в воздухе… – задумчиво сказал Нэй.

– Надеюсь, это не намек?

– У меня плохое предчувствие, – честно признался Нэй.

– Георг, ты меня тревожишь. Второй раз за день. Что на этот раз?

– Я не знаю.

– Вот и я пытаюсь тебя понять. – Гарри захохотал. – Пытаюсь, пытаюсь – и не получается.

– Что-то в воздухе, – повторил Нэй. – Как перед грозой.

– Могу сказать только одно… – начал было Гарри, но тут в палатке появился гофмейстер и объявил в жестяной рупор:

– Фейерверк!

– А вот тебе гром и молнии, – сыто улыбнулся Гарри, промокнул губы кончиком платка и тяжело отодвинулся от стола.

Гости потянулись на улицу. Некоторые задерживались у входа, где слуги предлагали миски с водой и зубочистки, горкой возвышающиеся на блюде, точно косточки лилипутов. Номс Махака достал из бороды личную зубочистку – вот она наверняка была чьей-то косточкой. Нэй увидел спешащих к арке Алтона и Литу. Он поднялся последним, и слуги принялись сгребать остатки еды в корзины, скатывать скатерти.

В парке зажгли сотни фонарей и факелов. Огни отражались в драгоценностях, глазах и наполненных до краев бокалах. В волосах дам блестели нити бриллиантов. Музыканты расчехляли гобои, лютни и флейты. Маринк, Дамбли и кардинал устроились в небольшой приподнятой ложе. Сорель куда-то подевался – Нэй не нашел его взглядом. Лита и Алтон о чем-то беседовали справа от ложи. Нэй решил им не мешать, но устроился за столиком с напитками так, чтобы не терять парочку из виду.

Его окутали пьяные голоса.

– А пойдем-ка после фейерверка на сте-ену, – протянул кто-то.

– Зачем? – хлюпая носом, спросил другой.

– Швырять деньги побиру-ушкам Кольца.

– А пойдем.

Люди двигались медленно, как канатоходцы.

Нэй заметил вдалеке у кленовой рощицы долговязую фигуру и сплел заклинание острого слуха. Кардинал припадал на подагрическую ногу. Рядом, в густой тени, двигалась другая фигура.

– Вы подумали над моими словами? – спросил кардинал.

– Разумеется, – ответила тень. «Казначей Дамбли?» – Но позвольте озвучить мое решение завтра, мне…

Музыканты грянули; вокруг замелькали лица, толпа собиралась на поляне перед прудом – и Нэй оборвал нить.

Он поискал взглядом Литу, но ее закрыли знатные зеваки. Мысли колдуна путались. Виной ли тому эль, или… Если бы сейчас начались танцы, он бы пригласил Литу; вот они встали в общий круг, взявшись за руки, вот вышли из круга, чтобы сделать фигуру, которую повторят остальные, вот он подхватил ее и закружил, вот они разошлись, раскланявшись…

Белокурый парнишка, сын какого-то министра, прокрался к Нэю и с благоговением дотронулся до его шпаги. Нэй растерянно улыбнулся.

Толпа замерла от громкого взрыва. Небо над парком стало ослепительно-белым, во все стороны полетели серебристые и золотистые всполохи. Ночь отступила. Пронзительные огни медленно опускались на землю. Лица людей окрасила новая вспышка, все стояли, задрав головы. Ахнули, когда с поверхности пруда вверх поднялось огненное кольцо, сыплющее красными искрами. «Чья работа? Юна Гая?»

«Почему ее не поразила картошка? – подумал Нэй. – Почему она не обомлела, увидев наряды и угощения?»

А ее светский разговор с маркизом… «Она никогда не выражалась так правильно. Когда успела научиться? Как и столовому этикету…» Нэю доводилось видеть, как едят бедняки: рыбный пирог служил им тарелкой и ложкой – отламываешь корку и поддеваешь соус из водорослей. Но Лита держалась на высоте.

Небо пылало разноцветными огнями. Яркие взрывы сопровождала «Музыка для герцогского фейерверка», за которую местный композитор получил в прошлом году Высший знак Гармонии.

Нэй прокручивал вечер назад, копался в деталях. Что значила неожиданная распущенность Литы, когда она прижалась коленом к его паху?.. А едва различимая нотка злости, которая то и дело слышалась в ее голосе?

И та лягушка, выпрыгнувшая из пирога… Почему Лита просто не приказала квакше убраться прочь?

Нэй с силой сжал кулаки и на секунду зажмурился.

«Черт… черт, черт, черт!»

Он стал проталкиваться сквозь толпу к ложе, где в последний раз видел Литу и Алтона.

* * *

В верху раскатисто грохотали фейерверки. Отблески света отпечатывались на глазах колдуна, проникали в мозг. Едва угасала одна вспышка, за ней тут же следовала другая. Золотые огни. Серебряные огни. Вихри огня над водой.

Неожиданно фейерверки утихли, Нэй вырвался из толпы и увидел Литу (Литу?) с Алтоном. Он побежал, протягивая к ним нить заклинания зоркого слуха. Вийон вытянулся струной вдоль позвоночника.

– Интересный день, – говорила Лита, – этот ужин, фейерверк. Ни за что не подумаешь, что в такой вечер кто-то может… умереть!

Лита перешла на крик, она швырнула последнее слово в маркиза, словно это был нож. Свет шипящих факелов отразился в капельках слюны и безумных глазах девушки. Метнулась тонкая рука – и дамский пистолет, настоящее оружие, устремился вверх и вперед, выцеливая грудь Алтона.

Реакция Нэя была инстинктивной. Сплести заклинание, швырнуть, обезоружить. Но, продолжая двигаться к Лите, он понимал, что не успеет. Ни телом, ни магической мыслью. Слишком далеко, слишком быстро все происходило. Предотвратить трагедию могло только чудо.

Прозвучал выстрел. Алтон – все-таки он был прирожденным борцом – успел отшатнуться, и пуля угодила в мякоть плеча. Алтона развернуло вправо. Лита снова навела на маркиза пистолет.

В следующий миг на голову девушки опустилось что-то большое и круглое. Раздался керамический хлопок, и на траву брызнули осколки. У Литы подломились ноги, она выронила пистолет и кулем повалилась на бок.

Над телом выросла невзрачная фигурка в платье прислуги. Служанка швырнула в сторону осколок фарфорового блюда – на таких подавали зубочистки – и закричала:

– Без ванны меня оставила, гниль глазастая! – Она саданула ногой под ребра лежащей без чувств девушки. – Да чтоб тебе сети чистить!

От гнева у служанки резко очертились раздувшиеся ноздри. Потеряв над собой власть, она продолжала пинать и топтать тело, бессознательно вопя:

– По стенам меня заставила лазить! С крыши прыгать! Украла мое лицо! Мать твоя рыба-капля! Да кто ты вообще такая?!

Нэй налетел на разъяренную служанку и оттащил в сторону.

– Слепой омар! Да чтоб у тебя клешни отвалились!

Голос был очень знакомым, но Нэй еще не понимал. Он передал служанку в руки подоспевшего кнутмастера Серписа и бросился к двум телам на поляне перед ложей.

Началась паника.

Первым делом Нэй проверил Алтона, благодаря Творца Рек за то, что рана оказалась неопасной. Алтон был в сознании и даже непонимающе улыбнулся колдуну. Нэй тронул маркиза за руку, кивнул, поднялся на ноги и, отстранив набежавших гвардейцев, подошел к бездыханному телу. К девушке, как две капли воды похожей на Литу.

Нэй присел на корточки и опрокинул на лицо девушки пузырек с зеленоватой жидкостью.

По лицу прошла судорога. Уголки рта опустились, изменились контуры бровей. Во внешности девушки – нет, женщины – проступило что-то враждебное.

«Заклинание мнимого лица!»

Лицо стало немного шире, кожа приобрела шоколадный оттенок.

– Венона, – сказал Нэй, глядя на ту, кого объявили мертвой.

Он резко поднялся и нашел взглядом нужного человека.

– Немедленно найдите и арестуйте придворного колдуна Аэда Немеда!

Капитан охраны два раза моргнул.

– Выполняйте! – гаркнул Маринк, появившись из-за спины Нэя. Дымное красное пламя осветило его длинное изможденное лицо.

Капитан исчез.

Герцог приблизился к Нэю.

– Георг! Она хотела убить моего сына. Объясните, что здесь происходит!

– Взгляните на нее.

Герцог опустил взгляд.

– Банти? Но…

– У меня лишь догадки, милорд. Но на них нет времени… Мы должны перекрыть все выходы из дворца! Пускай бьют в колокол!

* * *

Над парком отзвучала труба, и через несколько секунд начал громогласно и настойчиво звонить колокол. Это означало, что теперь охрана закроет все двери и ворота и никто не сможет беспрепятственно перейти через ров. Если только… уже не перешел. Нэй надеялся, что этого не произошло.

Гвардейцы сгоняли растерянных, испуганных гостей в кучи. Придворные дамы жаловались на грубое обращение, мужчины просились к столикам с напитками, кто-то невнятно бормотал оправдания. Часть охранников и лично Клетус Мотли искали Немеда, недавно опознавшего в черном спекшемся трупе Венону Банти. «Кто еще в этом замешан?»

Служанка, сорвавшая покушение на маркиза, билась в руках Серписа. Три гвардейца стояли в стороне, ожидая приказа.

– Отпусти! Слышишь! Я должна показать! И это ваша благодарность?!

– Покажешь, – отдувался начальник полиции, – в камере.

– Отпустите ее, Серпис, – сказал Нэй. – Что там у тебя?

Служанка вырвалась, гневно зыркнула на Серписа, отряхнула платье, сунула руку за воротник – Нэй положил руку на расстегнутую кобуру – и достала какой-то медальон. Стянула его через голову.

– Вот! Теперь узнаёшь?

Девушка изменилась – будто с глаз Нэя спала пелена. И не только Нэя.

– Опять ты? – изумился Серпис.

– Мне следовало догадаться, – сказал Нэй, глядя на Литу в платье прислуги. В руке девушки был амулет анонимности. – Как ты сюда попала?

– Мне помогла Джиа. Дала эту штучку, которую ты ей подарил. Она видела Венону и какого-то Сиреля в башне с призраками, но не успела тебе сказать.

– Сорель? – Нэй повернулся к Серпису. – Когда вы последний раз видели Сореля?

Серпис пожал плечами.

– Он не остался на фейерверк, – сказал подошедший Гарри. Он грыз засахаренный имбирь, тщетно пытаясь освежить дыхание.

Нэй достал из кармана сюртука ярко-синюю волосатую гусеницу и положил на язык. Слишком много фальшивых личин за один день – если кто-то из присутствующих не является тем, кем кажется, он хотел это видеть. Но разумом понимал: слишком поздно, спектакль подошел к концу, теперь придется разгребать последствия за кулисами.

– Вот щучья морда, – вырвалось у Литы. – Он идет сюда.

Все обернулись. К ним приближался герцог.

Нэй глянул на Литу. Девушка выглядела уставшей: немного ввалившиеся щеки, тени под глазами. Несмотря на это, она казалась еще более привлекательной и зрелой, чем во время их встречи на Реке, когда он спас ее из лап клановцев. И как он мог спутать ее с Веноной? Даже с Веноной, принявшей облик Литы! «Нельзя скопировать… это…»

«Как же я вляпался», – подумал колдун.

– Ваша светлость, – расшаркался перед Маринком Серпис.

– Милорд герцог, – поклонился Гарри.

Герцог смотрел прямо на Литу. Изучал ее колкими светло-серыми глазами.

– Ты спасла моего сына, – сказал он. – Я этого не забуду.

Все молчали. Лита будто проглотила язык. Герцог продолжал рассматривать девушку. Он не спросил, кто она: он знал. Секунду стояла тишина, затем произошло неожиданное.

Герцог приложил к груди руку и склонил голову.

Развернулся и пошел прочь.

– Сойдет за спасибо, – пробормотала Лита.

Маринк остановился под фонарем. Лицо герцога обратилось к дворцу.

– Мой сын, – сказал он достаточно громко, чтобы быть услышанным. – Я едва не потерял его…

На несколько мгновений герцог утратил самообладание. Порывисто двинулся в сторону связанной Веноны, остановился, беспомощно заозирался, словно забыл, где находится, потом впечатал ладонь в правую половину лица, медленно, с силой протянул вверх, сорвал с головы обруч с тремя символами Гармонии, увенчанными алмазами, и сделал странный жест – размахнулся для броска, но тут замер. Порыв схлынул.

Маринк уронил руку со знаком герцогского достоинства.

* * *

Худощавый мужчина с черным портфелем остановился в ярком дрожащем круге.

– Стоять! – крикнул караульный, выходя навстречу. Он опустил фонарь – света факелов было достаточно. Он был пьян, но узнал мужчину с портфелем.

– Господин Сорель?

– Мне надо пройти.

– Мы слышали колокол. Что-то случилось?

– Там вовсю празднуют героизм маркиза Алтона. Наверное, дали мальчику поиграть с веревками.

– Вот как… Вы уверены?

В темноте поднимались в беззвездное небо стены кронверка, к которым сходились крепостные куртины. С высоты башен кронверк, его бастион и полубастионы напоминали зубчатую корону, но сейчас, ночью, с высоты мостовой, это были всего лишь черные стены.

– Откройте ворота, – приказал начальник «Черного кабинета».

Караульный поставил фонарь на камни и едва не уронил алебарду.

– Но приказ… Когда звонит колокол…

Сорель глубоко вздохнул.

За спиной караульного появились другие стражи. Два… три…

Под свободным сюртуком на поясе Сореля висели две вещи: слева – кошелек с золотом, справа – позолоченный пистолет, подарок Маринка. Но Сорель выбрал вздох.

Вздох был сигналом.

Из темноты выступили с десяток бледных фигур. Они двигались немного дергано и неспешно, но зато были сильными и прямолинейными и не боялись пуль и клинков – если только свинец или сталь не разрушали их мозг. Затрещали кости. Караульные завопили.

Через несколько минут зомби покончили с охраной. Сорель переступил через раздавленные тела.

Наружные ворота бастиона вывели мужчину с портфелем в порт.

Сорель пересек плавучий причал, спрыгнул в ждущую его лодку и произнес единственное слово:

– Лингбакр.

* * *

Нэй и Лита сидели на ступенях парадного крыльца резиденции Маринка.

– Значит, ты принял меня за нее?

– Она использовала заклинание мнимого лица.

– Она? Не знала, что паучиха на такое способна.

– Ей помогли.

– Ах да, снова этот Тайны-Секретики, который подослал ко мне тетку с ядом.

– Артур Сорель. Да.

– Его поймали?

– Нет. И боюсь, он уже в открытой Реке.

Лита помолчала.

– Так что, ты не заметил никакой разницы?

– А?

– Я про гадину с косичками.

Он посмотрел на нее, задержался на мягкой ложбинке на верхней губе чуть дольше, чем следовало.

– Заметил. Но не сразу.

– Пф-ф, не сразу. Лет десять прошло, да?

– Что ты от меня хочешь? Она была твоей точной копией. Внешне.

– Это я видела, уж поверь. Перед тем как проверить ее голову на прочность большой тарелкой.

– Блюдом.

– Чего?

– Большая тарелка была блюдом.

– Это ты успел заметить! Да ты видел, как она виляла моей задницей?

– Ты… то есть она почти весь вечер провела с маркизом.

– Продал меня ему?

– Нет… я…

– Ага, – она странно посмотрела на него, – ясно.

Нэй решил не продолжать. Но Лита не умела долго молчать:

– Даже господин Вийон не узнал?

– Это сложное заклинание. Даже духи не…

– А где он сейчас?

– Разнюхивает и высматривает.

Факелы вдоль аллей и вокруг пруда давно потухли, но колдуну что-то чудилось в этой летней ночи, что-то… будто жирный черный дым все еще вился и полз в темном небе.

Нэй сказал:

– Я хочу, чтобы ты всегда брала с собой раковину.

– Даже в ванну?

– Ее можно положить на столик.

– Слушай! А ты можешь вскипятить воду, когда нас отсюда выпустят?

Нэй непонимающе сдвинул брови.

– Ну, опустить в воду палец или что там еще. Вода уже в ванне, так зачем таскать ее ведрами туда-сюда, если можно: раз – и тепленькая. Можешь так?

Нэй промолчал.

– Или мне организуют всё во дворце? Я все-таки спасла наследника, помнишь?

– Ты молодец, – честно сказал он.

Лита резко захохотала. Нэй вновь укорил себя за невнимательность: лже-Лита, Венона, ни разу не ошпарила его смехом.

– Крабы и устрицы, ты видел, – сказала она, настоящая и прямая, – что он хотел сделать?

– Кто?

– Этот. Главный. Герцог. Он едва не выкинул свою корону. Ну, или как там она называется.

Нэй ответил не сразу. Ощущение скорой грозы не исчезло. Только усилилось. И как знать, кому суждено устоять перед надвигающейся стихией. Нэй помассировал пальцами закрытые глаза.

– Но он ее не выкинул.

7. Сухой шторм

На излете ночи в Полисе грянула сильная буря. Восточный ветер катил по Реке огромные желто-серые волны, рвал крыши утлых жилищ Кольца, злобно выл над каменными строениями Оазиса. У ветра были острые стальные пальцы, они кололи и царапали, проникали в мельчайшие прорехи, скоблили в проходах. Хлопали вывески таверн. По улицам и каналам неслась грязная пена. Трещали деревья и фонари.

Как тут не вспомнить ураган Левиафановой ночи. Но, хвала Творцу, обошлось.

Ливень шел ровно два дня – еще час, еще удар в ставни, и не миновать разговоров о новом Потопе, – затем небо резко прояснилось прямо над храмом Распятого Человека, встряхнулось, точно собака после купания, и избавилось от туч. Кардинал Галль вознес молитву Богу-Голубю, и прекрасные бледнолицые мальчики, оторвавшись от старческих сосков, вторили кормильцу ангельскими голосами.

Шторм, накрывший город после покушения на маркиза Алтона, вынудил Нэя отложить визит в ремонтные доки. Но теперь он вдохнул полной грудью густой аромат квартала доков: разогретого дегтя, свежеструганого дерева и сырой пеньки.

Разгорался рабочий день. Громыхали кузнечные молоты, незатейливо звучали топоры, шаркали рубанки и пилы. Кузнечные горны коптили небо. Лица мастеровых были черными от сажи, будто кончики крыльев чаек.

Здесь занимались исключительно ремонтом и переоборудованием, но в свете последних событий Министерство приняло решение о начале строительства собственных судов, для начала – брандвахт. С Вагландом был заключен договор на поставку древесины.

Нэй забрался на слип, под каблуками сапог из акульей кожи влажно хрустнули доски. К колдуну спешил начальник ремонтного дока, пожилой коренастый мужчина с пепельными бакенбардами.

– Господин Нэй, – поприветствовал он, выудив изо рта короткую трубку.

– Я ищу капитана Пакинса.

– Я уже послал за ним.

– Благодарю.

Нэй отошел, чтобы не мешать, и, подцепив большим пальцем перевязь шпаги, оглянулся на стены крепости. Солдаты – крошечные фигурки между зубцами – следили за набережной через закрепленные на ружьях зрительные трубки для дальней стрельбы. Нэй опустил взгляд на взмыленных плотников. Затем посмотрел на Реку. У причальной стенки пирса покачивалась лодка речной стражи. Охрану усилили после инцидента на праздничном ужине в честь маркиза Алтона.

– Мистер Нэй! Сэр!

Молодой человек в капитанской фуражке подошел к Нэю раскачивающейся поступью, выработанной шатким палубным настилом.

– Капитан Пакинс, – улыбнулся Нэй, первым протягивая руку. – Не успел вас поздравить с официальным назначением.

– Сэр… – смутился Сынок – матрос, рекомендованный Нэем на должность капитана после путешествия в северную воду. – Всего этого не было бы без вас. – Две половинки асимметричного лица соединились в благодарную улыбку. – Капитан Пакинс… до сих пор не привыкну!

– Скоро привыкнете. Дело нехитрое.

Сынок рьяно кивнул, затем вскинул руку и поправил фуражку. Капитан был одет в замызганную матросскую робу.

– Готовы облачиться в китель? – спросил Нэй с доброжелательной усмешкой. – Как идет подготовка?

– Полным ходом, сэр! Я получил ваше письмо с просьбой подготовить «Каллена» для экспедиции на Восток. Но вы, похоже, не узнали красавца?

Сынок развернулся к высящемуся в доке судну. На этом одномачтовом крепыше они побывали на атолле безумного рыбака, а после добрались до острова с воинственными богами. Нэй присвистнул.

– И правда, не признал.

Они двинулись между бухтами канатов и штабелями бревен.

Когг окружали бревенчатые подпоры, строительные леса, мостики, блоки и лебедки. К фальшборту поднимались трапы. Часть клинкерной обшивки сняли, в брешах торчали ребра-шпангоуты, проглядывались бимсы.

– Гниль въелась, сами понимаете, – покачал головой Сынок. – Вчера получили партию дуба. Заменим все брусья из низших сортов.

– Мачту тоже?

– Да, сэр. Поставим после спуска на воду.

Они поднялись на палубу. Нэй поддел мыском сапога горку опилок. Наклонился и зачерпнул горсть свежей стружки, жадно вдохнул запах. Внизу стучали долота, лязгал металл. Приходилось кричать.

– Как пережили бурю?

– Я был здесь. Все два дня. Кости до сих пор мокрые, и внутри, и снаружи. Но мы не дали «Каллена» в обиду. – Сынок подошел к борту и кивнул вниз на сохнущие паруса.

У якорного кабестана дрых мальчишка-мастеровой. Капитан хотел было наступить тому на кисть и облаять (правая половинка рта злобно приоткрылась), но Нэй приобнял Сынка за плечо и увлек дальше.

– Штурвал? – удивился колдун. – Не думал, что проблемы с памятью начнутся так скоро.

– Нет, сэр. То есть да, сэр, штурвал, а проблем нет… Мы немного улучшили когг. Обрезали румпель, поставили штурвал и завели на него с обоих бортов тросовый привод.

Нэй взялся за рукоятку и немного повернул колесо.

– Я впечатлен.

Они заглянули в каморку под форкастлем и в каюты под ахтеркастлем. «Здесь я часами разговаривал с Литой, когда она сгорала от легочной хвори». Помещения будто вылизали гигантские сомы-чистильщики: ничего, кроме стружки и щепок. В бортах прорубили дополнительные иллюминаторы.

– Впереди оснащение и покраска, – отчитывался Сынок. – Подводную часть смажем рыбьим жиром и серой. Потом обработаем смолой, покрасим охрой и дегтем. Я подумываю о латунной обшивке, но…

– У вас будут деньги. Сегодня же.

– Сэр! Это позволит «Каллену» лететь! Он станет намного лучше, чем когда сошел с верфи!

– И, капитан, что касается корабельных лаков, самых лучших… Я поговорю с Гарри.

– Гарри Придонным?

– Да. Вы получите все необходимое, даже если для этого придется, так сказать, обойти некоторые формальности. А еще нам не помешают шкатулки с попутным ветром и заговоренные паруса. Но я забегаю вперед…

– Кстати, сэр. Куда именно на Восток?

– Только для ваших ушей, капитан. – Нэй наклонился к Сынку. – Наша цель – Калькутта.

– Вас понял, сэр.

– Пропуск на выход судна в Мокрый мир будет у меня на руках через неделю.

– Мне хватит четырех дней. Трех!

– Отлично. И не забудьте подготовить все необходимые карты и журналы.

– Конечно, сэр. Все сделаю, будьте уверены.

Они остановились на верхней палубе. К лицу Сынка прилипло задумчиво-мечтательное выражение. Нэй подождал, когда тот соберется с мыслями.

– Сэр, а помните, как мы огрели пиратов в Северной воде?

– Будто вчера было.

– Точно! Не думал, что абордаж – это так захватывающе! Крюки, багры! Рукопашная на вантах! Как вы спрыгнули с бушприта прямо на их главаря, ух! А я…

Нэй позволил собеседнику отдаться фальшивым воспоминаниям. Титус Месмер хорошо поработал с головой Сынка: выскреб остров с летающими повозками и харкающими огнем железными черепахами, подправил, вложил речной бой с пиратами, – но не сильно-то усердствовал в правдоподобности новых воспоминаний. Да и что Месмер – колдун, который провел большую часть жизни в подземельях под банями, – мог знать про абордажный бой? Про долгие кровопролитные схватки, в которые вступали специальные абордажные отряды после того, как отгремят выстрелы пушек. В пороховом дыму, в паутине спутавшегося такелажа (войти в абордаж нетрудно, а вот расцепиться…), под стук абордажных топоров. Пока не окажешься на палубе, рассчитывать приходится только на свои руки – короткие удары в голову, локти, колени, стопы – и зубы…

– Вы, капитан, показали себя с лучшей стороны.

Получилось немного двусмысленно, но молодой капитан не заметил. Он сиял.

– А как дела у… госпожи Литы?

Нэй машинально коснулся переговорной раковины на груди под сюртуком.

– Она идет с нами.

– Правда?

– Уж не полагаете ли вы, что я вру?

– Нет-нет, что вы… сэр!

– Это была шутка.

– О! Я понял, сэр…

Нэй ступил на трап. Высоко-высоко, над чадом и шумом судоремонтной мастерской, кружили чайки.

– Вы хорошо организовали работу. И верю, закончите ее на должном уровне и в срок. А сейчас мне пора. Столько дел.

Сынок стянул фуражку.

– В Оазисе жарко, да, сэр?

– Не забивайте этим голову. До встречи, капитан Пакинс.

– Всего вам хорошего, сэр. И… Вы были правы, сэр…

– В чем же?

Сынок опустил глаза:

– Девчонки любят капитанов.

* * *

Хромая кошка сообщила, прерываясь на вылизывание брюха, что отец в доме не один. Лита скользнула за кусты и подслушивала ушами домашней питомицы, как Альпин отчитывает тугодума Билли Коффина. Голос старика, обычно дребезжащий, заметно окреп. Точно заядлый торгаш или директор плавучего рынка, отец раздавал Коффину указания: сколько брать за фунт моллюсков, как торговаться за соль. Дела Альпина шли в гору, длиннохвостый ял, подаренный Советом Кольца, приносил стабильный доход. Не были лишними и магические символы, которые Лита начертила чернилами невидимой каракатицы на борту новенького отцовского парусника. Вчера еще абсолютно нищий, теперь Альпин нанял себе в помощники Билли Коффина, несостоявшегося зятька. Казалось, Лита сквозь стену слышит, как скрипят ржавые шестеренки в голове Билли, как трудно дается ему информация.

– Все! – воскликнул сердито Альпин. – Ступай прочь и не возвращайся без денег!

Рыжий детина, бормоча под нос, вывалился из хибары, почесал в паху, поглазел на двух гвардейцев, балующихся ясконтийской махоркой, и пошлепал к телеге. Полные речного богатства бочки ждали отправки в Оазис. Возможно, на ужин Лите подадут окуня, выловленного ее отцом. Кольцо, этот зловонный рассадник заразы, поставлял деликатесы на кухни аристократов.

«Они, – говорил отец, сердито кивая на крепостные куртины. – Они нас угробят. Они нас со свету сживут».

«Я теперь тоже – они?» – Лита задумчиво потопталась на пороге. Поискала в душе теплые чувства к этому месту, к дому, в котором провела девятнадцать лет, и, не найдя таковых, скользнула в пропахшую рыбьими кишками хибару.

Все было чужим. Комната сузилась, хлипкая мебель мстительно выставила углы. «Ты не наша, – твердил ей рыбацкий домишко, – и никогда не была нашей. Подкидыш, иди в свои чистенькие комнаты, ешь картошку в фонтанах, или чем вы там занимаетесь, обитатели Оазиса».

– Дочь. – Альпин подавил порыв, не шагнул навстречу гостье. Скупой на эмоции, он набычился, принялся тереть мозолистой ладонью шею. Лите стало неудобно перед ним. За остриженные у плеч волосы, за почти мужское одеяние, целые мочки, за умение смотреть людям в глаза и не сутулиться.

– Здравствуй, папа.

– Голодная?

Она ответила отрицательно. Завтракала ягодным пирогом и икрой летучей рыбы. Альпин сел на колченогий стул, медленно, словно позвоночник окаменел.

– Судачат, ты была на приеме у милорда.

– Враки.

На полке над кухонным столом стояли свистульки, выполненные в форме птиц. Давным-давно их вылепила из глины мать Литы. Лишь в материнских устах свистульки пели: переливчатые рулады имитировали голоса соловьев. После маминой смерти птички умолкли навсегда. Альпин бережно хранил эти хрупкие безделушки. Только коты (и Лита) знали, что бессонными ночами он целует их и плачет потом, кусая кулак.

– Судачат, ты спасла от смерти маркиза Алтона.

– Глупости, пап. – Лита дотронулась пальцем до глиняного соловья.

– Ты принимала ванну?

– О да.

Подростком она ложилась в лунку, вымытую приливом в камне, и представляла, что это ванна. Той наивной девчонке сегодняшняя Лита могла бы сказать, что настоящая ванна с настоящим душистым мылом – действительно неописуемое блаженство, но за все в Оазисе надо платить. Она объяснила бы (попыталась бы объяснить), что мир внутри крепостных куртин бывает столь же опасен, как темные подворотни Кольца.

Умереть там было так же легко, как вымыть шампунем волосы. А порой мертвые воскресали.

Справился бы разум отца, простого речного труженика, с правдой? «Папа, Венона Банти, пиранья из пираний, похитила мою внешность, чтобы застрелить маркиза, но я сделалась невидимкой и огрела саму себя большой тарелкой. То есть блюдом, конечно, это было блюдо. Кстати, папа, ты в курсе, что в Вагланде некоторые мужчины спят с мужчинами, а женщины – с женщинами? Так вот, у меня появилась подруга…»

Лита улыбнулась рассеянно, вспомнив головокружительный побег по крышам, Джиа Баби… Нет, отца не стоило посвящать в такие подробности. Блуждая затуманенным взором по свистулькам, она вспомнила и чертову госпожу Борэ, едва не отправившую ее к Творцу Рек. Не успели угаснуть последние всполохи салюта, как Борэ и нескольких слуг арестовали. Нэй прибег к заклинанию похищенного ока и выяснил, что заговорщики шантажировали ее и склонили к устранению Литы. Слуги оказались переодетыми агентами «Черного кабинета». Подслушав разговор Алтона и Нэя, они ликвидировали настоящую гувернантку, которая принесла платья: возня за дверью ванной комнаты была звуками борьбы.

Не такой представляла себе Лита жизнь в Оазисе…

– Они приехали с тобой?

Лита проследила за взглядом отца. Снаружи, на загаженной улице, паслись лошади и курили двое гвардейцев. Пожилого, с приплюснутой физиономией, Лита прозвала дядей Камбалой. Молодой, тщетно отращивающий усы, получил прозвище Тунец. Гвардейцы всюду следовали за ней по пятам; заслышав малейший шорох, обнажали шпаги. А уж как посерел дядя Камбала, когда утром Лита, веселья ради, сымитировала сердечный приступ! Жаль, она слишком рано выдала себя и расхохоталась, но, похоже, смех напугал телохранителей еще сильнее.

– Ага, дружки мои лучшие. – Отец смотрел в окно, и Лита плавным движением кисти переместила одну из глиняных птичек с насеста в рукав куртки. Можно было уходить, но совесть не отпускала сразу.

– Как ты поживаешь, папа? Справляешься сам?

– Билли помогает… – Отец расправил плечи, сказал не без гордости: – Меня взяли в Совет Кольца. Понимаю, мы ничего не решаем, но…

– Это же прекрасно. – Лита порылась в кармане, опустила на липкую столешницу шелковый мешочек с монетами. Удивительно, намедни она спасла сына человека, чей профиль был отчеканен на золоте.

«Вот мой откуп». На душе стало гадко, захотелось бежать куда глаза глядят. Она подумала, что глиняные птицы – единственные вещи в доме, не придавленные пылью. Что отец отдал самое ценное, лакированную Человекомышь, чтобы вырвать дочь из лап Змеиного Клана. А дочь бросила его. Предпочла общество несносного колдуна, известного писателя и волшебного хомяка.

– Не стоит… – смутился отец.

– Пожалуйста. – Она отошла к дверям. Снаружи раздались резкое ржание и ругань. – Некоторое время я не смогу тебя навещать.

– Снова уплываешь?

– Это секретная информация, прости.

– Будь осторожна.

– Буду, – солгала она и покосилась в окно. Дядя Камбала, обронив кисет, пытался усмирить внезапно взбунтовавшуюся лошадь. Животное встало на дыбы, Тунец отползал, пачкая в уличной грязи плащ. – Пап, тот лаз в подвале, что вел на задний двор, еще существует?

– Зачем тебе? Испортишь такой костюм!

– Хочу немного отдохнуть от друзей.

* * *

Юго-Восточная башня встретила Георга Нэя едким запахом горящих волос и пережаренного мяса. Потянув за нить, колдун лишил себя обоняния. Каменный перст, по утрам салютующий рассвету, гордился зловещим прозвищем – Пыточная. Нэю башня представлялась живым существом, речным драконом, пожирающим плоть и души. В эти летние дни дракон был сыт и доволен, его утроба оглашалась отчаянными воплями. Кипела работа, тюремщики сновали по этажам, катили тележки с ножницами, пилами, хирургическими инструментами. Стучал молоток, загоняя в мышцы гвозди. Трупы вышвыривали из камер, по ним сновали паразиты – как астральные, так и самые обычные. Жирная крыса пировала, выщипывая волокна из разорванной глотки госпожи Борэ. Остекленевшие глаза таращились в потолок. Нэй передернул плечами и отвел взор.

Покушение на юного маркиза запустило процессы, пахнущие кровью и человеческой требухой. Будто зловещая тень легла на парки и скверы Оазиса. Маринк не ведал пощады. Придя в себя после праздника, едва не стоившего жизни его единственному сыну, милорд велел бросать в Пыточную всех без разбора. Количество арестованных перевалило за две сотни: репрессии не пощадили ни сотрудников злосчастного «Черного кабинета», ни членов их семей. Нэй видел, как из кухонь выволакивают причитающих баб, как тащат в полицейские кареты малых детей.

Нэй или Титус Месмер могли за минуту вынуть из подозреваемых любую информацию, но Маринк наложил вето на подобный гуманизм. Он доверился старому, проверенному веками способу. Дыба и нож, огонь и иглы.

Сорель был дьявольски умен. Он не выстраивал цепочку от заговорщика к заговорщику. Он лично отдавал приказы каждому, и каждый из причастных к покушению мог выдать только его. Сам же Артур Сорель улизнул под гром салютов, его зомби перебили стражу, а шторм прикрыл отступление и не позволил речной полиции догнать беглеца в пути. Помимо Сореля исчез и Номс Махака. Создателя зомби сдал спешно арестованный Аэд Немед. Нэй слышал, что Немеда даже не пытали как следует: он раскололся, завидев тюремщика. Сейчас зеленомордый травник содержался в особо охраняемом подвале башни, а его фамильяр был заточен в колбу, покрытую пентаклями. Ничего подобного в Полисе не случалось со времен предательства Элфи Наста.

Глашатаи объявили комендантский час. Газеты хранили молчание, но множились слухи. В садах и на бульварах, в каминных залах и курительных салонах шепотом пересказывались сплетни. Говорили, младший брат Генриха Руа намеревался совершить переворот и малой кровью взойти на трон, но теперь он вынужден силой, штурмом взять власть над Полисом. Говорили, каждый третий рыбак держит под подушкой герб Руа и грезит о разрушении Оазиса.

«А буря? Разве это не дурной знак? Разве не гневается Творец на милорда? Старый Маринк унизил Гармонию, он изменял бедной герцогине, он был у любовницы в час, когда герцогиня умирала…»

Человек, рассуждавший так, тем же вечером давал показания в Юго-Восточной башне, а позже скончался от побоев.

Чиновники вздрагивали в спальнях, прислушиваясь к шепоту сквозняков, и на ночь подпирали двери тумбочками. Им снился Нэй, зачитывающий приказ об аресте.

Что до Нэя – ему снилась Лита. В платье из синего волнистого шелка она прижималась к нему, девичье колено толкалось в пах, полные губы раздвигались, являя частокол острых желтых зубов… и Нэй просыпался в холодном поту.

– Георг! Рад приветствовать вас!

Серпис, начальник полиции, сменил синий камзол на мешковатую робу и фартук, красный от крови. В крови были испачканы его пышные усы, багровые точки покрывали лоб. Давненько Нэй не видел кнутмастера таким воодушевленным.

– Работаете? – хмыкнул колдун. Над трупами жужжали мухи, лярвы нежились в мертвечине.

– Дел по горло! – пожаловался Серпис и добавил, блеснув зрачками: – Мы снова используем боль-машину.

– Искренне поздравляю. – Орудие для пыток, сочленение колес, механических гусениц и отточенных лезвий, запретили еще при Руа. – Позвольте, кнутмастер, мне приказано снова осмотреть комнату Сореля.

Начальник «Черного кабинета» обитал на верхнем этаже башни. Чтобы попасть к нему, надо было миновать тюремные коридоры.

– Мне сообщили. – Серпис, впрочем, не сдвинулся с места. – Простите, Георг, но я вынужден вас предупредить. Сотворение любого заклинания, направленного на заключенных или тюремщиков, вы обязаны утвердить со мной. В противном случае несанкционированная магия будет расценена как предательство Гармонии и лично милорда.

– Всенепременно. – Нэю пришлось сделать над собой усилие, чтобы тут же не заколдовать кнутмастера.

Не слушая дальнейшие разглагольствования Серписа, Нэй зашагал к винтовой лестнице. В камерах трудились штатные садисты Маринка. Кто-то звал маму, кто-то предсмертно булькал. Лишенные эмоций голоса расспрашивали о Махаке и Сореле, мелькали имена Бальтазара Руа и даже Галля. Подозрения милорда пали на Церковь Распятого: слишком велико было честолюбие кардинала, чтобы тот не соблазнился теоретическим предложением заговорщиков. Но доказательства отсутствовали, и Нэй чувствовал, что Маринк боится прямых обвинений и открытой конфронтации с Галлем. Сколько людей в Оазисе молятся Распятому Человеку и его Отцу-Голубю? Точные подсчеты никогда не проводились, но на воскресных проповедях в храме камню было негде упасть…

Ножны монотонно похлопывали по бедру. Крики утихли внизу, лестница сделала виток, второй…

Она здесь, – подсказал Вийон.

Нэй свернул в узкий коридор, зажег пламя в кристалле. Крысы брызнули прочь от света. В стыках каменных блоков Нэй разглядел засохшую кровь и выдранные с корнем ногти. Вийон вылез из-под куртки, оседлал плечо хозяина. Принюхивался с опаской: духу не нравилось в этой удушливой полутьме.

Третья слева.

Нэй остановился. Дверь из стали в три дюйма толщиной была оснащена зарешеченным оконцем. Кристалл тихо стукнулся в прутья и озарил тесную комнатушку без окон.

Камера, в которую Венону заключили после первой попытки устранить Литу, была графской резиденцией по сравнению с теперешним местом пребывания. Ни нар, ни стола, ни даже канавы для испражнений. Голые стены в бурых потеках. Компания белесых пауков. Зеркало.

Венону заковали как дикого зверя. Цепи перечеркивали грудную клетку, опоясывали талию, впивались в промежность. Обмотанные руки были разъяты в стороны, крестом. Колени упирались в пол, а голова покоилась на груди, занавешенная змеями косичек. Цепь натянули так туго, что звенья порвали кожу. Венона в карцере была полностью обнаженной. Моча под ней превратилась в желтый лед.

«Что же ты натворила?» – подумал Нэй, сглатывая горечь. Будто Венона сама себя покрыла цепями, синяками и ссадинами. Зазвенели кандалы. Услышав немой вопрос, Венона Банти оторвала подбородок от груди. Красная маска лоснилась за косичками.

Нэю показалось, его швырнули в холодную воду, кишащую тролльвалами. Мускулы одеревенели.

В конце концов тюремщики добились от Банти большего, чем от прочих сторонников Руа. Любовница Сореля, молчаливая сперва, разговорилась в процессе. Она-то и поведала о Лингбакре.

В кабинете Маринка висел любопытный гобелен, изображающий сцену абордажного боя. Фоном для схватки служило чудовище, замаскировавшееся под остров, овеянное легендами полумифическое существо, которому поклонялись жители южных атоллов. Дардон и Гвиди писали в бестиарии о гигантской черепахе, носящей на своей спине целый город, но в комментариях уточняли, что речь, скорее всего, идет о вымышленном звере, о плавучей деревне, принятой суеверными дикарями за животное. В плаваниях Нэй встречал очевидцев, наблюдавших, как, окутанный туманом, Лингбакр плывет по пустынным руслам. Выходит, они не врали. Выходит, живой остров был реальным, а Балтазар Руа отыскал его и каким-то образом приручил…

«Он приплывет за мной! – кричала Венона, когда была еще способна кричать. Пустые угрозы, скрупулезно запротоколированные Серписом. – Лингбакр сожрет ваш Полис, и на руинах поселятся вепри! Я стану батлером вепрей!»

Сейчас она не кричала. Глаз ее – единственный уцелевший глаз – сфокусировался на госте. То, что Нэй принял за маску, было новым лицом изменщицы. Прежнее лицо срезали и скормили крысам. Дыра вместо носа, черный провал выжженной и выскобленной глазницы и обломки зубов, торчащие из десен; губы, жарко целовавшие Нэя, тоже срезали под корень.

От вида этой оскверненной красоты Нэю хотелось застонать.

Да, Венона калечила соперниц, намеревалась убить Литу и чудесного мальчика Алтона… Северянкой руководила корысть, жажда власти и наживы – нечто присущее жалкой человеческой природе. Та жестокость, с которой по приказу милорда уничтожили ее внешность, не была оправдана ничем, кроме садистского удовольствия. И зеркало, установленное напротив Веноны в голом карцере, отражало не только изувеченный лик заговорщицы. Оно отражало уродство всего Оазиса.

– Орг… г-г… орг…

«Она произносит мое имя», – понял Нэй.

Венона не могла видеть лица визитера, заслоненного светом в маленьком оконце, и, возможно, в каждом мяснике Пыточной она узнавала Нэя. От этой мысли колдуна пронял озноб.

– У… эй… эня… Жалуста… у… эй…

Карий глаз был тусклым и безжизненным. Венона Банти, сломанная кукла, молила о смерти, но ей отказали.

– Заблудились? – Серпис вынырнул из сумерек. За ним шагала звероподобная стража.

Нэй не удостоил кнутмастера ответом. Стиснув зубы, он зашагал прочь, а тихая мольба Веноны звучала в ушах, царапала изнутри. В перевернутом кверху дном кабинете Сореля Нэй привалился к дверям. Вийон соскользнул на пол, покрытый ковром из бумаг. Сорель обманом выманивал подписи дворян, в эти пустые бланки можно было вставить что угодно: признания в измене, долги…

Но разве не милорд приказал «Черному кабинету» шантажировать подданных?

«Хватит». Нэй дернул нить – слишком резко, чтобы заклинание сработало. Повторил, направляя магические волны в толщу стен. Мысленно он перенесся на несколько дней назад и вновь шел с Маринком по парку, расположенному в тени Северо-Западной башни.

Башни, в чьих подземельях хранился постыдный секрет милорда.

* * *

Вход в мавзолей денно и нощно охраняли воины в одеяниях из черного атласа; их лица покрывали татуировки: чернильные слезинки стекали по впалым щекам. Судьба этих людей была ненамного лучше, чем участь безропотных зомби Махаки: неусыпно стеречь благородный прах, до конца дней оплакивать чужое горе.

Когда две смутные фигуры возникли в устье вересковой аллеи, караул скрестил алебарды, но пламя факелов озарило идущих, и воины застыли, словно обсидиановые статуи.

Главный человек в Полисе и его тайный агент прошли через портик в величественную залу.

Напрасны были старания Юна Гая, долгие годы корпевшего над эликсиром бессмертия для повелителя. Шестидесятилетний Маринк выглядел старше своих лет и казался ровесником Улафа Уса, древнейшего из колдунов. Он одряхлел, сгорбился под тяжестью последних событий. В нишах горел негасимый огонь, и в его призрачном свете черты милорда заострились. Жалкая копия властелина, принимающего парады в парке своего имени, купающегося в восторженных аплодисментах толпы. Будто время истерло золотую монету и исказило высеченный на ней профиль.

– Здесь она отдыхает, – промолвил Маринк.

Элфи Наст, четырнадцатый колдун Полиса, отзывался о герцогине Гвендолин как о женщине недалекой и ограниченной, не интересующейся ничем, кроме созерцания фонтанов. Для Нэя она осталась тенью Маринка, тихой располневшей дамой с усталой извиняющейся полуулыбкой. Ее пухлые кисти пахли пудрой, а во взгляде всегда присутствовала легкая растерянность, точно она не совсем понимала, как очутилась во дворце, и нуждалась в помощи мужа или сыновей, чтобы добраться до покоев. Скульптор польстил герцогине: в мраморе была запечатлена красавица с неестественно тонкой талией. У подножия восьмифутовой статуи стоял саркофаг из розового камня, его оплетали кварцевые щупальца.

Пращуры Генриха Руа, прежнего герцога, находили упокоение в усыпальнице при Храме Распятого. Придя к власти, Маринк свел счеты не только с Руа, но и с мертвецами: их кости вынули из склепов и отдали алхимикам для экспериментов. Супругу Маринк похоронил в специально возведенном святилище, тем самым оскорбив кардинала Галля.

– Это моя идея, – сказал Маринк, проводя ладонью по изящным щупальцам, оправе саркофага. Кварц переливался, отражая всполохи. – Белый спрут – то, что ее убило.

Нэй почтительно склонил голову. Белый спрут считался проклятием знати, но колдун сомневался, что болезнь сверяется со статусом. Если бы придворные врачи вскрывали трупы рыбаков, возможно, и в них они с удивлением обнаружили бы метастазы. Опухоль селилась в организме и пожирала клетки. Несчастные стремительно угасали, и никто не знал, откуда берется в здоровом теле хворь. Победители гигантских кракенов были бессильны перед неуловимым убийцей, поселяющимся в легких или в черепной коробке. Присланные из союзных островов врачи дважды оперировали герцогиню Гвендолин, но не сумели спасти.

Глядя на извивы щупалец, Нэй вспомнил, как шесть лет назад Уильям Близнец вернулся из длительного путешествия, похудевший и молчаливый. Он привез книги, которые прятал от посторонних, но Нэй поддался любопытству и проник без спросу в кабинет Близнеца. Те, кто населял землю до Реки, именовали белого спрута раком – поразительно точное название! Раки, пища черни, речная вошь, копошащаяся в запрудах. Ученик могущественного колдуна рассматривал изумленно корешки книг, а Близнец, последний в мире человек, способный подкрадываться к Нэю незаметно, кашлянул за спиной.

И только тогда, вглядевшись в желтое лицо наставника, в покрасневшие белки слезящихся глаз, Нэй понял, что Уильям Близнец болен.

– У них не было лекарств, – сипло сказал учитель. – Хирургия помогала от случая к случаю.

– Вы…

Подумал ли он в тот момент, что это кара – наказание за погубленную учителем девушку по имени Алексис? Возможно. Скорее всего.

Близнец коснулся седого виска.

– Оно тут. Растет в извилинах. Слушает нас. – Близнец окинул взором медицинские талмуды канувших в Реку времен. – Я собрал совет, Георг. Одиннадцать из четырнадцати проголосовали «за». Весной я сложу полномочия, а ты станешь придворным колдуном, и да примет тебя Гармония.

Кланяясь учителю, Нэй задался расчетливым вопросом: кто те трое, что голосовали против его кандидатуры? Он выяснил позже: Аэд Немед, Номс Махака… и Гарри Придонный, враг любой новизны.

Уильям Близнец покончил с собой в день ледостава. Прыгнул на острые льдины с крепостной стены. Тело так и не нашли. В последние месяцы его сознание было затуманено, он грезил о радиации, неких лучах, которым поклонялись племена Сухой Земли. Он полагал, что на острове железных повозок находится источник таинственной радиации.

В мавзолее герцогини Нэй задумался о том, изменила бы оплавленная вещица из колбы участь Близнеца или судьба его была предрешена? Изгнала бы она белого спрута, пирующего в матке герцогини?

А может, тот корабль, о котором шла речь в книге богов-чужаков, принес со звезд некоего сверхспрута? Короля-Рака, уничтожившего самонадеянное человечество, выжравшего нутро – и, слава Творцу Рек, очистившему мир водой, затопившему скверну…

– Это был самый страшный год в моей жизни, – сказал Маринк, опираясь о саркофаг. – Сначала Батт, мой драгоценный сын… потом Гвендолин… потом предательство Наста.

В сумраке мавзолея сверкнули серые радужки милорда. Кулаки сжались, он импульсивно оттолкнулся от гроба.

– Не люблю эту статую. – Маринк мотнул головой на мраморную великаншу. – Знаю, что Гвендолин понравилось бы, но не люблю. Она была совсем не такой. Эта царственная поза… словно зодчий снова высекал меня, но в женском обличье.

Нэй предпочитал придержать язык, если не был уверен в правильной реплике. Кажется, разоткровенничавшийся герцог и не нуждался в комментариях собеседника.

– Творец Рек знает, я сделал много ужасных вещей. Я виноват перед Гвендолин и перед сыновьями. Батт однажды сказал, что никогда не станет таким, как я. Никогда не предаст супругу так, как я предавал его мать…

– Ваша светлость…

– Молчите, Георг. – В немощном подкошенном властелине шевельнулся хищный зверь. Нэй подумал о псе, рычанием предупреждающем, что вот-вот нападет. – Молчите и следуйте за мной.

Гробница маркиза Батта находилась по правую руку от статуи герцогини. Черный саркофаг без излишеств, гладкий камень, черный, как побережье Вагланда, откуда его и доставили в Полис. Чтобы породниться с богатым и загадочным городом-верфью, Маринк женил старшего сына на вагландской принцессе. Золотоволосая девушка, напоминающая призрака, приплыла в Полис с кораблями, нагруженными золотом и шелками. Брак продлился четыре месяца. Вдова покинула Оазис после похорон Батта. Говорили, она улыбалась жуткой улыбкой, всходя на борт и одаривая дворец прощальным взглядом. Кем были союзники Полиса? Что за люди населяли леса города-верфи? И еще, задумался Нэй в угрюмом мавзолее: Лита, дочь вагландки и рыбака, не носит ли она в себе то же дьявольское начало, что носила златовласая принцесса?

В зыбком свете вечного огня Маринк дотронулся до камня. Тень его дрожала, но голос окреп.

– Гвендолин ушла к Творцу, считая, что Батт умер. Истина была гораздо чудовищней. И мой стыд, Георг, столь велик, что я попросил вас не брать с собой даже фамильяра. Вы выполнили просьбу?

– Беспрекословно, сир.

Герцог кивнул: «Я не сомневался в тебе». А затем крышка гроба беззвучно разомкнулась на две половины и разъехалась. Саркофаг оказался входом в подземелье.

– Архитектор, каменщики и все, кто оборудовал этот лаз, мертвы. Не считая зомби, три человека были внизу со мной: Титус Месмер, Номс Махака и Аэд Немед. Увы, они ничем мне не помогли. Немед, этот мерзавец, показал лаз Сорелю. В ближайшее время он ответит за свою подлость. Здесь есть лампы. Зажгите и для меня…

Маринк первым сошел по крутой лестнице. Как только голова Нэя опустилась ниже уровня пола, саркофаг захлопнулся. Будто чудовище сглотнуло пищу, самостоятельно забравшуюся к нему в пасть. Охваченный любопытством, Нэй разглядывал убегающий вдаль коридор, гирлянды паутины. Свет ламп оттеснял тьму, но она заново свивалась за спинами идущих. В желтых коконах герцог и придворный колдун шли под низким потолком, покрытым соляными натеками и сажей.

– Можете сказать, где мы, Георг?

– В замурованных подвалах Северо-Западной башни, – сориентировался Нэй.

– Что вы чувствуете?

– Здесь колдовали.

– Месмер лез из шкуры вон, чтобы проникнуть в его мозг… исправить…

– В мозг Батта?

– Вы догадливы. Или осведомлены. Вы помните его?

– Мы были знакомы шапочно. Я занимался с Алтоном, а Батт…

Маринк закончил фразу за Нэя:

– Батта, как и меня, никогда не интересовало фехтование. Он предпочитал пиры, настольные игры и хорошее вино. Его сегодняшний рацион шокировал бы падальщиков Змеиного Клана.

Тоннель впереди расширялся, от него отпочковывались коридорчики в арочных проемах. Там капала вода и стенали сквозняки.

– Есть другие входы?

– Да, чтобы кормить моего сына. Спросите же.

– Он… Что он ест?

Маринк воздел к темным сводам указательный палец. Через плечо милорда Нэй увидел проем в стене и комнату за ней, без дверей, зато с надежной решеткой. Рядом были и другие зарешеченные камеры, но лишь у одной металлические прутья блестели, лишь одна была обустроена и явно обитаема. Здесь, во мраке, заключенные сходили с ума задолго до рождения Маринка и его предшественника Руа. Иные правители Полиса, равно жестокие и властолюбивые, ссылали в подземелья неугодных. Нынче казематы были отданы единственному пленнику.

Маринк поднял лампу так, чтобы спутник разглядел убранство камеры.

– Зомби, которых Махака присылает сюда, не возвращаются наверх. Они кормят его… собой. Мой сын не нуждается в другой пище, благо одного зомби обычно хватает на месяц.

У Нэя запершило в горле. Он вообразил, как рабы Махаки, бывшие рыбаки Кольца, потерявшие память и душу, безропотно сходят в сырой тоннель, чтобы быть съеденными сумасшедшим каннибалом.

Если бы не решетка и месторасположение, секретный приют Батта казался бы самой обыкновенной дворцовой спальней: за прутьями проступали очертания софы, кровати с балдахином, гардероба. Но ковры, укрывавшие пол, почернели от грязи, и фальшивая роскошь разила зверинцем, застарелой кровью, склепом.

Маринк длинным ключом отпер решетку, замок заскрипел, словно врата чумной костницы. Химерные тени выжидали внутри, оценивали гостей; колдун чувствовал кожей взгляд того, кто хоронился во тьме.

– Запомните, Георг. – Цепкие пальцы Маринка окольцевали локоть Нэя. – Батт умер. Он просто не понял этого. И не переходите за нарисованную черту.

Маринк со вздохом разжал пальцы.

Нэй, помедлив, шагнул в камеру. Сапоги из акульей кожи утонули в слипшемся ворсе. Сердце стучало гулко, наэлектризованные волосы встали дыбом. Куда решительнее Нэй входил и в недра парома, облюбованного тритоном, и в крепость проклятой армии Феникса. Сказывалось отсутствие Вийона, да и компания Литы не помешала бы.

Черта, упомянутая герцогом, была нарисована серебряной краской прямо на ковре. Мрак отползал, как Река в часы отлива, показался трон… точнее, кресло: высокая спинка, испачканный бархат. В кресле сидела ростовая кукла.

Ребенком Нэй побаивался больших кукол, особенно тех, что двигались по ночам. На пятый день рождения мама подарила ему куклу с фарфоровым личиком. Момо ее звали. Момо имела неприятную привычку забираться в постель маленького Георга и прижиматься холодными губами к его груди. Из-за Момо Нэю снились странные сны о двуглавых гигантах и рыцарях с львиными головами. Не выдержав, он сжег подарок в камине, а фарфоровый лик выбросил в колодец.

Ту куклу, узнал он спустя годы, изготовила Диана Гулд. В мастерской Гулд копии Момо посмеивались гадко и разрастались ветвящимися неправильными тенями. Нэй подозревал, что ценную вещицу матери-гувернантке преподнес сам Маринк.

Кукла, развалившаяся в кресле, была другой… но она тоже вызывала оторопь и тревогу. Не только потому, что частично состояла из человеческих костей. Кости никогда не вызывали у Нэя пиетета. А вот лицо… К тряпичной луковице были пришиты два крошечных птичьих черепка, заменяющих кукле глаза. Истлевший клюв служил носом, под ним зияла прорезь рта, а в прорези виднелась набивка головы – серые перья. Фантошу облачили в некогда белую, теперь побуревшую рубаху, в рукава вставили кости, чье происхождение не было для Нэя загадкой. Третья кость соединялась с затылком. Вместе они служили палками, которыми кукловоды оживляют марионеток.

– Маркиз? – В глотку Нэя будто засунули комок этих мерзких перьев.

Кукла вскинула голову. Зашевелилась, и из рукавов высунулись морщинистые трехпалые лапы.

«Ищи кукловода», – сказал себе Нэй. Он повел лампой, всмотрелся в скрюченную тень, пытающуюся слиться с другими тенями, населяющими жутковатые покои. На полу блестящей гадюкой свернулась цепь. За креслом кто-то прятался, двигая костями, заставляя куклу ерзать.

– Маркиза здесь нет, – раздался тоненький голос.

– А кто же вы? – спросил Нэй, подаваясь вперед, чтобы лучше видеть. Носок сапога зашел за серебряную полосу.

– Очевидно же. Я – его супруга.

Фантоша горделиво задрала вверх клюв. Нэй отлично понимал, что говорит не кукла, что это мужчина бездарно имитирует женский голос, но взор невольно приковался к напичканному перьями рту под загнутым клювом.

– А где маркиз Батт? – поддержал Нэй игру.

– Он сгорел, – расстроенно сообщила кукла. – Он так любил меня, так любил! – Лапки стукнулись ладошками, сорочка зашуршала, как саван неупокоившегося мертвеца. – Я забрала всю его любовь до капли, его разум превратился в любовь, и я забрала его тоже. – Кукла… нет, конечно же, кукловод… перешел на шепот. Нэй сделал шажок к креслу, левая нога оказалась за чертой.

– Без любви маркиз превратился в животное. Даже я боюсь его, а ведь знаю, он никогда не причинит мне вреда.

– Я хочу его увидеть, – твердо сказал Нэй. Тень соскользнула со стены, будто оброненная тряпка. Звякнула цепь.

– Может быть, – пропищала темнота. – Но сначала ответьте… Вы влюблены? Вы когда-нибудь любили?

– Я…

– Только не врите! Мы чувствуем ложь!

– Любил, – произнес Нэй негромко.

– Как ее звали? – Этого не могло произойти, но Нэю показалось, что на гнусной физиономии фантоши возник неподдельный интерес. Полумрак обратил птичьи черепа в пару размытых черных глазищ, отверстия птичьих глазниц – в двойные зрачки.

– Алексис, – проговорил Нэй.

– Кто из вас питался?

– Я не понимаю вопроса.

– Кто был едой, а кто едоком в вашей любви?

Абсурд! Хотелось обернуться, поискать милорда, удостовериться, что решетка открыта и он не заперт в клетке с безумцем.

– Мы не ели друг друга, – сказал Нэй.

– Тогда где она? – удивилась кукла.

– Она…

– Где твоя Алексис, если ты не съел ее, как я съела маркиза? Где она? – Кукла истерично завизжала. – Где? Где?

Набитое перьями тельце вдруг скособочилось. Из-за кресла метнулась тень. Будто животное, огромная кошка, перелетело через фантошу. Нэй отпрянул в последний момент, и растопыренные пальцы чиркнули длинными ногтями по пустоте, где секунду назад было его лицо. Полыхнули круглые белые глаза. Не человеческие, не звериные – скорее рыбьи, глаза прожорливого существа из самых глубоких ущелий на дне Реки.

Цепь, сковавшая лодыжку Батта, натянулась и отбросила сумасшедшего маркиза обратно к стене. Падая, он перевернул кресло, кукла проехалась по ковру, вспахивая клювом ворс. Батт задергался, заметался – голый, тощий, обросший сальными волосами. Верхняя губа задралась, демонстрируя зубы, похожие на когти. Бледная костистая морда не имела ничего общего с сытым лицом молодого повесы, изображенного на картинах во дворце отца. Нэй опешил от мысли: это – рычащее и капающее слюной, говорящее женским голосом – наследник престола, родной брат смельчака Алтона!

Батт встал на четвереньки и юркнул под кровать. Оттуда донеслось злобное бормотание.

Нэй увидел и услышал достаточно.

Он стремительно вышел из камеры, а появившийся Маринк захлопнул решетку и щелкнул замком. Нэй ощущал на себе взор милорда, но не мог заставить себя посмотреть ему в лицо.

– Теперь вы понимаете, какой позор лежит на моем имени?

– Что… – Нэй кашлянул. – Что с ним случилось?

Маринк подергал за расшнурованные бечевки сюртука, облизал пересохшие губы.

– Галль говорит, люди вышли из болот. Но Месмер так не считает. Он полагает, наши далекие предки обитали в пещерах. Чары вагландской ведьмы обратили моего сына в пещерного дикаря. Умственно… и физически. Вы видели его зубы. Его глаза.

Герцог едва заметно пошатнулся.

– Георг, я хотел, чтобы вы знали, что грозит Полису и всем нам. Балтазар Руа собирается убить меня и Алтона и привести к власти Батта.

Фантазия подкинула Нэю образ: кукла с глазами-черепами восседает на троне в зале Гармонии и ей присягают на верность министры. За троном прячется Батт, голый, грязный, голодный…

– Если то, что я слышал о Лингбакре, – правда, – сказал Маринк, – мы не справимся своими силами. Нынче утром Юн Гай тайно отплыл в Мокроград. Он встретится с царицей Чернавой и потребует от словяков вступить вместе с нами в войну против Руа. Вас я посылаю в Калькутту, Георг.

«Калькутта!» Одно это название свежей волной смыло ощущение дурноты. Нэй белой завистью завидовал Каххиру Сахи, придворному колдуну, свободно путешествующему на Восточные острова Союза. О Калькутте Нэй мечтал много лет, и наконец ему выпала удача своими глазами увидеть ее пестрые дворцы и легендарные базары.

– Найдите Каххира, – инструктировал Маринк, – он проведет вас к радже. Просите о помощи, о кораблях, просите Калькутту защитить Полис.

– А если раджа не согласится?

– Он обязан согласиться. – Герцог подвигал в воздухе вялой рукой, рисуя знак Гармонии. – Да не будет он слеп пред ликом Творца.

– Ваша светлость. – Мысленно Нэй уже покинул подземелье и плыл на всех парусах к острову чая и специй, жестоких душителей и ядовитых змей. – Если позволите, я сам выберу корабль и капитана. И я просил бы вас позволить моей ученице сопровождать меня.

– Лите? Я настаиваю, чтобы она вас сопровождала. И Лита, и мой сын.

– Алтон? – Будто речь могла идти про другого сына, затаившегося под кроватью, в клетке. – Но путь в Калькутту чреват опасностями.

– Сегодня, – сказал устало Маринк, – нет места опаснее, чем мой дворец. Пока Алтон с вами, я буду спокоен.

Договорив, герцог поковылял по коридору прочь. За решеткой, в кромешной темноте, наследник престола провожал отца утробным рычанием.

* * *

Год назад Полис представлялся ей бескрайним: жизни не хватит, чтобы облазить все закоулки Кольца. Мысли о просторах внутри крепостных стен кружили голову… Та наивная девчонка не якшалась с призраками, не умирала на руках придворного колдуна, не совершала убийств… О, как она изменилась и как изменился город: сжался, уменьшился. Можно правой рукой достать до отцовской хибары, а левой – до подвалов Северной башни.

Великая Река омывала неровный берег Полиса. Позади, за высокими куртинами, розовощекие, приятно пахнущие люди натужно притворялись счастливыми. Где-то впереди светился Косматый маяк, уничтожали друг друга враждующие армии острова железных повозок, духоловка удерживала тьму. Сложно поверить!

Лита попрыгала по ступенчатому склону, разулась и сунула за пазуху замшевые ботиночки. Набрала полную грудь воздуха и, не раздеваясь, сиганула с валуна. День был знойным, вода – довольно прохладной. Лита поплыла, распугивая мальков. Под ней шевелились зеленые волосы водорослей, сновали рыбки… Три минуты, и она вынырнула, уперлась пятками в острые камни.

Речное дно вздыбилось продолговатым гребнем. Волны разбивались о наслоение плит. Здесь все началось. Здесь ее похитили падальщики, запустив тем самым цепочку умопомрачительных событий. И на горизонте появился во всеоружии жабий пройдоха Нэй, а с ним – мертвецы и чудовища.

Лита обулась и вскарабкалась по скале. Риф поднимался над водой на добрые тринадцать футов. Оступишься, свалишься с его хребта, и не сосчитаешь костей на валунах внизу. Но дочь Альпина исследовала риф вдоль и поперек и легко взбиралась по уступам к террасоподобной платформе, не отвлекаясь на голубую даль, на оклики белоснежных альбатросов. Камень разгладился под ногами, отполированный ветром.

– Привет, малышка.

Хозяйка рифа смотрела в противоположную от Полиса сторону. Гипсовая статуя, голенькая девочка, прикрывала рот ладошками. Откуда она взялась на скале? Статуя не была древней. Обыкновенная садовая скульптура. Может быть, ее перенесли на риф из парка имени Маринка, разлучив с купающимися в фонтанах сестрами. Лита подозревала, что девочка появилась тут тридцать лет назад как память о Левиафановой ночи. Кто-то, потерявший ребенка во время наводнения, привез ее сюда – наблюдать за штормами, ждать кораблей.

Слева в гипсовой голове зияла дыра величиной с кулак. Лита услышала монотонное жужжание и улыбнулась. По краям пробоины ползали пчелы. Пчелиная семья обустроила гнездо в полой черепной коробке статуи. На пчелах «хозяйки» Лита тренировалась, лишь потом перейдя к чайкам и котам.

– Я вам не помешаю, – сказала Лита, огибая статую, балансируя на рифе. «Киль» скалы вздымался над белой пеной. Полипы росли у обрыва, напоминая пятерню с полусогнутыми пальцами, и Лита смело взошла на «ладонь».

Волчьи кораллы пели. Глухой Нэй назвал это воем, но Лита слышала музыку, прекрасную мелодию Гармонии. Она окутывала и согревала, от нее на душе делалось тепло и немного слипались веки.

«Здравствуй, – будто бы приветствовали ее эти известняковые трубки. Их пучки тянулись навстречу, серые веточки, напоминающие окостеневшие щупальца осьминогов. Песня резонировала с током крови в ушах, с ударами сердца и дыханием. – Присаживайся, мы расскажем тебе наши сокровенные тайны, только тебе, только тебе…»

Не в силах сопротивляться, охваченная эйфорией, Лита опустилась на камень.

Кораллы пели свою колыбельную, пупырышки смыкались и размыкались, как маленькие рты, или ей просто мерещилось. Хотелось присоединиться к этому хору, стать его частью, стать кораллом, стать песней, хотя бы строчкой в куплете, словом, вздохом…

Голова отяжелела. Лопатки уперлись в твердое, в щелках глаз курчавились облака. Точно так же, обнаружив когда-то риф, Лита уснула, а во сне бессвязный мотив обрел смысл. Кораллы, усыпив, пробудили в девушке нечто доселе дремавшее… силу, доставшуюся от матери…

Лита замычала пересохшими губами в такт музыке. Кораллы не владели человеческой речью, но, как ключи, отпирали замки и освобождали знания. Из обмякших пальцев выпала детская свистулька, разбилась на миллион частичек… и запела. Соловьиная трель отрезвила Литу.

– Мама?

Лита стояла на платформе, спиной к кораллам. Их тени загибались, ползая по рифу, опутывая его целиком.

– Здравствуй, доченька.

Гипсовая девочка плавно двигалась к Лите. Из дыры над левым глазом вылетали пчелы, точно фонтан желто-черной крови. Живая статуя протянула Лите свистульку, целую и невредимую.

– Это сон, – сказала Лита.

– Сон, – согласились кораллы, гипсовые губы, пчелы, живущие в пустом черепе. – И кое-что больше, чем сон.

– Ты… действительно моя мама? – Лита всматривалась в плоское, покрытое насекомыми лицо.

– В какой-то степени. Я – этот риф и другие рифы в Реке.

Девочка грациозно поклонилась. Пчелы переползали на ее затылок и кружили возле Литы. Кораллы пели, плыли облака.

– Почему ты ушла?

– Чтобы не причинить вам вред.

– Ты бы этого не сделала.

– Сделала бы. – Голос девочки стал тише. Голос совсем не походил на материнский, каким его помнила Лита. – Тяжело бороться со своей природой. Видишь этих пчел?

Лита кивнула.

– У тех, кто родился в Вагланде, много душ. Мы переполнены ими, и душам тесно внутри. – Дыра исторгла жужжащее облачко. – Мы становимся цельными, когда нас любят. Это сложно объяснить. – Лита посмотрела под ноги и заметила, что риф усеян трупиками пчел: полосатые ручейки меж камней. – Мы поклоняемся целостности и ищем любви чужаков, но те, кто нас любит, платят страшную цену. Они сходят с ума, не поняв, кто внутри нас – истинные мы.

Мысли роились как пчелы, из-за них гудел мозг.

– Любовь бывает опасна? – недоверчиво спросила Лита.

– Нет ничего опаснее любви, – сказала гипсовая девочка с дырой в голове, девочка-улей. – Я спасла твоего отца от безумия и расщепления. Я рассеялась и стала множеством.

– Получается, ты жива?

– Не так, как вы. Но я жива и буду жить.

– Мама…

Лита поднесла к губам глиняную птичку.

– Я поступаю правильно? Мой путь – это путь Гармонии или нет?

– Не сомневайся, – сказала статуя, оплывая пчелами, как свеча воском; насекомые скрыли ее черты. – Я не успела научить тебя всему, но ты прекрасно справляешься сама.

– Не справляюсь! – Лита бросилась к матери, но очутилась в облаке из пчел. Замахала руками, не страшась укусов, пошла на зыбкий шепот.

– Мама! Мамочка!

– Время кончается… – Голос таял в жужжании. – За тобой идут.

– Ответь! – крикнула Лита. – Мертвый моряк Ндиди сказал: на той стороне меня боятся. Почему? Почему он так сказал?

– Потому что мертвые знают, кем ты станешь.

– Кем?

– Плыви…

Пчелы облепляли веки, щекотали ноздри, забивались в ушные раковины.

– …на восток.

Лита распахнула глаза и судорожно вдохнула. Над ней нависали волчьи кораллы. Гармоничное мычание полипов напоминало пение с закрытым ртом. Лита привстала, тряхнула каштановыми локонами. Медальон, лакированная Человеко-мышь, стукнулся о раковину, висящую на груди. Хор кораллов утихал. Лита озадаченно поморгала. Обычно, убаюканная их колыбельной, она не видела столь ярких снов. Информация поступала иначе, изнутри, и статуи не оживали.

Лита поглядела на свистульку в своем кулаке, потом – на гипсовую девочку. Статуя, как прежде, смотрела вдаль. Пчелы сонно ползали по краю дыры.

Лита встала, поводила ладонями по обсохшей одежде. Над Полисом двигалась торжественная процессия облаков. Одинокая лодка плыла к рифу, пассажиры покрикивали на гребца, маленького испуганного рыбака. Пассажиры и сами были испуганы, как сообщили Лите чайки. Дядя Камбала и старина Тунец плыли за своей ненаглядной подопечной, боясь, как бы не очутиться вечером в застенках Пыточной.

Лита взъерошила волосы и отвернулась от лодки.

Она глядела на восток, в полуденную дымку, а ветер обдувал вспотевшее лицо и остужал мокрые щеки, пчелы уползали в гнездо, и мертвые знали то, что неведомо живым.

* * *

«Сотворение любого заклинания, – сказал кнутмастер Серпис, – направленного на заключенных или тюремщиков, вы обязаны утвердить со мной. Несанкционированная магия будет расценена как предательство Гармонии и лично милорда».

В тот вечер Нэй, ученик Уильяма Близнеца, четырежды предал Гармонию. Тюльпа покинула Юго-Восточную башню, кивком попрощавшись с Серписом. Прежде чем отослать сотворенную сущность, Нэй долго вглядывался в нее – в свою собственную копию, будто ждал, что безмозглая болванка заговорит и поведает правду. Вийон подсказал, у кого из стражей находится нужный ключ. Далее был кокон невидимости, и заклинание глухоты, и маленькое представление с использованием безвредного пламени. Охрана чертыхалась на первом этаже, а Нэй шагал по пустому коридору; бороздка ключа вдавилась в ладонь.

В камере он зажег лампу. Зеркало отразило неяркий свет. Венона разлепила веки, зрачок всплыл и зафиксировался на визитере.

Нэй убрал зеркало, присел на корточки возле арестантки.

– Орг…

– Тише. Это я.

Его пальцы ласково прошлись по щеке женщины, по бугристой скуле, убрали за ушко косичку. Ресницы Банти затрепетали. Слезинка сорвалась с них. Нэй подумал, качая головой:

«Нам нравится заковывать тех, кого мы любим. Тех, кого стыдимся и кого ненавидим. Была бы наша воля, мы заковали бы всех, вообще всех, и прохаживались вдоль клеток».

Венона смотрела ему в глаза. Они разговаривали – без слов – и были ближе, чем в постели. Этот минутный диалог продолжался вечность, и в какой-то момент Нэй увидел перед собой не Венону Банти, а Алексис, девушку, которая значила для него так много и которую он сгубил, пускай и неосознанно.

– …ольно… так ольно…

– Сейчас пройдет, малышка. – Нэй улыбнулся Веноне. Жалкая то была улыбка.

– П… жалуста…

– Я освобожу тебя. – Нэй прикоснулся губами к горячему лбу Веноны. Кулак его резко дернулся вверх. Короткое лезвие ножа пронзило грудную клетку северянки. Последний выдох опалил губы убийцы, тело обвисло на цепях. Венона Банти умерла.

– Пусть Творец Рек простит тебя, – сказал Нэй, не уверенный, что сам заслужил такой милости.

* * *

Публичные казни в Оазисе не проводились со дня, когда Маринк провозгласил себя властелином Полиса. Чтобы поглазеть на работу палача, респектабельные граждане отправлялись в трущобы Кольца.

«Вот при Руа!» – говорили они, и у каждого было свое воспоминание о лучшей из казней.

Элфи Наста сожгли во внутреннем дворе Министерства, и присутствовали при этом лишь колдуны и первые лица города. Но для Аэда Немеда Маринк сделал исключение.

С самого утра в парк Гармонии стекался народ. Играл оркестр, ушлые торговцы расставили лотки со сластями и пиццей. Мальчишки разносили лимонад, шуршали веера, дамы облачились по случаю в лучшие наряды. В полдень Немеда вывели на помост. Он трясся и звал на помощь фамильяра, но его жабу накануне развоплотили, бросив в тигель. Диана Гулд и Клетус Мотли следили, чтобы травник не использовал магию, но зеленомордый старик, кажется, забыл все заклинания. Под аплодисменты толпы предателя привязали к столбу. Ни один мускул не дернулся на лицах его бывших товарищей по ремеслу.

– За измену! – гудел глашатай в дымчатых очках. – За попрание Гармонии и попытку свергнуть законного герцога!

Маринк хищно осклабился в ложе. Сидящий по правую руку Алтон отвел взор.

– Помилуйте! – вскричал Немед, а зрители одобрительно заворчали. Мольбы о пощаде были музыкой для их ушей. Палач поднес факел к груде хвороста.

Огонь разом объял старика, толпа взвыла от счастья. Ветер подхватил дым и направил его в сторону мраморного дворца, окруженного вязами. Здесь, под золоченым символом Гармонии, заседала Палата министров. В окне на последнем этаже Томас Дамбли вцепился в подоконник. Пот катился по его бледному лицу. Казначей учуял запах горящей плоти, и ему показалось, что это его собственное мясо горит, его волосы объяты пламенем, что Маринк из ложи смотрит прямо на него.

«Ты следующий, – шептали призрачные голоса секретных агентов и стукачей. – Ты, исчадие Кольца, отпрыск вонючих речников, предатель, заговорщик, мы всё знаем про тебя! Знаем, о чем ты говорил с Сорелем в юридической конторе зятя, и о разговорчиках с кардиналом, и о том, как ты помог Номсу Махаке спрятаться здесь, в Оазисе, лживый маленький толстяк! Слышишь скрип половиц? Это мы идем по твою душу!»

Желудок Дамбли скрутило, его живот ходил ходуном, покрытые оспинами щеки тряслись.

Когда Аэд Немед издал предсмертный вопль, когда засвистели восторженно зрители, Томас Дамбли лишился чувств.

* * *

Ранним утром из порта Полиса вышел вооруженный когг «Каллен».

Судно шло под командованием капитана Пакинса, больше известного по прозвищу Сынок, и его помощника. Команда насчитывала десять человек. Согласно судовым документам, на борту судна числились следующие пассажиры: придворный колдун Георг Нэй, его подмастерье Лита, дочь Альпина, и маркиз Алтон.

Вчера судно торжественно соскользнуло в воду по слипу, смазанному китовым жиром. При спуске присутствовали рабочие с семьями, женщины держали в руках ветки кораллов. На дощатом возвышении недалеко от помоста стояли Гарри Придонный, гордо вдыхающий аромат свежего корабельного лака, и Георг Нэй. Фамильяры колдунов резвились в горе стружки. «К спуску готовьсь!» Музыканты на причальной стенке ударили в барабаны, дунули в трубы, зрители загудели, молотки выбили деревянные подпоры – и «Каллен» полетел вперед по задымившемуся настилу, взметнул столбы брызг, вздрогнул и закачался на вспененной волне. Опадая, затрепетали на ветру концы разорванной шелковой ленты…

Уже на воде на борт когга установили две каронады и четыре легкие речные пушки. Набили припасами трюм. Закончили оснащение. Борта судна опоясывал слой каменного дуба – достойный ответ пушечным ядрам и зажигательным бомбам.

Солнце окутывала призрачная дымка. Накрапывал теплый дождик. Тускло блестели надраенные медные поручни и части. Прямоугольный, украшенный символом Гармонии парус надулся ветром, на рее плескались вымпелы.

Нэй сидел на шкафуте под парусиновым тентом. Накинутый на плечи плащ, собранные в косичку волосы с ранней сединой. Сосредоточенный на руках взгляд.

– Полборта право! – донеслось со шканцев.

– Руль полборта право! – доложил рулевой.

Нэй надавил большим пальцем на защелку и снял изогнутый магазин; опустил предохранитель, передернул затвор и нажал на спусковой крючок; выбил ребром ладони шомпол; взялся за приклад, приподнял и отделил крышку ствольной коробки; достал из затворной рамы возвратный механизм, следом – саму раму вместе с затвором, затем – трубку для отвода пороховых газов…

– Отводить!

– Руль девять градусов лево!

Прозвенели два сдвоенных удара корабельных склянок, и Нэй положил разобранный автомат на отрез ткани.

«Каллен» шел галсами по несколько миль. Капитан Пакинс вел судно в дальний восточный рейс.

8. Восточный бриз

Небо начало сереть, когда они услышали звук. Несколько матросов синхронно упали на колени, зажав уши ладонями. Нэю чертовски захотелось поступить так же, но он сдержался.

– Рыбьи кишки! – поморщилась Лита. – Это что такое?

Звук нарастал. Оглушающий скрежет ввинчивался в череп, сводил челюсти и заставлял позвоночник вибрировать.

– Сирены! – закричал штурман. – Мы обречены!

Нэй потянул за нить и запечатал штурману рот. Нужно было предотвратить панику. Он вспомнил, как давно, по пути к Косматому маяку, Лита спрашивала про сирен.

– Это не они, – твердо сказал колдун.

«Каллен» шел в предрассветной дымке. Капитан Сынок, Алтон, Нэй и Лита стояли на носу, напряженно вглядываясь в туман. От душераздирающего скрипа ныли зубы.

– Вот оно, – прошептала Лита, задирая голову.

Нэй встречал гигантские артефакты из Старого мира, из эпох до Реки. Странный металлический корабль в снегу у рифов острова прирученного электричества был в три раза больше той штуки, что он видел сейчас. И все же мурашки побежали по коже колдуна.

Во мгле вращалось огромное колесо. Добрых шестьдесят ярдов в высоту, оно зачерпывало люльками туман. Такие колеса, знал Нэй, использовали для развлечений в Вагланде. Детишки щекотали нервы, поднимаясь над парком. Милорд мечтал заполучить подобный аттракцион; чудовищная расточительность, по мнению Нэя, трата золота и железа.

Колесо, вырисовывающееся в сизом мареве, было намного крупнее вагландского. Древнее, проржавелое, покрытое, как лишаем, чешуей отслоившейся краски. Нэй припал к зрительной трубе, и под ложечкой засосало. На реях, у скособоченных кабин, болтались висельники. Мумифицированные тела и почти свежие трупы. Глаза – как заклепки на сваях. Мертвецы в металлической паутине поднимались к пепельным небесам и ныряли вниз.

– Право на борт! – скомандовал капитан.

Берег выплыл из мглы в опасной близости с кораблем: пологий песочный пляж и остовы каруселей, похожие на скелеты китов. Ветер трепал разноцветные ленты, ветер заставлял колесо вращаться, и несмазанные детали истошно скрежетали.

– Смотрите! – воскликнула Лита.

Цементный причал выползал из пасти истукана, как язык. Облезлое железное рыло частично занесло песком. У забытого бога были выпученные глаза и поблекшие красные волосы – намалеванные пучки по бокам яйцеобразного черепа. Вместо носа божество имело выпуклый красный шар. Его рот служил воротами в ад.

У ворот сгрудились люди. Нэй почувствовал, как впиваются в шею коготки Вийона.

Живые скелеты, дикари, облаченные в пестрые рубища, приветливо махали идущему мимо кораблю. Шаровары висли на костлявых бедрах, великанские ботинки шлепали по песку. «Каллен» шел так близко, что пассажиры и команда видели без зрительных труб загримированные физиономии островитян, красные носы, парики. Ряженые подражали своему хохочущему богу и тоже хохотали, беззвучно растягивая багровые губы. В руках они сжимали обглоданные кости. Облизывали их и посасывали, и махали кораблю, как зазывалы, приглашающие на ярмарку.

Казалось, это будет длиться вечность: улюлюкающие каннибалы, висельники, ржавые, залитые кровью карусели. Лита отшатнулась: вонь разложения достигла палубы.

Но вот проклятый пляж стал отдаляться, его обитатели – таять в тумане. Долго еще помрачневшие пассажиры слушали скрежет, наблюдали за все уменьшающимся колесом. Потом туман поглотил остров.

Наступило утро.

* * *

Георг Нэй вынырнул из неглубокого, как здешние лагуны, сна и уставился в мозаичный потолок. Над его софой сгрудились причудливые монстры в традиционных восточных нарядах. Художник поселил на лазурном фоне гибридов со слоновьими и обезьяньими головами, многоруких женщин, увешанных черепами. Демоницы показывали Нэю языки, живо вызывая в памяти образ Веноны Банти. Ее тоже называли многорукой, способной выполнять десяток поручений разом. Ее руки тоже были залиты кровью.

«А мои руки?»

Нэй помрачнел, наблюдая за пляской старых богов. Сколько же их расплодилось до Потопа? Наверное, Сухой мир был тем еще местечком: наводненное божествами поле боя, где адепты разных религий убивали друг друга во имя высокомерных небожителей.

«Лучше бы вы не всплывали из Реки», – подумал Нэй, имея в виду и слоноголовых толстяков, и Бога-Голубя, и всех прочих.

Просторную комнату заливал солнечный свет. Распахнутые двери выходили на балкон. За перилами из слоновой кости благоухал сад, давно приевшиеся ароматы бесцеремонно вторгались в покои. Балкон опоясывал здание, и можно было попасть в апартаменты маркиза Алтона – справа, и Литы – слева.

Нэй с досадой обнаружил, что, пока он дрых, кто-то (бесшумная служанка в сари?) убрал со стола объедки и поставил блюдо, полное вязких сладостей и засахаренных фруктов. Вийон развлекался тем, что разбирал и заново собирал алый гранат, зернышко к зернышку упаковывал обратно в кожуру. Перехватив взгляд хозяина, фамильяр смущенно обронил плод.

«Если мы пленники, – подумал Нэй, – то это странный плен».

Дворец, в котором жили странные пленники, представлял собой окруженную гранатовыми деревьями громадину. В саду работали девушки с миндалевидными глазами, подведенными сурьмой. Они ухаживали за розами, жасмином и кустами, названия которых Нэй не знал, и обругивали нахальных обезьянок. Прохаживались наложницы, чьи лица маскировал тончайший муслин. Гвардейцы носили голубые шаровары, а жрецы бесчисленных богов – оранжевые платья. Дворец изумлял обилием тигриных шкур и ковров. Обеденный стол в комнате Нэя был сделан из нефрита. Огромную кровать защищала москитная сетка, а окна закрывали ширмы из ароматной травы: слуги поливали их водой, охлаждая воздух. В комнате Литы были даже качели, подвешенные на цепях.

«Странный-престранный плен».

Нэй зевнул, хрустнув челюстью. Сладкое кушанье вгоняло в дрему. Вот и докатился он до послеполуденного сна, удовольствия стариков. Глядишь, и вовсе в спячку впадет, как Четверо Старых.

Нэй встал с софы и налил в фарфоровую чашку кофе, подслащенный тростниковым сиропом. Калькутта – самый большой остров Реки, заветная мечта Нэя – одаривал не тайными знаниями, но шикарными яствами. Матросы «Каллена» поглощали в порту рисовую водку, а капитана Пакинса, Сынка, Нэй видел вчера, осажденного смуглыми танцовщицами.

«Вы еще не решили свои вопросы?» – с надеждой спросил Сынок. Его зрачки расширились от употребления гашиша и нюхательной соли. Нэй опасался, как бы команда не подняла мятеж, отказавшись покидать гостеприимный край.

Но гостеприимство раджи вызывало самое меньшее вопросы, а то и тревогу у человека с развитой интуицией.

«Каллен» доблестно справился с испытанием. Помогли лаки Гарри Придонного и заговоренные паруса. Остановки свели к минимуму, памятуя о важности миссии. Лишь однажды Нэй сделал исключение, и они с Литой, Алтоном и новыми водоплавающими дружками вдоволь порезвились в теплых волнах. Как хороша была Лита, оседлавшая дельфина!

Промелькнули и исчезли за бортом населенные дикарями архипелаги, исполинские бетонные соты, взмывающие ввысь из Реки, барьерные острова, о которых рассказывал Каххир Сахи.

И вот перед коггом берег, изрезанный ласковыми бухтами, растопыривший скалистые пеньоны, как пальцы. Пальмы, отяжелевшие от кокосов, тамаринды, обвитые лианами. Потрясающий беспорядок джунглей.

– Я слышал, калькуттские девчонки творят чудеса, – располовиненное лицо капитана слилось в гримасе блаженства.

– А я, – вклинился пожилой боцман, – слышал о секте душителей, что рыскает в лесах. О жертвоприношениях под красной луной и о хороводе голодных демонов.

– Да ну тебя, – отмахнулся Сынок.

У входа в фарватер «Каллен» встречали пироги. Визит союзников не стал сюрпризом для людей Востока. Калькуттцы вручили подарки, и кувшины с питьем, и приветствия, нацарапанные на мясистых пальмовых листьях. Когг сопроводили по узкому каналу; в порту звенели бронзовые цимбалы и обученные слоны задирали хоботы и гудели – Лита повизгивала от восторга, а Сынок впивался глазами в полуголых туземок.

С тех пор миновало четыре дня. Четыре дня чужестранцев закармливали сладостями, поили терпким вином. Фокусники демонстрировали трюки с огнем и вышколенными пантерами. Рави появлялся до того, как гости успевали подумать о нем, и выполнял любую прихоть… кроме одной.

Аудиенция у великого раджи Пандея откладывалась с вечера на вечер. И Каххир Сахи, по словам Рави, был слишком занят, чтобы выйти к землякам.

«Позже», – говорил Рави, приставленный к чужестранцам, будто… кто? Батлер? Конвоир?

Они жили во дворце как почетные гости и свободно покидали его чертоги, гуляя по тенистым улочкам, но в городе Нэя не оставляло чувство, что за ними постоянно наблюдают. Что стадо верблюдов, вдруг возникшее на пути, корректирует их маршрут, что торговку, отвлекающую от заманчивого проулка, он видел в гранатовом саду…

Сколько всего могло поменяться дома за четыре дня, пока они пьют чай с плантаций неуловимого раджи и нюхают туберозы! А если прибавить десять суток плавания… Не висит ли уже на дворце Маринка символ Распятого? Не сидит ли на троне кукла с глазами-черепами?

При мысли о Батте у Нэя возникала изжога. Или виной тому карри и прочие острые специи?

– Георг. – Алтон прошел сквозь невесомую занавеску. На маркизе была рубашка из небеленого хлопка и голубые штаны. Сильнее загорит – совсем смешается с туземцами. – Я собираюсь на охоту. Составите компанию?

– Охота – развлечение бездельников, – изрек Нэй, механически поглаживая Вийона по холке.

– Охота, – парировал Алтон, – развлечение людей, у которых есть место, чтобы охотиться. Вы когда-нибудь бывали в джунглях?

– Приходилось. – Нэй услышал шаги в коридоре и посмотрел на дверь.

– Но точно не в таких больших! Идемте со мной, будет весело!

«Все веселее, чем таращиться в потолок», – сдался Нэй.

– Почему бы и нет… думаю, и Лита…

Инкрустированная серебром дверь отворилась, прерывая на полуслове, и Рави переступил порог. Он был облачен в белые одежды и тюрбан. Лицо сухое, морщинистое, но движения плавные и быстрые, ни намека на дряхлость. Клинышек седой бороды, орлиный нос, холодные, глубоко посаженные глаза. Над переносицей рядовых факиров сверкал драгоценный камешек, но Рави не носил украшений. На его лбу выпирала небольшая шишка, перечеркнутая шрамом, напоминающим подкову.

– Да благословит Ганга вашу тень. – Рави говорил на речном языке с едва заметным акцентом.

Нэй слышал о факирах разное. В Калькутте, городе укоренившихся предрассудков, эти фанатики не подчинялись религиозным или светским законам. Они считались святыми вне зависимости от совершенных грехов, им прощались убийства и святотатство. Факиры были верными псами раджи, исполнителями его царской воли, но даже повелители острова не смели их наказывать. Когда отец нынешнего раджи объединил провинции острова в единый город, факиры залили кровью дома своенравных князей.

Рави представился старшим факиром, браматмой, правой рукой Пандея, но с гостями он вел себя как обыкновенный дворецкий, и это тоже рождало подозрения.

– Мои друзья довольны? – Подобострастие контрастировало с ледяным блеском глаз. Нэй подумал о кобрах, подручных фокусников. – Еще чая? Фруктов?

«Не насмехается ли он над нами?»

– Спасибо, мы сыты.

– Собираемся проветриться, – сказал Алтон. – Георг, а вы видели Литу?

Рави опередил Нэя.

– Лита-джи отправилась в город.

– Я же просил ее… – Нэй потянулся раздраженно к висящей на шее раковине, но передумал. Свяжется с Литой позже, не при факире. – Рави, вы передали великому радже мою просьбу?

– О, да. Раджа примет вас. Как только будет готов.

– А господин Сахи?

– Полагаю, он немедленно придет, когда закончит свои дела. Безотлагательные дела, полагаю.

Нэй кивнул, сверля взглядом факира.

– Мы хотим поохотиться, – сказал Алтон бодро. – Могут нас отвести в джунгли?

– Само собой. – Рави поклонился. – Как прикажете, маркиз-джи.

Нэй задался вопросом: правда ли, что, умерщвляя бренную плоть годами поста, факиры учатся общаться с мертвецами и что простой смертный и вскрикнуть не успеет, если факир одними ногтями сорвет с него скальп, будто тюрбан?

* * *

За последнее время Лита поднаторела в умении ускользать от сопровождения. Пара нехитрых маневров, и ненавязчиво следующие за ней метисы потерялись в толпе. Лита вильнула вправо, в пахнущие мочой лабиринты. Раковина побурчала голосом Нэя и затихла, устав окликать, чертыхнувшись напоследок. Древние стены из песчаника то сужались, то расширялись. Стоял знойный полдень, солнце обжигало тесные закоулки, нагревало камень и голову беглянки. Зря Лита не прихватила шелковый зонтик.

Лите быстро наскучили сладости, качели и даже мраморная ванна. Радовали лишь слоны. Этих могучих животных она увидела еще в порту, где они таскали по набережной стволы тикового дерева, складывая в аккуратные пирамидки, и разгружали суда. Лилу, прекрасная молодая слониха, покрытая дорогой попоной, стала ее подружкой при дворе раджи. Утро начиналось с верховой езды вокруг дворца. Корнаки, погонщики слонов, были впечатлены мастерством Литы: та лихо взбиралась на Лилу, и великанша во всем повиновалась чужестранке.

Но сегодня Лита захотела пройтись. Ее подозрения насчет Калькутты полностью оправдались.

Во дворец новоприбывших гостей везли в паланкинах, обитых розовым атласом, на бархатных подушках. Сквозь занавес из кисеи Лита рассматривала потрясающие колонны, цоколи, портики, гранитные дома вельмож. Горожане отдыхали на террасах, пили чай или потягивали дым из хрустальных кальянов. Галдели разноцветные попугаи, ворчали домашние слоны. Рынок впечатлил обилием вычурной посуды, тигриных шкур, шакальих рогов и магических артефактов, которые мог купить любой желающий!

Дочери рыбака салютовала личная гвардия раджи, и служанки омыли ей ноги.

Калькутта разительно отличалась от всего, что когда-либо видела Лита (а за последний год видела она многое), но в одном была схожа с Полисом. Чуть отойди от яшмовых мавзолеев – и очутишься среди нищеты. В прогорклой вони дешевой стряпни, гниющих овощей, пота и навоза, в кругу измотанных работой бедолаг.

Глиняные дома рассыпались от старости. На обочине сгрудились калеки без ног, без рук. Мать прижимала к груди опухшего младенца и пыталась продать почерневший мандарин. На заиленном берегу прачки стирали белье, тут же плавала дохлая корова. Погребальная процессия двигалась в гору. Чтобы не столкнуться с надрывающимися плакальщицами, Лита свернула в арочный проем и перевела дух.

Ее обжег стыд. За масла, которыми она умащивала кожу, за халву, которую выбросила, надкусив, за качели и тисненые кресла.

«Где мое место? – спросила она бабочек, порхающих в одичавшем саду. – Возле Нэя, во дворцах, или в одном из Колец странно устроенного мира?»

Она вытерла влагу с ресниц и пригляделась. Арка вела в небольшой квадратный двор. Стены украшали барельефы. Лита остолбенела.

Художник изобразил совокупляющихся людей. Женщины и мужчины сплетались в самых невероятных позах – Лита сомневалась, что человеческий позвоночник выдержит такие трюки. Меланхолическое настроение испарилось моментально, и Лита прыснула в кулак. Она представила, как отец или Билли Коффин откликнулись бы на подобные художества. Зажмурившись, бежали бы прочь?

Стыдливо прикрытые зеленью – Лита отодвинула ветку, чтобы лучше видеть, – две девушки придавались запретной любви. Резчик не поленился, выписав их наготу во всех подробностях. Лита зарделась, вспомнив свою подругу Джиа.

А здесь…

Лита хихикнула, сообразив, чем является орнамент картины. Поначалу она приняла это за змей.

– Ужас. – Она дотронулась до барельефа. – Интересно, у Нэя такой же?

Достигнув восточных вод, они с колдуном и маркизом искупались в Реке, и Лита тайком рассматривала Нэя. Его обнаженный торс, иссеченный рубцами, шрам на левом соске. Она поймала себя на мысли: что было бы, будь они оба голыми? Лита, дочь Альпина, и самая гнусная жаба в Мокром мире, Георг Нэй? Прижались бы влажными телами и, возможно, даже губами… языками, как это делала с ней Джиа…

Чем Лита хуже танцовщиц раджи? Разве талия ее не такая же тонкая, ноги не такие же стройные, а груди – упругие и большие? Если калькуттские девицы приковывают взоры мужчин, может, и Лита распалила бы огонь в груди колдуна?

Не то чтобы она думала об этом всерьез или планировала нечто подобное. Глупости, конечно. Просто любопытно.

Лита облизнула пересохшие губы.

Возвращая в реальность, ожила раковина, привезенная с Косматого маяка. Далекий голос Нэя позвал по имени.

– …помощь… в ловушке… немедленно…

– На пять минут нельзя оставить, – пробормотала Лита.

* * *

– Творец Рек! Сколько земли! Можно идти целый день и так и не выйти к воде!

Алтон восхищенно оглядывал джунгли. С плато открывался вид на лощину, поросшую тамариндами, фикусами, манговыми и тюльпановыми деревьями. Зелень, как Река, обтекала скалы. Нэя больше интересовали руины, спрятавшиеся в тени крутых склонов. К ним он увлек маркиза.

В долину Нэя и Алтона доставили на верблюдах. Колдун решительно отказался от дальнейшей компании проводников, и скисшие слуги были вынуждены ретироваться. Напоследок они напомнили о хищниках, обитающих за стенами города, но победителя кракенов не пугали какие-то там кошки, пускай и довольно клыкастые.

Охотники уже полтора часа продирались сквозь лес и комариные топи, но не встретили никого крупнее юного оленя. Болота несколько охладили пыл Нэя, а вот Алтон был в ударе. Он пощадил олененка, но подстрелил зайца и полдюжины пернатых. Непуганые птицы принимали грохот мушкета за удары грома. Убивать их было легче, чем играть в биллбол со слепцом.

– Вот это жизнь! – воскликнул маркиз, перезаряжая оружие. – Я видел у ручья заросли перца. Для мяса – то, что надо. Пожарим зайца здесь же и запьем пальмовым соком.

– Неплохо, – оценил Нэй. Он поглядел на спутника задумчиво, выискивая что-то в его чертах, в ребяческой улыбке. К счастью, этот своенравный мальчик не был похож ни на отца, ни на старшего брата. Он являлся их полной противоположностью. А в кого удался сам Нэй?

Колдун вытер пот рукавом. Вийон вынырнул из бамбуковой рощи, оповестил о новой партии глупых уток. Фамильяр вошел в раж, гоняясь за дичью.

– Сначала руины! – сказал Нэй.

Азарт в нем будила не охота, а мысли о тайных знаниях, спрятанных под сенью утеса. Храмы забытых божеств, касты душителей, злобные призраки – вот что манило придворного колдуна, оказавшегося на восточном краю Реки.

С болот взлетали стайки ржанок и водяных курочек. Корни цеплялись за сапоги. Было жарко и влажно.

– Расскажите о радже, – попросил вдруг Алтон.

– Боюсь, я знаю не так много. Отец великого Пандея объединил пять раздробленных провинций в единый город, а сам Пандей вступил в Союз Островов и укрепил позиции на востоке. Старый раджа был другом твоего отца. Генрих Руа под влиянием Галля изгнал из Полиса калькуттцев, поклонявшихся Ганге, но герцог Маринк отменил запрет на многобожие и снискал милость раджи.

– Почему же Пандей прячется от нас?

– Надеюсь, скоро мы это выясним. Не разбей голову.

Алтон и Нэй нагнулись, входя в портал. Руины были остатками приземистой башни. Лианы, кирпичное крошево на полу, пыль. Четыре стены и голубое небо – там, где раньше была кровля. Ползучие растения свешивались в бойницы и закрывали собой кладку. Нэй решил, что башня служила пристанищем для тех, кого темнота застала в джунглях, защитой от диких зверей.

Ни намека на тайные знания.

– Давайте не возвращаться, – сказал Алтон, рассматривая безоблачную высь.

– Во дворец?

– В Полис. Давайте плавать, исследовать острова…

– Но герцог Маринк…

– Да я шучу, – грустно улыбнулся маркиз. – Просто размечтался. Георг?

– Да, Алтон?

Нэю послышался шорох листвы. Колдун переступил через хлам и выглянул в бойницу.

– У вас с Литой… вроде как любовь?

– Что? – Вопрос застал врасплох. – Творец Рек, мальчик, откуда эти бредовые фантазии?

– Я ведь тоже влюблялся. – Алтон пожал плечами. – В племянницу одного министра. В дочь одного капитана. Я тоже не мог отвести от них взор. Признайтесь, Георг…

Бамбук затрещал и раздвинулся в десяти ярдах от башни. Когда появился монстр, Нэй был даже рад, что не придется отвечать на дурацкие расспросы маркиза.

Громоздкое чудище вынырнуло из зарослей. Его конечности были толстыми и короткими, тело массивным, серая шкура собралась складками. Нэй пожалел, что оставил автомат на когге. Казалось, ни пистолет, ни охотничий мушкет не пробьют эту шкуру. Но первым, что бросилось в глаза, был устрашающе острый рог чудища. Он вырастал из морды, за ним виднелся второй рог, поменьше, а по бокам поблескивали черные глаза, полные тупой злобы.

Алтон охнул и вскинул мушкет. Нэй выхватил пистолет, но жестом велел компаньону повременить. Жуткий зверь заревел, сорвался с места и посеменил вниз по склону, нагнув голову и воинственно выставив рог. Копыта месили землю.

– Не стрелять! – скомандовал Нэй.

Потревоженные птицы вспорхнули в небо, поблизости затявкали шакалы. С проворностью, которой не ждешь от такой туши, монстр ринулся к порталу. Серая морда втиснулась в проем, подняв облако пыли. Нэй и Алтон отпрянули в противоположную часть помещения.

– Во имя Гармонии! – воскликнул Алтон. – Что оно такое?

– Рогонос, – вспомнил Нэй иллюстрацию из бестиария. Дардон и Гвиди утверждали, что природную броню этих тварей способен повредить лишь прицельный залп из пушки. Но те же Дардон и Гвиди, книжники, ни разу не бывавшие на Востоке, считали рогоносов полностью вымершим видом…

Разгневанный («Чем мы ему насолили?») крепыш вертел мордой, тщетно пытаясь достать двуногих. Портал был для него слишком узким, но, по всей вероятности, и мозг рогоноса не отличался размерами. Тварь бесновалась, продолжая воевать с проходом.

– Он не войдет, – заключил Нэй, опуская пистолет.

– А мы не выйдем.

Минут десять они наблюдали за бесчинствами агрессивного зверя. Рогонос то отбегал, то снова нападал, оглушал ревом, рыл копытами дерн.

– Может, воспользуетесь… как он называется? Купол невидимости?

– Кокон, – поправил Нэй. – И он не действует на животных.

– Будем торчать здесь, пока ему не надоест?

– Не похоже, что надоест, – заметил Нэй еще через пять минут. Он взвел курок.

– Что вы задумали?

– Я мог бы попасть ему в глаз.

– Постойте. – Алтон скинул на пол мешок и огляделся. – Похоже, дальше он не пролезет, и мы в безопасности.

– Предлагаешь заночевать здесь?

– Предлагаю позвать Литу. – Алтон указал на раковину речной улитки, висящую на шее колдуна. – Она дрессирует дельфинов и слонов, справится и с носорогом.

– Рогоносом, – автоматически поправил Нэй. – Ей понадобится самое меньшее час, чтобы найти нас.

– Здесь есть хворост. – Алтон окинул взором сухие ветки, валяющиеся на полу. – Зажарим зайца и отобедаем вместе с Литой. Все лучше, чем давиться халвой во дворце. Признаться, я бы не хотел, чтобы вы убили этого рогоноса. Он милый.

– Милый? – изумился Нэй.

– Напоминает министра Дамбли в профиль.

Нэй хохотнул.

– Что ж. Почему бы и нет? Нам все равно нужно найти эту несносную девку.

Он потянул за нить, и Вийон, выслушав указания, соскользнул с плеча, помахал пушистым хвостом и ушел через бойницу. Нэй поднес к губам хитиновую трубку.

– Лита, нам нужна помощь! Мы в ловушке, в джунглях, к северу от города. Немедленно ответь! Вийон встретит тебя и укажет путь…

Раковина сплюнула изощренной руганью. Нэй расслышал слово «жаба».

– В крайнем случае сосватаем ей рогоноса, – сказал колдун. – Они сойдутся характерами.

Алтон очищал пол от хлама и сгребал хворост. Чудище, подустав, улеглось напротив портала. Следило за манипуляциями людей. Как только разгорелся костер, оно снова вскочило на ноги и принялось взбудораженно наматывать круги и всаживать рог в пустоту.

– Не волнуйся, – сказал Алтон. – Мы и тебя угостим.

Увлеченный потрошением зайца, маркиз не видел, как внимательно смотрит на него Нэй. Мысленно колдун перенесся на две недели назад, в день, когда он посетил Юго-Восточную башню, чтобы изучить кабинет Сореля, и в итоге лишил жизни Венону Банти.

В день, когда Нэй узнал правду о своем происхождении.

* * *

Среди всех разновидностей домовых низшие духи, именуемые эшами, слыли наиболее скверными созданиями, плотью от плоти пепла и золы. Столетия, проведенные в душном дымоходе, никому не пошли бы на пользу. Эши питались пауками и летучими мышами и, случалось, атаковали малых детей. Настоящая астральная дрянь. Но была причина, по которой Нэй прибег к помощи зловредной нечисти: их феноменальная память. Эши знали наизусть содержание каждой записки, каждого документа, когда-либо сожженного в их камине. Правда, делились информацией они неохотно…

Коварный Сорель не знал, что бумаги, съеденные огнем, можно восстановить.

Нэй закатал рукава и вдохнул полной грудью, предчувствуя вонь. Он воспользовался ментальной петлей. Как только Вийон выгнал эша из гнезда, накинул лассо на тощую шею.

Запахло жженой шерстью, защипало глаза. У камина барахталось существо величиной с кошку. По черному, как сажа, тельцу пробегали языки пламени. Вийон оскалился, а эш полоснул когтями по паркету.

– Ну, тише, тише, – прикрикнул Нэй. – Не успокоишься – велю разобрать твой дымоход по кирпичикам.

– Не посмеешь! – зашипела нечисть, кривляясь. Обезьянья морда обросла клочковатой бородой. Из-под верхней губы торчали два желтых крысиных зуба.

– Еще как посмею, – уверил Нэй. Эш замер, высунул черный язык.

– За письмами пришел? Мои письма! Все мое!

– Мне нужны лишь те, в которых упоминаются Руа и кардинал Галль. Прочту – верну.

– Ищи! – каркнул эш. – Сам сажу соскребай и лепи из нее письма!

– Вийон, – Нэй подмигнул фамильяру, – приведи зомби, устроим тут ремонт. Демонтируем камин и пробьем окно, этой норе необходим солнечный свет.

– Стой! – запричитал астральный уродец. – Стой, не надо окон! Я отдам!

Нэй требовательно потянул за петлю, как за собачий поводок. Эш исторг из себя облако дыма. Дым осел на полу, он стремительно твердел и сплющивался, превращаясь в обугленную по краям бумагу. Чернота исчезала, бумага белела, проступали чернила. Нэй поднял письма и пересчитал. Девять штук. Неплохо.

– Это все?

– Все – про Руа и Галля. – Глазки эша злобно мерцали, как раскаленные угольки. Худая спина вздыбливалась огнем, искры скакали по шерсти словно блохи.

– Пшел вон. – Нэй убрал лассо. Эш закашлялся, помассировал шею, но не сдвинулся с места. Нэй, моментально забыв про мелкую нечисть, листал овеществленные письма.

– Георг Нэй, придворный колдун…

Нэй посмотрел на эша брезгливо.

– Ты еще здесь?

– Да, господин. – Нечисть состроила подобострастную гримасу. – Я подумал: раз ты изловил меня, может, заодно захочешь прочесть и другое письмо… письмо про беременную женщину…

– Не интересует. – Нэй шагнул к дверям, но слова эша заставили замереть.

– Гувернантка по имени Валерия. Это письмо о ней.

Нэй повернулся – словно заржавевший механизм сработал. Испарились куда-то уверенность и прыть.

– Что ты сказал?

Эш отполз к камину и сунул в пасть шестипалую лапу. Одними когтями он вынул из глотки дымящийся свиток, опоясанный ленточкой. Лента тлела, но не портила белоснежную бумагу.

– Было много писем в огне, – сладкоголосо изрек эш. – Милорд всегда просил господина Сореля позаботиться о женщинах. О тех, кто беременел от милорда. Чтобы детки не появились на свет. – Эш захихикал. Вийон обнажил клыки: как и хозяину, ему был противен тон каминного духа. – Господин Сорель следил, чтобы женщины не разродились, чтобы они молчали, чтобы замолчали навечно. – Эш швырнул свиток под ноги напрягшемуся Нэю. – Но один раз милорд сделал исключение. Ему так нравилась эта гувернантка, эта Валерия… Там все написано…

Пока Нэй склонялся к бумаге (долго, очень долго склонялся, выпростав окоченевшую руку), в глазах потемнело. Нэй втянул ноздрями воздух, всмотрелся в пляшущие строчки. Он узнал почерк Маринка.

Мало ли было гувернанток по имени Валерия в Полисе?

Мало ли кого герцог приказал оберегать?

Мало ли чьего бастарда велел пристроить в школу при Храме Распятого?

Нэй смотрел ошеломленно на расползающиеся буквы.

– Кто-то нашел папочку, – хихикнул эш.

* * *

Вокруг трещали молодые пальмы, ломался кустарник. Бросались врассыпную зайцы и вепри.

– Тише, Лилу! Тише! Не так быстро, девочка! – Лита погладила слониху по спине, и та тихо крикнула от удовольствия и зашевелила ушами. – Хочешь стряхнуть противного дядьку-колдуна? Очень тебя понимаю, но ему еще мир спасать…

Нэй обернулся к острой на язычок погонщице.

– Нам спасать.

– Видишь, девочка, и здесь без меня не может.

Нэй смолчал и глянул на Алтона, который ответил веселым взглядом и зреющей в уголках губ улыбкой. «Я нашел не только отца, но и кровного брата. Но как быть с этим знанием?» Нэй поерзал на сиденье. Он больше не оборачивался, смотрел на зеленолиственную реку поверх огромной серой головы, похожей на крылатый валун.

– Помедленнее… – Гигантская слониха уже не мчалась галопом. – Умничка, Лилу.

Колдун и маркиз покачивались в хаудахе, слоновьем седле. Вийон вцепился в плетеный борт. Лита устроилась на крупе животного, просунув ступни в петли на держащих седло веревках. Сильные стройные ноги и веревочные стремена – большего ей не требовалось. Ни бамбуковой трости, ни ужасного стрекала, которым корнаки усмиряли строптивых особей. Лите хватало касания ладонью (и мыслью), легкого нажима коленом, ласкового слова – и Лилу незамедлительно откликалась.

Алтон вслух восхищался умом слонихи и ее благородного племени, рассказывал истории, услышанные от корнаков. Как слоны играли с детьми, оберегали их. Как рубили лес и очищали стволы от ветвей. Как доставляли депеши. А случись что в долгом пути с хозяином – возвращались с его телом домой, скорбно трубя хоботом.

Кто знает, может, колдовство Литы рядом с великаншей уступило место дружбе?

– Ты ведь с ним говорила? – спросил Алтон, который в отличие от Нэя получал удовольствие от поездки.

– С кем?

– С рогоносом. Что ты ему сказала, чтобы он ушел?

– О-о, я посоветовала малышу поберечь желудок. Не портить его жабьим мясом.

– Малышу, – фыркнул Нэй.

Лита гортанно хохотнула.

Почему она разместилась позади них, а не привычно на шее слонихи? Чтобы наблюдать за ним? «И здесь без меня не может…» Ему показалось, или в ее словах была не только язвительность? Нэй не выдержал и посмотрел через плечо. Под его пристальным взглядом Лита внутренне засуетилась, отвела глаза.

Нэй тоже смутился, но попытался это скрыть. Нагнулся к корзине из листьев кокосовой пальмы – в таких туземцы носили на рынок плоды – и наугад вытянул лиственный конверт. Внутри оказались тонкие блины, сложенные несколько раз и пропитанные маслом и медом. Перед тем как примчаться к ним на помощь и спасти от монстра, Лита подумала об их желудках. Нэй не собирался благодарить ученицу, к тому же был сыт – заяц вышел чудесным, с хрустящей корочкой и сочным мясом. Задумавшись, колдун протянул сахарный блин Вийону, потом сам откусил кусочек и стал медленно жевать.

«Алтон… Батт… Лита…»

Брат, который не знает о родстве, которого он учил фехтовать, защищал… Другой брат, безумный, запертый в клетке, управляющий куклой с фарфоровым лицом… И простолюдинка, от долгого взгляда на которую становится неуютно, как в акульем брюхе…

– Лита, тебе ведь понравился заяц? – спросил Алтон.

– Было вкусно. Вы настоящий повар, маркиз. Но…

– Ха, кашевар из джунглей!

– Но хорошо, что меня не было рядом, когда бедняжка услышал выстрел. Не было в его голове.

– Он ничего не понял и умер счастливым. Отправился на речное дно, думая о пушистых зайчихах.

– Алтон!

– Странно, что ты вообще ешь мясо, – встрял Нэй. – Учитывая дружбу со зверюшками.

– О, кто заговорил о дружбе! Прочитал об этом после того, как скормил меня мертвому кракену?

Нэй пропустил мимо ушей.

– Хотя припоминаю, припоминаю. Не всем перепадает любовь Литы, дочери Альпина. Сколькими чайками ты пожертвовала у Косматого маяка?

– А! Еще один должок вспомнил! Если бы не я и не эти бедные птицы!..

Устроившись в хаудахе бочком, чтобы лучше видеть, Алтон переводил взгляд с Нэя на Литу. Ребенок, увлеченный перепалкой взрослых. Или, скорее, взрослый, увлеченный…

Вийон перебрался к Лите, словно выбрал сторону в споре. Нэй не стал укорять фамильяра.

– Спасибо, – неожиданно сказал он.

– Что? – тряхнула головой Лита.

– Спасибо… за то, что выручила.

– А-а… не за что.

На минуту все умолкли. В проносящихся мимо переплетениях лиан вопили и пыхтели обезьянки.

– Ух ты, – выдохнул Алтон.

Вийон свернулся улиткой в большом кармане-сумке под грудью Литы. Дух привязался к девушке после того, как слился с ней на острове прирученного электричества.

Густые джунгли сменились редколесьем, на которое волной накатывала саванна, полная высокой тревожной травы. Справа луг снова переходил в темный влажный лес, слева тянулись зеленые холмы с колючими рощицами. Отяжелевшее солнце впитывалось в горизонт. Путники пересекли саванну.

В сумерках начался город, широкая улица уперлась во дворец раджи. Вернее, в комплекс из шести гранитно-мраморных дворцов, которые скрывались за фасадом зданий, отчего конгломерат напоминал крепость. Комплекс, город в городе, возвели в качестве столицы объединенного княжества.

У огромных входных ворот из кованых железных прутьев их встречал старший факир Рави. В белом платье и тюрбане – два бледных пятна, вытянутое и круглое, – он смахивал на призрака. Не поэтому ли занервничала Лилу – глухо зафыркала, помахивая хоботом?

Ворота распахнулись. Рави терпеливо дождался, когда гости спешатся.

– Великий раджа Пандей готов вас принять.

«Да будет благословен этот день», – едва сдержался Нэй.

– Завтра. Рано утром.

* * *

В этой части комплекса Нэй еще не бывал.

Благоухали чайные сады. Широкие каменные ступени сходили к мутным прудам: калькуттцы превратили купание в ритуал. Горели на солнце маковки храма, который казался грудой восточных сладостей. Каменные изваяния буквально облепили святилище: разноцветные божества, демоны, люди и животные. Трехгрудая богиня с рыбьими глазами. Бог-слон. Многорукий усатый богатырь. Женщины с ножами и музыкальными инструментами. Отдыхающая корова. Клыкастые морды, что исторгали радужное пламя. Нэй не нашел двух одинаковых скульптур.

Рассвет выбелил небо. Впереди семенил босоногий мальчик-слуга. Видимо, Рави отвлекли дела поважнее, чем сопровождение чужеземного гостя в королевский дворец.

«Где раджа прячет свой гарем? В этом крыле, в том?»

Зигзагообразная площадь вывела к зверинцу. Людей в клетках было больше, чем зверей: метисы кормили и наглаживали дрессированных пантер, рысей и львов. Гривастый самец жмурился от удовольствия, пока смотритель хлопотал над ним с огромным гребнем.

Над двориками и садовыми аллеями нависали дворцы – каждый в своем архитектурном наряде. Нэй обошел очередной пруд, посреди которого прямо из кристально чистой воды – здесь купались только рыбы – росло разлапистое дерево. На голых черных ветвях, расцвеченных искусственными листьями, сидели механические птицы. Золотые и серебряные. Ладно сделанные, хитро. Они не только поднимали и опускали крылья, все в пластинках-перышках, и поворачивали голову – птицы переливисто щебетали. Нэй заслушался и засмотрелся. Кнутмастер Серпис пришел бы в восторг; Нэй представил, как взволнованно шевелятся пышные усы начальника полиции Полиса. Который год Серпис безуспешно трудился над певчим экземпляром, экспериментировал с тонкими мембранами и воздушными мешками.

Дул ветер, шелковые листья трепетали. Чирикали механические птицы – тише, тише. Мертвое черное дерево осталось позади. Приблизилось живое.

Мальчик-слуга провел Нэя мимо великого баньяна, дерева с сотней стволов и воздушным островом кроны. В густой райской тени двигались смуглые женщины, обернутые красной тканью. Ходили вокруг баньяна.

«А калькуттцы любят походить», – отметил Нэй. В местной пагоде он видел широкий коридор вокруг алтаря, по которому кружили верующие. Человеческие гусеницы. Не в пример прихожанам Храма Распятого Человека, коленопреклоненным, машущим руками-крыльями.

– Эй, – позвал колдун мальчика. – Ты понимаешь речной язык?

Слуга услужливо закивал.

– Да, сахиб. Дипак знать много языков. Дипак понимать.

– Что они делают? Это связано с религией? Религиозная ходьба?

Мальчик подумал и кивнул.

– Если долго ходить, то муж долго жить.

– А это… жены раджи?

Мальчик чего-то ждал.

– Великого раджи Пандея, – уточнил Нэй.

Слуга понял по-своему: повернулся и припустил по аллее, спеша доставить гостя к правителю города-острова. Нэй пожал плечами и пошел следом.

На подступах к королевскому дворцу выстроились вооруженные гвардейцы. Во двориках толпились мальчики-слуги и евнухи в шелковых нарядах, подпоясанные кушаками.

Проснувшись сегодня, Нэй обнаружил в комнате дорогие одеяния, кашемировый костюм, расшитый золотой нитью, но предпочел черные брюки, черный сюртук и широкополую шляпу с пером.

Он поднялся по широким ступеням и вошел во дворец. Внутри было не так жарко, как в покоях Нэя: благодаря бесчисленным окошкам и вентиляционным отверстиям помещения хорошо продувались. Стены и колонны оплетала глубокая резьба – будто косматые пряди лиан въелись в мрамор.

Его провели в круглый зал. Пол был выстлан жемчужно-розовым и лиловым мрамором с вкраплениями речных раковин. Изящный узор обегал узкие сахарные колонны и небольшие бассейны, отделанные изумрудно-зеленым кафелем, в которых плескались фонтаны. Повсюду были цветы – на мраморных парапетах бассейнов, в бамбуковых кадках, на приземистых столиках.

Представ перед раджой, колдун увидел, что Пандей восседает на эбеновом троне, инкрустированном драгоценными камнями. Камнями было усыпано и белоснежное облачение раджи. Солнечный свет преломлялся в сверкающих гранях. Нэй шагнул вперед, чтобы ослепительный блеск не так сильно ранил глаза.

Раджа едва заметно подался вперед. Это был большой рыхлолицый мужчина, с курчавой, темной как чернила бородой.

– Рад видеть в моем дворце прославленного Георга Нэя, подвигами которого восхищается весь Мокрый мир.

В ранний утренний час, несмотря на яркий наряд и обступающую роскошь, раджа выглядел… «не ахти», подумал Нэй. Бледная кожа, синюшные пятна под красными слезящимися глазами. Как будто Пандей не спал несколько дней или предавался обильным возлияниям.

– Великий раджа, – поклонился Нэй.

Пандей поморщился, словно ожидал, что заречный колдун бросится ниц.

Раджу окружал официальный мир: военачальники, старшие офицеры, губернаторы, управляющие. Нэй обежал всех глазами и не увидел Рави. Это не значило, что браматма и его факиры не наблюдают за круглым залом. За ним – чужаком.

После обмена любезностями раджа спросил:

– Мои слуги оказали вам должное уважение? Не впали в крайности?

– Благодарю. Мы злоупотребляем вашим щедрым гостеприимством.

– Продолжайте. Всегда есть «но».

– Но мы приплыли не отдыхать.

– И уж, верно, не болтать о важных делах в столь напыщенной толпе. – Раджа поднял волосатые ручищи, которые будто выпали из широких рукавов, только не вниз, а вверх, и два раза хлопнул в ладоши, грозно оглянулся по сторонам. – Оставьте нас.

Официальный мир, насмотревшись на заречного колдуна, потек к дверям, за которыми ждали столы с угощениями. Через несколько минут у трона остались только две изумительно красивые рабыни с хрустальными кувшинами в руках. Одна из них подошла к Нэю. Вино было ледяным и пряным, обжигало горло. Нэй отдышался и сказал:

– Могу я узнать о безотлагательных делах Каххира Сахи, придворного колдуна Полиса? Мы здесь уже пятый день…

– Можете, – перебил раджа, потирая виски. – И узнаете. Но вы хотели начать с другого. С просьбы. Я прав?

Нэй кивнул, глядя снизу вверх на сияющего раджу.

– Тогда говорите. О чем просит герцог Маринк, друг моего отца? Но прежде поведайте о том, что привело его к этой просьбе.

Нэю предложили пиалу, но не предложили стул. Глотнув вина, от которого заломило зубы, он начал рассказ. Его голос отражался от высокого расписного свода.

Он рассказал о мстительном Балтазаре Руа, младшем брате Генриха Руа, и сорванной попытке переворота. Об угрозе, нависшей над Полисом. О живом острове, Лингбакре, на котором плыли младший Руа, его слепые колдуны и приспешники. О сплочении перед неизбежной войной.

Но умолчал о недовольных обитателях Кольца, о рыбном духе вызревающего восстания. О богомолах, преданных тщеславному кардиналу Галлю. О замурованном в подземелье маркизе Батте, грязном безумце, которого Руа собирался сделать герцогом Полиса. Нэй не упомянул об этом, но по глазам раджи понял – Пандей знает гораздо больше, чем услышал. Больше, чем хотел бы Маринк.

Потом раджа спрашивал, а Нэй отвечал.

«А если раджа не согласится?» – спросил Нэй больше двух недель назад, и герцог ответил: «Обязан согласиться».

Придворный колдун не был в этом уверен. Ни тогда, ни сейчас.

«Да не будет он слеп пред ликом Творца».

Не ослепил ли раджу блеск минералов, которые покрывали его одежду и трон? Не сбили ли с пути разума десятки, сотни ленивых божеств?

Раджа сделал знак, и служанка поднесла ему хрустальный кувшин с красным вином. Раджа раздраженно отмахнулся. Красавица убежала и вернулась, неся пористый глиняный кувшин и блюдо с лимонами, разрезанными пополам. Хрупкая, пластичная, с чистой оливковой кожей и густыми смоляными волосами, она подала Пандею кувшин и, пока тот жадно пил, смазала ему виски лимонным соком.

– Полагаю, настало военное время. Что ж… – Раджа отер ладонью толстые губы. – Значит, Руа нужен трон, на котором сидит Маринк. Он пойдет на штурм?

– Это вопрос времени. Которого у нас нет.

«Нет у вас», – читалось в глазах раджи.

– На чьей стороне царица словяков?

– Чернава… – Нэй замешкался. Поставил на правду: – Я не знаю, как прошли переговоры в Мокрограде. Могу лишь надеяться, что ладьи словяков выступят под знаком Гармонии.

Раджа задумчиво покивал.

– Кто на стороне Руа?

– Уверен, он не побрезгует никем. Клановцы. Пираты. Служители церкви Чрева Кита.

– Северяне? Вагланд?

– Думаю, северяне будут наблюдать до последнего.

– Пока не разглядят победителя?

– Да.

– А лесные маги?

– Вагландцы предпочитают торговать кораблями, а не воевать.

– Значит, это вопрос цены. Маринк готов платить?

«У него нет выбора».

– Он готов покончить с Руа. Навсегда.

Раджа облокотился на трон и подпер пальцами широкий выпуклый лоб.

Нэй ждал. Ковер, на котором он стоял, опрыскали розовой водой, и от пола поднимался тонкий цветочный аромат. Колдун смотрел на переливчатое павлинье перо, что торчало из бриллиантовой броши-заколки на тюрбане правителя Калькутты. Взгляд сместился на спинку трона. На прорезанное и задрапированное бархатом оконце.

– Что ж. – Раджа поднял голову и выпрямился; оконце исчезло. – Тогда нам следует выяснить, во сколько Маринк оценивает помощь Востока. На что он готов ради победы.

– Не сомневаюсь, что благодарность милорда будет щедра.

– Благодарность? – усмехнулся в бороду раджа. – Я не прижму перстень к договору с этим словом. Благодарность! Что это? Хлопок по спине? Табун верблюдов? Дворец?

– Уверен, когда все закончится, вы и милорд решите…

Огромная ладонь с хлопком опустилась на подлокотник.

– Нет. Я решу это с вами, Георг Нэй. Решу как с послом Маринка. Здесь и сейчас. И если мы договоримся, то скрепим договор печатями.

«У меня нет выбора».

– Мы обсудим это здесь и сейчас, – помолчав, сказал Нэй.

Он протянул служанке пиалу и покачал головой, когда та поспешила ее наполнить. Вино нагоняло теплую сонливость.

Пандей откинулся на спинку трона. Закрыл глаза. Синие вздувшиеся вены бороздили верхние веки.

– Я хочу, чтобы Маринк после победы, которая будет достигнута с помощью моего войска, моих боевых слонов, моих кораблей… чтобы он ежегодно платил мне дань. – Раджа назвал размер подати и открыл глаза.

Нэй лихорадочно соображал. Мешала глупая бесполезная мысль: «Сборщики налогов добрались до милорда» – она крутилась в авангарде других соображений. Заплатит ли Маринк столько, сколько требует раджа? Будет ли платить каждый год, расковыривая рану политического бессилия? Выполнит ли обещание, данное… сыном?

Все это было далеко – за гребнем эфемерной победы. Далеко и зыбко. К тому же – не его головная боль. Но – как сказал Пандей, всегда есть «но» – Нэй не мог согласиться на условия раджи, не попробовав сбить цену.

«Кто-то торгуется за папочку», – хихикнуло воображение противным голоском эша.

– Ваше высочество….

Пандей прервал его взмахом руки.

– Я знаю, что вы скажете. Но прежде, чем начать торги, выслушайте одну историю. – Раджа снова закрыл глаза, и Нэй перевел взгляд на красавиц рабынь – это было приятнее, чем смотреть на вероломного бородача, который, с одной стороны, соглашался помочь, а с другой – грабил Полис. – Однажды евнух принес правителю кувшин с белыми и желтыми розами. Правитель любил цветы и велел набить кувшин серебром, но слуга сказал: «Мой господин, взгляните еще раз на эти чудесные цветы, чтобы понять свою невольную несправедливость». Раджа посмотрел на розы и понял, что слуга прав. Розы были двух цветов. Белого и желтого. Ему следовало заполнить кувшин серебром и золотом.

– Он так и поступил? – спросил Нэй.

Раджа пристально посмотрел на речного колдуна. Глаза правителя болезненно блестели.

– Он велел отрубить наглецу голову.

Нэй невольно хмыкнул. Вот она, царская справедливость.

Было понятно, на что намекает Пандей. Он не намерен торговаться – ни с Маринком, ни с его послом, Нэем. «Бери то, что есть. Вернее, отдавай то, что просят».

В желудке посасывало – вино пробудило аппетит. Нэй повернул голову к одному из столов – подставке из черепашьего панциря, отломил взглядом крыло жареного цыпленка, оторвал кусок лаваша, закинул в рот горсть засахаренных фруктов. По столу, между блюдами, были разбросаны белые, темно-красные, желтые соцветия. Не спрашивая дозволения, Нэй подошел к столу, взял половинку сочного манго, блестящего сахарной пленкой, и откусил.

– Эти цветы… – сказал он, вернувшись к ступеням перед троном раджи. Обвел взглядом зал. – Как они называются?

Раджа выразительно замер, а потом рассмеялся.

– Это левкой. Золотистый пахнет круглые сутки, темный источает аромат только ночью, белый не дает запаха. Очень поэтично и образно, не находите?

– Вы разбираетесь в цветах.

– Это моя страсть. Одна из многих.

Нэй вдруг вспомнил пруд с чистой водой и мертвое дерево с искусственными шелковыми листьями. Надо привезти Серпису одну из механических певчих птиц.

Пандей встал, чтобы размять ноги. Росту в нем было не меньше семи футов.

– Каххир Сахи… – начал было Нэй.

– Мы не закончили с договором. – Раджа опустился на трон. – Ежегодная подать была моим первым условием.

«Я не удивлен».

– Второе. Я выдам свою дочь за сына герцога Маринка, и мы породнимся.

* * *

Дорога шла под уклон, и рабы бежали галопом. Паланкин подпрыгивал. Дворец в окошке подпрыгивал в такт. Нэй поерзал на подушке и перевел взгляд на Рави, сидящего напротив. Казалось, что Рави передвигается как бы отдельно от паланкина – парит в воздухе внутри двухместного паланкина и поэтому не подскакивает вместе с ним.

– Вас укачало, Нэй-джи? – спросил браматма с хитроватым прищуром. – Приказать помедленнее?

– Не стоит.

– Как угодно.

Нэй откинул кисейный занавес, свесил в окно руку и разжал кулак. Соцветие левкоя, золотистое, раздавленное, выпало из ладони.

Бархатные подушки выскальзывали из-под задницы и спины. Нэй старался не шевелиться. Глядя в окно на вереницы кипарисов и пальм, следил за Рави краем глаза.

«Ты был там, – думал колдун, – за троном. Думаешь, не знаю? Считаешь меня ослом? Это оконце со шторкой… и как быстро ты появился, когда мы закончили с раджой. Ты прятался за спинкой трона, между боковыми стенками-ставнями, я видел трон сбоку, когда брал манго… Хитрец! Ты нашептывал радже через это оконце!»

Что это меняло?

Да почти ничего. У каждого властителя есть советники. Может, стоит поближе сойтись с Рави, чтобы попытаться смягчить требования Пандея?

Нэй почти физически противился этому. Рави был ему неприятен. Как неприятен ползущий по ноге красный скорпион. Рядом с браматмой внутренний голос Нэя не умолкал ни на секунду.

Вийон был солидарен с хозяином. Глядел на Рави черными бусинками глаз. Нэй не брал бесстрашного компаньона во дворец раджи – отправил порыскать снаружи. Дух-ласка вернулся с новостями о приставучих обезьянках.

В памяти всплыл разговор с раджой.

Три условия. Пандей выставил три условия.

Полис ежегодно платит Калькутте «благодарственную пошлину». Раз. Маркиз Алтон женится на принцессе Канти, дочери Пандея. Два… «А что, может, принцесса хороша телом и душой, и Алтону не придется жертвовать…» Нэй неосознанно мотнул головой. Так не бывает, это не сказка. Притча? Возможно. Притча о прекрасных рабынях, лакомых кусочках и страшных, как рыба-гроб, принцессах. Или огромных, как папаша.

Третье условие… Его поведает Рави. После того как Нэй встретится с Каххиром Сахи, к которому они ехали. Кстати, куда?

После приема во дворце Нэй отказался от завтрака в обществе чиновников и военачальников – рассевшись по рангу за длинным столом, воротнички и ожерелья рвали пальцами тушенную с овощами баранину, выгребали мясной фарш из тыкв, утирали рты листьями винограда. Он перекусил в своей комнате вареным рисом и айвой, и с ломтем арбуза, ярко-красным, роняющим тяжелые капли, спустился во двор к паланкину.

В окно пыльно пахли травы. Кобура давила на ребра, шпага лежала на коленях поперек паланкина. Рядом, свесив короткие лапы, вытянулся Вийон.

Ехали мимо кладбища. За невысокой саманной оградой среди могил сидели на траве туземцы, стояли белые воздушные шатры. Сквозь ткань просвечивали темные силуэты. Люди. В каждом шатре по человеку.

– Зачем шатры? – спросил Нэй.

– Для чтения священной книги.

За кладбищенской окраиной посетителей развлекали фокусники и сказители. Мчались карусельные звери – тигры, ягуары, пантеры. Детишки смеялись на высоких качелях – внизу, возвращаясь к земле, но, когда сиденье взмывало вверх, хватали ртом воздух и замирали, оглушенные небом.

Нэй не хотел, но вспомнил огромное ржавое колесо, колесо висельников, на острове каннибалов.

– Вы колдовали во дворце, – сказал вдруг Рави, – чтобы меня увидеть.

Нэй помедлил с ответом. Да, он не только догадался о том, что Рави прячется в потаенном пространстве за троном, но и проверил догадку, применив заклинание прозрачности. И Рави это почувствовал.

– Прошу меня извинить, если нарушил правила.

– Не стоит.

«Ты тоже заметил?»

Человек с шишкой повторил твои слова, – отозвался Вийон.

«Он издевается».

– Как вы узнали? – спросил Нэй, подталкиваемый любопытством. Взгляд невольно тянулся к шрамированной шишке на лбу браматмы.

Рави зажал руки в коленях.

– Тело человека – инструмент. Если его правильно настроить, то оно чувствует вибрации иной силы. Как кожа чувствует ветер.

– Я много слышал о целительстве, которым занимаются местные колдуны…

– Мы говорим не «колдун», а «мастер». Тот, кто управляет своим умом и организмом. Тот, кто достиг вершины духовного познания. Тот, кто освободился.

«Я не там искал тайные знания. Вот они, руины с письменами, – передо мной».

– Мастер и правда может излечить касанием руки?

Рави не моргая смотрел на него. На морщинистом черепашьем лице – ни одной эмоции. Клинышек бороды указывал на сдавленные коленями руки.

– Мастер обрубает нити.

– Заклинаний?

– Проблемные нити жизни.

Нэй вспомнил Аэда Немеда, придворного колдуна, лекаря и заговорщика. Предателя Гармонии, брошенного в подвалы Пыточной башни.

– Настои? Травы?

– Волшебные смеси используют в ритуалах. Они помогают войти в контакт с богом.

– С каким из? – не удержался Нэй.

Рави и бровью не повел.

– С любым.

«Весьма удобно».

– Даже с богом-разрушителем?

– Что есть разрушение? А что созидание? Это суть высших существ. Они создают и разрушают.

– А как же равновесие? Поддержка?

– Мгновение между созиданием и разрушением.

Нэй помолчал.

– Вы говорили о духовном развитии… Я слышал, что некоторые колдуны… мастера поднимают руки и держат их так месяцами. – Про жестокую аскезу местных святых Нэю рассказал Каххир Сахи, перед тем как снова уплыть на Восток. – Так долго, что иногда руки отсыхают.

– Человек гораздо больше, чем есть, – туманно ответил Рави.

Ласка приподняла закругленные ушки.

За окном катились назад, подпрыгивая, сточные канавы, желтые стены. Паланкин двигался вдоль глинобитных домиков, разделенных узкими проходами. Выскочил на горластый базар. Прилавки, застеленные пальмовыми листьями, горы свежих и сушеных фруктов. Мясники отирали о фартуки широкие ладони, продавцы одежды нахваливали яркие платья – сами ряженные в тряпье. Старик грузил на мула корзину с кедровыми орехами.

– Еще вопрос, – сказал Нэй. – Мастера и факиры – это ведь одно и то же?

Рави не успел ответить. А может, и не собирался.

Слуги остановились и опустили паланкин на землю.

Нэй вышел, поправляя ножны. Рави ловко спрыгнул с другой стороны и поспешил к двухэтажному кирпичному зданию с железными дверями. Двери открылись прежде, чем Рави приблизился к ним.

Белое солнце жарко висело над головой. Во дворе было пусто – ни пальмы, ни куста.

Нэй обернулся и увидел, что здание обнесено высоким зубчатым забором. Расспрашивая браматму, он не заметил, как они въехали на территорию… чего?

Он задержал взгляд на угловой башне с человеком, вооруженным духовой трубкой, заметил еще двоих, бредущих в короткой тени забора, с саблями на бедре, – и все прояснилось.

Его привезли в тюрьму.

* * *

Надзиратель провел палкой по прутьям решетки, сморкнулся в плечо и вернулся по коридору в тесную комнату со столом и стулом. В этой комнате остался Рави.

Каххир Сахи лежал на земляном полу, неподвижный, точно мертвая змея. Походная куртка и штаны были вываляны в пыли и превратились в лохмотья. Рукава у куртки отсутствовали. Из штанин торчали грязные ступни. Нэй смотрел на исцарапанную лодыжку узника, железное кольцо на ноге и толстую ржавую цепь между кольцом и железным ядром. Сахи приковали к пушечному ядру.

С одной стороны коридора располагались камеры – решетка от пола до потолка, между прутьями с трудом просунешь руку, решетчатая дверь; с другой, под самым потолком, тянулись узкие окна. Пыльный полосчатый свет косо ложился на пол камеры.

Нэй протянул нить заклинания, ощупал стены – и получил отпор. Как он и подозревал, в тюрьме (или конкретно в камере Сахи) глушили магию. Артефактом или ментальным усилием – другой вопрос.

Сахи приоткрыл левый глаз. Долго присматривался. Открыл правый глаз.

– Георг? Ты?

– Я.

– Неожиданно, неожиданно. Думал, прискачет Мотли в серебряном панцире. – Сахи увидел Вийона и подмигнул: – Привет, мышка!

Вийон настороженно водил мордочкой, высматривал что-то.

– Георг, Георг Нэй… коллега и друг… – Сахи пошевелил свободной от кандалов ногой, устроил ее на ядре. Он по-прежнему лежал на земле, словно отдыхал на мягком диване и его все устраивало. – Пришел, чтобы угостить меня элем?

– Как ты сюда попал?

– А, так тебе не сказали… Ха, кто-то любит нагнать таинственности!

– Как? – повторил Нэй.

Сахи криво улыбнулся. Затем медленно поднялся и сел, поджав под себя ноги. Бурая цепь прошуршала по полу.

Он был среднего роста, крепок, но худощав, с красивым смуглым лицом, обветренным в странствиях, и ясными голубыми глазами. Черные волосы с белой прядью на виске, которая привлекала к себе внимание, свалялись и пропитались пылью – прядь стала серой. У Сахи отросла борода.

– Это всё камешки. Забыл один в кармане, понимаешь? Ну, может, два или три.

– Не понимаю, – сказал Нэй.

– Ага, не понимаешь. Разумеется. Ну, тогда мне придется начать издалека.

– Это будет притча?

– Притча?

– Про евнуха и розы.

– Ха! Ты болтал с великим Пандеем! В моей истории и ему найдется место. Ну что, готов слушать?

– Мы можем сделать это быстрее.

– Ты о чем?.. О, нет, нет, благодарю, обойдусь без похищенного ока! Не хочу, чтобы ты копался у меня в голове. Там много личного, девочки-смуглянки, шелковые ремни, понимаешь? И садись, садись, шея затекла любоваться старым добрым другом.

Они не были друзьями, но Сахи любил поболтать. Нэй сел в проходе перед решеткой и скрестил ноги.

При всех недостатках Сахи был несравненным путешественником. Он преобразил географические карты Мокрого мира, потихоньку стирая на них огромное синее пятно Реки. Хорошая подготовка экспедиций и личная храбрость помогли ему проникнуть туда, куда ранее не ступала нога жителей Союза Островов. В его первом плавании на судне, помимо Сахи, было всего пять человек. Во второй и третьей экспедициях экипажи разрослись. Каждое путешествие было подвигом.

– Как ты знаешь, Калькутта не всегда была цельным пирогом, – начал Сахи. – Остров нарезался на провинции, провинциями заправляли вишенки-князья со своими солдатами и сундуками, ничего нового… Кстати, что там в Полисе?

– Много чего. Но это после.

– Как поживает Венона? Горячая штучка, верно?

«Горячая…» Нэя пробил озноб.

– Сначала…

– Ладно. После так после. Тебе оттуда виднее. Пошли дальше… Жили они жили, и тут прежний раджа, а дядька он был посерьезней Пандея, возжелал перемен. И предложил князьям отойти в сторонку: оставить армию и отказаться от доходов. Ну, как предложил. Приказал. А чтобы не сильно переживали, пообещал оставить жалованье на расходы и личную охрану. Почти все провинции сразу подчинились, и там раджа поставил своих губернаторов и управляющих. Ну а тех, кто ослушался, убедили факиры. Но…

– Всегда есть «но», – вырвалось у Нэя.

Сахи нахмурился, почесал бороду, кивнул.

– Но был один город в джунглях, в хорошо защищенной долине, который стоял на своем. Тала назывался. И что сделали жители Талы? Закрыли ворота и выставили охрану. Даже вездесущие факиры не смогли проникнуть за стены. Тогда раджа прислал посла. Но князь не собирался вести переговоры, он сказал: «Ваш раджа – вероломная обезьяна! Я лучше суну голову в пасть Кали, чем поверю его словам!» Посол вернулся ни с чем. Тогда раджа направил в неугодный город браматму-полководца. Армия осадила город…

Сахи облизал растрескавшиеся губы. Глянул на умывальник, но остался на полу.

Нэй прислушался к соседним камерам дальше по коридору. Тишина. То ли всех узников увлек рассказ Сахи, то ли камеры пустовали, как те, мимо которых Нэй прошел полчаса назад.

– Осада длилась недолго. Жители города умертвили себя, а местные колдуны прибегли к ритуалам черной магии, сделали что-то с трупами. – Сахи усмехнулся. – Говорят, использовали мясо совы.

– Совы?

– Ну, местные побаиваются сов.

– И что произошло?

– И мертвецы стали вампирами. Открыли после заката ворота – и давай пить да жрать. Браматму-полководца и верных ему факиров разорвали на куски. Солдаты, кто уцелел, дали деру. Сабля демонов не берет, пуля не берет – как с ними биться? Раджа, конечно, отрубил пару офицерских голов и обратно войска отправил. Но не для того, чтобы город брать, а чтобы вампиры из джунглей не выбрались. Понаблюдали, покараулили. Вампиры днем прячутся, а ночью далеко за ограду не суются, словят живность какую – и назад. Вроде как привязаны к городу.

По стене с потолка спустился паук. Песчаный и большой, как лимон, с челюстями, похожими на клешни краба, и устрашающими ногощупальцами, он сполз по исцарапанному кирпичу, вскарабкался на ногу Сахи, пискляво щелкнул клешнями и замер на бедре колдуна.

Вийон выгнул спину и зашипел.

Сахи погладил паука. Своего фамильяра.

– Вампиры? – сказал Нэй. – И как они выглядят? Как человек с крыльями летучей мыши? С хоботом вместо носа? Как мерцающий шар или сова?

Сахи покачал головой.

– Как мертвецы, в которых вселился злой дух. Местные называют их ракшасами.

– Демоны-кровопийцы…

– И людоеды.

– А колдуны?

– А что колдуны?

– Что с ними стало?

– Да почем мне знать. Может, доедают после ракшасов. Это ведь местная легенда. Но вампиры настоящие – я видел.

– Видел? Ты здесь каким боком?

– И правым и левым. Заглядывал в городок-призрак пару раз. Местных туда под страхом смерти не загонишь, а я… Забыл сказать. Это был очень богатый город. Алмазные и золотые рудники, всё под боком. В год дохода больше, чем у остальных провинций скопом. Князь Талы владел огромным богатством.

– Теперь понятно… И все это богатство осталось в городе?

– Прямо в цель, Георг. В самое яблочко. Осталось, спряталось. Но старый раджа перетерпел. Построил несколько вышек, с которых просматривался проход в долину, – и сделал вид, что Талы не существует.

– А Пандей?

– А новый раджа как-то пригласил меня на кувшин вина и спросил, боюсь ли я вампиров.

Нэй хлопнул себя по непривычно пустому бедру – ножны и кобуру он сдал в тесной комнате.

– Ты ходил в этот город проклятых! Искал драгоценности!

– Город проклятых! – воскликнул Сахи. – Ха! А мне нравится! Ты прав, старый друг, я ходил туда днем. Бр-р, то еще местечко. Вроде и нет никого, попрятались от солнца, стены да лианы только, а такой ужас берет, что закрой глаза – и беги…

– Ты нашел алмазы?

– Князь не держал все яйца в одной корзине. Я кое-что нашел, но смог взять не много – в камни точно вцепились призраки… тяжелые, что это ядро! – Сахи пнул ногой железный шар. – Потом отлеживался неделю, кошмары мучили, лихорадило. Отлежался и снова пошел. И снова вынес чуть-чуть. Просил дать носильщиков – никого, две головы слетели, а помощников не прибавилось. Тогда я снова пошел сам, но перед этим долго торговался с Пандеем о своей доле.

– Он рассказал тебе притчу?

Сахи хохотнул.

– В общем, я пошел. Набил мешок и карманы алмазами величиной с человеческий глаз, вернулся и… Ну, несколько камешков провалились в подкладку, затерялись, а сморчок Рави как-то об этом прознал.

– Угу.

– И вот, – Сахи развел руки в стороны, – я здесь.

– Сколько?

Сахи задумался, поглаживая волоски и щетинки на теле паука.

– Неделю, две, три… кто считает! Кормят терпимо, в голове полно воспоминаний, давно хотел перебрать, а душу греет мысль, что кто-нибудь придет за стариной Каххиром. Клетус Мотли в блестящем панцире. Или Георг Нэй с быстрым пистолетом.

Сахи поднялся на ноги и, заложив большие пальцы за проймы жилетки, в которую превратилась куртка, подошел вплотную к решетке. Прижался лицом, надавил – прутья врезались в кожу.

– Ну, и на что меня обменяют?

Голубые глаза смотрели мимо Нэя.

Нэй обернулся. В коридоре стоял Рави.

– Третье условие, – невозмутимо сказал браматма, глядя на Нэя. – Ты спустишься в долину неживых и уничтожишь ракшасов.

– Да ты сдурел! – закричал Сахи. – Там их сотни, тысячи!

– Днем они спят.

– Так иди и убей их в постельках! – Лицо Сахи горело от бешенства. – Возьми своих факиров и ступай! Что, страшно?! Ты не знаешь, о чем говоришь!

Рави даже не взглянул на узника.

– Это третье условие, – повторил он.

– Да какое, в глотку дьявола, условие? Нэй, о чем он говорит?! И это все для того, чтобы вытащить меня?

– Нет, – сказал Нэй. Он тоже не смотрел на Сахи. – Все гораздо сложнее.

Дух-паук подполз к прутьям, между которыми мог запросто пробраться, и остановился. На глазном бугорке блестела пара черных капелек. Казалось, паук смотрит на Рави с ненавистью.

Вийон забрался на плечо хозяина.

– Мне и моим людям нужен день на разведку, – сказал Нэй.

Рави склонил голову.

– Все что угодно.

– Георг! Это безумие!

«Будет неплохо, если вампиры пьют только кровь тех, кто виновен в их смерти».

На самом деле Нэй на это не рассчитывал. Он развернулся и пошел по коридору.

– И где находится ваш город проклятых?

Рави улыбнулся уголком рта.

– О, вы почти добрались до его стен во время вчерашней прогулки по джунглям. И небольшого приключения в руинах башни.

«Значит, за нами шпионят». Нэй не был удивлен.

– Эта башня… ее раньше использовали как вышку для наблюдения за проходом в долину?

Браматма кивнул.

– Никто больше не следит за городом?

– Для этого не используют башни, – уклончиво ответил Рави.

Нэй выбрался под раскаленное добела солнце – из одной духоты в другую. Прибавив шагу, чтобы оторваться от Рави, пересек двор. Глубоко вдохнул горячего воздуха.

«О Творец… сколько всего…»

Ему предстоял путь во дворец, подготовка к завтрашней разведке и… разговор с Алтоном. О долге и принцессах. Покусывая верхнюю губу, он отошел от паланкина и достал раковину речной улитки, некогда принадлежавшую смотрителю Косматого маяка.

– Лита… Ты там? Я… хм… мне нужна…

Она ответила сразу, будто ждала.

– Что? Не слышу. Похоже, опять забилась.

– Нет, раковина работает… Просто мне… хм… Можно тебя попросить?

– От кого прячешься на этот раз? От жирафа?

– Хочу, чтобы ты… поговорила с Алтоном. – И он объяснил.

* * *

Нэй разделся, повязал вокруг талии полотенце, другое набросил на плечи, сунул ступни в нелепые башмаки на деревянной подошве и толкнул дверь парилки.

Его обволок сухой жар, тело покрылось испариной. Горячий воздух обжигал легкие, Нэй приподнял к нёбу кончик языка и стал медленно дышать через преграду. Пахло деревом и травяным настоем.

Через двадцать минут из молочного тумана появился, мелко кланяясь, банщик. В предбаннике Нэй лег ничком на матрас и закрыл глаза. День подходил к концу и казался безумным нагромождением мыслей и образов, словно облепленный скульптурами храм. Этот день говорил голосами Пандея, Рави, Сахи, которые не желали умолкнуть. Нэй не победил ни одного монстра, а вымотался до предела.

Спины коснулись пальцы банщика, прошлись вдоль позвоночника, надавили у основания шеи. В кончиках и суставах пальцев туземца крылось волшебство. Сонное забытье. Закончив массаж, банщик надел на руку шерстяную перчатку и до красноты растер тело Нэя. Куском грубой глины очистил ступни его ног.

Нэй чувствовал себя опустошенным. Лежал на спине, медленно остывая.

Лениво думал о местных легендах. Ракшасах. Вампирах из подземной страны. Духах-демонах, которые вселялись в мертвые тела и управляли ими как… марионетками. Ракшасы пили кровь живых существ, поедали их плоть. Разносили болезни. Они скитались в ночи вокруг тех мест, где безвременно погибли, голодные, мучимые алой жаждой. «Вампиры съедают мозг жертвы, обматываются ее внутренностями и пляшут под луной», – сказал Рави в паланкине, когда они возвращались во дворец. Брехло. На кой мертвецам танцевать?

Нэй прошел в соседнее помещение, окунулся в бак с прохладной водой, помылся мочалкой из пальмовых волокон, побрился перед круглым зеркалом, пустив в раковину горячую воду, и вернулся в предбанник. Растянулся на матрасе. Банщик принялся растирать его ступни.

Нэй наткнулся глазами на переговорную раковину, которую повесил на вешалку поверх сюртука, и вспомнил маму, гувернантку и любовницу герцога Маринка… Милорд просил ее оберегать… Мама позаботилась о сыне, десятилетнем Нэе, даже после того, как ее слабое изношенное сердце остановилось. «Найди Уильяма Близнеца», – прошептала раковина, ночью, в пустой комнате, еще пахнущей мамой.

Но был ли это ее голос? Тогда у него и сомнений не возникло, чей же еще, он ведь больше ни с кем не общался через раковину. Но теперь, почти тридцать лет спустя, он… сомневался. Не оттого, что не верил в призраков – он повидал их немало, призраки бродили среди живых. А потому что… «Найди Уильяма Близнеца» – это все, что она хотела – смогла – ему сказать?

Потому что он слышал чужой голос, подражавший родному, навсегда замолчавшему? Голос того, кто пустил его судьбу по иному руслу…

Нэй оделся и вышел в сад. К ажурной беседке, окруженной декоративными кустами, которым придали форму слона и девушки-наездницы. «Лита и Лилу очаровали садовника?»

Лита сидела на скамейке из пальмовых веток.

– Косоглазый ишак! Презренный осел! – Она увидела Нэя. – Чего смотришь? Тренируюсь в местных ругательствах.

Темнело здесь рано. В черном небе висели мелкие синие звезды. Звезды мерцали на ветру. Разгоралась и желтела луна.

Нэй подсел к девушке.

– Что он сказал? Как воспринял?

– Алтон готов пожертвовать собой, – сказала Лита серьезным тоном. – Но вторую и третью жену выберет сам.

– Как? Он ведь…

– Поверил! – Лита захлопала в ладоши, прыснула. – Все прошло лучше не придумаешь. Оказывается, они уже виделись. И она ему понравилась.

– Кто? Принцесса Канти?

– А ты о ком спрашиваешь?

– О принцессе… Он ее видел… где?

– Ох и глупое у тебя лицо! В саду, когда гулял.

– Опять врешь?

– Цитирую: «Самая красивая девушка, какую мне довелось встретить».

– Цитирую?

Лита смутилась:

– От Джиа нахваталась.

– Часто общаетесь?

– Нет. Ты о ней хочешь поговорить или об Алтоне и Канти?

Он мотнул головой.

– Рассказывай.

– А что рассказывать. Маркиз увлечен, слюнки текут. Уши все прожужжал про ее родинки, похожие на капли чего-то там. Про черные глаза в форме чего-то… а, миндаля! И шелковистые реснички. Так и сказал – шелковистые! Про высокую грудь. – Нэй невольно покосился на вырез платья Литы. Лита заметила. – И тонкую талию. Ты бы его послушал! Губы как кораллы…

Нэй качал головой: не верилось, что так удачно сложилось.

– А зубы как жемчужины, – пробормотал он.

– Чего?

– Ничего.

Лита продолжила, и перед глазами Нэя возникла принцесса Канти. Он был почти уверен, что тоже видел ее раньше. В тени граната. У пруда с черным деревом. Где-то еще.

Смоляные длинные волосы, короткая челка, пряди-завитки. В волосах – белые шелковые нити, украшенные золотыми трубочками, на конце каждой нити – кисточка из бриллиантов и изумрудов. Украшения тренькают, когда Канти медленно шагает вдоль спокойной воды. Покачивает бедрами; край верхнего платья скользит по траве. Ее глаза не подведены сурьмой – Канти обладает сурьмой естественной; тонкая линия бровей, прямой нос, лоб цвета слоновой кости. Она поднимает руку и машет кому-то…

– Сколько ей лет? – спросил Нэй.

– Между пятнадцатью и восемнадцатью.

– Самый чарующий возраст.

– О, да ты знаток!

– Знаток?

– Как говорит Билли Коффин, у женщины должны быть три длинные вещи, три круглые и три маленькие. Длинные – руки, ноги и спина. Круглые – попа, бедра и колени. Маленькие – уши…

– Билли – это твой жених?

Лита фыркнула.

Нэй засмотрелся на ее золотистые ноги… изящную ступню, с которой она сбросила сандалию, подвижный большой палец… Он не знал, что происходит у него в душе. Может, была виновата ночь, желтая луна, крошечные звезды, но ему захотелось сбежать – в джунгли, к вампирам-ракшасам.

Он поспешно извинился и ушел в свою комнату.

Над кроватью кружило черное небо, дрожащие звезды путались в москитной сетке. От оконных ширм несло болотной тиной. После второго кувшина вина он перестал осознавать, что происходит. И в хмельном тумане к нему пришел мертвец.

Алексис.

* * *

Нэй проник в девичью спальню через окно, под покровом тьмы, как проникал два года назад, когда влюбленные прятались от строгого отца Алексис. Старик занимал должность секретаря при министерстве Дамбли и видел своим будущим зятем благовоспитанного чиновника. Мнение дочери тут не учитывалось совсем: пусть нравы Оазиса были свободнее, чем в Кольце, рыбаков и аристократию многое роднило. Секретарь умер прошлой зимой, и прятаться больше не имело смысла. Но Нэй спустился по водостоку, как тайный возлюбленный, а потом перевернул комнату вверх дном, как заподозривший измену супруг.

Он сидел над разбросанными по ковру уликами; желваки играли на молодом посмуглевшем в странствиях лице.

Дверь отворилась, и он подумал, что Алексис может испугаться.

«Пусть пугается», – решил он черство.

– Кто здесь? – Невеста повернула вентиль, газовая лампа озарила гостя синим пламенем, зашипела, словно рассерженная кошка.

Алексис обвела взором беспорядок, причину беспорядка. Побледнела ли она? Нельзя было сказать в тусклом свете. Девушка переступила порог и затворила дверь.

– Папа собирался установить решетки.

Нэй подобрал мешочек, набитый травами, пахнущий едко.

– Ничего не хочешь мне рассказать?

– Зачем же повторяться? – Алексис сняла фартук и развесила на спинке стула. Наследница обеспеченного отца, она добровольно прислуживала в городской здравнице. Смазывала мазями спины стариков, разливала солдатам колючую вагландскую воду. – Все то же самое мне придется рассказывать кнутмастеру.

От досады и обиды кровь прихлынула к щекам Нэя. Кулак сжался, давя мешочек.

– За кого ты принимаешь меня? Я не стану звать Серписа по пустякам.

– Но пустяки заставляют тебя злиться, Георг.

– Да, я злюсь.

– Ты ворвался в мой дом и рылся в моих вещах.

Этот ее тон – холодный, обвиняющий – приводил Нэя в смятение. Не она, а он пришел обвинять!

– Я – твой жених!

– Женихи входят через дверь.

– Хватит! – Нэй швырнул мешочек в стену. Алексис и глазом не повела. Что за прекрасные глаза у нее были, умные, внимательные, инкрустированные серыми радужками! Мог ли Нэй сердиться долго? – Немед был прав. У нас завелся вор, и этот вор – ты. Пользуясь моим именем, ты входишь в башни, чтобы брать лекарства. Скажешь, нет?

– Не скажу. – Алексис начала подбирать мешочки и баночки, пропавшее из лаборатории легочное зелье. Нэй снова вспыхнул. Порывисто схватил невесту за предплечье. Слишком грубо – она ошпарила его взглядом.

– Отпусти.

Он убрал руку, устыдившись.

– Милая. Зачем ты меня подставляешь? Учитель говорит, что рано или поздно я стану колдуном, одним из четырнадцати колдунов Полиса. У меня будет возможность бороздить Реку, исследовать острова! Я получу собственного фамильяра. Волка, как у Мотли, или там ворона. Но если Совет узнает, что моя невеста продает плебеям лекарства…

– Продает? – повторила Алексис. Теперь в ее голосе сквозило неприкрытое презрение. – Ты думаешь, я делаю это, чтобы обогатиться?

– Нет. – Нэй взлохматил короткие волосы. – Нет, конечно. Я оговорился. Ты отдаешь травы плебеям. Зная, как твой отец относился к этому. Как я отношусь.

– Они умирают. – Алексис прижала охапку мешочков к груди. – Маленькие дети кашляют кровью. А в Оазисе есть лекарства от чахотки. От туберкулеза и холеры.

– Шестое правило Полиса…

– Туберкулез – умная болезнь. – Алексис горько улыбнулась. – Вы отлавливаете знахарок, обрекая рыбаков на смерть. Но исцеляете вельмож. Кузин вельмож. Их тетушек.

– Мы? – Нэй защищался. – Я не кнутмастер и не солдат. Я – кандидат в колдуны. Моя репутация…

Алексис перебила:

– Я буду брать у Немеда травы. Пока вы не вышвырнете меня из башен. Пока ты не настучишь батлеру или Серпису. Что-то еще?

– Твоя своенравность…

– Георг! – Алексис присела на корточки возле жениха. Взяла за руку, посмотрела пристально в глаза. – Георг, я знаю, как все сложится. Ты станешь другим. Ты уже другой.

– Я – тот же.

– О нет. – Она печально качнула головой. – Я влюбилась в мальчишку, которого ненавидел мой папа и который был полной противоположностью папы. В доброго, веселого, жалостливого мальчика.

– Жалостливого? – Нэй ухмыльнулся. – Это слово воняет рыбной требухой.

– Твои новые дружки воняют требухой, – тихо сказала Алексис. – Мне снится кошмар, что вместо моего Георга я выхожу замуж за Элфи Наста. Ты становишься похож на Элфи, не замечал? Ты так же усмехаешься. Так же высокомерно бубнишь. Гармония! Закон!

– Поосторожней со словами, Алексис!

– А иначе?.. – Она отпрянула резко. – Отпусти меня.

– О чем ты…

– Я не желаю видеть, как ты превращаешься в Элфи. Жизнь с колдуном – это не то, о чем я мечтала.

– Перестань говорить ерунду! Мы помолвлены!

– Но ведь должен быть закон! – Алексис закружилась по комнате, роняя мешочки и вновь подбирая их. – Вы придумали тысячи законов. Найди такой, что разрывает помолвку, если невеста украла у зеленомордого Немеда травы. Отдай меня в Пыточную. Что угодно. – Она пригвоздила его лихорадочным взглядом. – Отпусти меня, Георг.

Нэй поднялся с кровати. Отряхнул куртку и прошествовал к дверям.

– Ты успокоишься, и мы побеседуем как люди. – Он указал на лекарства. – Это оставь себе, но ключ от лаборатории я забираю. В здравницу ни ногой. Ради нашей с тобой безопасности. Я не буду воровать лекарства, пальцем о палец не ударю, если ты подхватишь туберкулез.

– Отпусти, – повторила она, зажмуриваясь.

– Нет.

Он вышел из спальни и потянул за нить. Дверь с шумом захлопнулась. Он подумал: «Я люблю тебя, Алексис, и я тебя приручу и укрощу».

Но Алексис не поддалась дрессировке.

* * *

В стеклах зрительной трубы золотились на солнце верхушки лесов. Тамаринды, фикусы, манговые и тюльпановые деревья – густая чаща спускалась в долину, указанную проводником.

Нэй наблюдал за джунглями. Изучал каждую складку леса, извилистого склона, покрытого ползучими растениями. Прощупывал взглядом острые выступы скал. Всматривался в молчаливый город, обнесенный каменными стенами. Улицы заросли высокой травой. Лианы опутывали здания из серого камня, расползались по стенам, проникали в трещины и швы, расшатывая кладку.

Колдуна мучило похмелье. Чтобы приглушить головную боль, он терпеливо жевал семена кардамона. Раскупорил кувшин с водой, отпил. Утром принял дозу рвотного камня…

Рядом сидели маркиз Алтон и капитан Сынок. Алтон смотрел в зрительную трубу. Сынок тер воспаленные глаза – не так он представлял очередной день в раю. Нэй протянул ему кувшин.

– Если долго смотреть, то кажется, что на башнях кто-то ходит. – Алтон опустил трубу.

– Они боятся солнца, – сказал Нэй.

– Вы уверены?

– Нет.

– Может, это всего лишь легенда? – спросил Сынок потерянным голосом.

– Может, и так.

– Но вы так не думаете… сэр.

– Всегда есть что-то похуже простой смерти.

Сынок кивнул и стал возиться с мушкетом, чтобы скрыть дрожь. Это ничего. После Косматого маяка и острова воюющих богов Нэй не сомневался в том, кого рекомендовал в капитаны.

Маркиз светился изнутри. Подмывало спросить его о принцессе. Спросить и рассказать о многом.

Вскоре они заметили внизу, в ста ярдах от наблюдательного поста, движение листвы и веток, и немного погодя из бамбуковых зарослей вынырнул проводник. Это был мальчик-слуга, который вчера сопроводил Нэя во дворец раджи.

Почему Рави приставил к ним мальчишку? Больше не нашлось смельчаков?

– Сахиб, я провожать до стены, – предупредил слуга еще во дворце. – Дальше не ходить. Дальше мертвый человек.

На мальчике была свободная накидка из разноцветных лоскутов – коричневых, зеленых и серых. На шее – длинная нитка бус. Широконосый, с маленькими приплюснутыми ушами и тонкой косичкой волос, он подошел к сидящим на траве людям. Задержал раскосые глаза на Сынке, а когда тот поднял на него половинчатое лицо – резво повернулся к Нэю.

– Сахиб, можно идти.

Колдун встал.

– Тогда пошли.

– Георг, вы не передумали?

– Нет, Алтон. Вы с капитаном Пакинсом остаетесь здесь. Наблюдаете. Если мне понадобится помощь – выстрелю два раза.

– Даже при малейшей угрозе.

– Даже при малейшей.

– Хорошо, – сдался маркиз.

Нэй проверил сумку: полные магазины для пистолета, амулеты, пузырьки, фляжка с водой, лепешки с маринованными овощами. Мысленно позвал Вийона и тут вспомнил, что отправил фамильяра на разведку.

Хозяин?

«Ничего… я так…»

Мне вернуться?

«Нет. Осматривайся».

Перед тем как последовать за проводником, Нэй поднял трубу и снова посмотрел на город в темно-зеленом бассейне. Долина тянулась с запада на восток на протяжении десяти миль. Три оконечности представляли собой почти вертикальные скалы (утесы южной оконечности обрывались у самой Реки). Словно природа или сила, с ней сопоставимая, намеренно устроила это убежище для вампиров, чтобы человек не мог нарушить их неестественную жизнь. Попасть в лощину можно было через проход, спустившись по крутому скату.

* * *

Нэй шел за проводником. Осторожно ставил ноги, придерживаясь за лианы и низкие ветви. Иногда попадались горизонтальные участки, которые не требовали постоянного напряжения мускулов.

Мальчик остановился на небольшой лужайке, показал рукой.

– Осторожно, сахиб. Здесь быть ямы. Раньше ловить хищника.

– И много ловить?

– Тигра ловить. Пантера. Ягуар. Их детеныш.

Нэй прислушался к джунглям. Мечтательная тишина рассыпалась далеким тявканьем шакалов, перекличкой слонов, близким обезьяньим криком.

– Ракшасы охотятся на зверей?

Мальчик задергал плечами.

– Я не видеть. Но думать – да. Ночью хищник выходить. И мертвый человек выходить.

– А днем кто охотится?

– Большой кошка нет, кроме тигр. Но они редко нападать на человека.

Уклон стал ощутимее, Нэй и проводник будто спускались под землю. Колючие кусты цеплялись за одежду. Сочно пахло листвой, ветерок приносил с запада торфяной болотистый душок.

– Почему вы так боитесь ракшасов? Они страшнее плохого человека?

– Они болеть.

– Болеть?

– Да, сахиб! Они передавать болезнь. Человек их убивать, а потом умирать. Не сразу, но умирать.

Нэй с сомнением покачал головой.

Они спускались, укрытые плотной зеленью, и тут что-то хрустнуло впереди и справа, под склонившимся над обрывом саловым деревом. Схватившись за лианы, Нэй глянул вниз. Кряжистые корни торчали в воздухе огромной птичьей лапой. В просветах покачивалось человеческое лицо, уродливо-пустое, почти черное, запрокинутое. Мертвец смотрел на Нэя красными выпученными глазами. Шею мертвеца стягивала гнилая веревка, обрывок свисал на узкую грудь, впадину между острыми плечами. Висельник. Его лицо было черным из-за крови, которая перед смертью хлынула в голову через артерии и позвоночник.

Вокруг мертвеца зашевелились, затрещали кусты – костлявые синие руки потянулись к Нэю. Почуяв быструю горячую кровь, вампир прыгнул.

Синие пальцы схватили за голенище сапога из акульей кожи. Нэй начал валиться вперед, правая нога, на которой повис мертвец, соскользнула с корня. Гад тянул вниз. Тяжелый, не стряхнуть. Над головой скрипели и шуршали джунгли. Сапог не сползал, сидел на ноге плотно. «Перебьешься, тварь!» Вцепившись в лиану и тем самым удерживая себя над обрывом, Нэй свободной рукой расстегнул клапан кобуры, откинул крышку и вытащил пистолет.

Вампир подтянулся, схватился за носок сапога, вскарабкался выше. Острые когти вонзились Нэю в подколенную ямку. Мертвец разинул пасть. Длинные острые зубы тускло отливали красным.

Сунув ствол в пасть существа, Нэй спустил курок. Грохнуло, заложило уши. Черное лицо дернулось. Вырвав кусок позвоночника, пуля вышла из спины твари, воздух наполнился серой пылью. Вампир разжал пальцы.

В это мгновение громко лопнуло низкое зеленое небо: лиана, за которую держался Нэй, оборвалась, и он полетел вниз. Удар о землю. Из легких выбило воздух. Кувырок. Удар. Нэй катился по косогору, сминая большие влажные листья. Приложился головой о камень или бугорок. На секунду ослеп от боли. Зашарил, выискивая пистолет. Рука наткнулась на что-то гладкое и длинное.

Кто-то навалился сверху, темный на фоне широких листьев, закрывших небо. В нос шибанул густой трупный запах. Еще одна тварь!

Прижала, завозилась, горячо ударила по щеке. Нэй заслонился локтем, заворочался под вампиром. Саданул тем, что попалось под руку. Совсем рядом лязгали страшные клыки, окатывало смрадом. Горели злобой красные глаза. Когти полоснули по предплечью. Нэй схватил вампира за горло, сухое и шершавое, как кора, сдавил, оттолкнул, силясь распрямить руку. Другой рукой – каким-то гладким оружием, заостренным с одного конца, – влепил в оскаленную голову, в черную корку, которая прихватила грубые волосы. Из груди колдуна вырвался хриплый стон. Он снова ударил. Мертвец выгнул спину, дернулся из хватки – Нэй не отпускал. Вампир пропахал ему грудь когтями. Больно. Горячо. Только сейчас Нэй понял, что у противника нет второй руки. Хоть в чем-то повезло. А еще он наконец понял, чем отбивается от гадины. Что подобрал в траве.

Свежие раны сочились кровью, к ним тянулись синие губы, блестящие клыки.

Заглушив боль заклинанием и прогнав багровую пелену, Нэй расслабил руку, которой отталкивал вампира, и, когда тот упал на него, – с размаху вогнал оружие в череп твари. Мертвец судорожно забился, затих, красные глаза остановились, и Нэй отшвырнул его прочь. Тут же взвился на ноги, готовый продолжить схватку.

Вампир не шевелился. Из его височной кости торчала бедренная кость, острым обломком которой Нэй умертвил ракшаса.

Желтая человеческая кость.

Колдун выругался и отер руку о штанину. Упал на колени и зашарил в траве. Вскрикнул, когда ладонь коснулась холодного металла. Под карликовыми пальмами зашипели гремучие змеи.

С пистолетом в руке Нэй пошел вперед, осматриваясь. Другую руку он держал на эфесе шпаги.

Убитый вампир лежал на спине. Из раны не вытекло ни капли крови. Серая пыль – и только. Серая кожа словно тлела по краям разрывов. Мертвец был голый, но это была нагота оголодавшего хищника – костистая, жилистая, окаменелая. Нэй не мог рассмотреть в ней человека.

Он обошел тело кругом и заметил другую рану: лобная кость была проломлена над левым глазом. Не его рук дело. Похоже, не все жители проклятого города расстались с жизнью по собственной воле. Некоторым помогли.

И, похоже, не все кровососы ждали заката, чтобы выбраться из убежищ.

Он заметил еще двоих. Вампиры стояли у каменной стены, почти полностью скрытой толстыми лианами.

Вампиры – с веревочными кольцами на шеях – прятались в тени. Пылающие глаза следили за колдуном.

«Но из плоти мертвых возродятся чудовища».

Нэй осмотрелся.

Земля вдоль стены была истоптана, словно тут проходила шакалья тропа. Повсюду валялись обглоданные кости. Звериные и человеческие. Целые и расщеплённые.

Нэй прицелился в неподвижных тварей. По затвору пистолета ползал белый муравей.

У стоящего справа висельника сохранилась одежда. Юбка-запашка на костлявых бедрах, черная от грязи и крови. Спутанные волосы свисали до груди. У второго из верхней губы были вырваны куски, в щелях чернели неровные длинные зубы. Грудная кость торчала корабельным килем.

Вампиры содрогнулись, будто проснувшись, и пошли на него, петляя, держась в тени.

На этот раз у Нэя было время, чтобы выбрать оружие. Вогнать шпагу в глазницу, чтобы острие уперлось в затылочную кость? Или уничтожить мозг пулей?

Он выбрал бесшумную шпагу.

* * *

Мальчик сбежал.

Нэй склонялся к тому, что проводник завел его в ловушку. В конце спуска тот постоянно держался позади колдуна, направлял голосом.

– Ты не вернулся из джунглей.

Нэй обернулся.

Рави возвышался на склоне, в прогалине, поросшей красными огневиками, открытый солнечному свету. «Вампиры боятся солнца», – мелькнуло в голове Нэя, пока он смотрел на браматму.

– Какого водяного? – Нэй схватился за корни и полез на откос.

– Ты не вернулся, – повторил Рави.

Он стоял, скрестив на груди руки, и выглядел как человек, у которого вот-вот лопнет голова. Его мелко трясло, лицо побагровело, на шее вздулись вены.

Нэй почувствовал покалывание в мышцах рук и ног, особенно сильное в правой руке, в которой сжимал пистолет и которую поднимал, когда шишка на лбу Рави треснула по линии шрама.

От неожиданности Нэй остановился.

Края раны расползлись, и над переносицей браматмы распахнулся третий глаз.

Два обычных глаза Рави, глубоко запавшие в череп, темные и тусклые, вцепились в Нэя. Межбровный глаз был выпуклым, большим, болезненно-розовым, и этот страшный глаз видел Нэя насквозь.

Обморочная волна поднялась по телу Нэя, ударила в голову. Ярко полыхнуло в глазах – солнечные лучи превратились в белые острые ножи. Нэй зажмурился, продолжая взбираться к Рави. Будто утопая в зыбучем песке. Зыбучим песком был воздух. Еще немного, чуть-чуть… Рука с пистолетом двигалась вверх, но он уже почти не чувствовал ее.

Страшный глаз сковывал мышцы Нэя, опрокидывал в ледяное оцепенение.

Нэй поднял тяжелую ногу, медленно опустил, намотал на кулак стебли травы, подтянул себя выше, упал на колени. Голова раскалывалась от бессвязного гула, страшный розовый глаз наполнял ее голосами. Дюйм за дюймом Нэй распрямлял правую руку, мышцы извивались под кожей, дюйм, еще дюйм, из перекошенного рта Нэя свесилась нитка слюны. Суставы будто покрылись речной солью, локоть, плечо, Нэй наводил пистолет движением кисти. Прицелился и нажал на спусковой крючок.

Думал, что нажал…

Палец окаменел. Руки и ноги окаменели. Окаменевший Нэй смотрел на браматму.

В страшном глазе переливался поверхностный дрожащий огонь. В других глазах, в тонких губах Рави была жестокая насмешка.

– Ты не вернулся. Тебя съели демоны.

Нэй услышал шорохи за спиной, звук осыпающейся земли. Клацанье клыков. Но он мог лишь смотреть на Рави. Его разум онемел вместе с телом.

Губы браматмы шептали какие-то заклинания. Клацающие, шуршащие звуки приближались.

Внезапно над лесом прокатился гулкий выстрел. Рави дернулся и обернулся. Страшный розовый глаз исчез. Мушкет ухнул снова – и кто-то скатился по склону за спиной Нэя.

– Сзади!

Оцепенение прошло. Колдун снова владел своим телом. Крутанулся на коленях и всадил две пули в черное дьявольское лицо. Вампира отбросило назад.

Нэй повернулся и увидел, как Сынок размахивается и бьет Рави прикладом мушкета в лоб, добавляет лежачему.

Выше, в зарослях алоэ, стоял Алтон. Маркиз улыбался поверх мушкетного ствола.

– Закройте ему лоб! – просипел Нэй. – Обмотайте голову… этот глаз…

– Есть, сэр!

Грудь и руку жгло, сюртук был мокрым от крови. Обессиленный, Нэй опустился на траву, лицом к полуденному солнцу. В нескольких ярдах от оглушенного, связанного браматмы.

Везде есть свои святые и демоны. Праведники и предатели. Это залог Гармонии.

* * *

Мальчик был единственным, кто не запаниковал. Остальные, взрослые мужчины, бестолково молились речным богам, кричали друг на друга и пучили глаза. Пираты называются! Небось, кормили портовых девок историями о подвигах, водяных и сиренах, а очутившись в городе мертвых, испугались, как глупые звезды при виде Ашвини Кумары.

Мальчик, слуга, сопровождавший иноземного колдуна к радже, знал, что, пока Серебряный Чади не выкатит на полотно неба блюдце луны, Тала безопасна. Если, конечно, держаться подальше от зданий, в которых не бывает светло, от щелей.

В зияющей посреди тротуара яме полыхнули красные глаза. Мужчины заголосили. Мальчик подергал за рукав одного из них, уродливого, как Хираньякша. Указал на ящик, выданный стражей, прежде чем пиратов пинками и мушкетами загнали в Долину неживых.

– Надо открывать.

Аватар Хираньякши посмотрел на мальчика с ужасом и ненавистью, словно это четырнадцатилетний слуга придумал заманить иноземного колдуна в ловушку. План браматмы провалился. Сам Рави был ранен. Воины раджи схватили пиратов, прятавшихся в лагуне. Мальчик не знал подробностей, но догадывался, что пираты и Рави заключили некую сделку и что сделка эта привела в ярость великого Пандея. На рассвете за мальчиком пришли. Приставили к кадыку нож кукри и велели молчать.

И вот он в Тале, вместе с чужаками, перепуганными людьми Реки.

Аватар Хираньякши взломал ящик. Внутри лежали огнива и ветки бурасового дерева – знак бескрайней доброты раджи или, во что мальчику верилось сильнее, милости иноземного колдуна. Чудак! Поменяйся они местами, мальчик и шанса не дал бы своему недругу. Заковал бы в кандалы и привел в Талу на закате, а не в полдень.

Пираты дрались за огнива.

Мальчик незаметно ощупал свои волосы и вынул из косички стальную иглу. Спрятал в рукаве и внимательно осмотрел поросшие мхом дома, размышляя, как ему выбраться из города, пока васудев Дьяус держит небо голубым.

И тут наступила ночь.

* * *

Когда солнце внезапно сгинуло с небосвода, когда пришла тьма, люди внизу начали кричать. Эти головорезы, отщепенцы Реки, вопили, хватаясь друг за друга, друг друга отталкивая, взбираясь на стены в отчаянной и тщетной попытке спастись. Их привели в Долину неживых как скот на заклание, как жертвенных ягнят. Было ли Нэю жаль их? Нет, он не испытывал жалости: что-то важное погибло в Пыточной вместе с Веноной Банти. И пусть кричащие люди были лишь пешками на шахматной доске, в каждом из них он видел безумного братца Батта, и Балтазара Руа, и трехглазого Рави.

Покусившиеся на Гармонию да будут преданы смерти.

Нэй сидел на плоской крыше полуразрушенного храма, на горячем камне, заменившем ему трон. Он творил колдовство: три незримые нити сплелись в канат и простерлись над улицами города проклятых. Песчаный паук примостился у ног Нэя, направлял ментальную петлю. На северной оконечности Талы Каххир Сахи творил то же самое заклинание, и ему помогал Вийон. Нити колдунов соединились над руинами, сцепились. Так соединял Нэй свои заклинания с заклинаниями Уильяма Близнеца, усиливая магический эффект. Но вспомнилось Нэю и другое: как однажды он учил Близнеца ловить рыбу и был рад тому, что и сам способен открыть наставнику нечто новое.

Две удочки схлестнулись в центре Талы и призвали рыбу-тьму. Словно кракен поглотил город.

После застенков раджи Сахи был счастлив размять косточки. Нэй убедил великого Пандея, что не справится в одиночку. Сахи освободили утром, выпустили и членов команды, сопровождавшей Каххира в Калькутту. Речники во главе с Алтоном наблюдали за зрелищем со склона.

Сквозь ментальный канал между колдунами неслись обрывочные образы. Острова, которые посещал Сахи. Женщины и мужчины, с которыми он возлежал. Поток беспощадных картинок – от них у Нэя болела голова и ныли раны под бинтами. Вот почему колдуны Полиса практически не использовали двойные узлы. Тайное становилось явью, а постыдных секретов хватало у всех.

– О Творец. – Нэй поморщился, увидев в своей черепной коробке Каххира, полностью голого, измазанного глиной, танцующего перед каким-то похотливым восточным идолом.

– Не отвлекайся, Георг. – Сахи кашлянул на противоположном краю Талы.

В недрах города что-то ворочалось, пробуждалось. Истошнее вопили пираты.

Пиратский корабль обнаружил Вийон. Когг пришвартовался в тихой лагуне за утесом. Речные разбойники прибыли в Калькутту, опередив «Каллен». Заклинание похищенного ока расставило все по местам. Пиратов прислал Руа. Через парламентеров он заключил сделку с браматмой. Пираты и Рави были хорошо знакомы: браматма снабжал головорезов шкурами больших кошек, рабынями, алмазами, добытыми в Тале. Конечно, раджа не знал о торговле, равно как и о том, что факир втайне воскресил и возглавил культ кровавой богини-разрушительницы Кали. Руа пообещал ему целые острова для поклонения и жертвоприношений. Требовалась крошечная услуга: сорвать переговоры между союзниками.

Рави тянул время, откладывая прием у Пандея. Алкоголем и травами затуманивал разум владыки. Он понимал, что Пандей не пойдет на сделку с Балтазаром Руа, и использовал хитрость. По-своему верный Калькутте, факир не рискнул на прямую конфронтацию с раджой. Когда официальный прием таки состоялся, а Пандей огласил условия, Рави решил устранить Нэя руками – и клыками! – ракшасов. А позже разобраться с его спутниками.

Вийон, маленький лазутчик Полиса, сказал, что раджа взбеленился, узнав о предательстве браматмы: он топтал цветы, швырял посуду, сыпал проклятиями.

Факир был арестован, лишен регалий и заточен в тюрьму.

«Гармония не терпит пустых камер», – прокомментировал Сахи.

Вийон принес Нэю картинку: Рави в цепях, руки его вздернуты к потолку, голова слепо поворачивается – тесный кожаный шлем без прорезей закрыл ему глаза. Два обычных глаза и третий, межбровный, дарованный адепту кровавой богиней. Губы браматмы шепчут заклинания-ментрамы. Но все напрасно. Сам Рави вмуровал в тюремные стены амулеты, блокирующие магию. И лишь бессильно рычать способен теперь факир.

Гвардейцы схватили пиратов, застав врасплох. Но оставалась главная проблема: третье условие раджи. Город, кишащий вампирами.

Алтон и Лита предложили штурм. Было заманчиво посмотреть, как дочь Альпина на слонихе въезжает в долину, как Лилу топчет толстыми ногами мертвецов. Но у Нэя созрел иной план. Жестокий и коварный, под стать нравам Востока.

* * *

Мальчик понял, что это конец. Иноземный колдун обладал безграничной силой. Он победил васудев Дьяуса и сделал ночь. Может быть, вечную ночь.

Пираты панически чиркали огнивами. Полыхнули палки. В отсветах пламени двигались мертвецы. Изломанные тени окружали людей. Корни деревьев вздувались на разбитом тротуаре, как вены.

Вопль взмыл к черному небу и захлебнулся. Мальчик крутился на месте, высматривая хозяев Талы. Он увидел, как мертвый человек схватил за голову человека живого и уволок в темноту. Пират в кирасе упал, его оседлал скелет, облепленный лохмотьями кожи. Когти скребли по железным доспехам, пытаясь добраться до горячих внутренностей. Пират отчаянно завизжал и тем самым привлек внимание ракшаса к своему незащищенному лицу. Тварь впилась в его нос кривыми зубами.

– А ну иди сюда! – аватар Хираньякши сгреб мальчика в охапку. Заслонился им как щитом. – Не дергайся, обезьянка!

Три ракшаса двигались к ним на четвереньках. По расщеплённым подбородкам стекала розовая пена, веревки впились в дряблые шеи, прорезав мясо до позвонков, страшный голод пульсировал в глазницах. Мозолистая рука пирата заткнула мальчику рот. Нитка лопнула, бусы посыпались со смуглой мальчишеской шеи.

Руины исторгали мертвецов, скользящих будто туман над водой.

Мальчик брыкнулся и, изловчившись, ткнул иглой точно в горло пирату. Аватар Хираньякши захрипел, выпуская мальчишку, упал на колени и был тут же сметен троицей вампиров. Уцелевшие людишки скучились у наполовину рассыпавшейся стелы. Мальчик подхватил горящую ветку, замахал ею яростно. Оскаленные, тронутые гнилью морды наплывали и отскакивали. Из темноты, из червоточин, выбирались истлевшие, изголодавшиеся ракшасы. Желтые когти царапали брусчатку. Вспыхивали нечестивыми светлячками бельма.

Забулькало. Мельком взглянув на стелу, мальчик не увидел там никого. Лишь кровь, обагрившая плиту, лишь кираса, из которой, как из устричной раковины, выели содержимое. Ракшасы пожрали отряд быстрее, чем песок истек в малых часах. Во мраке хрустели кости и чавкали рты.

Мальчик таращился на ползущие в руинах тени. Мертвецы взяли его в кольцо.

На ссохшихся рылах отпечаталось ликование.

«О, Сурья, бог солнца, услышь меня…»

* * *

Город проклятых питался. Урчали впалые животы.

«Мастер обрубает проблемные нити жизни», – сказал факир.

«Пора обрубить пару нитей», – подумал Нэй.

Ради Полиса. Да хотя бы ради Литы.

Это было одно из немногих заклинаний, которое он разработал сам на основе существующего колдовства. Близнец находил магический трюк бессмысленным и непрактичным.

«Кокон наизнанку? Зачем? Проще зажмуриться – на то нам и даны веки. Но ты хочешь увековечить память подруги, я понимаю…»

Если кокон делал невидимым колдуна и того, кто был рядом, заклинание Алексис растворяло весь мир вокруг. Ненавистный мир, забравший у Нэя самое дорогое. После смерти невесты он лежал в своей спальне, накрутив ментальную нить, а Башня, Оазис, Полис исчезали. Купол накрывал Нэя. В действительности жизнь продолжала кипеть, там, за непроницаемой завесой тьмы, но она не касалась Нэя, она была омерзительной и пустой. Хаотичной.

Спустя много лет Нэй снова воспользовался заклинанием, названным в честь погибшей любви. Но теперь, усиленный и усовершенствованный, купол накрыл целый город. Небо пропало. Свет не проникал сквозь толщу темноты.

В мире без любви не должно быть солнца.

«Отпусти меня», – шепнула Алексис.

Нэй узнал правду уже после ее самоубийства, проведя собственное расследование. Тогда, почти семь лет назад, влияния кандидата в придворные колдуны хватило, чтобы перекрыть Алексис доступ к снадобьям. Стража арестовала ее за попытку проникнуть в здравницу. Оказавшись за решеткой, она попросила о помощи не у своего жениха, а у Уильяма Близнеца. Нэй познакомил невесту с наставником, как знакомят избранницу с родителем; втроем они неоднократно обедали и гуляли по паркам.

Близнец заверил Алексис, что ее тотчас же отпустят. Ушел домой и ни слова не сказал Нэю. Наутро ученик и учитель отправились за пределы Кольца, пробыли в плаваниях много дней. Они исследовали атоллы, опустевший храм Чрева Кита, затопленные деревни.

«Женщины, – сказал Близнец между прочим, – делают нас слабыми».

Неделю Алексис провела в каталажке. Она больше ни к кому не обращалась за помощью, даже матери не сообщила о своем аресте. Дочь секретаря Министерства ела похлебку и делилась сухарем с крысами. Нэй не сомневался, что делилась.

Так она была устроена.

На свободе Алексис ждали ее рыбаки-оборванцы. Она заразилась туберкулезом от умирающей старухи и ничего не сказала жениху, с которым виделась все реже. В те дни ему было не до любви.

Он мог достать для нее лекарства. Мог закрыть глаза на шестое правило. Она могла попросить. Но она не просила, а вместо лечебных трав приняла смертельную дозу яда. Чтобы не мучиться и не мучить других.

Как приговор, пронеслось в памяти: «Я пальцем о палец не ударю, если ты подхватишь туберкулез».

Внизу, под черным куполом фальшивого неба, погибали пираты.

«Ради Гармонии», – подумал Нэй. Слеза скатилась по его щеке: глаза слишком долго оставались распахнутыми.

«Отпусти», – прошелестел призрак из прошлого.

Куда? В хибары, оглашаемые надсадным кашлем стариков? В смерть, которая казалась Алексис лучше жизни с таким, как Нэй?

«Отпусти меня, Георг».

«Иди», – прошептал Нэй и тряхнул руками, словно выпускал зажатых в горсти бабочек. Нити заклинаний распались, расцепились удочки хитрых рыбаков. И тьма ушла. Свет хлынул в чашу долины.

* * *

Лучезарный Сурья внял молитвам мальчика. Солнце ослепительно полыхнуло в чертогах васудев Дьяуса.

Обманутые мертвецы задрали к небу морды. Парализованные, на миг они стали статуями, детищем безумного скульптора. Затем опарыши в складках серых шкур задымились. Съежились глазные яблоки.

Мальчик находился к ним так близко, что видел и личинок, и искры, забегавшие по угловатым фигурам. Вонь горелого мяса ударила в ноздри.

Высокий ракшас с веревкой на шее, в лохмотьях, некогда бывших офицерским платьем, воспламенился точно бумага. Огонь перекинулся на соседние ряды чудищ, в мгновение ока пожрал сухую плоть. Твари с червями в глазницах, твари-висельники, жители мятежной Талы, гибли, как мухи от дыма травы савитар.

Ускоряя процесс, мальчик ткнул факелом в тлеющую морду. Успел подумать, что отныне во дворце его будут звать «Дипак, убийца ракшасов». Нога потеряла опору, мальчик полетел в трещину, в подвал, в вампирское гнездовье.

Его поджидали.

Что-то длинное, напоминающее удава, шмыгнуло в недрах осевшего здания. Мальчик вцепился в палку, но она погасла. Что же это? Одержимая демоном змея?

Чудовище показалось у накренившейся колонны. Сторонясь света, оно двигалось на четвереньках. Бесконечное туловище, лоснящееся от гноя. Покрытая пластинами голова. Пластины шевелились, и под ними что-то хлюпало. Рты? Множество языков вылезло из черепа тут и там. Змееподобное нечто уже подползало к жертве.

Мальчик догадался, что перед ним колдун города проклятых.

Тигр прыгнул в подвал, на спину чудовища, и вгрызся в студень загривка. Мальчик смотрел изумленно, как прекрасный полосатый зверь рвет гнилую плоть, перемалывает могучей челюстью позвоночник. Чудовище завизжало, а тигриная лапа надавила на его затылок и впечатала пластинчатую морду в пыль. Миг – и уродливая голова отделилась от длинного тела.

– Спасибо, – прошептал мальчик.

Огромная кошка повернула к нему испачканную морду. Янтарные глаза переливались, хвост хлестал раздраженно по камням. Тигр прошел мимо мальчика, отершись гладким боком о его плечо, и в два прыжка покинул подвал. У животного было сегодня еще много дел.

Закрыв глаза, мальчик принялся перечислять имена охранителей. В списке отсутствовало имя Лита.

* * *

Солнце испепеляло вампиров. Они прогорали изнутри. Превращались в черные оболочки с оранжевыми вкраплениями тлеющих углей. Легкие порывы ветра разваливали мертвецов и уносили в края вечного покоя. Пепел струился по улицам Талы.

Отдельные особи, щелкая клыками, пятились в тень, забивались в норы. Тигры явились из джунглей. Они сигали со склонов урчащей волной. Хищники охотились на мертвецов, выискивали подземные ходы, ныряли в подвалы, лапами выскребали из щелей тлен.

Красавец самец мотнул головой. В его пасти было зажато тлеющее предплечье.

Нэй, забывшись, механически погладил по спине фамильяра. Вместо мягкой шерсти почувствовал жесткий панцирь в щетине, убрал руку. Паук Сахи брезгливо отряхнулся.

Тигры раздирали лианы, расправлялись с последними обитателями города проклятых. Подземелья оглашало утробное рычание.

– Чертов Восток, – проворчал Нэй и коснулся своей щеки, согреваемой солнцем. На пальцах блеснула влага. Нэй использовал заклинание похищенного ока, чтобы опасливо заглянуть внутрь себя.

Он увидел там Литу, оседлавшую дельфина, и невольно улыбнулся.

* * *

Ночной воздух вливался в комнату сквозь обрызганные благовониями занавески. Стоя у зеркала, Нэй снимал бинты, слой за слоем. Под промасленной материей раны затянулись, словно были нанесены не пять дней назад, а в прошлом месяце. Нэй потрогал их и хмыкнул. Следы чудовищных когтей превратились в пустяковые царапины.

Раджа даровал Лите слониху Лилу. А лучше бы передал Полису парочку целителей. Пригодилось бы их мастерство.

Бинты упали на мозаичный пол. Нэй поймал себя на том, что думает о лекарях для рыбаков Кольца, а не для родного папочки.

«Вийон, я что, старею?»

Вы заразились добротой раджи.

«О, у кого-то прорезался юмор?»

Лита учит меня шутить.

Без Рави Пандея будто подменили. Второй прием не имел ничего общего с первым.

«У притчи про розы есть продолжение, – сказал Пандей, покидая трон, чтобы взять Нэя под локоть. Рука повелителя Востока, мягкая на вид, оказалась очень крепкой. – Раджа вдохнул аромат принесенных евнухом роз, и сердце его растаяло. Он не мог воскресить евнуха, но велел раздать по золотой монете всем евнухам во дворце».

«И надо же, – ехидно подумал Нэй, – прекрасно после этого спал».

Милосердие владык напоминало гнездовье с ракшасами.

– Я отменяю первое условие, – сказал раджа, жестом приказывая рабыням подать вина. – Скажи герцогу: Пандей знает, чем друг отличается от должника.

– Великий Пандей. – Нэй склонил голову.

Ароматом роз стали несметные сокровища, извлеченные из подвалов и погребов очищенной Талы. Алмазов хватит радже на несколько перерождений, да благословит Ганга его тень. Отныне Калькутта была самым богатым островом Союза. И Пандей мог снизойти до поблажек. Главное – покинуть гостеприимный дворец, пока владыка не передумал, не унизил Маринка «благодарственными пошлинами».

– Но второе условие остается в силе, – заметил раджа.

– За будущую свадьбу. – Нэй поднял пиалу.

Доброта Пандея не распространялась на факиров, уличенных в сговоре с Рави. Гвардейцы бросали мастеров в застенки. «Какая занятная общность нравов», – не преминул сострить Алтон.

Этим вечером маркиз гулял в саду со своей принцессой. Восточный ветер награждал: кого любовью, а кого – погибелью.

Нэй был счастлив покинуть Калькутту, остров, о котором так долго мечтал. И Вийон радостно ерзал в предвкушении обратной дороги. Для кого-то это и был рай. В конце концов, разукрашенные каннибалы считали раем свой пляж со скрипящим колесом висельников.

«Мы выбираем обувь по размеру». Нэй с удовольствием обулся в сапоги из акульей кожи, пылившиеся в ящике все эти дни.

Команда готовила «Каллен» к отплытию. Сынок вздыхал, расставаясь с любвеобильными танцовщицами, и обе половины его лица выражали скорбь. Алтон целовал на прощание принцессу. Ее черные глаза в форме миндаля и родинки, похожие на капли чего-то там. Канти прибудет в Оазис после победы над Руа. С кораблями, груженными приданым.

После войны, мысли о которой не давали покоя.

Зашуршала раковина, лежащая среди гранатов.

– Жаба?

– Какого речного черта ты называешь меня жабой? – разозлился наигранно Нэй.

– Твое кваканье прерывается.

– Чего надо? – Нэй посмотрел на балкон.

– Я тут размышляла… Когда я стану колдуном, я могу сама выбрать фамильяра? Хочу, чтоб им был слон!

Нэй терпеливо помассировал переносицу.

– Мы не выбираем фамильяров, они приходят из тигля. И ты не станешь колдуном. Ты обыкновенная девчонка с несколькими магическими навыками.

– Несколькими навыками? – ахнула Лита. – Да я!..

В комнату устремилось облако мотыльков. Вийон подпрыгнул, ловя гостей. Насекомые забили крылышками по лицу Нэя. Он чихнул, отмахиваясь.

– Всё, всё!

– Скажи спасибо, что это не тигр!

Мотыльки воспарили к потолку.

– Переадресуй свой вопрос Гарри Придонному по возвращении.

– Вы не любите нас, потому что вы нас боитесь.

– Кого это – вас?

– Женщин.

Нэй взялся за нить, отпустил, взялся снова. Часть стены растворилась, и он увидел смежную комнату, покои Литы. Вещи, разбросанные по полу.

«Ну и свинарник», – подумал он.

Лита раскачивалась на качелях. В струящейся красной дупатте, в шароварах, расшитых серебром и крошечными зеркалами. Золотые браслеты окольцовывали щиколотки, как изящные кандалы. Единственная изумрудная туфелька болталась на пальчиках ноги. Лита грызла ноготь и буравила взором стену – сама того не зная, сверлила глазами Нэя за толщей мрамора и камня.

– Как считаешь, – спросила она в раковину, – дома все хорошо?

– Я надеюсь, – сказал Нэй.

Повисла пауза.

Под шелковым шарфом на Лите ничего не было. Глазам тайного наблюдателя открывалось ущелье между тяжелыми ядрами грудей, Человекомышь на цепочке и плоский девичий живот с морщинкой поперек пупка.

– Ну… до завтра… – сказала Лита.

– До завтра. – Он помедлил и отпустил нить. Стена «заросла» ковром. Нэй перехватил внимательный взгляд Вийона.

«Что?»

Дух промолчал.

– Пора спать, – заключил Нэй, раздраженно стягивая сапоги. В окнах пели сверчки. Всхрапывали слоны в загонах. Там, за пологом шелестящей ночи, Нэя ожидала неизвестность.

Что увидит он, преодолев Реку? Развалины Оазиса? Символ Распятого? Марионетку на троне?

Успеет ли?

Нэй задержался у двери, ведущей на балкон. Опустил ладони на травяную ширму. Постоял так минуту, резко качнул головой и повернулся к кровати.

«Цыц!» – бросил он фамильяру.

На балконе раздалось шлепанье босых пяток. Сердце Нэя замерло. Ширма раздвинулась, и Лита вошла в комнату. Ее глаза были широко распахнуты, пухлые губы приоткрыты, дыхание с шумом вырывалось из легких.

Вийон выскользнул за дверь. Чертов предатель.

Лита смотрела на Нэя в упор. Он вспомнил далекий-далекий день, когда кланяющийся старичок на джонке падальщиков вдруг обратился в хамоватую, несносную, восхитительную девчонку.

Молчаливый диалог длился вечность. А затем они ринулись друг к другу, колдун и плебейка Кольца, и губы их соединились, как нити заклинаний, а языки сплелись в магическом танце. Руки Нэя трогали, гладили, сжимали. Руки Литы не скучали без дела, пробуя и проверяя. Ногти порхали по рубцам.

Шарф стек на пол красной лентой. Лита чуть отстранилась, рассматривая Нэя потемневшими глазами.

– Откуда это? – спросила она, касаясь крестообразного шрама на левом соске.

– Была история, – хрипловато ответил Нэй. – Затопленный паром. Неважно.

– В книгах Джиа ты гораздо красноречивей.

Она обхватила ладонями голову Нэя, провела подушечками пальцев нежно, от уголков глаз к вискам. Он смотрел, как вздымаются, живут ненасытной молодой жизнью груди Литы, как проступают под кожей ниточки сосудов. Восхищенное лицо колдуна отразилось в лезвии. Лита вынула кинжал из-за пояса шаровар. Повертела и вложила его в руку Нэя.

– По правилам ты обязан отрезать мне мочки. Лиззи – мы учились в одной школе – сказала, это совсем небольно.

Нэй стиснул рукоять. Поцеловал шелковистую щеку. Поцеловал верхушки обнаженных грудей. Поцеловал живот. Встав на колени перед Литой, он осторожно, чтобы не поранить нежную кожу, сунул лезвие за пояс ее шаровар и распорол их. Ткань опала, зазвенев зеркальцами, открывая путь. В череде последних событий Нэй позабыл это чудесное ощущение: идти и знать, что путь верен.

– Мне нравятся твои мочки, – сказал он, роняя кинжал.

Лита улыбнулась и жарче, яростнее впилась в губы колдуна.

Ветер приносил ароматы благоухающего сада. Цветочный лепесток спикировал со стола и прилип к сверкнувшему лезвию кинжала.

Звероголовые боги наблюдали с потолка за тем, как двое смертных заново обретают Гармонию.

* * *

Калькутта растворилась в утренней дымке, наполнились западным ветром заговоренные паруса и словно тень убралась с палубы. Обленившиеся речники вспомнили свои навыки, заиграли мышцы под жирком, движения стали резвее, точнее. Капитан Пакинс на шканцах сбросил оцепенение и улыбнулся чему-то краем рта. Может, чайкам. Может, волнам.

Радостное возбуждение воцарилось на «Каллене». Только Алтон пригорюнившись глядел в воду. Печально вздохнул, услышав шаги, но, повернувшись к друзьям, нехотя заулыбался:

– Георг, Лита! Да вас не узнать!

– Я сам себя не узнал бы, питайся сладостями раджи еще недельку. – Маска привычной угрюмости сегодня плохо клеилась к лицу колдуна. Его глаза искрились, омолаживая благородные черты. Лита щурилась и прикусывала улыбку, словно удерживала внутри то ли огромную тайну, то ли щекочущих бабочек.

– Маркиз, над вашей кислой миной потешаются все союзные острова.

– Впервые слышу!

Лита подняла палец. В клетке на полубаке заголосили голубоногие олуши. Лита с удовольствием провернула бы этот фокус с Лилу, но слониху перевозили на одном из судов флотилии раджи, чтобы не подвергать испытанию остойчивость «Каллена».

Алтон хихикнул.

– Я немного…

– Затосковал по принцессе, – окончила фразу Лита. Запрыгнула на пороховую бочку. – Поверьте, вы глазом моргнуть не успеете, как Канти приплывет к вам. Я уже ломаю голову, что надеть на свадьбу.

– Тебя никто не приглашал, – буркнул Нэй.

– Вы все приглашены! – воскликнул Алтон. – Вы все! – Он помахал Сынку, и капитан непонимающе махнул в ответ. – И вы! И вы, Каххир!

Каххир Сахи, побрившийся, одухотворенный, в просторных восточных одеяниях, вышел на корму. Вийон и паук закружились по палубе, приветствуя друг друга.

– Ах, что за чудо – избавиться от пушечного ядра и цепей! – Сахи пригладил волосы, черные, с белоснежной прядью на виске. – Готовы умереть за Гармонию?

– Готовы жить во имя нее, – рапортовала Лита.

– Похвально. Где же ваша трость? – Сахи оглядел Нэя. Он подразумевал трость с золотым набалдашником – высший знак отличия в Калькутте, подарок Пандея. Вместе с тростью раджа даровал чужестранцам шкуры и вина, и механического соловья, поющего рулады по щелчку пальцев.

– Пришлось оставить в каюте. – Нэй окинул сердитым взглядом Литу. – Мне сказали, с тростью я похож на чиновника.

– На чванливого чиновника, – вставила Лита.

Проницательные голубые глаза Сахи лучились.

– Мой друг, самое время вам бросить эти глупые странствия и осесть при дворе. Мы вволю наплавались. По горло, к счастью, целое. Полагаю, щедрость милорда будет безграничной. Когда брат поведает о ваших подвигах Маринку… когда Руа будет уничтожен…

– Брат? – переспросила Лита.

«Он был в моей голове, – подумал Нэй, бледнея. – Он знает и про Банти, и про сгоревшее письмо».

– Маркиз Алтон. – Сахи смотрел Нэю в глаза и коварно улыбался.

«Жаль, я не бросил тебя в тюрьме», – помрачнел Нэй.

Как бы ни были радушно настроены колдуны, они не упустят возможность произвести должный эффект. И Сахи наслаждался эффектом.

– О, – засмеялся Алтон. – Мы не братья, увы.

– Братья, – сказал легкомысленно Сахи, разворачиваясь и удаляясь к корме. – Конечно, вы братья, если у вас один отец.

Паук посеменил за хозяином, стуча сегментированными конечностями. Лита посмотрела на Нэя, затем на Алтона. Ее челюсть отвисла.

– Речное пугало… – прошептала она.

– Георг? – Алтон, раскрыв рот, ждал опровержения несусветной чуши, озвученной Каххиром Сахи.

Чувствуя затылком ошарашенные взгляды друзей, Нэй отошел к фальшборту и вцепился в планшир. Ветер дул в лицо, остужал. Вопросы Алтона потонули в шуме.

Нэй не знал, кто воззвал к нему из раковины много лет назад – мама или кто-то другой, но три слова – «Найди Уильяма Близнеца» – изменили его жизнь. Подхватили кораблик и направили по ветру. «Найди Уильяма Близнеца» – это все прожитые годы, это магия, кракены, остров прирученного электричества, Косматый маяк и Лита.

Так, может, то была не мама? Может, сама Гармония обратилась к Нэю? И он все сделал правильно.

Все правильно.

Нэй улыбнулся.

«Каллен» шел в неизведанность, в туман. За ним, бороздя речную гладь узкими килями, следовала флотилия великого раджи.

9. Красная река

Палуба куттера качалась под ногами капитана Пакинса по прозвищу Сынок.

У куттера было имя, но Сынок не хотел привыкать. Этот союз – временный, а потом Пакинс вернется на шканцы своего судна. «Каллен» кренговали три дня назад, чтобы почистить днище и борта, залатать мелкие пробоины. Да и начистоту – для ближней разведки когг годился слабо.

Чтобы увеличить быстроходность и маневренность, с куттера сняли четыре пушки из восьми. Но Сынку все равно казалось, что судно едва тащится сквозь густое утреннее марево, где ни черта не разглядишь дальше бушприта, который оседлал впередсмотрящий.

– Что-нибудь видно? – крикнул Сынок.

– Ничего, капитан! Туман!

Туман, кракен его дери. Свежий ветер толкал грязные паруса, стряхивал со снастей капли сырости. Полоскал торговый флаг на гафеле. Вряд ли флаг обманет тех, кто прячется в губчатом тумане, но, даст Творец, поможет выиграть время.

Время для бегства.

«Мы будем улепетывать, – подумал капитан без душевных терзаний, – драпать на всех парусах». Потому что по сравнению с тем, что должно появиться в этих водах, куттер-разведчик – сущая букашка. Щепка, обломок.

Сынок вернулся на шканцы.

Куттер скрипел, жаловался уставшими шпангоутами и мачтой. Штаги тянули мачту в сторону носа, бакштаги – в сторону кормы. Капитана Пакинса тоже гнуло в разные стороны: впереди – долг, позади – любовь; к земле и от земли – ритм речной жизни. Какие ванты поддерживают его с бортов? Преданность человеку, благодаря которому он имеет и то и другое?

Долг и любовь.

Да, теперь Сынку было что терять и что защищать помимо своей шкуры. Из путешествия на Восток он вернулся с… невестой. Не только маркизы и придворные колдуны находят свои половинки!

Она танцевала для него в порту Калькутты («За Рекою ждет успех и танцовщиц звонкий смех»), смуглая богиня, наваждение, а потом пробралась в его каюту и его сердце. Почти сутки просидела в рундуке под кормовыми окнами – Сынок нашел приз уже на Реке, по пути в Полис… нет-нет, «призы» достаются пиратам, а он нашел любовь.

Свою Кшитидж.

Он не удивился, услышав, что означает ее имя: горизонт. Это было невозможно, но он его достиг.

Сынок знал, как люди реагируют на его половинчатое лицо, но Кшитидж захотела быть с ним. Девушка с короткими волосами, к которым во время танца присоединяла чужие волосы. Девушка с белой кожей и зубами, с красными губами и серединками щек. Его женщина.

Куттер шел на юг, оставив по правому траверзу цепочку безлюдных островков. Двигался в тяжелом тумане, колдовской пелене, которую не в силах разорвать ветер.

Облокотившись на планшир, Сынок всматривался в серую мглу. Оглянулся через плечо – туда, где милях в сорока был Полис, а между ним и куттером – объединенная эскадра. Корабли Полиса, боевые суда Калькутты, ладьи словяков.

Другую эскадру – эскадру Балтазара Руа – предстояло найти. Заметить, сосчитать паруса, вернуться и рассказать. Если удастся уцелеть. Сынка послали на разведку, чтобы заговорщики не явились неожиданно. И вот куттер и другие суда с гафельными парусами (и, конечно, быстроходная гондола Георга Нэя) мечутся по Реке, возможно, под самым носом пришельцев, вглядываются в обманчивые огоньки-призраки. Вчера с «Гармонии», флагманского корабля союзной эскадры, заметили несколько галер падальщиков. Вражеские корабли рыскали за шхерами.

– Чешуйчатые отродья, – процедил сквозь зубы Сынок. – Змеиные дети.

Последняя фраза долетела до штурмана и рулевого. Переглянувшись, они вернулись к своим обязанностям; рулевой постучал согнутым пальцем по нактоузу. Куттер переваливался, волны накатывали на правую скулу судна.

С носа раздался крик впередсмотрящего, и по мокрой палубе босоного зашлепал матрос, спеша с сообщением.

– Что-то в тумане, капитан, – сказал штурман и, когда Сынок поспешил на бак, цыкнул в сторону черной от табака струйкой слюны.

Широким чеканным шагом Сынок прошел мимо шлюпки, покрытой сырой парусиной, миновал трюмную помпу, мачту, отогнал матроса взмахом руки – и тут почувствовал укол страха. Что там, в тумане? Вдруг слишком поздно, слишком близко… вражеская эскадра уже скользит за серой завесой перед самым его носом, а он ничего не сможет сделать. Не успеет предупредить, спасти, попрощаться. Принайтовленные пушки выглядывали из портов, жалкие, одинокие, по две с каждого борта. Сынок глянул на ядра, сложенные на консолях, и щекотный страх, боязнь не справиться, поднялся по позвоночному столбу.

Матросы висели на вантах над бортом, рискуя свалиться в воду. Боцман крыл их последними словами.

– Что там? – спросил Сынок, добравшись до бушприта.

– Я что-то видел…

– Что-то?!

– Не знаю… капитан.

Сынок уставился в туман. Превратился в слух. Ничего. Плеск воды у форштевня. Шелест кливера над головой. От напряжения заболели глаза. Что-то показалось в редеющей серой массе в двух румбах правее от курса судна – тут же исчезло, развиднелось или скрылось в тумане. Сынок разложил зрительную трубу, поднес к глазу и, слегка согнув колени, чтобы подстроиться под качку, стал смотреть вперед. Ничего. Поднял глаза: что видно из «вороньего гнезда»? Подозвал юнгу, чтобы не кричать – кто знает, что прячется в дымной мерзости, что может его услышать, – и отправил наверх.

Спустя минуту юркий, как калькуттская обезьянка, юноша соскользнул по мачтовому штагу.

– Ничего не разобрать, сэр. Как в кишках дьявола.

– Следите за языком.

Юнга забормотал извинение. «Выражается как пират… как я когда-то». Не пропитайся Сынок тревожностью последних дней, он бы улыбнулся. Наверняка.

Ветер набирал силу. Куттер уверенно шел в неизвестность. Туман заколыхался, пополз клочьями. Ну, что же там, что?

Капитан с треском сложил зрительную трубу и снова глянул на «воронье гнездо».

Он все еще чувствовал себя уверенней на высоте, карабкаясь на марсель или устраиваясь на краспицах брам-стеньги (подростком он часто засыпал здесь, убаюканный качкой), чем на шканцах, но любил сегодняшний день, как сбывшуюся мечту: красивый мундир, домик внутри крепостных стен, черноглазая невеста. Мама, видела бы ты своего сыночка!

Всем этим Сынок был обязан придворному колдуну Георгу Нэю, который в компании гондольеров-големов патрулировал Реку с другой оконечности Полиса. Кому из них повезет первому наткнуться на врага? Или скорее – не повезет.

Сынок сунул трубу в карман плаща и, цепляясь за ванты, полез на мачту.

Направил окуляр по курсу судна, повел вправо… Вдруг вспомнил Томаса. Не Томаса Дамбли – кривоногого казначея с круглым брюхом, который часто совался в ремонтные доки, ходил туда-сюда, принюхивался и присматривался, открывал и закрывал бухгалтерскую книгу. А матроса Томаса, седовласого здоровяка, обучившего Сынка речному делу.

У Томаса был удивительно зоркий глаз, орлиный, и звериное чутье на опасность, которое не раз спасало судно от рифов и пиратов. «Мне бы твой нюх», – подумал Сынок.

– Капитан! Капитан!

Сынок не сразу понял, кого зовут. Широко распахнутыми глазами смотрел, как в разрывах грязно-молочной мглы над рекой проступает длинная странная тень, испещренная желтыми огоньками. Как тень распадается на темные трапеции и треугольники, очерченные низким блеклым солнцем: десятки, сотни…

Паруса на реях и штагах вражеской армады. Ветер туго надувал черную парусину, на которой терялись линии риф-штертов.

Куттер прошел еще немного, и стали видны черные корпуса над водой, осклизлые и бугристые, точно обмотанные кишками. Хищные клювы бушпритов. Двухпалубные и трехпалубные линейные корабли в окружении фрегатов и галер. Огромная черная стая. Падальщики и пираты.

– Капитан! Прямо по курсу! – голосил матрос, но Сынок уже скинул оцепенение.

Смешанная эскадра ждала возвращения куттера из разведки. Ждал Полис. Ждала Кшитидж.

– Всем наверх! К повороту оверштаг!

– Есть, сэр!

– Считайте их! Не упустите ни одного!

– Есть, сэр!

Сынок высматривал за черными парусами плавучий остров, твердую ночь, поднявшуюся в серой мгле, но не видел. И был этому рад: при виде Лингбакра, проклятого куска суши, он мог утратить решимость. Забыть о маневре. О тех, кто остался на берегу. На мгновение или вечность – забыть.

– Змеиные дети, – выдохнул капитан, растерянный левой половиной лица и решительный правой, и поспешил вниз, на палубу.

Черная армада стояла перед глазами. Счастливчики те, кто за всю пропитанную речным воздухом жизнь не видели столько кораблей неприятеля разом.

Выкрикивая команды, Сынок зашагал на корму. Матросы карабкались по вантам, тянули брасы, пушкари готовили орудия левого и правого бортов.

– Поднять флаг!

На гафеле начал всходить флаг с символом Гармонии.

– Палят, гады! – выкрикнул помощник.

Сынок не видел вспышку, но почти разглядел проносящееся мимо пушечное ядро; от голодного чугунного воя заложило уши. Тут же, как всегда с опозданием, громыхнуло. Ядро просвистело над верхней шкаториной косого паруса и исчезло в сугробе тумана.

Ближайший фрегат плюнул огнем из носового орудия. Ядро визгливо пропороло воздух над топом мачты. Еще три вспышки – с линейного корабля. Два ядра подняли столбы воды у левой скулы куттера, третье перебило парочку фалов и юркнуло за борт. Рулевой распрямился, прикрывая рукой голову – снаряд едва не приласкал его по макушке, – и налег на рукояти штурвала. Куттер нырнул носом.

Сынок лихорадочно прикидывал направление ветра, курс, расстояние…

– Перенести гик! Раздернуть кливер-шкоты!

Еще несколько ядер упали в Реку, взметнули пенные плюмажи.

Гулко хлопали кливера, матросы выбирали шкоты. Куттер заканчивал поворот оверштаг. Вражеский фрегат замолчал – разворачивался в сторону куттера. Несколько черных галер тоже меняли галс.

Томас знал тысячу легенд: о водяных эльфах, похищающих смотрителей маяков; о зубастом речном орке; об уродливой женщине-русалке, что появляется перед штормом и питается человечиной; о чудище размером с галеру, с волосатой мордой и лапами-веслами…

Нашлась бы у Томаса легенда про черные паруса, заслонившие горизонт? Смогла бы она испугать – так сильно, как пугает реальность?

Томас молчал: мертвецы умеют молчать.

– Ставить грот и топсель!

Пушки куттера огрызнулись огнем и дымом. Бессмысленно – разведчик уже развернулся к армаде кормой – ядра срезали гребни волн. Сынок нашел взглядом канонира и кивнул: все правильно, пускай знают, что и мы умеем кусаться… или хотя бы гавкать.

Ветер наполнил освободившиеся марсель и грот, запел натянутый такелаж. Куттер набирал ход.

Сынок стоял на корме. Руки в карманах плаща, взгляд на черную армаду. Невозмутимую, нахально-величественную, ужасающую. Он старался не думать о раскладах, о судьбе Полиса, но в мыслях неприятно скользнуло: «У арестанта в канатном ящике, когда отдают якорь и складки каната бешено мечутся между стенами, и то больше шансов уцелеть».

– Всех сосчитали? – спросил у помощника.

– Да, капитан.

– Пересчитайте и запишите.

Ударяясь форштевнем о воду, куттер мчал на всех парусах. Драпал, улепетывал. Туда, где ждала дрянных известий смешанная эскадра.

Редкие хлопья тумана, еще недавно всесильного и бесконечного, разлетались в стороны. Длинный белый кильватерный след, будто рану, зализывали волны.

* * *

Гребной катер подвалил к шестидесятишестипушечной «Гармонии», над которой трепыхался флаг адмирала Крэдока, командующего союзной эскадрой, и матросы осушили весла.

– Кто на шлюпке? – окликнули с флагмана.

– Казначей Томас Дамбли! – крикнул рулевой старшина.

Дамбли поднялся на борт, придерживая у бедра потертый кожаный портфель с золотыми застежками и уголками. Поправил наплечный ремень, отдышался, словно добирался до «Гармонии» пешком.

К нему спешил капитан Лидс. Двадцать с хвостиком лет на Реке, открытый, прямой, справедливый офицер, картограф и исследователь, если верить бумагам. «А чему еще верить? – хмыкнул про себя Дамбли. – Не людям же». Что люди делали бы без расписок, договоров, ведомостей и прочего? Что-что. Забывали и обманывали, разумеется.

– Мистер Дамбли.

– Капитан Лидс.

– О, мы ведь не были представлены… Польщен.

Капитан протянул широкую ладонь, и Дамбли ее пожал. Грубая, шершавая кожа, мозоли – казначей не возражал; помнил твердые как камень руки деда, пахнущие рыбой, йодом, нищетой.

– Я провожу вас в кают-компанию.

«„Я провожу… я провожу“. – Слова капитана крутились в голове Дамбли, когда он спускался по крутому трапу. – Без всяких там „позвольте“ или „соблаговолите“. Просто и прямо: „Я провожу…“ Это правильно, это хорошо».

Низкий, окрашенный лаковой краской подволок кают-компании не смутил приземистого Дамбли. Вполне удобно, если ты не жердь, как кардинал Галль. На длинный, прикрученный к палубе стол, за которым сидела дюжина генералов и капитанов, сквозь отдраенные кормовые иллюминаторы стелился бледный утренний свет. Адмирал восседал в дальнем торце стола.

– Мистер Дамбли!

– Адмирал Крэдок, – кивнул казначей, разглядывая выставленные напоказ, во всю широкую адмиральскую грудь, награды.

Казалось, адмиралу трудно держать ровно свою седовласую львиную голову: из жесткого воротника мундира торчала напряженная шея. Дамбли снова кивнул, на этот раз незаметно, своим мыслям. Крэдока ослабила недавняя желудочная хворь. В одном из многочисленных внутренних отделений портфеля Дамбли лежал дубликат рецепта на выписанную адмиралу успокоительную настойку мандрагоры.

– Господа. – Дамбли сел на предложенный стул, напротив адмирала. – Я здесь исключительно с тем, чтобы удостовериться, что флоту, нашей главной опоре, всего хватает.

– Но хватает без излишков, – отозвался один из генералов, большеглазый, с изящным лицом.

– Как? Э-э…

– Смею вам представить, – встрял адмирал, который лучше других понимал, откуда кормится флот, – генерала…

– Фицроя, я полагаю? – опередил Дамбли.

Удивление на лицах офицеров, как и на лице капитана Лидса до этого, позабавило казначея. Но что удивительного? Имена присутствующих были в его портфеле. А если человека, здания, корабля, прошлого, чего угодно нет на бумаге, значит, его не существует. Уж Дамбли знал это, как никто другой.

Но он позволил адмиралу представить подчиненных. Генерал такой-то, капитан такой-то.

– А это мои помощники… А вот это воевода Любуур…

Дамбли кивнул черноволосому гиганту в насквозь простеганном кафтане, поверх которого был надет доспех из металлических пластин, соединенных кольцами. Речной воевода, командующий флотом словяков, моргнул в ответ. Он сидел ближе других к Дамбли, вполоборота, по левую сторону стола, и казначей мог видеть длинный кинжал, запрятанный в кожаные ножны; но Дамбли не сомневался, что в бою Любуур предпочитает булаву или топор.

– А это командующий Восточным флотом… Пуру… Пурушотто… – У адмирала возникли проблемы с именем калькуттского командира.

– Пурушоттопханиндра, – помог Дамбли и кивнул военачальнику.

Пурушоттопханиндра сложил ладони перед грудью и слегка склонил покрытую тюрбаном голову. Генерал Фицрой ухмыльнулся уголком рта.

При виде калькуттца у Дамбли разыгралось воображение. Он представил далекий остров, шелест кокосовых пальм, величественные дворцы. Увидел раджу Пандея, с которым был знаком по докладам Каххира Сахи, и жрецов, окруживших восточного властителя. «Господь наш, об исходе войны у берегов Полиса нельзя сказать ничего определенного, но мы видим, что в далеком будущем правишь ты островами Мокрого мира». Раджа улыбается: «Далекое будущее? Дождетесь его под стражей, а если ваши предсказания не сбудутся – там и останетесь».

Дамбли зажмурился, прогоняя видение, затем церемонно положил руки на столешницу и стал слушать.

Похоже, он ненадолго выключился – за столом обсуждали решение военного совета, собранного несколько дней назад в кабинете Маринка. Дамбли не присутствовал на совете, зато читал доклад, из которого сочилось малодушие адмирала. Все заседание Крэдок выискивал предлог, чтобы остаться в Оазисе, под защитой береговых батарей, подальше от армады Руа. «Многие корабли в плачевном состоянии, некоторые еще не вернулись из ремонта, не хватает людей…» – «Знаете, как воюют словяки? Подгребли на своих лодочках, окружили, взяли на абордаж, а не вышло – отбежали, рассыпались. О какой тактике идет речь?» – «Столкновение в открытой Реке может закончиться катастрофой!» Адмирал даже заикнулся о «падающем барометре», на что герцог Маринк сказал: «Не могу понять, вы боитесь дождя или просто боитесь?» Это подняло уровень храбрости адмирала, который заверил, что объединенная эскадра готова выйти навстречу врагу, а он лично – принять на себя главный удар. «Все в Реку! Немедленно!» – горячился, спасая свою честь, адмирал. Капитан Лидс толково высказался по подготовке флота. Два генерала, особо приближенные к Крэдоку, исподволь вернули разговор к тому, чтобы оставить корабли в порту, спрятаться в крепости, и пускай враг выдохнется в долгой осаде. Лидс возражал: «Столько судов можно разместить только у карантинных островков или вдоль Кольца, где их засыплют ядрами и пустят ко дну. Но даже если впихнуть корабли в порт, несколько брандеров превратят гавань в огненный шар». Фицрой пытался возражать. Лидс сказал: «Хотите, чтобы они сожгли гавань вместе со складами, пробили куртину и вломились в наши дома?» («Знать Оазиса в лапах разбойников, – подумал Дамбли, читая доклад. – Нас запрут в голубином храме, а Галль будет ползать перед победителями и бросать им под ноги священные перстни. Или, что более вероятно, стоять рядом с Руа и смотреть, как ползают другие».) Маринк объявил голосование, и они проголосовали. Снимаемся с якоря – завтра.

– А что со священниками? – спросил кто-то. – Уже можно гнать их в шею?

– Капелланы останутся на кораблях, – вздохнул адмирал. – У меня состоялся разговор с кардиналом, но…

Фицрой хохотнул:

– Ну, хоть молиться научатся! В Реке да под ядрами это дело быстро пойдет!

Оживились и другие офицеры, все, кроме каменнолицего Любуура и умиротворенного Пурушоттопханиндры. «Они хоть понимают на речном?»

– А реи брасопить будут? Палубы драить?

– Клирики? Ага, как же. Службы трубить будут. Крылышками махать. Души спасать на шканцах.

– На кой черт это Галлю?

«Союз трона и алтаря, – подумал Дамбли, – вот на кой».

– Культисты! Чем они лучше клановцев?

– Дай им волю, так своего Распятого на мачту прибьют, а на трюм-рей Птицу посадят!

– Так и до судовой часовни докатимся!

Адмирал хлопнул кулаком по столу, и все затихли. Взгляд серых болезненных глаз остановился на Дамбли, потом поднялся выше, адмирал качнул кустистыми бровями и просиял:

– Наконец-то!

На столе была разложена карта, но ее тут же скрутили, когда стали подавать угощения. Окорок в витках кружевной бумаги, златокожие каплуны в вине, свинина в горчице, заливное из речного языка и тюрбо, рубленый соленый лосось, свежие устрицы, сваренные вкрутую яйца, приправленные шафраном, мягкий сыр, твердый сыр…

Адмирал поднял бокал.

– Мистер Дамбли, надеюсь, вы не против застольных служебных разговоров?

Казначей заверил, что нет. Отпил из предложенного бокала. Он предпочитал односолодовый виски, но сойдет и вино. Легкий напиток освежал горло, приятно пощипывал язык.

Застучали, задвигались тарелки, миски и блюда. Офицеры щедро отламывали, откусывали, макали в соусы – уксусный с корицей, щавелевый, горчичный, апельсиновый, лимонный, виноградный – и добросовестно жевали. Адмирал небрежно швырял пустые устричные раковины в тарелку. Дамбли вспомнил отвратное варево, болтушку из нечищеной рыбы, водорослей и лука, которым кормили солдат. Служба в армии была единственной возможностью достичь чего-то большего, чем ловля трески на дырявом боте, она была нижней перекладиной лестницы, за которую можно схватиться и карабкаться, карабкаться, карабкаться – если хватит сил. У Дамбли хватило: под ногами осталось много перекладин.

Сквозь чавканье снова зазвучали голоса. Чтобы не портить аппетит разговорами о грядущем, вспоминали выигранные сражения. Дамбли слушал вполуха: пираты догоняли корабли Полиса, идущие обратным клином, равнялись с концевым судном – и получали ядрами по мачтам, собирали повреждения, и был бой в темноте, и была безоговорочная победа полисцев… «Обычное дело. Преувеличивай свои успехи и скрывай потери».

Палубу качнуло, и миска с соусом упала на колени Любуура. Воевода глянул на испачканные шаровары, дернул огромными плечами и потянулся за каплуном. Командующий калькуттским флотом ел медленно, деревянными движениями, чтобы не испортить костюм из сливового бархата с широкими рукавами и богатой отделкой.

Дамбли почти не шевелился, поднималась и опускалась только рука с бокалом. Какое-то время он не мешал разговору военных. Слушал о скорых повышениях, о мизерном жалованье, которое офицеры не получают месяцами (косые взгляды в его сторону), о лаках Гарри Придонного, которых не хватило на все корабли…

– Господа, извините, что перебиваю, – сказал казначей. – Не мне вас учить искусству речного боя, но флот и армия – инструмент государства. Поэтому хочу, нет, вынужден отчасти вернуться к вопросам, которые решались на военном совете… Нельзя ли закончить войну на Реке? Не вовлекая, так сказать, сушу?

– Вы о Кольце? – хмыкнул генерал с длинным тусклым лицом. – Беспокоитесь о рыбарях?

Дамбли представил рой бомбардирских кораблей, без устали метающих бомбы в стены крепости, в тесно сгрудившиеся рыбацкие лачуги, увидел, как падают печные трубы, как вспыхивает от жара кровельный плавник, как чумазые дети, шустрые рыбные скелетики, ищут в этом аду руки взрослых, черные, обуглившиеся руки, – и сказал:

– Я беспокоюсь о нашем городе. Полис – это не только Оазис.

Замолчав, Дамбли понял, что верит в это… гордится этим. Странное чувство.

Но можно ли выветрить из головы слово «предательство»? Не сказанное, но повисшее в воздухе во дворике здания, которое Галль хотел превратить в склад контрабандных товаров.

– Куда побегут ваши рыбари, если сражение докатится до берега? Их пустят в город?

Адмирал Крэдок приложился к бокалу. Офицеры встрепенулись, будто открытые перед жителями Кольца городские ворота, открытые даже только в домыслах, уязвили их гордость.

– Да эта рвань встретит пиратов с распростертыми объятиями! Побросают свои сети и побегут грабить!

– Так и есть!

– Голозадые предатели! «Сельдяной» флот!

Дамбли потер пальцем правую залысину, опомнился и убрал руку. У него вспотели ладони.

– Вы говорите о людях, которые нас кормят, – сказал Лидс, и Дамбли посмотрел на него с благодарностью. – Которые сейчас на наших палубах, которые завтра пойдут с нами в бой, оставив, как и мы, на берегу семьи.

– Кормят нас! – фыркнул Фицрой, в глазах генерала вспыхнули искры.

Напыщенность, заносчивость и желчь. Ничего нового. Это приходит с властью, рано или поздно. А что уходит? Чем приходится платить? Непринужденностью, веселостью, радостью – самыми большими врагами власти.

– Именно так, – спокойно ответил Лидс.

Дамбли воспользовался заминкой.

– Да, Совет Кольца сильно встревожен: уязвимость побережья, болезни, рекрутство и так далее. – («И будьте уверены, никто не забыл Левиафановой ночи… я не забыл».) – Аристократия тоже выражает недовольство. – Все зачем-то закивали, и Дамбли ненадолго умолк. – Поэтому на заседании Палаты министров, куда вхожу и я, было решено покончить с угрозой как можно быстрее.

Поднялся ропот. Дамбли почувствовал отвращение к этим людям, почти ко всем.

– Говоря попросту, в эту войну вложено много средств. Расходы, господа. У Вагланда куплены новые корабли. – «Кардинал исплюется кровью, когда узнает, что все до единого суда отданы военным, но я не мог поступить иначе… вернее, мог, но не поступил». – В том числе этот, в гостиной которого мы сидим…

– В кают-компании, – поправил Фицрой, но Дамбли было не пронять:

– Палата министров требует безоговорочной победы, вы называете это разгромом. И победы быстрой.

– Может, еще хотите, чтобы она окупилась?

Дамбли смерил Фицроя долгим взглядом. «Вот пустобрех! Посмотрим, как этот выскочка проявит себя в бою».

– А это возможно? – по-деловому спросил казначей.

Крэдок рассмеялся, будто услышал что-то уморительное. Икающий адмиральский смех заглушило офицерское негодование.

– На стороне Руа пираты, падальщики и кракен знает кто еще. Мы не можем предсказать…

– Меня не интересуют детали, – перебил Дамбли адмирала. Любезно улыбнулся. – Я не смыслю в тактике. Но слово Палаты – это слово герцога. И герцог приказывает вам победить, и сделать это с наименьшими тратами и подальше от берега.

– Но на Совете…

– Вам должно быть понятно, что это не спор или торги. Это не символы, которыми разговаривает флот, а конкретные слова. Победа. Быстрая. Недорогая.

Крэдок осушил бокал долгим глотком, сразу же схватился за живот. «Чтоб у тебя все сгнило», – подумал казначей.

– Поймите мое положение, – добавил Дамбли, чтобы дать перепившему адмиралу точку опоры. «Возвращайся в свою пенную колею и несись по ней, пока не окажешься в водовороте».

Адмирал быстро справился с волнением и желудочной болью. Хмельно глянул на Дамбли через стол.

– Не желаете подняться на шканцы?

Дамбли не желал. В эту секунду он не хотел ничего. Выжат как лимон. Пустой, как еще не оскверненная чернилами бухгалтерская книга.

– С удовольствием, – сказал он. Встал, прижимая к груди портфель. – Господа.

Адмирал громко икнул, протолкнулся мимо столующихся офицеров и стал подниматься по трапу.

– Знаете, как меня называют… ик… моряки? – спросил, хватаясь за поручни.

– Как? – вяло сказал Дамбли.

– Адмирал-на-Реке!

«А меня за глаза зовут паркетным шаркуном».

Дамбли подошел к фальшборту, положил маленькие руки на планшир и стал разглядывать речное пространство, которое стлалось до видневшейся вдали гавани. Адмирал врезался в Дамбли, выругался, захлопал потными ладонями по камзолу казначея, отряхивая невидимую пыль.

– Не надо… все в порядке, оставьте… – Дамбли неприязненно отстранился.

– Ага… ик… Вы знали, что я… пернатый? – неожиданно спросил адмирал.

– Что?

– Я верую… ик… я принял Распятого Человека и Бога-Голубя… служители на борту… это не кардинал, а я… ик… я настоял… Что вы об этом думаете?

Дамбли внимательно смотрел на собеседника.

– Думаю, это ставит вас в затруднительное положение.

– Но ведь это моя вера… ик… мой полет… во мне бьются крылья… они защитят меня… здесь, над Рекой… когда-у-э-э… – Адмирал перегнулся через борт.

Дамбли молчал. Чайки падали камнем в воду и дрались за адмиральское угощение.

– Забудьте… – пробормотал Крэдок, когда его перестало тошнить. – Не знаю, что на меня нашло.

«А я знаю, – подумал казначей. – Ты трус. Как и я… А кто нет? Чертов Георг Нэй?»

* * *

Туман поредел, и рассвет заглянул на палубу пятидесятичетырехпушечного линейного корабля «Ковчег».

Поза капитана Эдварда Лидса, на которого смотрел Георг Нэй, говорила о беспокойстве. Капитану не нравилось то, что он видит.

Нэю тоже. Он окинул взглядом боевую дугу союзной эскадры. «Походный порядок… О Творец Рек, этот порядок в дюйме от бардака!» Отставшие корабли старались не потерять строй. Несколько фрегатов занесло на подветренную сторону. Канонерские ладьи словяков, скучившись, гребли на обоих концах дуги, растянувшейся по Реке на две мили.

По курсу смешанной эскадры, на складке горизонта, скапливались черные корабли. Длинная грязная полоса, которую было видно без зрительных труб. Неприятель готовился к бою. «Они на ветре, – подумал Нэй, – а значит, решают, где и когда влепить нам по морде».

Разведчики – юркие куттеры и тендеры – сновали между эскадрами, высматривали и вынюхивали. Бригантины мотались вдоль строя, повторяя распоряжения адмирала Крэдока. Флагманский корабль шел посередине дуги – большой драгоценный камень, потускневший от страха.

Лидс захлопнул трубу и покачал головой. Нэй был согласен с безмолвной оценкой капитана: союзная флотилия угодила в переплет. «Нам подфартит, если начнется шторм, нет, лучше ураган! Тогда появится надежда на ничью». Нэй положил руку на эфес шпаги – жаль, что война больше не честная схватка между храбрецами, а грохот, хаос и кровавое месиво, – другой поправил шляпу с пером; волосы были забраны на затылке в такотскую косичку.

Нэй был приписан к «Ковчегу» в качестве второго помощника капитана, как и другие придворные колдуны на других кораблях герцогской флотилии. Не обремененные вахтами, колдуны – те, кто смог подняться на борт, – имели иные обязанности. Вернее, одну обязанность.

Лита, ученица Георга Нэя, шла на трехпалубной «Тимингиле»: красно-синие полосы на мощном корпусе, оливковые мачты, терракотовые бак и твиндек – на терракотовом не так заметны пятна крови. Нэй уговаривал Литу остаться на берегу, в Оазисе, во дворце с Алтоном, возглавившим личную охрану герцога, но та уступила лишь в малом: согласилась на компанию Вийона.

Нэй поднял руку и коснулся пальцами сюртука, слегка оттопыренного на груди переговорной раковиной, нащупал через атлас выросты овального устья. Расстегнуть две верхние пуговицы, поднести спираль ко рту, позвать Литу, услышать ее голос – желание было столь велико, что он уронил руку, пальцы крепко сжали эфес шпаги.

Форштевень «Ковчега» рассекал волны: гребни с серым загривком и черные впадины. Гнулись, постанывая, реи. Корабли эскадры выстраивались в боевой порядок.

Нэй рассматривал рассыпавшуюся армаду изгнанников: линейные корабли и клиперы, наверняка купленные у Вагланда («эти заготовители дерева играют на обе стороны»); пиратские бригантины и баркалоны; галеры падальщиков – длинные, стройные, похожие на опасную рептилию, они шли на гребле, с взятыми на гитовы латинскими парусами.

– Сигнал с «Гармонии», сэр! – Лейтенант положил зрительную трубу на нактоуз и принялся листать свод сигналов. У парня дрожали руки. – Держать вест, левый бейдевинд… По местам, сохранять дистанцию.

Капитан распорядился, и старший помощник – вот он, в отличие от Нэя, на своем месте! – коснулся щепотью пальцев угла треуголки, перегнулся через леера и грянул во все горло. Солидно засвистели латунные боцманские дудки. По палубе «Ковчега», от бака до юта, торопливо зашлепали босые ноги. Матросы, подгоняемые криком и свистом, бросились к вантам и полезли вверх, перебирая ногами смоленые выбленки.

– Держать фор-брам-шкот!

– Крепить левый крюйс-бом-брам-брас!

– Живее, идиоты!

Нэй видел растерянность и страх на лицах матросов, которых угощали плеткой. Немудрено: еще неделю назад они в лучшем случае протирали задом скамьи рыбацких лодок. Команда «Ковчега» на треть состояла из навербованного сброда, голытьбы Кольца. Рыбаков, ловцов губок, пьянчуг и уголовников согнали на корабли ударами сапог, тычками алебард. Они поскальзывались на палубе, срывались с вант, в кровь обдирали ладони, ломали и вывихивали руки и ноги. И этому рекрутскому стаду, оборванному, блюющему от качки, напуганному видом черных парусов, сегодня сражаться за Полис!

Длинная зыбь затрудняла ход. Багровое грозное солнце сунулось в синевато-серую тучу, и та покраснела по краям.

Нэй оперся на каронаду и оглядел боевое построение. Во главе дивизии наблюдения шел «Речной пес», рядом «Зиф» и десяток огромных ладей с гербом царицы Чернавы на парусах. Ладьи словяков были гораздо меньшего размера, чем линейные корабли полисцев и калькуттцев, но выглядели азартно и хищно, как резная медвежья голова на носу и корме каждого судна. Весла вспарывали воду. Гребцов укрывала дощатая палуба, на которой сгрудились облаченные в кольчатые доспехи воины, дружинники. В центре эскадры выделялись «Гармония», где командовал адмирал Крэдок, восьмидесятипушечный «Маркиз Батт», бок о бок с которым расположился четырехпалубный «Повелитель рек», плавучая крепость, вооруженная сотней орудий. Основные силы смешанной эскадры. На верхушках бизань-мачт полоскались красные флаги с символом Гармонии, красные полосы протянулись вдоль борта над крышками орудийных портов.

– Сигнал с «Праха», сэр!

Корабль генерала Фицроя, командующего арьергардом, сносило под ветер. «Прах» двигался между «Смелым» и «Фохой», впереди шла тройка калькуттских кораблей, позади – «Ремора», «Серра», «Ковчег» и старенькая, напрягающая паруса «Крапива». В кильватере следовал «Кальмар» с Гарри Придонным, другом Георга Нэя, на борту.

Нэй перевел взгляд и долго всматривался в скопление кораблей на дальнем конце дуги, но не смог найти «Тимингилу», на которой шла Лита. Снова потянулся рукой к раковине под сюртуком, одернул себя, стал расхаживать по шканцам так, словно он здесь один.

«Прах» повторял уже опостылевший сигнал с флагмана: держать линейный строй, дистанция сто саженей. Лишние труды, блажь. Нэй встретился взглядом с капитаном и заметил, как у того криво дрогнули губы: Лидс был невысокого мнения о генерале Фицрое.

В Полисе, во время подготовки, Лидс натаскивал команду на абордажный бой: фехтование саблей, стрельба из мушкета, метание абордажных крючьев и бутылок с порохом. Фицрой же ограничивался тактической теорией для офицеров: «Подходим с наветренной стороны и лупим в упор из всех орудий, пока противник не заторопится в пучину». Наука сомнительной глубины и пользы, когда ядра сметают с палубы все живое и неживое, свистят пули и картечь, а небо сыплет обломками.

Хлопали паруса, кряхтели бесконечные мачты и прихваченные цепями реи. Дремучие корабельные джунгли с обезьянками-матросами. «Ковчег» всего неделю как вернулся из ремонта – выскобленный, надраенный, с обшивкой из вагландского дерева и медным брюхом. Нэй опустил взгляд на уложенный в бухту канат и подумал, что скоро всего этого не станет. Дерево разлетится в щепки, паруса – в клочья, а люди – в кровавую пыль. Солнце потухнет. Если только…

Если только вновь не случится чудо. Череда крошечных чудес, имя которым доблесть. «Но щепок и крови все равно не избежать».

– Люди построены! – доложил старший помощник.

Лидс кивнул, развернулся – прогулочная шпага качнулась на поясе – и, заложив руки за спину, с высоты левого трапа оглядел бригады и вахты. На шканцах и шкафутах собралась толпа. Канониры стояли на лафетах пушек и консолях для боеприпасов. Перезревшими плодами свесились из «вороньих гнезд» матросы. Серые мундиры речных пехотинцев и коричневая форма артиллеристов перемежались лохмотьями рекрутов. Гнетущее сборище. Новобранцы оцепенело разинули рты – больные, измученные, с вытаращенными глазами, плевать они хотели на честь и самоотверженность; на дисциплину же плевать было себе дороже: привяжут к трапу и излупцуют шестихвосткой или и того хуже, застрелят к чертям, как паренька, что с пьяных глаз бросился вчера на офицера. Поднялись на палубу и расчеты батарей, и плотники с конопатчиками, и хирург с кровопускателями – все.

Капитан протянул руку в направлении армады неприятеля, словно хотел схватить и смять в кулаке черные паруса, пока они еще крошечные, пустяковые. Нарушил гробовое молчание:

– Враг близко, и мы идем навстречу! Потому что не боимся его, потому что хотим объяснить дурачку, что нельзя угрожать нашим семьям и нашим домам!.. Речники «Ковчега»! Я хочу, чтобы вы были убедительны в своих объяснениях! Втолкуйте врагу, почему он не прав, втолкуйте ядрами и пулями!.. А с теми, кто предпочтет отмолчаться, у меня будет личный разговор!

«Не слишком ли сложно? – подумал Нэй, привалившись плечом к бизань-мачте; тут же столпились офицеры. – Матросам не до метафор. Скажи, чтобы бились до конца, отвечали залпом на залп. Скажи, что вздернешь трусов на рее, – и до них точно дойдет».

После чтения правил Гармонии и речного Устава, в котором уж слишком часто звучало слово «кара», капитан откашлялся и посмотрел на судового капеллана. Священник перетаптывался у подножия трапа – краснолицый и распотелый.

– Падре, вам слово, – скрипнул зубами Лидс и отошел.

Поднимаясь по трапу, капеллан наступил на подол сутаны и едва не упал. Толпа весело выдохнула.

– Мы все в крыльях Господа! – Священник раскинул руки и мерно замахал.

Нэй услышал, как выругался кто-то из офицеров, а другой поинтересовался, нет ли у священника наклонностей «духовного лорда», имея в виду кардинала, и не скинет ли он в конце проповеди штаны.

– И на Реке всюду дома Господа! И мы сейчас в одной из церквей его, ибо корабль и есть храм! Разве не видите вы церковные шпили – мачты корабля? Разве не слышите, как хлопают крылья?..

Никто не обнажил головы. Никто не опустился на колени. Не взмахнул руками-крыльями. Если и молились, то умом, препоручая невидимым сущностям свою душу и тело. Нэй попросил Творца Рек защитить Литу.

Капеллан протараторил о пороках, справедливости и возмездии и, придерживая полы сутаны, заторопился вниз. Капитан подождал с серьезным лицом, потом сорвал с головы треуголку и вскинул над головой:

– Да здравствует герцог! Да здравствует Гармония!

Палуба подхватила.

– Да здравствует! Да здравствует! – громыхали те, кому скоро суждено погибнуть на Реке, и те, кому предстоит остаться калеками, и те, кому повезет вернуться с руками и ногами («Есть ли такие?»). – Все они срывали голос и подбрасывали вверх шапочки: – Да здравствует! Да здравствует!

– Да здравствует Полис! – провозгласил Лидс.

– Да здравствует!

Лидс отстегнул прогулочную шпагу, передал ее шкиперу, принял и повесил на пояс боевую саблю. Старший помощник, с мушкетоном и саблей на поясе, спустился на бак. Лейтенант скомандовал боевую тревогу, и боцманы погнали людей по местам.

– Сигнал с «Гармонии»!.. Корабли приготовить к бою!

Матросы раздергивали кливер, подвязывали шкот – ветераны с проклятиями сквозь зубы доделывали за новичками. Пехотинцы заряжали мушкеты. Канониры возились с орудиями. Из люка появился молоденький юнга с бадьей песка и принялся посыпать палубу.

– А это зачем? – спросил щупленький рекрут.

– А чтобы ты не поскользнулся, – ответили ему. – На крови.

Другой мальчишка, прыщавый и белобрысый, подтащил к пушке тяжелую корзину. Рекрут вытаращил глаза: юнга раскладывал абордажные топоры, сабли и ножи.

Нэй покачал головой и глянул в сторону вражеской армады. Корабли мятежников, пиратов и клановцев строились тремя параллельными линиями, нацеленными на союзную дугу. Похоже, противник задумал рассечь дугу и пустить арьергард полисцев на корм рыбам. «Что об этом думает Крэдок?» Нэй не удивился бы, узнав, что адмирал, безвольный гордец, в замешательстве. Стоять на палубе флагмана и смотреть в лицо смерти – это не прохаживаться с бокалом вина по аллеям дворцового парка.

На шканцах грохотал барабан, юнги раздавали оружие, боцманы щелкали плетками. Приближались черные паруса.

«Надо было составить завещание».

Нэй задумался, и черные паруса поблекли, расплылись темными пятнами. Прислушиваясь к шуму кильватерной струи, стону «Ковчега», он не сразу заметил, что рядом стоит капитан. Словно охваченный речной лихорадкой, Лидс источал жар – жар предвкушения, жар близкой битвы.

В отличие от Крэдока, Нэй никогда не видел Лидса в кабинетах и залах дворца Маринка. Зато кое-что слышал о капитане. В Навигацкую школу Лидс поступил исключительно благодаря собственному уму и сноровке, иной путь был ему закрыт: классы Речного корпуса большей частью набирали из молодых дворян, а семья Лидса не сумела доказать свое высокое положение. Он освоил навигацию, географию, артиллерию, речную практику, такелажное дело и выпустился образцовым офицером.

Какое-то время они молчали, затем Лидс сказал:

– Сделайте так, чтобы магия изменников не путалась у нас под ногами.

Нэй кивнул.

– Как раз собирался этим заняться.

– Каюта в вашем распоряжении…

Капитан резко обернулся на голос старшего помощника. Вскинул зрительную трубу.

– Поворот «все вдруг», – разглядывая сигнал на флагмане адмирала Крэдока, произнес старший помощник, – обратный курс.

Нэй не верил тому, что слышал и видел. Поворот «все вдруг, обратный курс» означал, что каждое судно смешанной эскадры должно развернуться на своем месте и построиться в кильватерную колонну на противоположном курсе. Очень сложный и рискованный маневр, речной балет, который к тому же здесь и сейчас означает лишь одно: адмирал струсил. Баталия еще не началась, а Крэдок, замысливший превратить арьергард в авангард, уже прикидывает варианты отступления.

Капитан опустил зрительную трубу и хмуро посмотрел на Нэя. Лидс прятал ошеломление под кожей, под мышцами и костями. Он хотел что-то сказать, но промолчал. Повернулся к помощнику.

– Поворот!.. Грот на гитовы и гордени!..

Нэй спустился в каюту капитана, подошел к скошенным окнам в кормовой части и замер. «Ковчег» менял галс. Они должны развернуться на пятачке воды: через фордевинд на бакштаг.

«Сделайте так, чтобы магия изменников не путалась…» Если не знаешь, чем еще, кроме ядер и пуль, воспользуется противник, сделай так, чтобы он не мог воспользоваться ничем, кроме ядер и пуль. Придворные колдуны намеревались очистить, обезмажить акваторию предстоящего боя. Сплести сеть-заклинание, ячейка которой не пропустит чужое колдовство. Так решил Совет тринадцати – фактически Совет семи, после самоотвода четырех старцев, казни травника Немеда и исчезновения Номса Махаки.

Нэй поднес к губам раковину.

– Привет.

– Привет, – сразу ответила Лита.

– Ты как?

– Ну, неплохо… Корабль большой. Капитан душка. Каюта удобная. Клаутерманы передают тебе привет. А стоит выйти – вокруг только и разговоров о скорой мучительной смерти.

– Нет, я про…

– Нэй!

– Да?

– Вийон просит тебя быть осторожней.

– Вийон? Он никогда…

– А еще он просит, чтобы ты не хватался за шпагу и не бежал на палубу, как только услышишь выстрелы.

Он улыбнулся.

– Передай Вийону, что я постараюсь.

– Он очень на это надеется.

– Хорошо. Тогда посмотрим, чему я тебя научил. Готова?

– Ладно… – устало ответила спираль, – поколдуем.

– Поколдуем.

Он закрыл глаза, но вместо всполохов заклинаний, сплетающихся над Рекой в огромную сеть, увидел, как раздвигается травяная ширма и Лита шагает с балкона в его калькуттские покои, и ее глаза, испуганные и пытливые…

* * *

Кнутмастер Серпис слопал на завтрак полдюжины перепелок, от щедрот своих даровал монетку прачке, навощил усы, долго хорошился перед зеркалом, оценивая, как сидит форма и как сверкает начищенная медаль.

– Идет папка ваш на передовую, – сказал он супруге и дочерям. Повторил, чтоб усвоили, дуры: – На передовую идет, не плачьте.

Дуры и не плакали.

Передовой для начальника полиции Сухого Города был блокпост у главных ворот. Министерство бросило на защиту Оазиса полицейских и гвардейцев. Тошеры, заведующие подземельями, прочесывали дренажные трубы и тоннели, их вооружили ручными сифонами с жидким огнем, изготовленным Клетусом Мотли. Всякий рыбак, незаконно проникнувший в Оазис, должен был быть немедленно сожжен.

Кнутмастер винил в происходящем современные нравы. Творец Рек подарил человечеству столько прекрасных пыточных инструментов, а глупое человечество с каждым годом упрощало истязания и казни. Разве сравнится виселица с дыбой? Сегодняшний палач – ремесленник, а палачи при Генрихе Руа были истинными художниками! Разобрать человека по запчастям – такое же искусство, как собрать механическую птицу.

«Кабы мы, – вздыхал ностальгически кнутмастер Серпис, – до сих пор дробили кости на потеху публике, ни один мятежник не подал бы голос, сидели б тише мертвой воды в лачугах! И браток Руа трижды подумал бы, прежде чем напасть на нас!»

У ворот толпились подчиненные Серписа и гвардейцы. Кнутмастер расположился в таможенной будке. Передовая грозила смертью от скуки. Убедившись, что старший гвардейский офицер, служивый пес, удалился, Кнутмастер развернул на столе шелковую тряпицу, выложил крошечные отвертки, увеличительное стекло и латунную канарейку со вскрытой грудкой. Он намеревался приступить к работе, когда снаружи раздался свист.

«Атакуют!» – встрепенулся Серпис. Он представил доходяг, прущих в Оазис, как они хватают его, кнутмастера, и шмяк, шмяк, шмяк – дробят кости. Серпис выскочил из будки и посеменил прочь от передовой – к доченькам и жене, больше не казавшейся постылой.

На улице кнутмастер опомнился и сбавил шаг. Утер платком вспотевшую лысину. Он не заметил ни голодранцев-бунтовщиков, ни пиратов. Двое патрульных вели под локоть совсем нестрашную девку. А с этим кнутмастер уж как-то мог разобраться.

Нацепив привычную маску, чихвостя себя за малодушие, Серпис подождал, пока полицейские приблизятся. Девка была серенькой – точнее не опишешь. Невзрачная, щуплая, хилая. Волосики жалкие липнут к неприметному личику. От такой отвернешься – из памяти сразу выветрится.

– Что за особа? – грозно поинтересовался кнутмастер.

– Вот, сэр, – доложил патрульный. – К воротам шла.

– К воротам? – Кнутмастер шевельнул причесанной бровью. Повысил голос, будто подозревал девку в глухоте: – Ты служанка? Отвечай мне!

– Я не служанка, сэр. – «Серенькая» говорила так негромко, что Серпису пришлось выставить в ее сторону правое ухо, правое у него слышало лучше. – Я жена рыбака.

– Жена рыбака? – рыкнул кнутмастер. – Здесь, в Оазисе?

– Простите меня. – Девка попыталась рухнуть ниц, но полицейские удерживали с боков, и она просто повисла на их ручищах. – Я не нарочно. Мужа моего в рекруты забрали, я ему горшочек с рыбьим жиром в дорогу хотела дать. Бежала за ним и потерялась.

– Потерялась! – Кнутмастер расслабился, сообразив, что дело тут плевое – собственно, дела никакого и нет. Полицейские заулыбались, но Кнутмастер рявкнул:

– Чего скалитесь, псы? Девку проворонили! А будь она не девкой, а переодетым Артуром Сорелем?

Полицейские выпрямились, сжевали улыбочки.

– Где ж твой горшочек, малахольная? – обратился Серпис к хнычущей девке.

– Потеряла! – Неказистое личико покраснело, ноздри выдули соплю. – Домой хочу! К батюшке!

– Ладно, ладно! – скривился Серпис. Творец Рек благоволил ему. Арестуй он девку – придется составлять протокол, объясняться, куда смотрела полиция. А сбагрит слабоумную обратно в Кольцо, и авось не прознают наверху, что он профукал нелегала. – Вышвырните ее, – велел кнутмастер.

«Серенькую» потащили к воротам. Довольный мудрым решением, Серпис погладил свою грудь, начищенную медаль. Смутная мысль мелькнула в голове. Что-то про мочки и мизинцы: отчего это у замужней молодухи уши и руки целы? Мелькнула мысль и погасла, выскользнула, как рыба из пальцев, канув в омут. О чем секунду назад размышлял – не вспомнить.

Кнутмастер Серпис пожал плечами и побрел в будку. Взявшись за микроскопический щуп, он напрочь забыл про инцидент.

Так Джиа Бабби и очутилась за стеной.

От восторга хотелось плясать. Да, было бы куда интереснее пробраться на трехпалубную «Тимингилу» и участвовать в речном сражении плечом к плечу с подмастерьем Нэя. Рубить саблей чешуйчатые морды клановцев, уклоняться от пуль и в промежутке целовать пухлые губы Литы. Так Джиа представляла себе войну.

Но вот незадача: Джиа Бабби страдала от речной болезни. Как ни пытался отец-мичман приучить ее к воде, любое монотонное колебание вызывало моментальную тошноту. Джиа зеленела, аки Аэд Немед, и тряслась в конвульсиях; испуганный папа разворачивал лодку к берегу.

Джиа сгорала от стыда. Она росла умелой, ловкой, поразительно храброй девочкой, но где применить отвагу, если Река для тебя закрыта? Если ни одно лекарство не помогает, ни одно заклятие? В садах и парках Оазиса не было места подвигу, настоящие опасности – желанные опасности – существовали за куртинами и в бабушкиных рассказах. С детства бабуля подкармливала Джиа распаляющими воображение историями. Да так умело, что истории оживали, как сотворенные колдунами тюльпы. Маленькая Джиа видела на потолке сгорающего заживо предателя Элфи Наста. Кровать становилась бригом, бороздящим северные воды: вот-вот в днище ткнется слизкое рыло тролльвала. Прекрасные русалки забирались под одеяло, чтобы щекотать Джиа…

В школе она беззастенчиво врала, повествуя подружкам о своих приключениях на Реке: как отец взял ее на борт и как сирены превратили команду в монстров, а Джиа победила всех. Подружки слушали, раззявив рты. Учителя рекомендовали записывать небылицы.

Джиа повзрослела и скрепя сердце приняла тот факт, что сгниет на суше. Творец не уготовил ей место на своем корабле. И вот однажды хорошенькая блондинка сказала, выпутываясь из-под Джиа:

– Детка, мой папа – издатель, он знаком с внуком Гвиди, того Гвиди, что вместе с Дардоном написал бестиарий, но, клянусь, ты сочиняешь не хуже их, и, если бы ты написала рассказ, папа бы его опубликовал.

– Рассказ? – засмеялась Джиа, притягивая к себе блондинку. – Рассказ? – повторила она через минуту, отрываясь от сладких губ. – Хм.

Так на свет появился неуловимый Джон Бабс. Главный романист Полиса и главный биограф Георга Нэя. Джиа взяла в персонажи самого смелого, самого популярного придворного колдуна, но на деле половина его приключений была ею придумана или переделана из бабушкиных баек.

За семь лет Бабс написал и выпустил двадцать две книги: наклевывалась двадцать третья. «Красная река» – так она будет называться. Георг Нэй против пиратских полчищ. С финальной битвой на Лингбакре, от которой публика придет в восторг. А для читателей-мужчин специальный подарок: новая героиня в лице полногрудой Литы.

Джиа даже в ладоши захлопала, не опасаясь привлечь внимание. Амулет, привезенный Нэем с Архипелага Несуществующих, надежно хранил ее от посторонних глаз, маскировал огненно-рыжие волосы и холеную кожу. Ни рыбак, ни патрульный не уделят и капли внимания этой серой мышке, семенящей среди мусорных куч.

Рыбный рынок смердел гнилью. Волны мерно накатывались на берег, омывали причал. В клетках кудахтали куры, словно предчувствовали беду. На первый взгляд все казалось обыденным, разве что люди куда-то подевались, бросили свои бочки, котомки, свой товар. К скользким доскам прилипла чешуя. Наглые чайки вынимали из миски треску.

Сложно поверить, что там, за развешанными сетями, за буйками, за гущей тумана сейчас, возможно, взрываются снаряды, речники гибнут во имя Гармонии, пламя охватывает корабли, и Нэй – настоящий Нэй – плетет нити. О, Джон Бабс опишет все так, что читатель поверит, ногти сгрызет, добираясь до эпилога.

«Наверное, – скажут знатоки, – этот Бабс тоже был на „Ковчеге“ с Нэем и капитаном Лидсом».

Над куртинами возвышалась шестигранная каланча Северной башни. Именно там весной Джиа встретила Литу, угостила ее грибным супом и своими искусными поцелуями. Там они говорили с мертвыми-ползущими-как-черви, и мертвые не обидели их, нарушив планы Веноны Банти. Сегодня угрозу источали не только подвалы башни – каждый камешек внутри и снаружи крепостных стен. Пока жив Руа, в Полисе нет безопасного уголка.

Казалось, отлив унес в пучину обитателей хибар. Узкие улочки опустели. Лишь бездомные псы бродили по мосткам, переброшенным над оврагами. Зловонная муть бурлила в канавах, жужжали мухи. Молодых и зрелых рыбаков согнали на корабли, их дети, родители, сестры заперлись в ненадежных домах, заколотили досками окна. Джиа видела семьи, прятавшиеся в колодцах и за сваями судоремонтной мастерской. Предоставленные сами себе, ничем и никем не защищенные – их первых сметут, если эскадра адмирала Крэдока проиграет сражение. Их размажут по могучим стенам, по захлопнувшимся воротам.

Может быть, таким образом милорд собирался выторговать для Оазиса лишний часок? Предложить пиратам развлечься хорошей резней?

Джиа чувствовала не страх, но азарт. Она обогнула выгребную яму, в которой дрались коты, и пошла на шум голосов. Целый хор, возмущенный и взбудораженный, доносился из-за домов. Вот куда подевались жители лачуг! Утрамбованная тропа взбиралась по насыпи к парадным воротам, нынче запертым на все замки. Туда ежедневно поднимались телеги с речными дарами, оттуда в деревни шастали глашатаи и полицейские. На открытой местности между наружным укреплением и стеной, ограждающей порт, собралось несколько сотен человек, в основном женщины, дети и старики. Просоленные и обветренные лица были выбелены страхом. Малыши плакали в корзинах, в грязных пеленках; дети постарше жались к матерям. Рыбаки собрали нехитрые пожитки, они сидели на залатанных мешках и котомках… Джиа осенило. Эти наивные бедолаги верили, что их пустят в Оазис, когда нападет войско Руа. Что министры смилуются и позволят хотя бы детям укрыться в крепости.

В горле Джиа запершило при мысли, что и костры рыбаки жгут, чтобы привлечь к себе внимание. Вдруг гвардейцы запамятовали, просто забыли об этой прослойке граждан Полиса? А вспомнят – и отворят ворота…

Чувство гадливости захлестнуло литератора. Не по отношению к замызганным, пропахшим моллюсками рыбакам, нет. Ей стали противны напудренные вельможи Оазиса.

– Здесь нечего делать! – раздался крик. На подводу вскарабкался жилистый парень – правая рука заканчивалась у локтя, из-за увечья его не взяли в матросы. – Поймите же вы, они снова нас предали!

Люди притихли, лишь младенцы подвывали в ранних сумерках.

– Герцогу плевать на рыбаков! – закричал инвалид, оглядывая соседей. – Он отдал нас врагу! Он считает, мы будем оборонять ворота – без оружия! Зубами и рыбьими костями!

Толпа ответила злым рокотом, но кто-то возразил трибуну:

– Флот не пропустит плавучий остров к Полису!

Однорукий парировал:

– А есть ли он еще, этот флот? Или они все в пузе кракена?

– Творец с тобой, Джаред!

– Что несешь? С рукой мозги повредились?

– Да верно он говорит, верно!

Джиа присоединилась к группе женщин – они не удостоили ее и взглядом. Женщины шушукались:

– Джаред самый умный из Совета Кольца, он давно предупреждал нас о герцогской милости! Скорее Речной Черт нас приютит, чем министры!

Однорукий воодушевился.

– Мы нужны им как рабы! Как зомби! С чего мы взяли, что Балтазар Руа будет хуже Маринка? Мы уже жили при его брате – жили, и ничего! – Фигуры в свете костров одобрительно заворчали. Не все, но многие. Кто-то, впрочем, швырнул в трибуна рыбью голову – Джаред уклонился и как ни в чем не бывало продолжил речь:

– Я слышал, Руа питается в трактире со своими солдатами! Ест из оловянной миски, не из фарфора! Одевается как мы! Кто рекрутировал нас биться с ним? Что хорошего дал нам Оазис? Почему Руа должен нас убивать?

В толпе загудели. Часть людей, впрочем, молчала испуганно, смущенная крамолой. Джиа задумалась: если рыбаки примут сторону врага, будет ли Лита сражаться с собственными соседями? Какой сюжет бы вышел из этой головоломки!

– Вспомните Левиафанову ночь! – распалялся Джаред.

– Будто мы забывали, – сказала женщина рядом с Джиа.

– Мистер Сойер! – Джаред ткнул культей в пожилого рыбака. – Ваша сестра погибла у запертых ворот, не так ли?

Рыбак закряхтел:

– Тереза, помяни ее Творец. Ей было двенадцать.

– Моя мама утонула в доках!

– И мой Фрэнк!

– А сколько было жертв за стеной? – Джаред обвел рыбаков ликующим взором. – Ни одного! – Он сомкнул пальцы левой руки в кулак. – Ни единого!

Он ошибался или нарочно утаивал факты. Джиа знала от родителей и бабушки, что во время того жуткого шторма люди гибли и в Оазисе, но она промолчала, конечно. К трибуну, протискиваясь сквозь сутолоку, направился крепкий еще старик. Он требовательно и нетерпеливо жестикулировал.

– Подай мне руку, Джаред!

Инвалид помог старику взобраться на подводу. Тая раздражение, буркнул:

– Куда вам с вашей спиной, дядя Альпин.

– О моей спине не волнуйся. А сам слезай. – Старик пихнул Джареда, и тот приземлился в траву. – Хватит лясы точить!

Неужели папа Литы? Джиа вытянула шею, ища в загорелом лице Альпина знакомые черты, не находя их. Видимо, Лита удалась в маму-вагландку. Чертовски ей повезло.

Альпин смотрел на соседей хмуро. Выждал паузу и произнес в наступившей тишине:

– Ты славный малый, Джаред Кой. Ты хороший рыбак, и потому я молчал, когда ты привез из Оазиса листовки, отпечатанные «Черным кабинетом».

Толпа зароптала. Однорукий начал оправдываться. Альпин топнул ногой, и толпа вновь затихла, даже голодные малыши успокоились.

– Друзья, – промолвил старик, – я не люблю министров. Раз уж на то пошло, я не люблю Маринка. Они, – он ткнул пальцем в глухие ворота, – превратили моего деда в зомби. Они забрали у меня лошадь и лодку. Они забрали мою дочь. Вчера они забрали у меня даже этого дурака Билли Коффина. – Голос Альпина дрогнул, старик потрогал ладонями морщинистые щеки. – Я знаю про налоги и про Левиафанову ночь, и что они арестовывают наших травниц, и про шестое правило. Мы все знаем. Мне начхать на Оазис, но Кольцо – моя родина. Здесь мой дом. Наш дом.

Голодранцы слушали старика, и их лица будто бы разглаживались, или просто ветер подул с пристани и шевельнул пламя костра, изменив освещение.

– Я не пущу сюда ни Балтазара Руа, ни иного мерзавца. Мне хватает своих негодяев. Я больше не верю ни тем ни другим. Но наши дети в открытой Реке сражаются плечом к плечу с речниками Полиса. И значит – это Гармония. Здесь Кольцо, и мы будем его защищать.

Тишина была плотной и тяжелой, но крик ребенка прорвал ее ткань, и, приняв его за патриотический возглас, свирепо вскричал пожилой мистер Сойер, а затем десятки глоток разродились решительным воплем:

– Не пустим! Не отдадим! За детей!

Руки потрясали умозрительными саблями и пистолетами. Бабы улюлюкали. Малец, вооружившись палкой, громил незримый пиратский флот.

– Его купили! – оправдывался Джаред. – Старика подкупили ялом!

Джареда не слушали: кто-то толкнул его, дородная тетка отвесила провокатору оплеуху. Обиженный, он растворился в тенях, а люди у костров яростно улыбались и аплодировали отцу Литы. Женщина с отрезанными мочками беззастенчиво оголила грудь и сунула младенцу сосок.

Джиа покачала головой восхищенно. Устроилась поудобнее на бревне, вынула бумагу и грифель и принялась писать.

* * *

Билли не помнил, как правильно звучит поговорка (он вообще плохо запоминал умные мысли): что-то про корабль, который тонет и с которого не сбежишь. Этот не тонул – пока, но удрать Билли не мог. Даже когда корабль стоял в порту. А уж теперь, посреди огромной Реки… Куда ни глянь – одна вода. И другие корабли. Ужас как много кораблей.

Билли во все испуганные глаза смотрел на крепкого, сплошь из стальных мускулов, надсмотрщика, будто тот его о чем-то мысленно спросил, а Билли мысленно ответил: «Нет, сэр, отсюда не смыться, сэр!» У надсмотрщика были растрепанные усы и густые брови. А еще – плетка.

Признаться, Билли и не мыслил о побеге. Духу бы не хватило. А вот Роха, новый приятель Билли, вполне мог бы: это было написано на его обожженном лице, по крайней мере, когда Роху не рвало от речной болезни.

На борт «Ковчега» Билли и Роха попали в одной группе, но разными путями. Билли вез рыбу в Оазис, как вдруг повсюду забегали солдаты, какой-то важный офицер в кафтане с золочеными пуговицами стащил его с телеги и без всяких разговоров огрел палкой. Роху силой завербовали в таверне «Щупальца оближешь», где он шумно наливался вином – и страшно рассердился, когда его пинками погнали на улицу. «Ох и всыпал я одному… Дружище, ты бы видел! – потирая сбитые в кровь кулаки, рассказывал Роха, а Билли слушал с приоткрытым ртом. – Зубы по полу собирал».

Билли плохо понимал, что происходит. Растерянный и напуганный, он знал о Реке ровно столько, сколько может знать сын рыбака, а тут – огромный корабль и вся эта речная тарабарщина. Хорошо, что рядом оказался Роха. Подставил плечо, подсказал. Они сразу подружились. «Я – Билли Коффин». – «Называй меня Роха, дружище!» Роха был ходячей картиной. Синие татуировки, которые покрывали спину, плечи и руки нового друга, немного пугали Билли, но и притягивали взгляд: летающие черепахи, медузы, змеи с головами на обоих концах чешуйчатого тела, рыбы с человеческим лицом, щупальца осьминога, запутавшиеся в штурвале…

– Роха, можно тебя спросить?

– Валяй.

– Ты был пиратом?

– Че?

– Твои картинки…

– А, ты о наколках!

– И ты столько знаешь о кораблях.

– С мачты рухнул? Вокруг Река – куда без кораблей? Даже если блюешь дальше, чем дышишь…

Роха навалился на борт, и его шумно вывернуло. На завтрак были сухари с вином, Билли отдал свою кружку Рохе.

– Доконала эта возня…

Билли рассматривал длинный рубец на плече Рохи: интересно, чем его так – ножом? Билли не решался спросить.

– А я всегда хотел стать речником, – сказал он.

– Оно тебе надо?.. – Роха вытер подбородок и сглотнул. – Дружище, тебе сколько?

– Сколько… чего?

– Годиков сколько стукнуло?

– Ну, я не уверен… Думаю, лет двадцать или меньше. – Билли ненадолго замолчал. – Мне было четырнадцать, когда утонул дедушка… Могу попробовать сосчитать зимы, которые прошли с того времени. Зимой отец всегда брал в лодку такую большую штуку, чтобы рубить лед… Одна зима, две зимы…

– Да не заморачивайся. Слушай, дружище, тоже хотел спросить…

– Я слушаю, Роха.

– А ты в кого такой рыжий – глаза болят! В мамашу или в папашу?

Роха засмеялся, и Билли улыбнулся: он был рад, что смог развеселить друга.

– Заткнулись там! Грот на гитовы! Живее!

Билли толкнули в спину, и он побежал за Рохой, глядя на его широкую зашеину, где устроилась синяя красотка, на корточках, бесстыдно разведя колени, с двумя большими пистолетами в руках. Билли покраснел: красотка была голенькая, пышногрудая. Он бежал. Босые ноги шлепали по песку, вперед, вперед, к огромной мачте, стоп, стоп, салаги! Новички сбились в кучу около чугунных грибков, на которые были намотаны концы толстых веревок, свисающих с вышины. Боцманы толкали бедолаг, некоторые уже взбирались вверх, подгоняемые бывалыми матросами с грубыми просоленными лицами, с мозолистыми руками и безропотным взглядом.

– Шкот тяни! Взялись! Шевелись, бестолочь рыжая!

Билли вертел головой, силясь понять, что от него хотят. Роха ткнул его в плечо и кивнул на веревку, которую держал в расписных руках; под синими картинками бугрились мышцы.

– Хватай, дружище!

Билли схватил веревку и налег на нее вместе с Рохой, вместе с другими новичками; над головой рассерженно хлопал парус, корабль скрипел так, что мурашки по коже, веревка обожгла ладони, Билли тянул, тянул, тянул, ра-а-аз, два, ра-а-аз…

На этот ра-а-аз Лита не спасет его, не вытащит, как тогда из камеры, когда в телеге Билли нашли какие-то непонятные бумажки. Билли очень скучал по Лите. Она защищала его в школе. В классе было много плохих ребят, которые смеялись над ним, пинались и бр-ра-а-з-сались рыбьими хвостами. Все потому, что у него на груди был красный крест. Как у альбатроса. Если поймать альбатроса, нарисовать ему красный крест и отпустить в небо, то другие альбатросы бросятся на него и заклюют насмерть. Билли не видел крест на своей груди, но видели другие – и пытались ра-а-аз-зорвать его, Билли, на части. Так объяснила Лита, и он запомнил эту историю, и запомнил правильно, как свое имя. Лита – единственная, кто вступился за него.

Ничего, ничего. Может, оно и к лучшему. Он ведь хотел стать речником. Река знает, в какую сторону гнать волны. Вряд ли они увидят дальние воды, но он вернется героем, и Лита будет так рада, будет так им гордиться, что поцелует его в щеку, в губы, а может, даже позволит себя погладить… Она ведь была его девушкой, до того как уехала жить за стену, чтобы стать чародейкой. Он скажет ей, что был капитаном. Что командовал судном и победил.

– А где капитан? – крикнул Билли.

– Что? – Рохе снова подурнело от качки: лицо зеленоватое, только ожог на подбородке бурый.

– Капитан?

– Там…

Билли вытянул шею, чтобы лучше видеть: он плохо рассмотрел капитана, когда тот произносил перед командой речь, мешали головы товарищей, зато заметил человека в черной одежде, похожего на Георга Нэя, с которым дружила Лита, – но надсмотрщик толкнул его в спину.

– Тяни, рыжий! Тяни как следует! Тяните! Давайте, чтоб вас всех!

Билли налег. Грязная рубашка терлась о потное тело.

Скрипучий корабль качало на волнах.

– Что мы делаем?

– Раз… разворачиваемся…

– И точно. А зачем?

Роха лишь булькнул и бросился к борту.

– Разрази меня гром, – выругался надсмотрщик. – Блюющее отребье!

Билли тянул. Не понимал, зачем это делает, задыхался, но тянул. За себя, за Роху.

Громко кричали офицеры, кричали боцманы и надсмотрщики – приказы метались в воздухе, как птицы с красным крестом на груди. Худющий юнга с заячьей губой, который вцепился в веревку следом за Билли, стонал, что у него дома больная мама. Паренька было жалко, но даже Билли понимал (он знал, что люди считают его глупым, но что с того): плакать поздно, никто не отвезет их домой к маме и папе.

– Роха, как ты?

– Потихоньку, дружище.

– Ты будешь тихим?

– Что? А, нет… Бывало и лучше. Все нутро выблевал.

Над головой золотилась огромная парусина, ходила ходуном, словно пытаясь стряхнуть пятна утреннего солнца. Корабль разворачивался – пятился задом к толпящимся на горизонте черным вражеским парусам. Кажется, другие корабли делали то же самое. Они что, собираются убегать? Билли насупился: но он еще не успел стать героем!

– Брасы крепи! Трави!

На помощь матросам пришли речные пехотинцы: ра-а-аз, два, ра-а-аз, два, тянем!

Черные паруса с каждой минутой были все ближе, наверное, потому, что они с той стороны, откуда дует ветер, – так объяснил Роха. Это ведь война? Билли не понимал того, что надвигается. Может, это ошибка и черные паруса просто пройдут мимо. Хорошо бы так… Они нагоняли страху. Чтобы успокоиться, он поглядывал на хорошие корабли, которые плыли рядом, смотрел на отблески солнца на темных стволах пушек, торчащих в открытых портах, на паутину веревок, на мачты и паруса. Прочная палуба, умные командиры. Враг пожалеет, что сунулся!

– Эй, сюда, бестолочи!

Билли, Роха и другие юнги спускали шлюпки на воду и привязывали их к корме.

– Роха, зачем мы это делаем?

– Когда начнут долбить ядрами, тут все разлетится на куски. Щепки будут кусать и жалить. Вот мы и прячем эти лодки под сраку.

– Ого! А щепки больно жалят?

– Лучше не проверять, дружище.

– Как осы? Меня однажды покусали осы.

– Как огромные деревянные осы. Которые залазят под кожу целиком.

Билли грузил в шлюпку инструменты, тяжелые кожаные фартуки, паклю, гвозди, замазку, расплетенный канат – пригодится, если в корабле наделают дырок.

– Нужны четверо! На первую батарею!

Билли с удивлением осмотрел свою правую руку, которая взлетела вверх. Ага, ее поднял Роха, так же, как и свою. Но зачем?

– Уберемся-ка мы отсюда, а, дружище? На батарее обшивка потолще, а здесь что – эти сетки и от пуль не прикроют.

Кажется, Роха говорил о сетчатых матросских гамаках, которые скатали и уложили в деревянные ящики вдоль борта. Билли кивнул. Поднял голову на мачты. Юнги натягивали другую сеть, прямо над палубой.

– На эту тоже не молись, – сказал Роха. – Когда полетят блоки и куски рей – крышка.

Надсмотрщик посмотрел на Билли.

– Этот тоже разбирается?

– Сечет от и до! – уверил Роха. – С нами проблем не будет.

– Ладно… За мной!

Они спустились за надсмотрщиком на вторую орудийную палубу. «Ого, сколько пушек!» – снова удивился Билли. Болтаясь в койке между храпящими телами, он провел здесь прошлую ночь, самую тревожную в своей жизни. Ночь в деревянном гробу.

Мачты пронизывали палубу насквозь – огромные колья, вбитые в гроб. В глубине чернела холодная печь. Билли зазевался у дощатого ограждения, в котором хранились боеприпасы. Чего тут только не было: обычные чугунные шары; ядра, соединенные короткой цепью; половинки ядер с железным стержнем между ними. В ведрах с песком тлели фитили. Орудийная прислуга готовила пушки, шмыгали туда-сюда пороховые юнги.

Жарко как в аду. А эта вонь! Матросы шатались как пьяные, с ошалевшими, выпученными глазами. В водостоках копошились крысы.

Надсмотрщик спустился по трапу, рекруты – следом. В темноту, духоту и смрад первой батареи.

– Роха, а тут точно лучше?

– Не дрейфь, дружище. – Но в голосе Рохи не было уверенности. Верно, опять укачало.

Совсем близко плескалась вода – за светлыми квадратами портов, в которых стояли черные пушки. Мимо Билли, опираясь на плечо товарища и гримасничая от боли, пропрыгал парень с сине-фиолетовой раздавленной ступней. Завизжали колеса деревянных лафетов (пострадавший дернулся, будто его окрикнули): канониры покатили пушки к бортам.

– Рыжий и ты, в картинках, дуйте туда. Живо.

Билли и Роха пробились к пушке, на которую указал надсмотрщик. Их заметил капрал с квадратными бакенбардами, торчащими из-под черного шелкового платка. Глаза у него были голубые и ясные, лицо одутловатое.

– В мой расчет? Тогда слушай внимательно. Звать меня Макграт. Канонир Макграт. Опыт есть?

Билли мотнул головой, екнул, когда Роха сунул ему локтем под ребра. Капрал кивнул, кракен знает чему, и стянул распахнутую рубаху. Билли уставился на черную от волос грудь. Он никогда не видел на человеке столько волос.

Билли тоже снял рубаху и повязался ею как фартуком. Он хотел быть похожим на капрала – тот выглядел мудрым и смелым.

– Будете на подхвате. Я говорю – вы делаете. Вам ясно?

– Да, сэр! – выпалил Билли.

– Хорошо. В двух словах, все просто. Заряжаем и стреляем. Заряжаем и стреляем. У каждого своя роль, как в театре. Этот, – капрал указал на мрачного типа, – готовит пушку. Этот, – указал на одноглазого, – забивает картуз. Этот, – на тощего, – ядро. Этот, – на белобрысого, – подносит фитиль. Я навожу и стреляю. Мелочь носит из крюйт-камеры порох и ядра. Эти драят канал ствола.

– А мы? – спросил Билли, боясь упустить.

– А вы, остолопы, тянете, когда скажу, за тали. Пушки назад, а потом вперед.

«Снова тянуть».

– Тали?

– Это веревки, – шепнул Роха.

– Первым залпом врежем по гаденышам двумя ядрами. Чтобы сразу обделались.

Тощий мелко закивал.

– Когда начнут жарить, в труса не играть, ясно? Доски толстые, не одно ядро выдержат. А вот если эта штука, – канонир похлопал по чугунному телу пушки, – начнет шипеть и плеваться металлом, вот тогда…

Билли сосчитал пушки. Двадцать. Или меньше. Он мог ошибиться. Пушки справа стояли одинокие, обиженные, потому что все люди были слева – с этой стороны надвигались черные паруса. Командовал батареей молодой лейтенант, взмокший, красный от жары. Если бы у Билли была такая же форма и такая сабля, то Лита смотрела бы на него по-другому.

Макграт отер руки о кургузые штаны и, нагнувшись, стал раскреплять пушку. Мрачный тип проверял кремни и фитили. Зловеще поскрипывали крышки портов.

– Ну что, олухи, – сказал капрал, – еще одно, пока мы не начали. Когда кто-то из нас, и я в том числе, отдаст Творцу Рек свою гнилую душу, то остальные не жуют сопли, а хватают дохлого и бросают в окошко. А дальше всё по науке. Заряжаем и стреляем. Заряжаем и стреляем. Вам ясно?

* * *

За месяцы, проведенные на Лингбакре в компании Балтазара Руа, Артур Сорель, беглый глава «Черного кабинета», так и не привык к здешним нравам. Церковь, переоборудованная в трактир, смердела треской и мойвой. Никто не удосужился убрать блевотину, оставленную в подарок послом Змеиного Клана. Порой сюда вбегал зеленомордый или обвешанный серьгами черт-те кто, не поздоровавшись с командирами плюхался за стол и жрал помои из миски. Руа смотрел на это с умилением, поражающим Сореля.

В своем элегантном камзоле бывший начальник речной стражи чувствовал себя белой вороной среди оборванцев и головорезов. И его теперешний работодатель был немногим лучше клановцев. Целыми днями Руа только и делал, что жрал. Завтрак перетекал в обед, обед в ужин, хамоватый трактирщик все подливал спиртное. Руа хлестал его литрами, но не пьянел, а Сорель вообще не притронулся к выпивке. Пугал запах, вид жирных бокалов и рюмок. Хозяин плавучего острова нашпиливал мясо на кончик ножа, утирал рот хлебом, ронял рыбьи головы, иногда подбирал и ел с пола. Он портил и без того испорченный воздух газами, вытирал руки о батистовую рубаху, мочился на колонны.

Безусловно, Руа был негодяем. За напускным дружелюбием и манерами свиньи скрывался человек жестокий и властный. Но он, по крайней мере, в отличие от Маринка не имел отношения к смертям детей. К голубоглазому малышу, чей трупик прибило к воротам Оазиса.

Окутанная туманом крепость бороздила Реку. Монолитные плиты защищали почерневшие коттеджи, бетонные сваи торчали копьями: неприступный и могучий остров двигался к Сухому Городу. Впереди шел бой, гибли люди, пылали корабли. Самопровозглашенный король Лингбакра благостно улыбался под портретом своего брата.

Артур Сорель непритворно пытался найти во всем этом Гармонию. Чтобы чувствовать, что покойный отец согласился бы с его выбором. Получалось не всегда.

За полусырым поросенком, которого трактирщик приволок под мышкой и швырнул без всякого блюда на скатерть, Сорель задал давно назревший вопрос. Он ходил вокруг да около, прежде чем решился спросить. Ответ – искренний, он не сомневался – огорошил.

– Кракен бы меня слопал, – простодушно сказал Руа, – если я знаю.

Маска тактичности едва удержалась на лице Сореля.

– Сэр? Вы не знаете, как устроен ваш остров?

– Мне достаточно того, что он повинуется мне. – Руа капнул соусом на безразмерное брюхо. Сидящий по другую сторону длинного стола Сорель чувствовал запахи пота и мочи, исходящие от поношенных рыбацких штанов короля.

Руа хрустнул костью, хлебнул самогона.

– Я нашел Лингбакр на отмели у безымянных рифов. Он спал. Зарос грибком и лишайником, закопался в песок. Я послал наемников на острова, известные как Африканская цепь. Несколько лет они охотились…

– Охотились на кого?

– На колдунов. Я собрал свой Совет тринадцати. – Руа был крайне доволен собой. А Сорель вспомнил слепцов, прикованных к балконам над куртинами. Стариков и старух, похожих на статуи. – Я забрал их глаза, потому что глаза, согласно африканским верованиям, олицетворяют волю. Я подчинил их и заставил пробудить остров.

– Я думал, они лишь оберегают Лингбакр…

– Они его ведут, – сообщил Балтазар Руа.

Главе «Черного кабинета» стало любопытно: король действительно доверяет ему или не видит в этой информации ничего ценного?

Руа ополовинил бокал и раскатисто отрыгнул. Похлопал себя по груди.

– Я не знаю, что за зверь такой – Лингбакр. Черепаха или гигантский краб. Мне достаточно того, что он плывет. И вы, друг мой, не забивайте голову ерундой. Кушайте поросенка.

Сорель вежливо улыбнулся. В голове не укладывалось: Руа полагался лишь на кандалы, сковавшие темнокожих пленников, на батоги, заставляющие их трудиться. Он не предусмотрел вариантов…

Да, предки Сореля, поколения терпеливых служек, пресмыкались перед людьми подлее и злее Руа. Но Артуру в работодатели достался круглый дурак. А это было чревато скорыми поисками нового хозяина.

«О Гармония, – подумал Сорель. – Я в полной заднице».

* * *

Майор Джеффрис, стриженный под горшок офицер, убедил Алтона отдохнуть пару часов. С раннего утра молодой маркиз дежурил у дворца или патрулировал территорию, ел и пил вместе с караулом. Он возглавил личную охрану герцога и отлучился лишь вечером, чтобы присутствовать на Совете министров. Только под утро следующего дня маркиз поддался уговорам. Но не ушел в свои покои, а поднялся на балкон над входом. Отсюда в День Творца выступал милорд, а в дни смуты здесь позволили ночевать гвардейцам. Мужчины спали, укрывшись плащами, и крепко пахли потом. Алтон пах не лучше.

Понимая, что не сомкнет глаз, он сел на перила. Внизу стража – дюжина солдат и кряжистый, напоминающий голема капрал – баловалась табачком. Ров опоясывал резиденцию, дальше раскинулась мощенная булыжником площадь. Пейзаж был знаком наизусть, но сегодня в нем поселилась тревога. Таинственно шуршал листвой парк Гармонии. Тусклее, чем обычно, горели фонари. Добрые и не очень люди Оазиса беспокойно ворочались в постелях, просили речных богов отвести беду. Хищно воспарял к сереющим небесам шпиль собора. Бог-Голубь нахохлился, как стервятник. Внутри несла духовную вахту паства Галля. Кардинал молился о будущем Сухого Города, пели хрустальными голосами ангелоподобные мальчишки. Алтон подумал презрительно, что старый извращенец легко найдет общий язык с Руа – легче, чем с Маринком.

В особняке, окруженном вязами, тряслись от страха за свои шкуры министры Полиса. На совете Томас Дамбли заикнулся о судьбе Кольца. Даже напыщенному Дамбли были небезразличны жизни рыбаков. Но не отцу Алтона. Краска стыда залила щеки маркиза.

– Они под угрозой, – сказал казначей осторожно. – Открыты Реке со всех сторон.

Маринк и слышать не желал об эвакуации собственных граждан.

– Эскадра адмирала Крэдока остановит врага в нейтральных водах. Нет нужды пускать в город нищих.

Дамбли смиренно поклонился, но Алтон, стоящий рядом, заметил, как потемнело лицо казначея, как он втянул воздух сквозь зубы – через силу, но выдохнул легко, будто что-то отпустил, будто принял окончательное решение.

Гвардейцы всхрапывали во сне. Небо над Восточной башней розовело. Сквозь парк, сквозь стены, сквозь прикрывшиеся веки маркиз видел Реку и корабли, крошечные, как рыбацкие лодки, в сравнении с плавучим островом Лингбакром. Там Лита, там Нэй. Нэй, его брат. Пусть данный факт и подтверждал сплетни о многочисленных любовницах милорда, для Алтона это было словно даром свыше. Теперь он не чувствовал себя одиноким. Он отыскал не просто родственную душу, но брата по крови, брата, о каком и не мечтал.

С Баттом, так трагично и загадочно погибшим, Алтон никогда не был близок. На поминальной церемонии не проронил ни слезинки. Плакала лишь мама, уже пожираемая белым спрутом.

В тяжелеющей голове Алтона мелькали картинки-воспоминания. Вот Нэй учит его фехтованию. Вот возвращает насильно с торгового судна, куда подросток устроился обыкновенным матросом (в каюте Алтон обзывает колдуна «папочкиным приспешником» и желает ему поскорее быть съеденным кракенами). Вот акватория северян, омерзительный тролльвал оплетает щупальцами фрегат.

«Здорово мы его!» – улыбнулся сонно маркиз.

Ядро размозжило тролльвалу череп, а Алтон уже мысленно переместился в Калькутту: прятался в руинах от рогоноса, изучал в зрительную трубу проклятый город Талу, гнездо кровожадных ракшасов. Одолел коварного браматму Рави. И Нэй всегда был рядом.

Воспоминания о Калькутте неизменно приводили к Канти. Юная принцесса, дочь Пандея, завоевала сердце маркиза – и, слава Творцу, любовь была взаимной. Алтон скучал по родинкам и миндалевидным, подведенным сурьмой глазам своей суженой, но понимал: сегодня Канти не место в Полисе. Пускай она расчесывает гребнем из слоновой кости смолистые волосы, вкушает аромат цветов, гуляет в саду, защищенная факирами и воинами. Сперва нужно одолеть Руа… вернуть мир и Гармонию в Сухой Город. А уж потом… Алтон заново представит невесте Нэя, он скажет: познакомься, милая Канти, это мой брат, лучший брат во всем Мокром мире.

Птица, чирикнув, пролетела над поникшей головой Алтона. Маркиз открыл глаза и обнаружил, что солнце давно взошло, гвардейцы проснулись и покинули балкон и кто-то укрыл Алтона плащом. Ощущая неловкость – задрых, прислонившись к колонне! – маркиз выпрямился. Плащ соскользнул с плеч.

Алтон увидел процессию, двигающуюся по брусчатке. От белизны одежд зарябило в глазах. Служки бежали впереди, посыпая площадь голубиными перьями. Окрещенные зомби, также в белом, волокли на горбах крытый шелком кузов восточного типа. После побега Аэда Немеда Маринк сослал зомби работать в порт, будто неповоротливые и тупые создания черного колдуна могли поднять мятеж против правительства Полиса. Но не все решения милорда распространялись на Церковь Распятого.

Зомби пронесли паланкин через ворота и замерли у крепостного рва. Служка объявил бесполым голосом небожителя:

– Его высокопреосвященство, помазанный Голубем, кардинал Галль на аудиенцию к герцогу Маринку.

«Помазанный Голубем». Алтон ребячески хихикнул.

Капрал, не церемонясь с важными визитерами и не особо маскируя сарказм, прикрикнул:

– Нам бы узреть светлый лик помазанного, будьте любезны.

Ткань откинулась, появилась унизанная перстнями старческая рука. Следом – непроницаемая физиономия кардинала. Если бы жестокость, алчность и прелюбодеяния годами меняли внешность человека, человек выглядел бы в точности как Галль: иссушенная мумия в коричневых метках, гадкое чучело с птичьими чертами. Красная ряса символизировала кровь Распятого, пролившуюся в Реку.

«С чего бы, – озадачился маркиз, – папе встречаться с Галлем в такую рань?»

– Опустите ворота, – велел капрал.

Зомби понесли кардинала по мосту, но снова остановились, упершись в стражу. По команде педантичного сержанта гвардейцы принялись щупать кузов. Они проверяли днище и обыскивали служек, сам капрал убрал ткань с дубового каркаса и исследовал салон. Кардинал терпеливо ждал, покашливая в рукав. Его паства не выдала ни малейших эмоций.

Повинуясь смутным подозрениям, Алтон вынул из кармана монокль. Приставил к глазу, другой глаз зажмурил и взглянул вниз, на паланкин. Облачное стекло, изготовленное Нэем, прошило насквозь магическое заклинание. Секунду назад Галль сидел на скамье один. Сейчас по левую руку от него находился чернокожий громила. Купол невидимости представал фиолетовым дымом, клубящимся вокруг кузова. Для стражи попутчика Галля не существовало.

Алтон впился пальцами в перила. Он узнал изменщика Номса Махаку, создателя зомби. После покушения Веноны Банти на маркиза Махака пропал. Считалось, что он покинул Полис вместе с Сорелем. Но вот же он, обвешанный амулетами, подле кардинала, опирается на посох из берцовой кости великана. У мускулистых ног напружинился павиан. На коленях Махаки сидел еще один нелегальный посетитель. Черный колдун обнимал его будто ребенка, но это был взрослый мужчина. Ужасно худой, обросший темными волосами, практически голый, не считая набедренной повязки. И он, в свою очередь, держал кого-то на коленях.

Алтон чуть не обронил монокль. Он разглядел куклу, прижатую к груди темноволосого: тряпичную дрянь с кривым клювом и вшитыми в глазницы птичьими черепками. Мужчина на коленях Махаки баюкал куклу с отцовской нежностью. Внезапно, будто поймав взгляд стороннего наблюдателя, он склонил голову. За сальными прядями показалось костистое, смутно знакомое лицо. Белесый глаз вперился в Алтона.

Маркиз отпрянул, словно узрел призрака. Впрочем, именно так и было: на руках Махаки сидел призрак, смесь кладбищенского гуля с иллюстраций бестиария и повесы, нарисованного на картинах, висящих во дворце.

«Батт? Но этого не может быть! Мой брат мертв, его разум, а следом и жизнь угасли, задутые колдовским дыханием вагландской принцессы! Он лежит в мавзолее, в черном гробу, я же присутствовал на похоронах!»

Внутренний голос шепнул: а уверен ли ты, что папочка не солгал в очередной раз – тебе и всем подданным? Что Титус Месмер не покопался в твоих мозгах, переделывая реальность, что Юн Гай не сотворил тюльпу, которую и похоронили вместо Батта?

Не важно! В данный момент не важно!

– Ловушка! – закричал Алтон, хватаясь за эфес.

Махака недобро оскалился. Галль что-то прошептал в рукав. Усатый гвардеец подошел к капралу сзади и вонзил шпагу в лопатку. Острие, пробив сердце, выпорхнуло из нагрудного кармана. Капрал так ничего и не понял. Забряцало оружие. Ошарашенный Алтон смотрел, как обнажает клинок молодой стражник: полдюжины лезвий одновременно окунулись в его плоть, обагрили кровью форму. Парень оглядел изумленно убийц, собственных побратимов, и рухнул на плиты. Еще один солдат пал с перерезанным горлом. Все это заняло меньше минуты. Гвардейцы, предавшие Гармонию, опустили шпаги и поклонились Галлю.

Лишь сейчас опомнившись – измена! бунт! – маркиз ринулся к арочному проему. Нужно предупредить отца! Позвать майора Джеффриса!

Джеффрис стоял на лестнице внутри резиденции. По прихоти Творца за его стриженной под горшок головой угадывался портрет полнощекого Батта. Майор нацелил пистолет в грудь Алтона. Маркиза словно пнули ногой в живот; воздух вышибло из легких, от обиды и возмущения полыхнули щеки.

– Как вы могли? – выкрикнул он. – Сколько же вам заплатили?

– Награда, – спокойно ответил Джеффрис, – ждет меня в гнезде Бога-Голубя, под крыльями которого мы ходим. Пойдемте, маркиз. Вас будут казнить.

* * *

Сплести сеть рыболовную. И сплести сеть магическую. Не так уж и много отличий. Разница в размере и материале.

Нэй связал петлю тройного заклятия и надел ее на верхний край мысленного челнока, прижал нить к его нижнему краю и стал наматывать, переворачивая челнок.

Лицо колдуна было обращено к сосновому подволоку капитанской каюты, но подрагивающие под кожицей век глаза видели сине-серое небо, в котором полыхали ленты, лучи и занавеси магического цвета, и – если скользнуть колдовским взглядом вниз, сквозь готовый ряд ячеек, – акваторию скорой схватки. Нэй видел грозовые тучи вражеских судов. Видел союзные корабли, лавирующие, чтобы сохранить строй.

«Ковчег» – корабль, на котором осталось его тело, – теперь, после разворота эскадры, двигался в авангарде. Наветреннее шли «Ремора» и калькуттский корабль – спешили занять свои места между «Серрой», «Алкионом», «Крапивой» и другим калькуттцем. «Смелый» подбирал паруса, чтобы вернуться в среднюю часть эскадры. Нэй заметил удирающий куттер. Авангард армады Руа дышал разведчику в затылок – вот-вот запустит ядром в спину, и тогда полетят, посыплются. Куттер рвался под защиту старших линейных братьев. «Пакинс… Сынок…» – бегло подумал Нэй.

Первым в основной вражеской колонне шел пиратский флагман. Под бушпритом раскинул длинные худые руки огромный скелет. Нэй был наслышан о корабле-монстре, потому что эта помесь скелета и корабля, эти костлявые жадные руки извели тьму-тьмущую судов. Речники прозвали его «Голодным».

За «Голодным» следовали две мощные баркалоны, их задние мателоты – четыре галеры с поворотными пушками на носу, которые им скоро понадобятся. Когда они разрубят смешанную эскадру на куски, как тушу акулы. Колонна, возглавляемая «Голодным», направлялась к «Гармонии», которая пряталась за высоким с красными обводами корпусом «Повелителя рек», за громадой его парусов. Вторая и третья колонны целили прямо на свежеиспеченный арьергард полисцев, собираясь стиснуть его с двух сторон. Стиснуть и раздавить.

«Еще посмотрим».

Паря взглядом над акваторией Реки, Нэй плел сеть.

«Снасть» из тройных заклятий сильно путалась, но колдунам не нужна была пойманная «рыба». Пускай путается, застревает. Да, такую сеть сложно разворачивать – зато она выдержит град сильных заклинаний. За шаблон, определяющий размер ячейки, отвечал Каххир Сахи. Нить высоты держал Титус Месмер. Остальные плели.

Нэй затягивал узлы и смотрел…

…на флаги, репетующие сигнал на фрегатах и больших кораблях союзной эскадры. Адмирал Крэдок приказывал кораблям вступать в бой по мере возможности. «И как это понимать?»

…на «Томаса Дамбли», идущего в кильватере «Гармонии», на «Оазис», который снесло, на потерявшего ветер «Героя», который ворочал реями с обвисшими парусами.

…на шлюпки и ялики, уныло болтающиеся на привязи. На неуклюжие попытки кораблей повернуться к противнику батареями левого борта.

…на бреши в гигантской дуге, которую замыкали с другого края ладьи словяков (острые тараны торчали над водой), «Марул», «Медуза» и «Тимингила», где была Лита: плела колдовскую сеть из светящихся нитей, коралловых и голубых.

Нэй увидел, как на союзном флагмане поползли вверх разноцветные флаги. Новый сигнал: «Биться с полной отдачей». «О Творец, – подумал Нэй. – Биться кому? Каким частям? Как биться? Ах да, с отдачей… Этот Крэдок – настоящий кретин!»

Раздавшийся выстрел словно подтвердил его мысль. Завиток бело-серого дыма потянуло в сторону от «Повелителя рек», на который неслись черные паруса. И тут загрохотало вдоль всей дуги – бум, бум, бум, покатилось раскатами грома. Корабли стегали быстрым пламенем, кашляли в клубах дыма, разрываемых огненными вспышками. Ядра свистели сквозь ячейки магической сети и сыпались в воду, из которой рассерженно выстреливали пенные пальцы.

Враг палил по головным кораблям эскадры. Союзники отзывались.

На мачтах обеих флотилий возились крохотные фигурки. Облака дыма вихрились и распухали, сцепляясь над парусами сломанными крыльями. «Голодный» бросился в брешь, и «Маркиз Батт» ударил по нему всем бортом. Пиратский флагман накренился, будто защищаясь от пороховых зарниц, костлявые руки корабля заметались в дыму – Нэй решил, что скелет беззвучно надсаживает призрачную глотку.

Затрещали мушкеты – с мачт и палуб. Будто огонь рвал поленья огромного костра.

Нэй сморгнул. Перед глазами качнулся поперечный стол, расплылся кругляш хронометра на нем, навигационная карта с жирным крестом… крест… В последнее время Оазис наполнили образы Распятого Человека. Кардинал словно задумал поставить город на колени – оплакивать ушедших в Реку, еще живых.

Нэй снова сморгнул – на этот раз образы прошлого. Закрыл глаза. Пустил челнок между краем петли и уже протянутой нитью, юркнул в новую петлю, придерживаемую сознанием. Осторожно потянул нить, понемногу отпуская петлю. Ментальный щелчок – узел готов.

Нэй открыл глаза.

«Голодный» рвался вперед под яростным огнем «Маркиза Батта» и «Повелителя рек». Вражеские баркалоны и галеры выискивали, куда бы влепить побольнее. А брешей в строю союзников хватало: между «Речным псом» и «Зифом», «Морагом» и «Протеем»…

Гремели пушки, стрекотали мушкеты и пистолеты. Плотный дым вихрился среди ломающихся мачт и рвущихся парусов. Нэй видел, как падает, исчезая в дыму, грот-мачта пиратской баркалоны.

Он тоже падал. Падал и взмывал вверх.

«Голодный» был уже рядом с кормой «Маркиза Батта», разбитой продольным залпом в древесную щепу и кровавую кашу. Огромный скелет, деревянный, живой, наклонившись над водой, будто падая, тянул к «Маркизу Батту» свои страшные руки. Бушприт пиратского флагмана, позвоночник монстра, изогнулся – и молниеносно выпрямился. До Нэя донесся деревянный хруст. Полускелет-полукорабль схватил добычу.

В капитанской каюте «Ковчега» Нэй добела стиснул пальцы на краю стола.

В небе над речной баталией Нэй затянул новый узел магической сети, продолжая смотреть вниз.

Черные паруса окружали корабли смешанной эскадры. Гремели в дыму выстрелы. Пока канониры перезаряжали пушки, пехотинцы высовывались в порты и лупили из мушкетов. Абордажно стучали борта и скрипели реи. Речное сражение рассыпалось на отдельные схватки.

Нэй закончил последний ряд и привязал нить тройного заклинания к темно-синей нити высоты, за которую отвечал Месмер. Некоторое время наблюдал, как Диана Гулд крепит к сети «поплавки» и «грузила».

– Лита… Справляешься?

– А ты не видишь?

– Вижу. Твою нить.

– Вот и любуйся на ниточки. Раз втянул меня во все это. Чистила бы себе спокойно рыбу…

– За тебя ее чистили коты.

– Надо же, помнишь! Видел, что творится внизу?

– Не смотри туда.

– Легче сказать. Георг…

– Да?

– Обнимешь меня крепко-крепко, когда все закончится?

– Я… Да.

– Ладно. А теперь не мешай отстающим.

– Не буду.

Нэй опустил раковину, поправил ворот сюртука и поднялся на палубу.

* * *

Лите казалось, что в ее распоряжении не три нити заклятия, а сразу.… Сколько это будет: семь колдунов умножить на три? Лита, отучившаяся два года в рыбацкой школе, от волнения разучилась считать. Довольно много нитей, и они соединяли ее с придворными колдунами, жестокими, чванливыми, высокомерными. Стоящими на страже Гармонии. Магия протянулась звенящими струнами, незримым такелажем соединила корабли, потом снова соединила, снова; накрыла куполом с материнской заботой. Легчайшая, переливающаяся сеть пропускала вражеские ядра, но не магию противника. Какая тонкая работа, эти ментальные грузики, эти идеальные ячейки! Легко запутаться, завязать лишний узел между собой и Каххиром Сахи, например. Она их завязала уже с десяток и подсознательно ждала, что голос Нэя снова зазвучит из переговорной раковины, строго обругает ученицу. Но Нэй был занят. Сталкиваясь, нити гудели, вызывая ассоциации с пением волчьих кораллов. То было искусство, которым рыбацкая девка овладела.

В душной каюте «Тимингилы» она – номинальный второй помощник капитана отныне! – знала о ходе сражения больше, чем впередсмотрящий в «вороньем гнезде» на фок-мачте (минуту назад шальная пуля убила матроса в «вороньем гнезде»).

Лита уперла ладони в столешницу. Вийон прижался гладким телом к ее бедру. Лампа освещала каюту, но переборка напротив Литы оставалась погруженной во мрак, лакированной мраком. На переборке, как в колдовском прямоугольнике армии Феникса, Лита видела бой во всех деталях, одновременно с семи позиций, и еще сверху, отчего особенно захватывало дух. Мачты как иглы лежащего на мели монстра, как густой вагландский лес, изредка снившийся ей. И едкий дым, и белые вспышки, и красные флаги Маринка, и меховые шапки словяков, и боевые слоны в клетях.

«Мы можем быть кем хотим». Сегодня Лита была самой войной. Она вдруг вспомнила кругозор, распахнувшийся с балкона Северной башни. Река и риф, омываемый спокойными волнами, рыбацкие артели за крепостной стеной, аккуратные улицы Оазиса. Вот ради чего она здесь.

Будто порыв горячего ветра ударил в грудь, сперло дыхание. Хотелось большего, чем умереть за этот пейзаж: жить ради него.

Но другой, темный образ проник в сознание. Двенадцатилетняя Лита, гадающая с подружкой Лиззи на день Речного Черта. Они испекли рыбные пироги, глупышка Лиззи увидела на корке суженого, важного вельможу, а пирог Литы был изъеден внутри. Словно зловредный дух пробрался в печь, выел сердцевину.

Лита напомнила себе, что гадания не всегда правдивы и Лиззи вышла замуж не за вельможу, а за плюгавого двоюродного дядю. Речной Черт лгал. Но образ Полиса, увиденный с башни, упорно накладывался на образ обглоданного пирога. Получались руины, чернота на месте Оазиса.

Лита сцепила зубы, мотнула головой и крепче натянула поводья заклятий.

* * *

В последние недели владыка Сухого Города разговаривал со своей покойной супругой. При подданных, этих тупых животных, обуреваемых шкурными интересами, он был словно стиснутый кулак. Раздавал приказы, жестикулировал над картой, уставленной крошечными моделями кораблей. По его прихоти «Гармония» перемещалась сразу на пять речных миль, «Маркиз Батт» палил из восьмидесяти пушек в суденышки клановцев. Но оставаясь в одиночестве, Маринк расслаблялся, оплывал, начинал рассеянно бормотать под нос.

– Где же они, Гвенни? – вопрошал он, сидя на краю огромной – слишком огромной – кровати. Овдовев, милорд частенько приглашал в постель отобранных Сорелем кухарок и гувернанток, но теперь привычка греться о женские телеса канула в прошлое. Интимная близость больше не занимала Маринка. В непослушных деревенеющих пальцах звенел колокольчик. Ночной горшок с изображением Генриха Руа на дне вонял дерьмом.

– Илистый дьявол бы их побрал, – сокрушался герцог. Слуги куда-то запропастились, не отзывалась вооруженная алебардами охрана. Его Полис катился кракену под хвост, Гармония была хрупкой как никогда. И никто не явился, чтобы умыть Маринка, промокнуть его чресла влажными губками, одеть.

– Дай мне руку, Гвенни…

Маринк тяжело поднялся. Сунул в мягкие тапочки ноги, кое-как зашнуровал штаны. Сорочку он не нашел и с голым торсом, впалой грудью и дряблым животом прошаркал к столику. Мудреный, выполненный мастерами Вагланда столик отразил полированной поверхностью изможденное лицо герцога. Серебряный замок щелкнул, узнавая руку хозяина – мельчайшие бороздки на большом пальце. Выкатился верхний ящик. Маринк достал пистолет. Это была изящная вещица для ближнего боя: четыре коротких ствола, четыре спусковых крючка. Давным-давно герцог подарил ее старшему сыну, а после трагедии, уничтожившей душу и разум Батта, забрал себе. Ирония в том, что пистолет хранился в вагландском столе, ведь именно город-верфь погубил маркиза.

Понадобилось минут пять, чтобы зарядить оружие: патроны выпадали из дрожащих пальцев. Наконец он взвел курки и сунул пистолет за пояс, не особо тревожась, что отстрелит себе член. Член все равно бесполезен, он выполнил свою миссию, на свет появились трое сыновей (а сколько детей Маринка погибли в утробе стараниями «Черного кабинета» – не счесть!). Алтон, Батт, Георг… его мальчики.

Маринк отворил дверь и выглянул в полутемный коридор. Сердце билось медленно и лениво. Он помассировал грудную клетку, недоумевая: куда делась стража? Забыли, кому служат? Как он наказывает за непослушание, забыли?

– Помоги мне, Гвенни… – Маринк выставил локоть, но никто не взял его руку. Переставляя кривые ноги, он перебежал через синий, цвета Соленой реки, палас и уперся ладонями в противоположную дверь. Отдышался.

Вдруг он вспомнил достопочтенного Улафа Уса – старейшего из тринадцати колдунов. Молодой и яростный Маринк всходил на трон Сухого Города, и тогда же он первый и последний раз видел Улафа. Колдуны присягнули на верность новому правителю. Улаф Ус и с ним трое дряхлых магов удалились в катакомбы и больше не участвовали в жизни государства. Маринк даже поднимал вопрос о том, чтобы лишить развалины статусов, регалий, фамильяров и выбрать свежих колдунов из талантливых подмастерьев, но Титус Месмер и Юн Гай убедили герцога не делать этого. Четверо Старых заживо разлагались в подземельях.

Маринк подумал с пронявшим до костей холодком: для них десятилетия его правления – ничто, просто вздох, просто хлопок ресниц. Маринк умрет, постареет и умрет Алтон, а эти гнусные старцы будут лежать во мраке, и века пройдут мимо, как льдины ледостава.

– Надо убить их, – сказал герцог. – Надо приказать Серпису, чтобы их задушили.

Он открыл дверь и вошел в кабинет. Зажженные свечи озаряли символ Гармонии, гобелен со сценой абордажного боя; вчера Маринк всадил дротик в вытканное изображение Лингбакра, дротик так и торчал из перекрестного сплетения нитей.

На столе была разложена карта. Сгрудились миниатюрные корабли, а одна модель почему-то валялась в стороне от боевых действий, за чертой (непорядок!) на столешнице. «Ковчег» капитана Лидса.

За столом восседала кукла маркиза Батта. Глаза – дырявые черепа птиц – смотрели на герцога в упор. Истлевший клюв отбрасывал серповидную тень. Серые перья торчали из пасти.

За спиной Маринка, скрипнув, затворилась дверь. Он глядел не отрываясь на куклу. Как она очутилась здесь? Как преодолела решетку и вылезла из казематов Северо-Западной башни?

Кукла не шевелилась. Зато шевельнулась темнота в углу. Что-то промелькнуло на периферии зрения. Маринк выхватил пистолет. Несколько свечей погасли, задутые сквозняком. Островок света уменьшился, подтачиваемый волнами тьмы. Тьма шуршала и шелестела. У Маринка кололо в груди.

– Сын? – позвал он негромко. Стволы тыкались в очертания шкафов. – Мальчик мой, не нужно прятаться.

Накануне, лежа под одеялом, герцог чувствовал себя таким же испуганным и несчастным, как тридцать лет назад. Тогда буря уничтожила возведенные им здания, в Оазисе и Кольце умирали его подданные, мраморный лик Руа проступил из-под штукатурки на фронтоне дворца. Маринк не поддался на уговоры Уильяма Близнеца, и рыбаки остались один на один со штормом – как сегодня они остались открыты для пушек Лингбакра. Засыпая вчера, герцог думал о повторении Левиафановой ночи и дрожал.

В кабинете, полном тьмы, страх улетучился. Свечи гасли, тьма набухала, но она таила не пиратов, не клановцев, не изменщиков, а всего-навсего бедного мальчика, его сына. Просто Батт перегрыз цепь и решил поиграть со своим папой. Как в детстве.

Маринк облизал губы, не сводя оружия с теней, потянулся к подсвечнику. Ледяные пальцы окольцевали его запястье, дернули. Желтое лицо вылепилось из мрака. Глухая боль в груди сменилась болью иного рода: резкой, горячей, мешающей дышать. Это шпага вошла в солнечное сплетение и пронзила Маринка насквозь.

– Ты кого-нибудь любил, папочка?

Круглые белые глаза глубоководного монстра сверлили герцога. В отсветах свечей влажно блестели тонкие острые зубы.

– Любил, – прошептал Маринк, превозмогая боль.

Он шагнул навстречу сыну, вперед по лезвию шпаги, приставил пистолет к горлу Батта и вдавил все четыре спусковых крючка. Стволы полыхнули огнем. Голова безумного маркиза практически отвалилась, повиснув на клочьях шкуры, как тряпичная. Батт упал, увлекая за собой отца, и лезвие по рукоять вошло в Маринка.

Так они и лежали, обнявшись, и кровь растекалась вокруг. Багровая лужа отразила язычки пламени и куклу с глазами-черепками, которая покинула стул, проползла по столешнице и сгинула во тьме. А тьма задула свечи.

* * *

Битва приглушенно рокотала на юге. На другом конце изогнутой линии баталии.

«Ковчег» шел в головной части строя, между «Кальмаром» и «Серрой». Лидс наблюдал за сражением с кормы.

– Наблюдать труднее всего, – сказал капитан; тяжелый фонарь висел над ним как набалдашник боевого молота. – Смотреть сложа руки.

Он опустил зрительную трубу. Тут же поднес к глазу снова.

Черные паруса обступили арьергард союзной эскадры, обступили и хлынули дальше – как болезнь. Как дурная вампирская кровь.

– «Гармония» вступила в бой. Ответила хорошо…

Нэй глянул на капитана. Широко расставив ноги, подстроившись под колебания палубы, Лидс пытался быть там, в сече, в пушечной пальбе, рядом с флагманом и «Повелителем рек», рядом с каждым кораблем, батареи которого не молчат.

– По мачтам бьют…

Нэй обвел глазами панораму битвы.

Легкие, шустрые ладьи словяков наскакивали на галеры и триремы падальщиков, прикладывали встроенным в корпус тараном, пытались сойтись бортами и довершить начатое ручными таранами, а если не выходило – разбегались по Реке, ускользая от преследователей под прикрытием щитов. Нос одной из галер поднялся высоко к небу, выставив над волнами острые черные скулы: судно клановцев глотало пробоинами воду. На палубе другой галеры рвануло яркое зеленоватое пламя, плеснуло в стороны. Огромная ладья – возможно, самого воеводы Любуура – победно отгребла назад; бронзовый огнемет плюнул темным цилиндром, на этот раз мимо – жидкий огонь растекся, полыхая зеленым, по воде.

– Тарань и зажигай, – пробормотал Нэй, радуясь маленьким победам союзников.

Ветер принес гулкий раскат орудийного залпа, отдаленное хлесткое эхо. Перед тремя отступающими ладьями поднялись грязно-серые столбы. Носовая фигура нерасторопной ладьи – рычащий медведь – разлетелась в щепки.

Центр эскадры задыхался в пороховом дыму. Трехпалубник под черными парусами сунулся в брешь за кормой «Гармонии», но «Томас Дамбли» перекрыл неприятелю путь. Оба корабля гвоздили друг друга, не жалея ядер, пуль и гранат. Трехпалубник потерял крюйс-бом-брам-стеньгу. «Томас Дамбли» вонзил в борт противника абордажные крючья, тот намертво вцепился в ответ – и корабли начали дрейф в сторону смерти. Лицом к лицу. Удаляясь от линии сражения. По спутавшимся снастям карабкались люди и чешуйчатые твари. Продолжали шарахать пушки. Тучи обломков вьюжили над палубами, под дырявыми парусами.

В честную схватку вмешалась пиратская бригантина: обошла «Томаса Дамбли», сцепившегося с трехпалубником, и открыла огонь. Подоспели еще две бригантины. Пристроившись к «Томасу Дамбли» со стороны кормы, они били в упор. Вспышка, вспышка, вспышка!.. Ядра разбивали мачты, драли паруса в клочья. Грот-мачта полисца повалилась на палубу бригантины.

Вражеские корабли расширяли брешь и окружали суда смешанной эскадры. Тыл тоже был в дыму и громовых перекатах: бум, бум, бум, почти ничего не разобрать. Полыхал чей-то корабль. «Только бы не „Тимингила“, – подумал Нэй, представляя, как Лита прячется от голодного пламени и Вийон путается в ее каштановых волосах. – Она бы позвала… если бы…»

«А если не успела?..»

Нэй отогнал темные мысли. Но тревожное чувство устроилось на груди, обвило переговорную раковину. Коснулось сердца холодными щупальцами.

«Маркиз Батт» погибал от рук и зубов пиратского флагмана. Монстр крушил обшивку, разламывал стрингеры и выворачивал шпангоуты – корабельные ребра полисца. «Голодный». Сотворенный из просоленного дерева и костей гигантских рыбин, он рвал деревянную плоть мертвых судов и ломал человеческие косточки. Ядра и пули лишь злили его. Ужасным по силе ударом «Голодный» снес бизань-мачту «Маркиза Батта». Матросы посыпались вниз, точно потерявшие цепкость и ловкость белки с ветвей срубленного дерева. Кричащие капли, красные внутри. Скелет был ненасытен.

Нэй подумал о людях, которые шли на этом корабле-монстре. Кричат ли они, ощущая уродливую жизнь, текущую в каждой доске под их ногами, каждой мачте, слыша безумное дыхание парусов? Кричат ли так же сильно, как кричат жертвы скелета?

– Я думал, вы защитите нас от такого, – сказал Лидс, который смотрел туда же.

Нэй потер подбородок, щетинки царапнули кожу.

– Магия – это мысль, вера. А это существо… Возможно, чья-то злая прихоть и породила его когда-то, но теперь оно само по себе.

Падальщики окружили «Повелителя рек» и «Гармонию» – и расстреливали их в четыре борта. Полисцы огрызались. «Смелый» и «Брегди» рвались на помощь адмиралу Крэдоку, но их сильно сносило. А вот калькуттцы…

Калькуттские корабли спешили за авангардом, хотя должны были прикрывать «Гармонию». Удалялись паруса, расписанные замысловатым восточным орнаментом: лотосы, языки пламени, павлины и слоны.

Нэй услышал, как скрипят зубы капитана.

– Сигнал с флагмана, сэр! – Лейтенант оторвался от свода сигналов. – Тем, кто не участвует в бою, немедля вступить в него.

– Наконец-то, – кивнул Лидс. Нэй хорошо его понимал: повсюду кипит и бурлит, а они только смотрят и смотрят. – Теперь этому Фицрою не отвертеться.

Капитан болезненно жаждал битвы: броситься в нее, окунуться с головой. Волыниться в авангарде вместо того, чтобы помогать своим, для Лидса – все равно что смотреть на горящий родительский дом.

– Приготовиться к повороту оверштаг.

– Слушаюсь, сэр.

– Ждем подтверждения с «Праха».

Нэй выжидательно смотрел на корабль генерала Фицроя, на его пустые, без сигнальных флагов, реи. «Прах» торопился в сторону Полиса. Почему не поворачивает? Чего ждет?

Людей на шканцах – штурмана, бригадира речной пехоты, гренадеров, канониров и орудийную прислугу – занимал тот же вопрос; на двух-трех лицах было написано облегчение. Офицеры сквернословили одними губами.

– Капитан? – спросил старший помощник.

– Ждем приказа, – холодно ответил Лидс.

– Но, капитан?..

– Поднимите вопросительный сигнал.

«Он хочет сменить галс и кинуться на врага, – подумал Нэй, – но вынужден следовать за Фицроем, который трусливо игнорирует сигнал с флагмана». Нэй видел, как в Лидсе борются дисциплина и негодование.

«Ковчег» следовал прежним курсом.

Тоже убегал.

Теперь все смотрели на хмурящегося Лидса. Восемь кораблей продолжали удаляться вслед за «Прахом» от места сражения: «Кальмар», «Ковчег», «Серра», «Крапива», «Ремора» и три калькуттских корабля. Сигнал с флагмана и речной Устав велели развернуться и кинуться на врага в месте прорыва. Но тот же Устав связывал командиров по рукам и ногам, а конец веревки держали в руках начальники подразделений. И вот Фицрой…

– Сигнал с «Праха»! – И лейтенант зачитал ответ генерала.

– Наверное… – неуверенно произнес капитан-лейтенант, – генерал не видел сигнал с «Гармонии».

Кадык Лидса дернулся поплавком.

– Он видел.

Нэй кивнул – своим мыслям. Фицрой не мог пропустить общий сигнал флагмана о незамедлительном вступлении в бой. Значит, приказывая кораблям авангарда держаться в кильватере головного судна, он игнорирует этот сигнал.

– Запишите сигналы и время, – сказал капитан помощнику.

«Сигналы и время, – подумал Нэй. – Это не приблизит нас к схватке, но подстрахует перед трибуналом… если до трибунала дойдет».

Щеки Лидса спеклись от внутреннего огня, от взглядов команды. Он повернулся спиной к «Праху», к Фицрою, медленно, ржавым движением, поднял зрительную трубу и посмотрел над палубой, сквозь плотную тенету снастей и реев – туда, где должен был быть, но не был его корабль.

Нэю не хватало коготков Вийона на плече. Не хватало Литы.

Он проверил натяжение тройной нити – магическая сеть была ослаблена, пуста.

«Ядра и пули, ага… И костлявые ручищи корабля-монстра».

«Гармония» и «Повелитель рек» сражались в сплошном дыму, словно горели, а пираты и падальщики пытались их потушить. Сбить невидимое пламя залпами из пушек. «Гармония» потеряла грот-мачту, как и «Томас Дамбли», слипшийся в абордажных объятиях с трехпалубником, обклеванный бригантинами. Поймавший ветер «Смелый» посылал ядро за ядром в пиратский корабль, который досаждал флагману.

– Сэр, сигнал с «Гармонии» для авангарда. Изменить курс, вступить в бой как можно скорее.

Лидс скривил рот, будто от горького. Глаза остекленели.

– Еще немного, и мы пропитаемся трусостью насквозь. – Капитан сказал это шепотом, одними губами, но Нэй понял. «Чужой трусостью, но все-таки».

Под низким, точно просевшим небом раскатисто грохотала, перекатываясь, канонада сражения. Белый дым орудийных выстрелов. Черный дым пожаров. Падающие мачты и рвущиеся паруса.

Старший помощник взобрался на пушку левого борта и припал глазом к зрительной трубе. «Прах» шел на полной скорости тем же трусливым курсом в сторону от огня, с все тем же трусливым сигналом на рее.

– Они удирают, сэр! – не выдержал старший помощник.

– И калькуттцы вместе с ними, – добавил капитан-лейтенант. – Рачьи хвосты! Крысы!

Нэй вспомнил кабинет великого раджи Пандея. Пленку чернил на перстне с именем калькуттского правителя. Пандей подписал договор, щедро лизнул большой палец правой руки, потер место печати и прижал перстень к бумаге. Договор он сложил вдвое и поместил в конверт из пальмового листа, а конверт – в шелковый кисет.

Договор о помощи Полису.

– Капитан, что нам делать? – спросил старший помощник.

Лидс молчал. Его лицо страшно перекосило, ни дать ни взять половинчатое лицо капитана Сынка. Одна сторона – приказ Фицроя и дисциплина, другая – рассудок и честь.

Капитан обошел бизань-мачту и глянул вниз на онемевшую в ожидании палубу, на обветренные напряженные лица. В оглушительной тишине было слышно, как скрипят рангоут и снасти, плещется о корпус вода.

– Сигнал с «Праха», – сказал лейтенант, так тихо, словно не хотел, чтобы его услышали. – Следовать за ним.

Лицо капитана вдруг расслабилось, прояснилось. Сложилось в одно – лицо человека, принявшего решение.

– Черта с два, – выдохнул Лидс. – С меня хватит.

Повернулся к Нэю.

– Господин Нэй. Хочу вас спросить.

– Да, капитан?

Капитан улыбнулся краешком рта и повел рукой, очерчивая скопления черных парусов.

– Где предпочитаете повеселиться?

«Поближе к „Тимингиле“».

– На ваше усмотрение, – ответил Нэй.

Капитан кивнул, глянул на вымпел, оценивая направление ветра, повернулся к штурману и приказал:

– Курс на «Повелителя рек».

– Курс на «Повелителя рек»! – закричал штурман в переговорную трубу. – Поворот оверштаг!

Команда засуетилась, словно калека, которому Творец Рек вернул ноги. Загремели пропущенные через рупор распоряжения, засвистели дудки. Нэй зацепился взглядом за дерганое лицо юнги, рассеченное плеткой – кровь сочилась сквозь пальцы, – и тут же потерял его из виду.

Болтаясь от качки, орудуя брамселями и марселями, «Ковчег» ложился в бейдевинд. Паруса рыбьими ртами хватали бриз. Матросы в спущенных на воду шлюпках налегали на весла – подталкивали, правили. Канониры заряжали орудия левого борта, в бочке с песком дымился хвостик запасного фитиля.

– Крепче к ветру!

Нэй заметил, как двигаются губы капитана. «Кому он молится? Творцу? Распятому? Своим детям?»

– «Кальмар» и «Крапива» разворачиваются!

Так и есть. «Кальмар» и «Крапива» тоже наплевали на приказ Фицроя и покинули строй, чтобы прийти на помощь товарищам. Нэй был особенно рад, что с ними «Кальмар», на котором Гарри Придонный. «Кальмар» разрезал кильватерную струю «Праха», прошел впритирку с его правым бортом и на всех парусах ринулся в центр сражения, в дым и огонь. Стрелки на марсах сжимали в руках заряженные мушкеты.

«Прах», «Серра», «Ремора» и три калькуттца удалялись – теперь и от «Ковчега», «Крапивы» и «Кальмара». Нэй увидел на корме «Праха» генерала Фицроя – беспокойная фигурка с латунным рупором и хлопающим ртом, – но не разобрал ни слова.

– Да здравствует Гармония! Да здравствует Полис! – с вызовом закричали матросы «Ковчега».

Нэй выхватил из кобуры пистолет и вскинул над головой: «Гармония! Полис!» Не стрелял – берег патроны.

Общий голос прокатился от носа до кормы, его поддержали на «Крапиве» и «Кальмаре»:

– Да здравствует Полис! Да здравствует Гармония!

И ни слова о герцоге на этот раз.

* * *

Билли вздрагивал от каждого далекого выстрела. Не такого уж и далекого, если на то пошло. Гром приближался. Билли высунулся из порта и со страхом глядел на просветы в густом дыму, в которых виднелись обезглавленные мачты, и паруса, похожие на рваные рубахи, и дыры в бортах, и тучи обломков-ос. От грохота закладывало уши, тряслись толстые доски корпуса.

Билли слышал о речных сражениях и часто представлял себя на борту корабля, но эта громкая, ужасно громкая кутерьма не походила на захватывающие истории. Она огорошила Билли. У него пересохло во рту.

– Попали мы, дружище, как кальмар в похлебку.

Роху, друга Билли, больше не выворачивало наизнанку. Забыв о речной болезни, Роха тоже сунулся на свет и смотрел на подступающий бой. Все смотрели.

Капрал Макграт перебросил ноги за борт, ткнулся коленом в жерло пушки, расстегнул ширинку и стал мочиться. Билли пялился в широкую волосатую спину канонира – это почему-то успокаивало. Макграт закончил и повернулся к своему расчету.

– Ну что, скоро станцуем! – Его желтоватые зубы отсвечивали в полумраке первой батареи. – И надеюсь, что вы будете попадать в ритм. Иначе всем нам швах. Ясно? Тогда ушки ко мне и слушаем. Сначала разберемся с ядрами. Большие и круглые – чтобы ломать корпуса, половинки – чтобы сшибать мачты и все такое, картечь в мешочках – для мясной нарезки. Пока не подойдем ближе – бьем полуядрами, потом – долбим целыми по рубке и портам. Ясно?

– Да, сэр! – выкрикнул Билли, хотя понял не все. – А что будут делать те, на черных кораблях?

Капрал воззрел на Билли с веселым любопытством.

– Они будут делать то же самое, сынок. Пихать нам в задницу свои ядра, большие и маленькие. Но ничего, ничего. «Ковчег» – посудина крепкая, и начальники над вами, дурнями, головастые… Так что!

Билли хотел спросить, что «так что», но Роха пихнул его в бок.

– А теперь закрепим азы! Все знают, что такое азы? – Макграт так глянул на Билли, что тот прикусил язык, закивал. – Когда пушка заряжена, а это значит, что в нее забили порох, пыж, ядро и еще один пыж, дружно подкатываем ее к порту и крепим клиньями, вот этими, чтобы ноги не раздавила. Потом я навожу и стреляю, мы убираем клинья и откатываем пушку, снова заряжаем и стреляем. Заряжаем и стреляем. А еще здесь есть много полезных штук. Этой драят ствол, а этой охлаждают после выстрела – суешь в ведро, потом в пушку и шуруешь. И делаешь это хорошо, как между ног у портовой шлюхи, потому что если в стволе останется что-то горящее, а Малыш Аль, – капрал кивнул подбородком на одноглазого, – сунет туда новый картуз с порохом, то прощай большой и красивый глаз Малыша Аля. Ясно?

– Да, сэр!

– Да не рви глотку каждый раз. Лучше вбей в свою рыжую голову: кто перевернет бочку и загасит фитиль, а он мне ой как пригодится, когда полетит спуск, тот может сразу прыгать за борт. Ясно?

– Да…

– И последнее. Когда начнем палить, держите свои пасти раскрытыми, а не то уши полопаются. И рубашки снимите, если не хотите выковыривать их из ран вместе с осколками.

– Я уже снял, сэр!

Макграт зыркнул на Билли, качнул головой и крикнул:

– Тогда за дело!

Билли переваривал услышанное. Вокруг кружили обрывки разговоров:

– Жарко там! Видел мачты «Дамбли»? Одни обрубки!

– Кто это? «Смелый»? В зад молотит!

– Как старый пердун Галль!

Билли отошел от порта: устал смотреть на весь этот грохочущий ужас. Его место тут же занял тощий.

– Эй, дружище, не кисни!

– А тебе не страшно, Роха?

– Обтрухался весь, да что толку! – Роха нарисовал на лице наплевательскую усмешку. – Думай о хорошем. О бабе думай! У тебя есть баба?

– Бабушка?

– Девка!

– Уже нет…

– А что так?

Билли пожал плечами. Думать о Лите не получалось.

Голоса отражались от переборок, будто люди прятались в пещере, а снаружи взрывался, рушился мир. Расхаживал командир батареи. У люков караулили солдаты с мушкетами – чтобы никто не сбежал. Билли засмотрелся на острые, как зубы пескарки, штыки.

– Приготовиться! По местам!

Билли увидел перед собой обнаженную саблю – командир батареи указывал ею, куда рекруту стоит вернуться, красное лицо истекало потом, – виновато кивнул и, спотыкаясь, бросился к своему посту. Желудок подпрыгивал и подрагивал. Билли потерялся в смрадной тесноте, в локтях и спинах, заозирался – над головами качались черные узорчатые руки, кто-то махал («может, мне?»), и Билли сунулся в толкотню, пробрался к пушке и только тогда понял, что махали и правда ему, что это был Роха, а черными его руки казались из-за татуировок и полутьмы.

– Тишина!

Макграт сунул длинную грубую иглу, прикрепленную ржавой цепочкой к его поясу, в запальное отверстие пушки, ковырнул там, отступил на шаг и опустился на колено, с прищуром глядя вдоль ствола в амбразуру. Черный на фоне яркого солнечного квадрата, в правой руке он сжимал веревку, которая тянулась к пушке, к какому-то там замку (Билли не запомнил названия), что должен был поджечь порох. Внутри Билли, оказывается, тоже была веревка, и кто-то потянул за нее.

– Ждем… спокойно…

– Чего? – вырвалось у Билли.

Роха шикнул. Он держал в руках пузатый мешок и так пристально смотрел на капрала, словно перед ним был не волосатый, крепкий как мачта человек, а сисястая красотка – вроде той, что синела на шее Рохи. Билли глянул в порт и увидел два корабля с мудреными узорами на парусах. Он уже видел такие, когда отплывали, – значит, они хорошие.

Макграт целился.

Оглушительно шипели фитили. Скрипел корабль. Ревели отдаленные выстрелы.

Рот Билли полнился вопросами, но молчание было таким… таким большим и страшным, что у него онемел язык.

– Ждем… сейчас покажутся… спокойно…

«Кто?! Кто покажется? Что там? Мы ведь победим? Победим, да?» Веревка в кишках Билли натянулась струной. Он так разволновался, что начал моргать. На его плечо легла широкая твердая ладонь, сжала, развернула – Билли увидел серое лицо Рохи, гнилозубую улыбку.

– Заряжать и стрелять, – прошептал друг.

– Заряжать и стрелять, – повторил Билли.

– Заряжать и стрелять.

– Заряжать и стрелять.

Билли почувствовал, как слабеет внутренняя веревка.

– Заткнитесь! – зашипел Макграт. – Уже близко… вот…

Показался черный борт с ядовито-зеленой полосой, он медленно вполз в рамку порта, весь в пушках, направленных все как одна на Билли. «Кто это? Пираты или ящерицы, что едят девочек?»

– Ждем!.. Огонь по команде!.. Когда приподнимет…

Билли не мог оторвать взгляд от вражеских орудий. «Они ведь не выстрелят…»

Пушки черного корабля харкнули огнем и белым дымом. Билли вздрогнул и вжал голову в плечи. Вода перед портом встала дыбом, закрыла обзор, воздух трещал, распоротый ядрами. Билли сжался еще больше, и тут корпус содрогнулся, быстрые зычные удары пробежали по нему, и над головой, по палубе второй батареи, запрыгало, загромыхало. Билли шарахнулся, будто невидимое ядро могло свалиться ему на голову.

– Сейчас!.. Пли!.. Пли, черти!

Билли раззявил рот, как учил Макграт, – не хотел, чтобы у него лопнули уши. Палуба качнулась на правый борт – и Макграт рванул за тросик затвора. Тут же отскочил в сторону, чтобы не угодить под визгливый лафет. Клацнуло, зашипело, вспыхнуло. Пушка рыгнула алым огнем и подпрыгнула, вокруг затрещали веревки, и воздух оглушительно взорвался, раз, другой, третий, пузыри взрывов лопались друг за другом, расплескивая искры и ошметки пыжей. Ветер бросил в лицо горящую мошкару. Билли заслонился рукой, пригнулся и закашлялся.

– Пробанить пушку!

Билли увидел Роху. Друг что-то кричал, но Билли не слышал из-за гула в ушах. «Но ведь я открыл рот!» Роха тыкал пальцем в картуз на полу, делал разные знаки, а сам в это время откатывал лафет. Билли понял, схватил тугой тканевый мешок и понес к пушке. Натолкнулся на одноглазого, тот выхватил у него картуз, вставил в жерло пушки и протолкнул деревянной колодкой. Тощий уронил ядро, и оно покатилось по палубе под ругань капрала. Билли отпихнули в сторону, он смутился и отошел.

Глаза слезились. Он почти не слышал звуков, только приглушенные выстрелы. Внутри все дрожало, словно туловище Билли обрабатывали невидимые кулаки. Удар. Гул. Удар. Гул. Палуба подпрыгивала. Билли окатило водой: ядро упало совсем рядом.

Это встряхнуло Билли. Рохе и парням нужна его помощь. Билли выбрал себе место, поплевал на ладони и стал толкать пушку. Услышал скрип – и засмеялся, обрадовавшись:

– Я слышу!

– Что? – крикнул Роха.

– Я снова слышу!

– Огонь! Огонь!

Макграт нагнулся к пушке. Билли отодвинулся, уже зная, что будет.

Выстрел. Дым. Искры. Уши снова будто забило тиной. Начхать – только что на глазах Билли ядро, рикошетя по волнам, врезалось в борт вражеского корабля и вырвало большой деревянный клок. Расчет Макграта восторженно заревел. Орудия батареи загремели цепочкой. Билли пытался углядеть, куда попадают ядра. Одно ударило в лапу якоря, погнуло ее и отлетело в воду. Другое перебило рею. В черном борту появлялось все больше прорех и выбоин.

Все заволокло едким дымом.

Билли пытался продышаться. В груди, в ухающем сердце, набухло и истекло, расползлось по телу что-то горячее, от чего захотелось обнять Роху, капрала, всех-всех, сильно-сильно, обнять и кричать «ура».

И он заорал:

– Ура! Так их! Огонь!

– Так их, дружище! Вмазали гадам!

– Ура! Ура! Ура! – кричали закопченные лица.

Засверкали швабры, черные от копоти, и деревянные колодки на древках. Билли принял у порохового юнги картуз, передал одноглазому, тот тоже кричал, все вокруг кричали, новички и ветераны, офицеры и пехотинцы, даже командир батареи, – и перекрикивали пекло. Билли был точно пьяный, как однажды, когда хлебнул слишком много из отцовской бутылки. Он толкал пушку, переступая по доскам босыми ногами. Стер руки до крови, набил синяков и шишек, но не чувствовал боли.

Они выкатывали и вкатывали пушки. Они заряжали и стреляли. Заряжали и стреляли.

Чтобы вернуться домой. Чтобы обнять родителей, жен и детей. Чтобы увидеть спокойную Реку.

Красные языки пламени и белый дым.

– Еще один!

Билли поднял взгляд и увидел, что теперь черных кораблей – два. Один справа, тот, что они хорошенько продырявили, а другой – новый – находит с носа. «Уходи! Уплывай! Разве ты не видишь, как досталось твоему дружку!»

Квадратные окошки в корпусе врага полыхнули огнем.

Билли снова заморгал. После каждого затемнения ядра были все ближе, они шли понизу. Ближе. Ближе. Окутанные белесым дымом. Одно летело ровнехонько на…

Снаряд разнес вдребезги верхний край порта, ворвался на палубу, и голова Рохи исчезла в облаке щепок и железных обломков. Кровь друга густой струей плеснула в лицо Билли.

* * *

Бурун перед форштевнем «Ковчега» катился в сторону «Гармонии», которая лишилась почти всех мачт, но продолжала отчаянно сражаться бок о бок с другими союзными кораблями.

«Повелитель рек» отбивался от трех дрейфующих навстречу пиратских баркалон и двух трирем падальщиков; бак и шкафут плавучей крепости были пусты, как плот, мачты разрушены, но в задней части корабля еще реяли флаги: бесполезный уже сигнал призывал вступить в бой. Триремы пытались высадить на «Повелителя рек» абордажную партию. Длинные весла метались с бортов как лапки перевернутого жука. Полисцы нестройно жахнули над самой водой, ядра проломили обшивку и – это было легко представить – разорвали на куски прикованных к веслам гребцов, уродливых клановцев.

Раскаты залпов сотрясали воздух, остов «Ковчега» кровоточил от ран. Нэй видел почти всю растянутую линию баталии. Держался за планшир, чувствуя судороги корабля, и вглядывался в полыхающий, вьющийся туман.

Билась «Крапива», бился «Кальмар», в перепутанных снастях которого повис обломок фок-мачты, бился «Ковчег»…

Высоко над головой Нэя просвистело ядро, за ним волочился гром пушечного выстрела. О кнехт щелкнула пуля.

– Мистер Нэй, вам лучше спуститься в каюту, – сказал Лидс.

– Это лишнее.

– Хотя бы на шканцы. Вы нужны…

Капитан не договорил – и не требовалось. «Вы нужны для колдовства». Нэй уже сомневался в этом. Магическая сеть пусто протянулась над Рекой. Если Руа и собирался использовать своих колдунов, то не здесь и не сейчас.

Над кормовой надстройкой со звоном шмыгали ядра. Все, кроме Лидса и Нэя, стояли на коленях или растянулись на палубе.

– Спустимся вместе, – сказал Нэй.

Помолчав, капитан кивнул.

На шканцах стояли пригнувшись гренадеры речной пехоты. Их бригадир прижимал к глазу окровавленную холстину. С неба сыпались искры и обломки. Нэй поднял голову и увидел оборванные фалы (мачты и реи целы, хвала Творцу) и мертвецов в натянутой над палубой сетке. Кровь вытекала из разорванных тел матросов, тяжелые капли падали вниз, отклоняясь в подветренную сторону.

Пираты отсекли «Кальмар», укутанный синеватым дымом. Лидс направил «Ковчег» в просвет между черными корпусами. Стремился на помощь «Повелителю рек».

«Ковчег» вздрогнул: вдоль борта вереницей пробежали вспышки и взрывы. Ближайший клановец фыркнул ответным залпом.

Из дыма, клубами налипшего над ватерлинией вражеского корабля, сверкнул огонь. Нэй видел, как ядро приближается, увеличиваясь в размере – из оливки в черный шар. Понял, куда оно летит, и рванулся было к капитану.

Лидс даже не шелохнулся. Ядро угодило ему в подбородок и снесло голову. Тело бескостно швырнуло по палубе, из обрубка шеи хлынула кровь, голова откатилась к брашпилю; мертвые глаза уставились на ручеек крови, который стекал в шпигат.

Старший помощник бросился к обезглавленному телу и секунду спустя уже сидел рядом, глядя на оторванную, разбитую ядром голову, лежавшую поодаль, будто решая, какой части капитана отдать последние почести, потом резко встал – и тут же покачнулся. Пуля впилась ему в грудь. Старший помощник схватил ртом воздух и тяжело осел на палубу.

Нэй стиснул зубы. Обернулся к капитан-лейтенанту, который неловко приблизился, переступая через обрывки снастей. К пепельному лицу цеплялись клочья дыма – серое к серому. Из рассечения над бровью выкатилась пунцовая капля крови и повисла на длинных женских ресницах, офицер сморгнул.

– Мистер Нэй, вы… теперь капитан…

Нэй смотрел на вестника. Недолго – на это не было времени.

– Потери среди офицеров?

– Точно не скажу… Тут такое…

Капитан-лейтенант уронил взгляд под ноги.

«Капитан, теперь капитан», – подумал Нэй, оглядываясь. Он уже играл эту роль на «Каллене», но одно дело крошечный когг с командой из шести человек, а другое – трехпалубный линейный корабль с несколькими сотнями жизней. Небо и река.

Стрелки укрылись за коечными сетками. Речные пехотинцы охраняли люки. Вокруг пушек, согнувшись в три погибели, сновала орудийная прислуга. Начальники и часовые кричали на рекрутов – а может, от страха.

На палубе валялись оторванные ноги и руки. Обрубки тел. Раненые исходили громкими стонами и жалобными криками. Одного, с перетянутой окровавленной рукой, протащили мимо Нэя и спустили в люк – в лазарет. Громко вскрикнув, упал боцман. Обломком ему вспороло ногу от ступни до бедра. Латунная дудка выскочила из петли кафтана и криво покатилась по палубе.

Трупы сбрасывали в Реку.

– Сэр! Потери на первой и второй батареях. Расчеты, несколько пушек… Остальные ведут огонь!

Мелкие щепы носились в воздухе, протыкали людей, вырывали лохмотья мяса. Раненые вопили. Стрелки вскакивали над сетками и спускали курки. Ошпаренно отскакивали пушки. Чугунные шары, большие, как калькуттские кокосы, оставляли в дыму светящиеся разводы. Ядро выдрало кусок фальшборта и проскакало по шкафуту, оставив за собой след из обломков, щепок и крови.

– Держаться, – тихо сказал Нэй, – надо держаться.

Его услышал капитан-лейтенант, который взял на себя роль первого помощника.

– Да, сэр!

– Что с парусами?

Капитан-лейтенант крикнул старшего боцмана.

– К вашим услугам… капитан! – Старший боцман коснулся знака Гармонии на шапке. – Большие пробоины в грот-брамселе и крюйселе, дыра в контр-бизани, две в фор-марселе.

– Такелаж?

– Сорвало штаги грот-мачты, крюйс-брам-стень-стаксель, пару фордунов.

Ядро пронеслось поверху и забрало с собой тяжелый шкив. Нэй глянул на бегущий фал, на его участок, темный от крови, как он вознесся вверх, продернулся через блок и упал вниз. Еще одно ядро прошило коечную сетку, и ливень острых щепок пролился на расчет каронады. Канонир вскрикнул, упал, но через минуту встал и сам поковылял к люку; из иссеченной руки лилась кровь.

Нэй встретился взглядом с бледным как мел молодым лейтенантом, который остался на кормовой надстройке, и отвел глаза. Он не был уверен, что лейтенант понял, на кого смотрит.

Нэй тронул переговорную раковину.

«Спуститься в каюту… поговорить с Литой…»

«Нет. Теперь твое место здесь. На шканцах. На боевом посту».

– «Повелитель рек» еще в строю, – сообщил капитан-лейтенант. – «Гармония» тоже, но может только стрелять.

Нэй кивнул: «Гармония» с адмиралом Крэдоком – теперь груда обломков.

– Адмирал покинул судно.

– Как? – вырвалось у Нэя.

– Ладьи словяков, сэр.

Нэй увидел: шлюпка нырнула под защиту стаи быстроходных ладей. Адмирал бежал с флагмана.

Взгляд Нэя сместился на «Смелого», который сражался с тремя пиратами, двинулся дальше, но там был только дым двух сортов – серый и черный.

– Перебиты штуртросы палубного штурвала!

– Перейти на управление из крюйт-камеры.

– Так точно, сэр!

– Держать курс. Должны проскочить.

– Так точно!

«Ковчег» шел, нацелившись в узкий проход между двумя галерами падальщиков.

На траверзе искалеченный, с перебитыми мачтами и разодранными парусами, «Кальмар» отбивался от двух пиратов. «Как там Гарри?» Мысль улетела как клок дыма.

Ветер посвежел, и «Ковчег» пошел прытче.

Бегущий рядом клановец – тот, что убил Лидса, – дал залп. Длинная полоса дыма протянулась по борту огромной триремы, ее вспорол красный кинжальный огонь. Ядра врубились между орудиями верхней палубы «Ковчега», снесли бортовые щиты, подняли деревянный вихрь. Тяжелый обломок сломал матросу ноги и ударился о грот-мачту. На досках настила остались неподвижные тела, похожие на разделанные туши. Кто-то стонал. Кто-то скреб ногами по мокрой палубе.

«Ковчег» ответил. Нэй не разглядел в дыму, сильно ли досталось клановцу.

Корабли осыпали друг друга снарядами. Трещало дерево, свистели щепки, дрожали шпангоуты. Спелыми гроздьями раскачивались на снастях матросы, пытались хоть что-то исправить, починить, срывались и падали с долгим воплем или мертвым молчанием. Раненых стаскивали вниз, убитых кидали за борт.

И так целую вечность.

– Похоже, идут на абордаж, – сказал Нэй. – Приготовиться.

– Есть, сэр!

«Если они захотят помериться саблями и топорами, нам не отвертеться. На веслах догонят в два счета».

Капитан-лейтенант раздавал приказы. Еще стрелков на марсы! Гранаты и зажигательные бутылки! Речная пехота – примкнуть штыки!

Клановец и «Ковчег» сходились курсами. Когда они сблизились на расстояние мушкетного выстрела, Нэй разглядел на палубе триремы чешуйчатых уродцев, а среди них пестрое пиратское отребье. Клановец потерял полдюжины весел – бреши дымились – и уже не был столь расторопен.

Затрещали мушкеты и пистолеты.

Что-то капнуло на плечо колдуна, он смахнул рукой, глянул, отошел в сторону. Кровь повисшего на сетке матроса затюкала в мокрый песок палубы.

Те, у кого не было ружей, упали и вжались в доски. Лопнули песочные часы. Застонал раненый канонир. Воздух наполнился свинцовым жужжанием.

«Они целятся в меня, – подумал Нэй, напряженный до боли в мускулах. – На мне нет капитанского кителя, но они целятся в меня. Они знают».

На миг перед лицом всплыл заснеженный перелесок далекого острова и бескрылый птицеферум, плюющаяся пулями «акула», во вьюжном небе.

Что-то горячее полоснуло по уху, Нэй дернул головой, прижал руку: на ладони осталась кровь.

– Сэр, вы ранены? – спросил капитан-лейтенант.

– Ерунда, – ответил Нэй. Теплая струйка крови сползла по шее к ключице.

Бушприт «Ковчега» и крючковатый нос триремы чиркнули друг о друга.

* * *

Кровь Рохи высохла на коже Билли. Тело Рохи уплыло – безголовая рыба с синими узорами. Билли сам бережно отдал его Реке. Он винил себя в том, что не смог помочь Рохе. Не остановил злое ядро, пахнущее горячей смертью. Помнил, как кровь друга шипела, испаряясь, на черном шаре.

Он не станет героем. Никто не станет героем. Даже если кто-то вернется из этой бурлящей бездны, то уже другим, протухшим, сломанным, с ядром внутри. Билли чувствовал чугунную тяжесть в груди – смерть Рохи.

Что ему теперь делать?

«Не дрейфь, дружище, – раздалось в голове. – Делай то, что делал. А там посмотрим».

Со стороны соседней пушки дико закричали. Матроса оттащили в сторону с дымящимся лицом: новый картуз вспыхнул в плохо вычищенном стволе.

Билли присел возле пожарного ведра и плеснул в саднящее лицо горсть воды. Нащупал кусочки дерева под кожей.

Ударила пушка.

Билли помог Макграту убрать клинья и откатить пушку. Он хотел, чтобы капрал хоть что-нибудь сказал, даже накричал на него, но тот больше не учил и не ругал, двигался медленно, тяжело дышал. Как и весь расчет, вся палуба.

Они – готовые умирать и убивать – обливались потом, задыхались в дыму.

Кровь собиралась в льялах. Кровь была везде. Даже подволок был красный, на полу ступить негде – все плывет. Липнет. Нечем дышать.

– Гармония! – завопил кто-то. – Гармония!

Замолк, словно надорвался.

Билли поскреб ногтем в уголке гноящегося глаза. Налег на пушку – вперед, к порту, тыкнуть врагу в морду.

Снова вопль. На носу первой батареи. Влетевшее в порт ядро сшибло пушку с лафета, расшвыряло по палубе куски плоти, которые еще секунду назад были людьми. Билли заметил порохового юнгу. Мальчишка привалился к мачте, широкому столбу между двумя палубами, и постукивал себя по голове. Из ушей паренька текла кровь.

– Абордаж! Все на нос! Живо! – Сабля командира батареи указывала путь.

Хлопали мушкетоны. Лязгал металл. Людская волна хлынула к носу корабля, увлекла Билли. Он бежал, толкался, кричал, чтобы не было так страшно… «Может, нас хотят выпустить? И мы пойдем… домой?»

Ему сунули в руки топор. Длинная рукоятка с железными пластинами, ржавое лезвие, крюк. Кажется, он кого-то зацепил этим крюком. Стал извиняться в сутолоке.

– К портам! К портам! Там абордаж!

Кожа Билли покрылась мурашками: страх ушел, пришла злость. Черные корабли стреляли в них, убивали их – они убили Роху! – так неужели он спустит им это?! Откуда-то снизу, из глубины мыслей, поднялась горькая ярость, плеснула в горло, раздвинула пересохшие губы. «Роха», – прошептал Билли.

«Я здесь, дружище. Рядом».

«Роха, а что такое абордаж?»

«Ну, это когда одни лезут на корабль других, машут топорами и саблями, такие дела».

Дубовые доски вздрагивали от ударов ядер. Кричали-хрипели канониры. Ухали пушки. В перерывах между залпами стрелки высовывались в порты и якорные клюзы и били по врагу.

– Разбирайте оружие!

Горло саднило, глаза слезились, кровоточили руки и мелкие раны. Билли сжал рукоятку топора. Полумрак палубы отсвечивал лезвиями: сабли, ножи, тесаки, штыки, топоры. Билли заметил квадратные бакенбарды, волосатые плечи – в руках Макграта была пика.

– Отбросить тварей! В воду их!

Капрал ткнул пикой в светлый квадрат. Клинок возвратился желтым от нечеловеческой крови.

Чешуя. Бугристый гадкий череп. Дряблое, как у старухи, горло. Падальщик, трупоед – прямо перед Билли. По ту сторону порта.

«Задай им, дружище!»

Билли коротко размахнулся и опустил топор на отвратительную морду. Протянул между желтых глаз, между вывернутых ноздрей, по твердым темно-зеленым губам – рассек надвое. Сталь царапнула по кости. Чешуйчатая шкура раскрылась лепестками. Падальщик мерзко закричал, раздвоенный язык на миг коснулся лезвия топора, словно хотел слизать с него собственную кровь, и тварь повалилась в воду, в ложбину между кораблями. И уже не всплыла.

«Вот уродина! Как северные девки!»

Билли захохотал – у этого веселья был зловещий привкус и грудной клокот. Ему захотелось рубить и кромсать, сбрасывать в воду и топтать ногами. Этих ящериц, жуков, гадов! Желтоглазых страшилищ! Передавить всех до одного! Пот и злость застилали глаза.

Кто-то – кричащий рот, блестящие глаза – попытался оттеснить его от проема. Но Билли твердо стоял на ногах, толкнул в ответ, уперся спиной в пушку, плюнул на черные от сажи и крови ладони, намертво сжал рукоятку топора. И когда напротив порта появилась уродина в черном балахоне, с длинной жуткой иглой в лапах, ползущая по снастям, Билли вогнал топор в морщинистую змеиную шею. Раскачал и высвободил лезвие. Зловонная кровь брызнула в воздух. Билли снова ударил – голова падальщика опрокинулась назад, сброшенная желтым фонтаном. Билли радостно завопил: «Так тебе! Так!» Позвоночник дрожал от азарта. Убивать оказалось почти так же просто, как заниматься рыбой: погрузить, отвезти в Полис, разгрузить.

Перед самым лицом полыхнуло, горячий коготь чиркнул по черепу над виском, и Билли увидел человеческое лицо: яркий пятнистый платок, золотое кольцо в носу – в каком-то футе от своего лица. При виде пирата Билли замешкался. Это ведь человек…

«Дружище, он только что в тебя выстрелил. Поцарапал твою черепушку».

Пират прыгнул и схватился за край порта. Подтянулся рывком. В зубах – кривой кинжал с красными и зелеными камнями на рукояти. Другие пираты и клановцы карабкались вверх, маячили в портах черной триремы, стреляли из мушкетов.

Билли слышал, как бьются на верхней палубе, но смотрел только на пирата, пытающегося забраться внутрь.

«Дружище, не спи!»

Макграт оттолкнул Билли в сторону и проткнул копьем лицо пирата. Острие наконечника выбило зубы, уперлось в кость задней части черепа, и пират полетел вниз. Что-то блеснуло и упало на палубу – золотое кольцо с обрывком носа. Угловатым движением локтя капрал швырнул копье в порт. В грудь падальщику.

Сцепившиеся носами корабли трещали, точно в лапах кораблекрушения. Сталкивались и отдалялись. Соленые красные брызги подлетали, на секунду замирая в воздухе.

Макграт отступил, и Билли занял его место. Размахнулся и рубанул, отхватив лапу клановцу.

«Как куриное крылышко. Так их, дружище!»

* * *

Алтона втолкнули в Большой зал – он чертыхался, припоминая самые грязные словечки Литы. Гвардейцы, с которыми он делил трапезу накануне, с которыми перекидывался шутками, выстроились вдоль стены. Алтон насчитал пятнадцать человек. Хотелось верить, что лишь пятнадцать жалких душонок соблазнились обещаниями заговорщиков, но маркиз не был настолько наивен.

Куда подевались слуги? Их всех убили? В Зале развлечений Алтон видел накрытые тканью тела: три или четыре верных Гармонии стража пали смертью храбрых за своего герцога. Но лишь три или четыре.

Тридцать пять лет находился у власти Маринк. Четверть часа понадобилось мятежникам, чтобы занять дворец.

Алтон уставился с ненавистью на кардинала. Галль озирал помещение, будто заранее выбирал уголки для распятий и птичьих символов.

«Чтоб ты сдох, старый извращенец! Чтоб люстра обрушилась на твою черепушку!»

Но проклятия маркиза не шелохнули и хрусталик шикарной люстры. Красная ряса скользила по ковру. За кардиналом следовал Номс Махака. А вот Батт – призрак Батта? – исчез. Или вовсе привиделся Алтону.

Разоруженный, но не связанный, маркиз стоял перед врагами. Сжал кулаки, выпятил грудь: стреляйте! Майор Джеффрис держал пистолет наготове. Случайное движение, и Алтон умрет, так и не узнав, чем закончилась речная битва и как именно Георг Нэй уничтожил Лингбакр.

– Мерзавец! – выплюнул маркиз в морщинистую физиономию кардинала. Его высокопреосвященство устало отмахнулся.

– Не кричите. Вы растрачиваете кислород впустую.

И это говорит человек, который десятилетиями сотрясал понапрасну воздух и пичкал паству небылицами о голубях!

– Вас повесят, – заявил маркиз. – Бакст уже скачет во дворец! И он точно не из вашего болота!

Алтон подразумевал полковника Бакста, фактического главу сухопутных войск Полиса. Седобородый вояка находился в казармах близ Фруктового рынка – узнай он, что Маринк в беде, и незамедлительно будет у дворца.

Долговязый кардинал утер рот платком.

– Это не имеет значения, маркиз. К тому моменту ваш отец умрет, а следом умрете и вы. Полковник Бакст присягнет новому герцогу.

– Балтазару Руа? – Алтон захлебнулся гневом. Но имя, сорвавшееся с уст кардинала, сработало будто ледяной душ.

– Маркизу Батту.

Так значит, не галлюцинация. Брат жив, вероятно, он околдован или безумен – он будет куклой в лапах регента Руа. Дьявольски хитрый план!

– У нас есть пара минут, – сказал Галль. – Давайте скоротаем их за маленькой историей.

– Иди к илистому черту, пиявка!

– Так вот, – промолвил бесстрастно кардинал, – после Потопа, уничтожившего, кха-кха, Сухой мир, полсотни выживших оказались на плоту в открытой реке. Шли недели, а они бороздили воду, и не было ни суши, ни рыбы, которой они смогли бы прокормиться.

Ангелоподобные мальчики внимали Галлю. Подобострастно прислушивались к хриплой проповеди гвардейцы-перебежчики. Махака застыл эбонитовой скульптурой. Его фамильяр принюхивался и рыскал вдоль стен.

– Кха-кха… каждый из выживших взял на плот немного продуктов. Только один вместо еды прихватил голубя, белого голубя, кха!.. спасенного из церкви. То был святой человек. А голубь за его пазухой был не голубем, но Богом.

– И он не гадил?

Колкость Алтона не зацепила Галля. Чего еще ждать от идолопоклонника? Кардинал убрал платком слизь из уголков рта.

– Бог-Голубь утешал страждущих ночами, но не все умели слушать. Когда иссякли припасы, когда голод скрутил кишки маловеров, они обратили алчные взоры на святого. Они потребовали отдать им птицу. Но святой не испугался своры. Он был тверд и отпустил голубя в небеса, и за это свора била его и распяла на крестовине из досок.

– А вы были на том плоту? – не удержался Алтон.

– Заткнись и слушай! – осек его майор Джеффрис.

«Я буду слушать, – подумал Алтон. – Я это умею, и помоги Творец, чтобы он болтал до прибытия Бакста».

– Спасибо, сын мой, – кивнул Галль. – В гнезде Распятого у тебя отрастут белые крылья.

Джеффрис зарделся, польщенный, глаза его увлажнились от счастья. Павиан Махаки, относившийся к россказням Галля примерно так же, как Алтон, посеменил по кремовому ковру и уселся напротив кованых дверей. Они соединяли Большой зал с Солнечной галереей. Павиан почесал зад.

– Так вот, кха. Прибитое к кресту тело язычники бросили в воду, но оно не потонуло. Три дня и три ночи оно неслось по волнам, по лучу звезды, которой был Бог-Голубь. И три семьи из тех, что были на плоту, уверовав в слова святого, вплавь отправились за неутопающим крестом…

Павиан, доселе увлеченный разглядыванием двери, всполошился и заверещал. Очнулся от дремы его хозяин. Кардинал воздел к люстре взор и раздраженно начал:

– Вы позволите…

Дверь слетела с петель под воздействием могучего удара, санками проехала по ковру. В зал протиснулось нечто огромное, растопыренное, голубоватого оттенка – сплошь углы. У Алтона отвисла челюсть. Его конвоиры были поражены не меньше. Нечто втекло в дверной проем и сразу увеличилось. Качнулась непропорциональная голова на тонкой шее. Шлепнули по граниту гигантские пятки. Незваный гость водил мордой, будто принюхивался. Пурпурный язык облизал треугольные клыки.

Гвардейцы запоздало открыли огонь. Затрещали мушкеты. То ли они били в молоко, то ли свинец отскакивал от синюшной шкуры. А чудище разгибалось, как складной ножик. Удлинялось, пока не уперлось лопатками в потолок. И согнутое, с лысой макушкой на уровне узких плеч, оно достигало потолочной лепнины. Шестнадцать футов, не иначе… У Алтона подогнулись ноги. А Галль вовсе упал: преклонил хрустнувшие колени.

Никто больше не стрелял. Лица у богомольцев были такие, словно в Большом зале случился коллективный сердечный приступ. Ноздри гиганта раздувались. Выпятилась костлявая грудь. Он показывал себя ошарашенным зрителям, представал во всей омерзительной красе. Конечности тонкие, как ветки. Склизкая плоть утопленника, плоть, три дня и три ночи вымачиваемая в воде. Отсутствие гениталий. Между грудиной, буреломом из ребер и тазом – позвоночный столб, обтянутый голубоватой кожей. А самым отталкивающим было лицо – человеческое, но нечеловеческих пропорций. Лицо мужчины, подвергшегося пыткам и избиениям. Бесформенное, опухшее, с глазами, похожими на вплавленные в череп мячи, прорезанные воспаленными щелями.

Алтон нечасто посещал мессы Галля, но он узнал гостя. Его деревянный брат-близнец висел за алтарем в Храме Распятого. Он, собственно, и был Распятым, сошедшим с креста.

Гвардейцы завопили, роняя оружие. Из рук Распятого росли обломанные доски, они крепились к телу ржавыми гвоздями, вколоченными в тыльные стороны ладоней. Удлиненные руки придавали ему схожесть с саранчой.

Пред ликом божества Галль заскулил и впился пальцами в щеки, оттянул их, точно пытался сдернуть приклеившуюся маску. Быть может, лихорадящий мозг кардинала жалили накопленные годами грехи.

Единственным, на кого материализовавшийся бог не произвел должного впечатления, был Махака. Черный колдун стукнул посохом в пол:

– Идиоты! Это же тюльпа!

«Конечно! – Страх Алтона истаял, как ком снега, брошенный в камин. – Тюльпа, образ, сотворенный магией. Значит, где-то за портьерой прячется друг: Георг Нэй, тайно вернувшийся в Полис, или Гарри Придонный».

Махака заревел и замахнулся посохом, чтобы метнуть его в тюльпу. В тот же миг рука черного колдуна расщепилась от локтя до кисти, кровь закапала на ковер. С грацией конькобежца Распятый очутился возле раненого Махаки. Колено взмыло к потолку, тень стопы накрыла колдуна, и пятка обрушилась вниз, превращая Номса Махаку в лепешку, груду спрессованного мяса и костей. Павиан завизжал, завертелся смерчем и пропал, развоплотился навеки.

Распятый пошел по ковру. Левая пятка влажно чавкала и оставляла красные отпечатки.

Гвардейцы и служки кинулись врассыпную. Пихались, спотыкались, перли к выходу. Галль хрипел на полу, заслонившись рябым предплечьем от своего бога. Грозное чудище склонилось над кардиналом.

– Кха! – Будто кошка выхаркала шерсть. Вот и все, что смог сказать кардинал божеству. Распятый ударил. Прибитая доска полоснула по горлу Галля заостренным концом. Голова отскочила от шеи и покатилась, чертя алую змейку. Туловище исторгло фонтан крови и завалилось на спину.

Сбоку грянул выстрел. Это майор Джеффрис, не последовавший примеру гвардейцев, пустил себе пулю в висок. Алтон остался наедине с монстром.

Но стоило маркизу покоситься на забытую изменщиками шпагу, как Распятый стал трансформироваться. Он уменьшался, стекал восковой свечой. Плавились конечности, массивная голова, испарялись доски. Уродливая тень съеживалась, приобретала другие очертания. Теперь ее источником была лиса, сидящая посреди залитого кровью ковра. И лиса смотрела на маркиза.

– Кто ты? – спросил Алтон, стряхивая оцепенение. Ответ прозвучал в его голове.

«Я – фамильяр. Я посланник».

– Чей?

Лиса была стара, если не как Река, то как стены Полиса – точно. Седая, с бесцветными глазами и потрескавшимся черным носом. Она опустилась перед Алтоном на брюхо, уткнула в замаранный ворс острую мордочку. Алтон не боялся лисы. Совсем.

«Я служу Улафу Усу», – сказал фамильяр.

– Ус? – На «Каллене» по пути из Калькутты Нэй просвещал маркиза, объяснял, почему из тринадцати колдунов при деле всего девять (теперь, после кончины Аэда Немеда и Номса Махаки, – только семь). Он рассказал о колдунах, ушедших в катакомбы, не поддерживающих связь с внешним миром.

– Четверо Старых, – произнес Алтон.

«Так вы их называете, – согласилась лиса. – Но Нэй ошибся. Они следят за жизнью наверху. Они знают больше, чем другие».

– И что же знают эти лежебоки? – спросил Алтон.

«Что вы в скором будущем станете герцогом Сухого Города».

И тотчас маркиз увидел во вспышке: Маринк скорчился посреди кабинета, пронзенный шпагой, а рядом в черной луже остывает его убийца. Они оба мертвы, и отец Алтона, и брат.

Известие шокировало маркиза. Картинка померкла, но образы черными клочьями витали в голове.

«Простите, – сказал фамильяр. – Не было времени подготовить вас, наследник. Флот Полиса практически разбит. Лингбакр приближается. Глазом не успеете моргнуть, как он причалит к Кольцу».

– Мой папа… – прошептал Алтон.

Лиса копнула носом ковер. Новая вспышка. Еще одна. Еще. Образы приходили извне, накидывались, расцветали в черепной коробке маркиза. Казначей Дамбли, обсуждающий с Галлем торговлю контрабандой. Артур Сорель, наводнивший шпионами Оазис. И будущее, неслучившееся будущее: полковник Бакст врывается во дворец и видит обезумевшего Алтона, размахивающего шпагой. Вот почему кардинал медлил, читал проповеди. Он не собирался убивать маркиза. Он хотел обвинить его в смерти отца, выставить все так, будто это Алтон заколол Маринка. Галль выступил бы свидетелем, а Махака наложил бы на маркиза заклятие, лишив рассудка, обратив в дикого зверя. Чтобы Бакст был вынужден пристрелить мнимого отцеубийцу.

– Перестань! – закричал Алтон. Фамильяр перестал. Изучал юношу белесыми глазами древней твари. Алтон ненавидел лису и ее патронов, прохлаждающихся во мраке.

– Почему, – спросил маркиз, – вы вмешались только сейчас?

«После речной битвы, – сказала лиса, – Улафу Усу открылся новый вариант будущего. В котором Руа разрушает башни».

Возмущение клокотало в Алтоне. Старых беспокоили только собственные шкуры, они послали на помощь тюльпу исключительно ради их спасения. Но стоило заглянуть в глаза фамильяра, как гнев рассеялся. Если Улаф Ус был хотя бы ровесником лисы, его вряд ли могли заботить политические перипетии. Он спасал себя – и он спас Сухой Город. Отсрочил неминуемый, казалось бы, финал.

«Защитите Полис», – напутствовала лиса.

На улице прогремели выстрелы. Фамильяр крутнулся вокруг собственной оси, будто охотился за облезлым хвостом… и был таков. Алтон оглянулся на трупы.

В зал вбежали солдаты под командованием полковника Бакста. За ними шли, пошатываясь, колдуны. Лица у всех были измазаны пеплом и кровью, сюртуки порваны. Гарри Придонный, почти не вылезавший из библиотек, производитель волшебных красок и лаков, Каххир Сахи с опаленными усами, Диана Гулд. Клетус Мотли в смятых, искореженных доспехах. Титус Месмер, стыдливо потупившийся. Проигравшее битву войско. Бежавшие с корабля крысы. Среди них не было Нэя, но именно голос брата услышал маркиз сквозь гомон толпы. Слова, сказанные на Дне Творца.

«Быть хорошим матросом – не фокус. В мире много хороших матросов, канониров и плотников. И так мало хороших правителей».

Алтон зажмурился борясь со слезами.

* * *

Юн Гай, старший из придворных колдунов после Четверых Старых, появился на палубе «Ковчега» из клубов дыма. Старик не стремился к театральщине, просто дым был везде.

Мгновенному перемещению Гай обучился у речных монахов-скороходов и не спешил делиться умением – вот уже двести лет. Он единственный из Совета тринадцати (а до этого Совета четырнадцати) пользовался магическими норами, но делал это не часто и был ограничен в расстоянии перехода.

Нэй перевел взгляд с грот-мачты, прошитой ядром ниже брам-рея, но пока удерживаемой от падения вантами, на морщинистое жабье лицо Гая.

– За мной?

Старик кивнул, постукивая гнилыми зубами. Съежился, когда с треском обрушилась грот-брам-стеньга и обломок упал на штурмана, сломал его пополам.

– Быстрее, Георг…

Гай был слаб. Его трясло от изнеможения. Фамильяр – некогда огромный манул – прилип к загривку старика и напоминал спасенного из воды котенка. Дух отдал свою силу Гаю, выдавил до капли. Нэй вспомнил крошечного Вийона, поместившегося на его ладони, спасшего Литу из плена островных богов.

«Чем мы отличаемся от этих богов, сделавших войну обыденностью?»

«Что значим мы двое, я и Лита, наши имена, судьбы… когда вокруг рушатся судьбы и стираются имена?»

Гай подступил к Нэю и протянул трясущуюся руку. Обыкновенно бодрый в обыденности, старик теперь выглядел на свои века.

– Пошли. Нам пора…

Краем глаза Нэй заметил испуганный взгляд капитан-лейтенанта.

– Лита, – сказал Нэй. – Ты ее спас?

– Сначала ты. Ты более важен…

– Кто остался?

– Ты и она.

– На чей корабль ты перенес остальных? Изменника Фицроя?

– Нет… в Полис. Прямо во дворец. Возьми меня за руку…

Нэй встретился с ним взглядом.

– Тебя не хватит на еще один прыжок.

«Не хватит, чтобы ее спасти».

Сверху, над гигантской паутиной, в которой застряли обрывки парусины, обломки дерева и мертвецы, стучали топоры: матросы рубили погибшие снасти. Обычные столярные топоры. А скоро зазвучат другие – абордажные. Клановцы и пираты уже лезли по спутавшимся канатам, выбрасывали крючья и багры.

– Спаси Литу, – сказал Нэй.

Гай моргнул. Трещинки на его сухой как пустыня лысине кровоточили.

– Не дури, – выдохнул старик.

Мимо пронесся книппель. Насвистывала картечь.

– Уходи и спаси ее, – сказал Нэй. – Она на «Тимингиле».

Гай попытался схватить его коричневой, в старческих пятнах рукой, но Нэй отшагнул.

– Уходи и спаси ее, – повторил он, – пока не словил животом пулю.

Тяжелое дыхание раздвигало ребра Гая. Он смотрел на Нэя слезящимися глазами. Смотрел на молодого дурня. А потом уронил руку и исчез.

Нэй распустил нить тройного заклятия, только сейчас заметив, что магической сети уже нет – только «леска», его и Литы. «Может, это и есть план Руа? Втянуть колдунов Полиса в сражение, заставить защищать свои шкуры?»

Он выудил из-за пазухи переговорную раковину. Она распалась в его ладони на два куска. Перебитая пулей, глухая и немая.

Нэй выронил осколки.

«Спаси ее».

В изорванных парусах, в клубах порохового дыма, тающих на высоте стеньг, проглянуло синее небо и воспаленное красное солнце. Нэй поднял подбородок и замер, полузакрыв глаза и чувствуя тепло обветренным лицом. Он боялся пошевелиться, боялся потерять это ощущение. «С Литой все будет хорошо».

Но как он поступит, если Гай вернется за ним? Бросит команду? Покинет судно?.. Да, он будет должен. Ради Гармонии. Ради Литы и Алтона… Или – ради себя?

Оперенные шипы зависали в воздухе, а потом сыпались на палубу. Нэй обнажил шпагу и ринулся вперед, перепрыгивая через тела и обломки. Выхватил левой рукой пистолет.

Почти сразу он оказался лицом к лицу с заросшим волосами здоровяком, опоясанным пистолетами: кольца в ушах, шрам под глазом, в руке – тесак. Нэй двинул пирата лбом в грудину, сбил с ног и выстрелил в лицо. Сделал резкий выпад – узкий клинок просадил пирата поменьше. Тот уронил саблю с широкой бронзовой гардой, сделал несколько неверных шагов назад и кувыркнулся через фальшборт, но умудрился вцепиться пальцами в брус. Кровь толчками выплескивалась из шеи.

Слева, в двух шагах от Нэя, шмякнулось тело, русая голова с чавканьем треснула.

Нэй увернулся от иглы падальщика, отразил второй удар ребром шпаги, попятился, подопнув чью-то оторванную голову, сделал ложное движение, взвился навстречу и рассек дряблое горло. Тварь раскинула лапы, покачнулась и рухнула на спину. «Отправляйтесь в брюхо Речной Змеи, своей мамаши!»

Одному клановцу Нэй вогнал клинок в желтый глаз (показалось: точно в вертикальный зрачок), другому пронзил грудь, третьему послал пулю в голову.

Он злился. О Творец, он злился на… Гармонию. Теперь, когда ему снова было не все равно, жив он или мертв, чаша весов склонилась в сторону черной глубины… Нет, он не вправе сомневаться… он…

Он колол.

Резал.

Стрелял.

…глухо щелкнул курок. Пусто.

Нэй тряхнул головой и сунул пистолет в кобуру.

Закричал пехотинец. Из живота у него торчала длинная, как стрела, игла. Пехотинец упал на колени, и другая игла вонзилась ему в глаз. Оставшийся глаз застыл, омертвел.

В три стремительных шага Нэй приблизился к клановцу, чьи иглы оборвали жизнь пехотинца, и поддел его шпагой, так что острие вошло под нижней челюстью и проклюнулось из затылка. Тварь отрыгнула болотной слизью.

Нэй бросился туда, где рубились гренадеры, но справа вырос и надвинулся новый противник.

Холодный немигающий взгляд. Расшитый серебряной нитью камзол, золотая краска на костяных наростах черепа. Клановец был из важных, возможно, главный среди змееподобных.

«Сюда, уродина, ближе, не стесняйся».

В одной лапе падальщик держал саблю с широким хищным клинком, в другой – дубину из китовой кости; покрытое иглами навершие блестело от крови. За уродиной шлепали две твари поменьше – с копьями, похожими на бивни нарвала. Телохранители вожака. Тот показал им жестом: этот мой. И набросился на Нэя с яростным шипением.

Колдун уклонился от просвистевшей дубины. Клановец махнул саблей. Нэй отскочил. Противник шатнулся вперед, отбил выпад Нэя: шпага отлетела в сторону, ее едва не вывернуло из рук колдуна.

Они затоптались на палубе. Переступали по облакам и трупам. Падальшик взревел и замахнулся дубиной. Иглы царапнули по обломку мачты. Клановец саданул саблей. Ему недоставало точности. А вот скорости – вполне. Нэй едва успевал парировать и уклоняться. Этот падальщик явно не разделял медлительности своего племени.

Грянула сабля. Ухнула дубина. Нэй возвратил удары, но продолжал пятиться.

Клановец рубил сверху вниз, дико, с размаху. Нэй упирал на колющие удары. «Убивать острием» – как сам учил Алтона. Нэй все больше увертывался: не хотел сломать шпагу.

Падальщик полосовал воздух. Нэй отступал, оценивая свои шансы. Если уколоть в голову или грудь – тварь, скорее всего, зарубит его встречным ударом. А два трупа – хорошо, только когда среди них нет твоего тела.

Нэй во что-то уперся ногами и вынужден был отразить удар. Клинки встретились с гулким лязгом. Шпага выдержала, но Нэй припал на правое колено.

Клановец вскинул дубину над головой. На миг замедлился в мертвой точке.

Нэй распрямился спущенной пружиной и точным выпадом уколол клановца в лапу. Тут же нырнул под саблю, извлекая из раны гибкую сталь, оказался за спиной твари, обхватил змеиную шею шпагой, лезвием под острый подбородок, свободной рукой поймал конец клинка и потянул на себя.

Визг оборвался булькающим свистом. Из рассеченного до позвоночного столба горла хлынула желтая, как гной, кровь. Голова падальщика дернулась влево, но уже не по вине Нэя – в нее угодила картечь.

Нэй оттолкнул мертвую тварь и крутанулся на каблуках. Телохранители клановца валялись на палубе среди других тел. Пехотинцы и матросы оттеснили врага к борту, сбрасывали в воду.

Нэй тряхнул левой рукой. С пальцев, рассеченных о клинок собственной шпаги, сорвались темные капли крови. Он сжал кулак. Сунул шпагу в ножны и перезарядил пистолет. Поднял дулом вверх. И, пошатываясь, пошел прочь.

«Надеюсь, ты ее спас, старый пердун. Иначе я доберусь до тебя, дойду по воде аки посуху и придушу вот этими руками».

Прежде чем спуститься в каюту за автоматом, колдун остановился около лейтенанта, привалившегося плечом к трапу: распахнутые оглушенные глаза, кровь на чулках, башмаках и кафтане.

Лейтенант беззвучно шевелил губами.

– Говори, – сказал Нэй.

– Это… я думаю… я…

– Что?

– Это… искупление за… прошлые ошибки….

Нэй осмотрел залитую кровью палубу. Дернул плечами.

– Похоже, мы только и делали, что ошибались.

* * *

– Драпают гады! Бей их! За Гармонию! За Полис!.. Бей-добивай!

Билли размахивал топором, но уже для вида: враги не лезли в порты, не карабкались по снастям и не слетали на палубы. Отступали. Прыгали обратно на трирему, падали в воду… ага, драпали. Здесь им дали отпор. Эт-точно.

По черному корпусу лилась кровь, пузырилась в швах у ватерлинии. Трирема чадила черным дымом.

Ужасно болели руки. Билли выронил топор. С него хватит. Пускай кромсают и добивают другие.

Кто-то хлопнул его по спине. Билли повернулся – все гомонили и обнимались, поздравляя друг друга, даже офицеры, – и увидел закопченное, свирепо улыбающееся лицо капрала.

– Молодец, рыжий! Но рано зевать. Сейчас вжарим сволочам из пушки, чтобы закрепить. Размажем как соплю. Только расчистить надо… Давай подсоби с ранеными.

Билли кивнул:

«Роха, ты здесь?»

«Друг?»

Роха молчал. Билли надеялся, что это из-за того, что друг доволен, как все обернулось. Как Билли за него отомстил.

Билли взял раненого под мышки и волоком потащил к люку. У матроса было изувечено бедро – его разодрало обломком дерева. Он постанывал и страшно закатывал глаза.

Одни раненые лежали на рундуках, там их резали и зашивали, другие – на полу. Яблоку негде упасть. Раненые извивались, выли, скулили. В полутьме шевелились полные боли глаза, похожие на икру крупной рыбы; неверно светили, покачиваясь на крюках, лампы. Люди в кожаных фартуках орудовали пилами. «Бинты закончились… – бормотал кто-то невидимый, – и тампоны… ничего нет». В лазарете тошнотворно пахло дерьмом и внутренностями. Билли вырвало. Он полез наверх, заглатывая воздух с привкусом тухлой крови.

Он спустил в орлопдек пехотинца, которому оторвало левую кисть. Несчастный кричал, кричал, кричал.

Он поднялся и вернулся с юнгой, в лице которого копошились, точно личинки, щепки.

Он помог спуститься в лазарет командиру батареи. Молодой лейтенант получил пулю в плечо.

Перетащил канонира, лишившегося обоих глаз. Канонир вопил громче всех.

Приволок мертвого, как оказалось, матроса без ног.

Матроса с покалеченными во время отдачи пушки ногами.

К люкам трапов вел кровавый след.

Офицеры помогали артиллерийским расчетам: откатывали пушки, заряжали, накатывали… Билли остановился, глядя на Макграта. Тот раздул запасной фитиль, наклонился над пушкой, прищурился, выцеливая в черный вражеский бок.

Билли отвернулся и наткнулся взглядом на трап, уходящий наверх, на палубу второй батареи, а там будет еще один трап, ведущий еще выше – к огромному открытому небу, к…

Билли прошел мимо деревянных переборок, за которыми прятались парни (трирема вяло постреливала), мимо матросов, налегающих на помпы, и стал подниматься по трапу. Роха говорил, что наверху хуже, но Билли больше не мог оставаться в гигантском гробу. Хотелось снова увидеть солнечный свет. Сильно-сильно. А там – хоть ядро в голову.

«Уберемся-ка мы отсюда, дружище», – сказал Роха. Или не Роха, кто разберет.

Тусклое, в пленке облаков, солнце ослепило Билли. Черные паруса и черные флаги оглушили. Они были всюду – над плохими кораблями и над хорошими, без мачт и парусов. Билли выпучил глаза: огромный желтый скелет, который был не только скелетом, но и кораблем (он как бы прорастал из деревянного корпуса), разрывал хороший корабль, лакомился его внутренностями.

Билли отвернулся, чтобы не видеть этого. Он крался вперед. Палуба была полита чем-то черным и липким. Смола? «Какая смола, дурень! Кровь это!..» Кровь налипала на босые ноги, хлюпала между пальцев. Билли переступил через оскаленного мертвого матроса; кровавая волна полоскала волосы трупа.

Капеллан стоял на корме с раскинутыми руками, будто распял себя без креста. Он обернулся на звук шагов, и Билли увидел его безумные мутные глаза.

– Крылья! – прокаркал священник. – Черные крылья над рекой! Преклонитесь перед черными…

Билли прихватил его за сутану на спине, другой рукой подцепил между ног и кувыркнул через борт.

«Черные крылья убили Роху. Плохие крылья».

Легкие Билли горели огнем. Звякали пули, гудели ядра. «Сейчас мне оторвет голову, как Рохе, или клюнет пулей, или ужалит щепка… огромная деревянная оса». Билли представил тонкую пластинку дерева, с прозрачными крыльями и красными глазками на острой стороне.

Ядро угодило в пехотинца, заряжающего мушкет, и бедолага разлетелся на куски. Стрелки выждали, распрямились, прицелились, выстрелили по триреме и присели за сетки.

Билли повернулся на другой звук. Дробный стук – будто мушкеты беспрерывно били один за другим.

Но стрелял один человек. Из одного мушкета. Билли никогда не видел такого оружия: больше железное, чем деревянное, не только приклад, но и две рукоятки, одна кривая и железная, короткий ствол.

Странный мушкет бился и плевался огнем в руках колдуна… Георга Нэя. Того, кто увез Литу за стену.

Выстрелы слились в протяжный стрекочущий шум. Этот раскаленный звук околдовал Билли: во все глаза смотрел он на колдуна, на человека в черном сюртуке, без шляпы, с половинкой уха в корке запекшейся крови. Забыл о вражеских пулях и обломках. Щепка вырвала клок ткани из штанов Билли, дробинка обожгла щеку раскаленной бритвой, пуля просвистела в футе от головы.

Странный мушкет пусто смолк. Это расстроило колдуна, потому что он свирепо схватился за кривую ручку, вырвал ее из мушкета и отшвырнул.

Корма триремы удалялась, трещали сцепившиеся носы.

Ядро откололо кусок эзельгофта, и паскудный обломок полетел вниз, сквозь порванную сеть. Увернуться Билли не успел.

* * *

У «Ковчега» не осталось мачт, лишь огрызок грот-мачты. Пираты и падальщики отошли, выжидали, били с расстояния.

Причина была ясна как день. Или, скорее, черна, как жирный смолистый дым, поднимающийся над горящей триремой, что дрейфует в абордажной сцепке с «Ковчегом». Два полумертвеца, одного из которых вот-вот разорвут гнилостные газы.

– Рубите сцепки! Надо отпихнуть эту падаль! Рубите!

Все реже звучали выстрелы. Вражеские ядра сделали свое дело: искалеченные и разбитые пушки, искалеченные и разбитые люди, паруса рухнувшей бизань-мачты занавесили порты.

Над триремой жадно плескалось пламя. В клубах грязного дыма трещал и чавкал рангоут, запальными шнурами горели тросы и канаты. Нэй видел, как бросаются за борт, в запруженную обломками воду, в красную реку пираты и сектанты, и уже не разобрать, кто есть кто: тела до того обожжены, что черная кожа местами побелела от жара.

«Когда огонь доберется до порохового погреба – пламя рванет вверх гигантским голубем, в которого верит извращенец Галль…»

Нэй брел по разрушенному шкафуту. В провале палубы виднелись трупы, которые уже никто не убирал. Живые прятались за остатками рубки: сидели, лежали. Из люка показался старший плотник. Согнулся в три погибели, комкая в руках шерстяную шапочку, простуженно заговорил:

– В трюме четыре фута воды… плохо дело…

Нэй кивнул: «Мы тонем. А эти горят».

– Пробоины по ватерлинии, много… помпы не справляются… водолаз не вернулся…

– Сколько у нас времени?

Плотник пожал плечами.

– Продолжайте латать и откачивать.

– Слушаюсь.

Взгляд Нэя тянулся к пылающему кораблю. Огонь ревел так, будто ураган рвал огромное знамя. Над палубой бушевал черный вихрь – разрастался, ярился. На руины «Ковчега» густо сыпал пепел.

Дым жертвенника. Инферно, дьявольский огонь, и суматошные тени в нем.

Нэй остановился над мертвым матросом. Молодой парень с круглым, черным от пороха лицом и грязными рыжеватыми волосами. Весь в засохшей крови. Свежая кровь капала с кончика мясистого носа.

Матрос неожиданно открыл глаза.

– Живой? – Нэй присел рядом.

– Да… только голова…

– Как звать?

– Билли Коффин… сэр…

– Как? Погоди… ты – друг Литы? – Нэй чуть не сказал «жених».

– Ага… – Парень сел и осторожно коснулся слипшихся от крови волос. – Как у нее дела?

Вопрос был настолько не из этого удушливого, застывшего, растрепанного в лохмотья дня, что Нэй увяз в нем:

– Что? О чем ты?

– У Литы все хорошо? – простодушно спросил парень.

– Она в безопасности, – сказал Нэй. Хотел бы он в это верить.

Колдун встал и нерешительно двинулся прочь. Его шатнуло, и он схватился рукой за трос, туго натянутый в пустоту небес, – куда ведет, к чему крепится?

– «Повелитель рек» сдался, сэр…

Нэй даже не обернулся. Кто это сказал? Капитан-лейтенант? Старший боцман? Мертвый Лидс?

Остановился. Надавливая носком на задник, он снял сапоги. Пошел босиком.

Столб огня. Всполохи пламени. Султан черного дыма.

С подветренной стороны тянулся багровый горизонт, черные паруса, искалеченные корабли. «Крапива» уходила от корабля-монстра на тех парусах, что остались, а осталось немного: рухнувшая грот-мачта обрубком тащилась следом. Флаг с символом Гармонии трепался на верхушке бизань-мачты.

«Гармония…» Нэй силился вспомнить, что это значит.

Он вспомнил лицо маркиза Алтона, которого так и не обнял – как младшего брата, как друга… На свадьбе которого уже не побывает…

Вспомнил отца. «Я сходил с ума по твоей матери, – сказал герцог Маринк после возвращения Нэя из Калькутты; они сидели в кабинете милорда, как в тот раз, когда Маринк попросил присмотреть за Алтоном, как тысячу раз до этого, но уже по-новому: Нэй сказал, что знает о письме Сорелю. – Связь с ней ранила герцогиню, но я ничего не мог с собой поделать. Твоя мама была особенной. Ее красота поблекла, но она страстно меня любила… Я потерял обеих…»

«Потерял», – подумал Нэй, и слово, одно-единственное слово, покатилось в пустоте.

Он закрыл глаза и увидел Литу. Как она просыпается в его кровати в калькуттском гостевом дворце, садится и потягивается всей спиной. Как улыбается – сначала Вийону, который свернулся клубочком у нее в ногах, а потом ему, Нэю, улыбается испуганно и сладко, обнаружив Нэя в своем утре, в своей жизни и робко обрадовавшись этому…

Он протягивает руку, чтобы коснуться ее лица.

И время застывает.

* * *

Соседний корабль взрывается.

Трирема превращается в громадный черный гриб. Багровая крутящаяся пелена заволакивает небо.

Нэй смотрит на умирающие остатки союзной эскадры, в сторону Полиса, уверяя себя, что Лита спаслась.

Кончиками пальцев касается ее лица.

Время застывает без всяких заклинаний.

Уильям Близнец говорил, что есть часы, которые расщепляют время: тянут одну секунду годами… или отматывают назад…. Не смерть ли это – черный циферблат?

Близкая, горячая, кипящая смерть швыряет Нэя в самое начало.

…и вот он – пульсирующий комок внутри материнской плоти, под колоколом ее сердца, ее кровь питает его, ее силы – его силы, ее магия – его магия…

…вот он – всхлипывающий комок на холодной кровати в пустой комнате, десятилетний сирота, прижимает к груди хитиновую трубку, переговорную спираль, и знакомый голос шепчет из устья…

…вот он – комок страхов перед дверью высокой башни, стучит, и старая, обитая железом дверь распахивается, и на пороге – высокий, почти как башня, колдун, вокруг шеи которого кольцом свернулась змея….

…вот он…

…вот она…

…вот они…

А потом – прыжок, возвращение. Стрелки останавливаются, стекая в огонь.

Он снова думает о Лите. О своей и ее крови, которая могла стать чей-то кровью.

«Сейчас я засну, засну надолго, но когда твоя душа полетит над Рекой, когда глаза птицы, повинуясь твоей колдовской воле, всмотрятся в глубокую воду…»

Он встречается взглядом с Рекой.

«Обнимешь меня крепко-крепко, когда все закончится».

– Девочка моя, – произносит Георг Нэй, и рой горящих обломков сметает его с верхней палубы.

* * *

Услышав, что гвардейцы во главе с полковником Бакстом скачут из казарм в сторону дворца, Томас Дамбли понял: план заговорщиков провалился. Герцог выжил – мерзавцы всегда выживают. Впрочем, план был дерьмом. Голубиным пометом.

Удивляло казначея лишь собственное равнодушие. Его рука, отпирающая ящики стола, не дрожала, и настроение было каким-то странно приподнятым, как в преддверии большого праздника. Он покинул особняк министерства, кивнул на прощание секретарю и, попросив его не ждать, отправился в дом зятя, серое здание юридической конторы.

На соседней улице гремели выстрелы. Проскакал конь без всадника, с крупом, усеянным красными точками. Поперек проспекта прополз окровавленный служка. Сабля изувечила ангельское личико. Кардинал, старый извращенец, подбирал себе самых красивых мальчиков.

За садовой решеткой Дамбли приметил здоровенную крысу. Она встала на задние лапки и провожала казначея взглядом черных бусинок.

«Угадала духовного брата, а?»

Проходя мимо колодца, Дамбли швырнул кожаный портфель в каменное жерло. Сколько судеб разом ушли на дно! Без ноши стало еще легче, еще веселее.

– Ты слышал? – воскликнул, высовываясь в коридор, зять. – Полиция ворвалась в Церковь Распятого! Они хватают монахов и клириков. Говорят, Галль убит.

– Туда ему и дорога, – ответствовал Дамбли, поднимаясь по лестнице.

– А чего ты дома в такую рань? – спросил зять в спину.

– Устал что-то. Надо отдохнуть.

Пресекая расспросы, казначей юркнул в кабинет на втором этаже и заперся. Вынул из шкафа хрустальный бокал, бутылку, налил себе виски. Разломил ампулу. Посмаковал янтарную жидкость, проглотил. Яд почти не портил вкус. В животе поселилась теплота. И солнце, проникая сквозь шторы, приятно согревало лицо. Дамбли расстегнул сдавивший кишки ремень, расслабил воротник. Сел в кресло напротив окна. Положил ногу на ногу, покачивал ступней, словно слышал музыку.

Так, возвращаясь с рыбных складов, любил сидеть у окна его дед; правда, в той хибаре не было ни штор, ни стекол, ни виски, и спали они в ящиках, выстеленных прелой соломой. Но хорошо же спали, крепко, дурные сны не мучили, как сейчас.

А рыбацкого мальчишку поманила фантомная лестница, и всю свою жизнь он карабкался по перекладинам – из родительской хижины выше, выше. И вот лестница закончилась. Пройденные перекладины сгнили и рассыпались. Не слезть – только спрыгнуть можно.

Без разницы, кто победит, Руа или Маринк. Рыбаки обречены. Пули или туберкулез – их смерть будет болезненной и пустой. А если ничего нельзя изменить, к черту речному печаль!

Дамбли салютовал бокалом солнечным зайчикам и своим предкам. Снаружи раздались крики, застучали по мостовой подкованные копыта. Всадники, не нашедшие казначея в министерстве, скакали к юридической конторе. Томас Дамбли улыбнулся хитро. Он снова всех переиграл.

Бокал выпал из ослабевших пальцев и разлетелся на осколки.

Внизу звякали алебарды, зять горланил истошно. А Дамбли было плевать. Дамбли умер.

* * *

В три пополудни в импровизированный лагерь рыбаков нагрянул глашатай. Джиа Бабби с неохотой отлипла от бумаги: она исписала сорок страниц и не намеревалась прерываться. Глашатай потребовал для беседы представителя Совета Кольца. Единогласно выбрали Альпина. Отца Литы увели в кронверк. Он вернулся через полчаса, взбудораженный.

– Нас пустят в город! – объявил Альпин. И стал инструктировать, как именно должны входить рыбаки в Оазис, но его никто не слушал. Люди обнимались, плакали, хлопали друг друга по плечам. Мальчишки побежали в деревню за спрятавшимися соседями.

Через час ворота отворились. Процессия двинулась мимо караула. Поначалу скептики ждали залпа из пушек, но стража просто смотрела на оборванцев, пересекающих границу. На старух, несущих котомки. На женщин, прижимающих к сердцу детей.

Джиа шагала со всеми и разглядела возле таможенной будки угрюмого начальника полиции. Кнутмастер Серпис глядел на голодранцев так, будто воочию лицезрел конец своего привычного мира. В какой-то мере так оно и было.

Скрипели ободья и рессоры. Рыбаки шли, шли, шли. Шли ослики, перевозящие в телегах инвалидов. Шел, сторонясь знакомых, однорукий провокатор Джаред. Шел растерянный и униженный адмирал Крэдок. На широкой груди позвякивали ордена. Львиная грива торчала во все стороны. Командующий союзной армией бежал с «Гармонии» со словяками, но лодка причалила не в порту, а у пристани около Навозного рынка. Крэдок был вынужден идти домой вместе с голытьбой. Ему хотелось провалиться сквозь землю от стыда. Как назло, могучая фигура Крэдока выделялась среди малорослых рыбаков. По дороге ребятишки очистили его карманы, но адмирал не заметил пропажи денег и серебряных часов.

Джиа глазела по сторонам, впитывая увиденное. Лица людей, впервые входящих в ворота. Распахнутые в изумлении рты. Раздувающиеся ноздри: незнакомые запахи будоражили нюх.

Дети зачерпывали воду и пили из фонтанов. Баба сходила по нужде на тротуар. Ослики топтали газоны, щипали травку. Горожане, покинувшие уютные гостиные, наблюдали безмолвно, как мимо их нарядных домов прет нескончаемое полчище.

И Джиа, будто бы впервые увидела чинные улицы и роскошные парки Оазиса, подняла к небу руки и рассмеялась от переполняющего счастья.

* * *

Лита поняла, когда не нашла Нэя на другом конце нити. Когда Вийон сорвался с плеча, ринулся по лестнице, и она выбежала за ним из каюты. Следом, ругаясь, волочился Юн Гай; колдун появился на «Тимингиле», чтобы забрать Литу в безопасное место.

Она поняла. Но принимать отказывалась.

Ошметки парусов оглушительно хлопали на ветру. Свистели пули, ядра потрошили бок тонущего «Зифа». Все перемешалось: ладьи с медвежьим гербом царицы Чернавы, пиратские баркалоны, калькуттские корабли, которые застряли в болоте сражения и не сумели уйти за командующим Пурушоттопханиндрой.

Над накренившимися мачтами чернел столб жирного дыма. «Ковчег» горел. Но это еще ничего не значило! Нэй спасся с острова летающих повозок! Он победил ужасного Рыбака, с ее помощью, конечно, но победил!

Лита поскользнулась на крови. Поискала глазами, увидела в чаду Вийона. Дух сидел на раскаленном пушечном стволе; канониры лежали рядом бесформенной грудой. Вийон повернул мордочку. Его взгляд, осмысленный, горький, был красноречивее слов. В этом мире миссия фамильяра завершена. Он не спас хозяина. Теперь он должен проводить его душу на ту сторону Реки.

Вийон нырнул в воду.

– Нет! – прошептала Лита. – Нет, нет, нет!

Она мотала головой, закрыла ладонями уши, но грохот, скрип, вопли вспахивали мозг. Ринулась к фальшборту, словно намеревалась сигануть за Вийоном в пучину.

Нэй не мог так поступить. Он втянул ее во все это, влюбил в себя, он обязан ей жизнью! Он и есть ее Гармония.

Лита вспомнила, как они покидали храм Чрева Кита. Големы гребли, Нэй сидел на корме гондолы, втирая в раны фамильяра вонючую мазь. На миг их взгляды пересеклись, и Лита подумала: «Я еще долго не избавлюсь от этой жабы».

Она закричала.

– Он мертв, – сказал Юн Гай. Старик пошатывался, его потрескавшаяся кожа выделяла алую росу. К загривку прирос обессиленный манул. – Мне очень жаль.

– Ты врешь! – прошипела Лита. Вцепилась в переговорную раковину. Хитиновая трубка молчала.

– Убери свои грязные лапы!

Юн Гай уронил руку.

– Я пытался перенести его во дворец.

– Плохо пытался!

– Он велел спасать тебя. Он отдал жизнь, чтобы выжила ты.

– Я не просила!

Гай вновь попытался обнять Литу. Она увернулась:

– Прочь!

Вздохнув, старик растворился в дыму.

Лита смотрела на гибнущую эскадру. Политая кровью палуба ходила ходуном, но если бы под ногами был гранит, он бы тоже дрожал. В паутине снастей опасно качалась сломанная стеньга. Пусть бы соскользнула и пронзила Литу насквозь!

Лита выпятила грудь, умоляя о пуле, которая уняла бы боль. Она представила себя гипсовой скульптурой, пустышкой, напичканной пчелами. Множество пчел внутри – это души, ведь у тех, кто родился в Вагланде, сотни душ.

Голос мамы докатился из прошлого:

«Мы переполнены душами, мы становимся цельными, когда нас любят».

Но Литу больше никто не любил. И незримые пчелы хлынули из пробоины, она расщепилась, она стала сразу всем.

Она стала птицами.

Пернатая ярость обрушилась с небес. Чайки и альбатросы пикировали на клановцев. Клювы впивались в чешуйчатые морды. Желтый гной брызгал из ран. Свирепое птичье облако похоронило под своей массой галеру и кормилось визжащими рептилиями.

Лита стала слонихой.

Лилу, подаренную великим Пандеем, перевозили на спардеке «Повелителя рек». «Повелитель», как и флагман «Гармония», уже полчаса как были захвачены пиратами. Лилу вышибла лбом прутья решетки и вырвалась на свободу. Трубный рев огласил плавучую крепость. Лита была погонщицей, она смотрела из глаз слонихи и вела огромное животное в бой. Пираты открыли огонь, но мгновение спустя громадина смяла их ораву. Ноги-колонны топтали врага. Лилу не ощущала боли, не ощущала арбалетных болтов и копий, застрявших в туловище.

На пути возникла толстуха в накидке из шкуры селки. Она кричала, скаля зеленые зубы, и потрясала секирой. Лилу разбросала телохранителей. Морщинистый хобот оплел толстуху, поднял над схваткой и раздавил. Кровь полилась на запрокинутые лица пиратов. Лилу отшвырнула труп, и он повис, запутавшись в такелаже.

Затрещали мушкеты. С каждым попаданием слониха двигалась все медленнее, слабела, однако старалась утащить за собой как можно больше врагов. Она умирала, но Лита не нашла в себе ни жалости, ни сострадания.

Лита была крысой. Старая крыса, родившаяся в смрадных недрах «Голодного», отгрызла тлеющий фитиль и посеменила, уклоняясь от подошв. Костлявые лапищи исполинского скелета разламывали «Речного пса», будто он был сделан из печенья. Крыса юркнула в трюм, пересекла лазарет, где доктор резал пилой по бедру подвывающего сигнальщика.

«Дотла», – прошептала Лита.

Крыса нырнула в пороховой погреб.

Взрыв ошеломительной мощи всколыхнул Реку. Разметал тендеры и галеры, заставил накрениться лишившегося мачт «Дамбли». Корабль-монстр треснул пополам, потонул в огненной вспышке. Позвоночник чудовища прошиб палубу и вылез наружу, скелет из дерева и китовых костей забил кулаками по воде в предсмертной агонии.

Лите было мало.

Она хотела, чтоб Река стала красной. Чтобы Мокрый мир не отмылся от крови Георга Нэя.

Горе перекраивало саму суть Литы. Любовь дочери рыбака Альпина и вагландки заменила настой из водорослей, который пила мама-рандэрэ, чтобы пробудить звериную природу.

Лита превратилась в духоловку, пульсирующую мраком. Она зарыдала и выблевала тьму.

И тишина воцарилась там, где только что рокотала война. Вопли, рев огня, свист пуль, лязганье абордажных сабель – все замолкло. Чугунные шары остановились в воздухе. Замер в прыжке молодой пехотинец с вытекшим глазом. Застыли паруса, капли крови, летящие щепки, клочья и витки дыма.

Среди этого ада лишь Лита шевельнулась, приоткрыла глаза, контуженная тишиной.

Вокруг нее плавали призраки. Серебряные нити соединяли их пуповиной с матерью. С Литой. Они висели в воздухе, захламленном свинцом и окаменевшими брызгами. Они смотрели на Литу с почтением, но и с опаской.

Подмастерье Нэя вспомнила видение, посетившее ее на атолле в северных водах: черные волны иной Реки, состоящие из гладких извивающихся угрей. Как они корчились алчно, желая вылиться в мир живых и пожрать штиль, ясное небо, сам горизонт.

Нечто злобное, жадное, но и трусливое читалось в полупрозрачных лицах порождений тьмы. Сквозь зыбкие очертания проступали черные ветви дыма и горошины пушечных ядер.

Лита узнала седовласого матроса: смерть наградила добряка Томаса чертами хищной рыбы. Правее болтался, не доставая каблуками до палубы, капитан Джорди Каллен, а с ним чернокожие речники Эмек и Ндиди. Косички гадюками копошились вокруг головы Веноны Банти. Батлер тоже была внутри Литы и тоже пришла по ее зову! Это ведь она всех их вызвала в своем гневе!

Мертвецы ждали. В их полых телах, как в аквариумах, скользили длинные угри. Недобро сверкали глаза. Смотритель маяка («ффамп-ффамп»), охранник, убитый Литой в крепости Феникса, госпожа Борэ. Кого там только не было!

Там не было Георга Нэя.

– Вы повинуетесь мне? – спросила Лита.

– Мы – твои рабы, – ответил хор.

– Почему?

– Потому что мы боимся тебя.

То был страх посаженного в клетку зверя перед плетью дрессировщика. На миг Лита даже забыла, зачем пригласила мертвых из немыслимой темноты.

– Почему вы меня боитесь?

Ответила ей Венона. Красивое лицо северянки посерело, угорь бился в ее черепе, тщась вылезти.

– Ты – некромант. Ты – погонщик мертвецов.

– Вы ошибаетесь.

Венона облизала губы.

– Прикажи, – попросил капитан Каллен, на чьем когге Лита и Нэй попали в столько передряг.

– Выпусти нас порезвиться, – проворковала госпожа Борэ, исхудавшая во мраке.

Лита кивнула.

– Убейте их, – сказала она тихо. – Фас.

И свист, грохот, визг вернулись, оглушив. Ядра посыпались на «Мораг», дым окутал бригантину мятежников, остатки союзной флотилии рявкнули огнем. Плевались свинцом мушкетоны, дробь увязала в мышцах, а топоры в черепах. Лита моргнула, стряхивая ресницами две крупные слезы. Она заметила юнгу, режущего клинком трос, название которого не знала, и не было Нэя, чтобы он ей подсказал.

Лита пошла, маневрируя меж трупов.

– Мне нужен твой нож.

Юнга, кажется, различил в ее глазах нечто такое, что не решился перечить. Сунул нож рукоятью вперед и поспешил убраться с палубы. Лита взглянула на свое отражение в лезвии. Карие глаза почернели. Она не сомневалась, что при хорошем освещении увидела бы в них угрей и мертвецов.

Лита поднесла нож к шее.

«Ты можешь быть кем угодно», – учила мама. Лита хотела одного – стать женой Георга Нэя.

Она зажмурилась и отрезала себе мочки.

* * *

Вода. Холодная вода. Мешанина обломков, канатов, трупов. Кровь разматывается алыми лентами. Надо схватиться за доску.

Но вместо этого Билли цепляется за мысли о Нэе. Нэй смелый. Нэй хороший, хоть и украл Литу. Значит, Лите с ним хорошо. Значит, Билли будет хорошо и нехолодно, если думать о Нэе.

«Очнись, дружище. Очнись, или тебя изобьют».

Билли разлепил веки. Мир свалился набок. Кирпичная кладка, залепленные рыбьими пузырями окна – все опрокинулось. В груди саднило. Дышать было трудно. И лицо будто увеличилось вдвое, и раны подергивают там, где впились деревянные занозы и дробинки, и шишка выросла на темечке.

«Мне больно, Роха».

«Это не беда. Это пройдет».

Хотелось бы верить. Билли пошевелился. Штаны были мокрыми насквозь, значит, Река ему не приснилась, он правда был в воде. Потому что большой корабль взорвался. Все погибли, а Билли выжил. Зачем он выжил?

На голом полу вокруг Билли валялись тела. Ходили люди в стальных кирасах, пинали ногами раненых. Спрашивали о чем-то на языке, который Билли не понимал.

«Где я?»

«В плену, дружище. Тебя выловили и привезли в их город».

«Это плохо».

«Главное, что ты жив».

«Почему?»

Роха промолчал. Билли думал: почему же это главное? Разве не лучше было бы, чтобы выжил Нэй?

Билли заплакал.

Кто-то вцепился ему в плечо. Он увидел чешуйчатую морду, дыры вместо носа, бугры, желтые глаза с кошачьими зрачками. Раздвоенный язык лизал ядовитые клыки. Ящерица, которая ест девочек, очень сердилась и что-то кричала. Может, она знала, что Билли во время абордажа зарубил такую же ящерицу топором. Может, та, вторая ящерица была родственницей этой… Стоило ли ему извиниться? Он предпочел стиснуть зубы.

Билли дернули и заставили сидеть прямо. Из-за этого мир вернулся в правильное положение. Хотя что правильного в трупах, в злом крике, в смерти Нэя?

– Нэй… – пробормотал Билли.

Его ударили по щеке. Он ничего не почувствовал. Щека словно принадлежала кому-то другому.

– Нэй, – упрямо сказал Билли. У него не было оружия, кроме этого грозного имени.

– Нэй? – переспросил падальщик, отклоняясь. – Георг Нэй?

Билли закивал так энергично, что шея заныла.

– Вы знаете Нэя?

Ящерица ускакала к пиратам, жующим поодаль табак. Те выслушали, зашептались. Через миг новые грубые руки схватили Билли и поволокли из комнаты с мертвыми и умирающими наружу.

Это место встревожило Билли. Оно было дурным. Тесная улица поднималась на холм, сверху текли бурые ручейки. Накрапывал ледяной дождь, скрипели ставни. Дома справа и слева почернели от сажи. Но не грязь испугала рыбака, а тьма, сгустившаяся в проулках, и зловонный туман, и крепостные стены, проглядывающие внизу.

Билли мог идти самостоятельно, но конвоирам доставляло удовольствие тащить его, отвешивая оплеухи и пинки. Он стонал, не успевая объяснить про боль в груди. Босые пятки шлепали по лужам.

Улица карабкалась к дому с такими узкими окнами, что в них и голову не просунуть. Однажды Билли застрял в щели забора, и все смеялись. В эти окна он бы и не полез.

Пират в кожаной жилетке скрылся за двустворчатыми дверями. Билли ждал. Капрал Макграт говорил, что убитых нужно сразу, не жуя сопли, выбрасывать в окошко, но у Билли не получалось. Мертвецы толпились внутри него. Роха, Одноглазый Аль, сам капрал Макграт, и пороховой юнга, и парнишка с заячьей губой, просто хотевший к маме, и Нэй с железным мушкетом.

Чтобы не молчать – от молчания становилось страшно, – Билли собирался было поведать пирату, что у него есть друг и у друга тоже много наколок. Но кожаная жилетка крикнул из дверей:

– Введите Нэя!

Билли толкнули в спину.

Просторное темное помещение пахло мойвой. Аромат напомнил о доме и немного успокоил. Из-за стола поднялся мужчина в дымчатых очках, лысый, с очень большим животом. Билли невольно задержался взглядом на еде, на тарелках, полных фруктов и мяса, на остатках поросенка. В желудке не то что заурчало – загудело. Билли сглотнул.

У камина сидел, упершись локтями в бедра, брюнет в шляпе и красивом черном сюртуке. Он смотрел на Билли как-то устало, зато без ненависти. И лысый скорее был озадачен, чем свиреп. Пусть он и был одет не так дорого, как утомленный господин, а как простой рыбак, он производил впечатление вожака. Наверное, он был самым главным из плохих ребят.

«Ты абсолютно прав, дружище. Он – главный, его зовут Руа, мы слышали о нем от капитана, помнишь?»

«Руа, – кивнул своим мыслям Билли. – Король плавучего острова. Выходит, я сейчас на нем?»

Нет, Лита будет поражена, услышав о приключениях Билли. Еще бы суметь все рассказать…

– Ты не Георг Нэй, – заключил лысый после недолгого разглядывания пленника.

Брюнет надул щеки и выдохнул, аж губы затанцевали. Точно так же гримасничал Альпин, услышав от Билли какую-нибудь, по его мнению, глупость.

– Он не Нэй, – подтвердил брюнет.

– Кто же ты, рыжий парнишка? – спросил лысый, улыбнувшись Билли.

– Я – Билли Коффин. Я заряжаю и стреляю.

– Ты речник, да? – Взгляд вожака был мягким, беззлобным. Билли расслабился. Набрал полные легкие воздуха, но закашлялся от резкой боли в ребрах. Совладав с приступом, он просипел:

– Я – рыбак.

– Значит, труженик. Что ж, Билли, мы рады с тобой познакомиться. Мое имя Балтазар Руа. Я, выходит, король этого острова.

В поклоне вожака чувствовалась насмешка. Брюнет словно мучился от несварения. Или собрался блевать, как Роха при жизни.

«Я ему не нравлюсь», – понял Билли. Он привык, что не нравится людям без всяких причин. Красный крест, метка, альбатросов позор – все как говорила Лита. Билли потрогал невидимый знак на саднящей груди.

– Мистер Коффин, – пропел Руа. – Вы упомянули имя Георга Нэя. Вы были знакомы?

Слова брыкались, как необъезженные жеребцы, не давались Билли. Он впервые разговаривал с королем, пускай и с королем врагов, его впервые назвали «мистером Коффином». Билли переживал.

– Я… мы… мы были на одном корабле. На «Ковчеге».

– Любопытно. – Колючие глаза щупали переносицу Билли. – Ваш корабль взорвался, не так ли?

– Так, – поник Билли, разом забыв о статусе лысого здоровяка. В горле зацарапало. – Все погибли.

– А Нэй?

– И Нэй.

– Уверены?

– Я видел. – Билли прикрыл веки и коснулся их пальцами. – Роху убило ядром, но он говорит в моем черепе, и он тоже видел. «Да, я видел», – говорит Роха. Нэй стрелял по вашим пиратам из странного мушкета. Он стольких убил! Он был могучим, как Творец Рек.

Руа повернулся к брюнету.

– Как по-вашему, Артур, гибель Нэя деморализует союзников?

– Определенно, сэр. Сильнее, чем гибель адмирала или даже Маринка. Они уверовали в бессмертие Нэя. Я бы поставил на то, что в данную минуту они бегут обратно в Полис.

– Хорошо. – Руа потер ручищи. Посмотрел с любовью на Билли. – Хорошо, мой мальчик. Ты принес нам славные известия.

Эта фраза, этот отцовский взгляд раздосадовали Билли. Он что-то сделал неправильно, он заставил врагов думать, что он на их стороне. Но почему? Может быть, стоило держать язык за зубами? Или вовсе его отрезать, как часто советовал Альпин?

– Ты голоден, – сказал Руа, положив ладонь на плечо Билли. Стряхнуть бы ее, но Билли засмущался. – Поешь. Выпей вина и ступай с моими парнями. Твоя армия уничтожена, а нам нужны смелые ребята. Ты же хочешь стать настоящим пиратом?

– Роха хотел.

– Он был хорошим матросом, да? – Руа подмигнул и легонько пихнул Билли к столу. И словно тут же забыл о его существовании. Негромко заговорил с брюнетом. Билли навострил уши, но услышал лишь обрывки предложений, много мудреных слов: шпион-фамильяр, стратегия, дислокация…

Билли оглядел стол. Слюнки потекли от запахов мяса и рыбы. А при виде золотистого яства, картошки, закружилась голова.

«Ты будешь это есть?» – спросил Роха.

Билли поднес к самому носу картофелину, принюхался. Улыбнулся мечтательно и положил лакомство обратно в миску.

«Нет, – ответил он. – Это еда врага. Я поем дома».

«Дружище, ты уверен? Ты осознаёшь последствия?»

«Что?»

«Ну, понимаешь, что будет потом?»

«Наверное, победа».

«Наверное, – казалось, Роха улыбается. Хотелось бы увидеть его обожженное лицо и его улыбку. – Тогда не мешкай».

Вспомнились слова капрала Макграта: «А теперь закрепим азы!» Билли не был уверен, насколько применимы они сейчас, но прошептал одними губами, ведь звучало отлично:

– Закрепим азы, дружище.

Билли вынул нож из поросенка. Лезвие было неровным и длинным. Билли сжал нож в кулаке и раззявил рот, как учил капрал. Он пошел через комнату, он выглядел безумным и решительным. И никто не обратил внимания на рыжего мальчишку, пока тот не приблизился вплотную к королю.

– Балтазар! – выкрикнул брюнет, хватаясь за позолоченную рукоять пистолета. Но было поздно. Билли вонзил нож между лопаток Руа. Король повернул круглую голову и посмотрел на своего убийцу. За дымчатыми стеклами мелькнуло изумление.

Потом массивное тело рухнуло мешком на половицы.

– Хах! – выдохнул Билли. Не Нэй, не Лита, а он, Билли Коффин из Кольца, победил самого опасного противника Полиса. Он имел право на громкое «хах!» над поверженным королем.

«Еще какое право, дружище».

Билли посмотрел ликующе на брюнета. На ствол в его руке.

– Вот так! – заявил он. И пуля ударила Билли в лоб.

* * *

Корабль вышел из мглы, разорвав туман гальюнной фигурой. Он был огромен, больше «Повелителя рек». Он плыл над судами, будто окоченевшими в пороховом чаду. Люди и змееподобные существа задирали головы и приоткрывали рты. Раненые матросы на палубах решили, что сама смерть прибыла за ними из ледяных бездн. Те, кто не забыл молитвы, обращались к своим покровителям. Воевода Любуур молился седому медведю; речники – Творцу; капелланы – Распятому; клановцы – Речной Змее. И еще два десятка богов услышали бы ошеломленные просьбы, если бы могли и хотели слушать.

Странный корабль шел в дыму. Деревянная статуя на свесе носовой части медленно поворачивала расщепленное лицо и разглядывала круглыми глазами бригантины и галеры. Она составила бы хорошую пару для «Голодного», но «Голодный» догорал вместе с «Протеем» и «Фохой». Враг захватил «Оазис» и «Алкион». Потопил «Томаса Дамбли», окружил чернопарусной сворой «Марул» и «Медузу». В строю оставались «Мораг», искалеченный, но живучий «Кальмар», «Смелый», «Ремора», «Тимингила». Чудом уцелела «Крапива».

Надолго ли?

Замерев на шканцах, капитан Пакинс наблюдал за кораблем, явившимся из ниоткуда. Из белых пятен на картах, пустот, не помеченных гербами. Высокие борта поросли ракушками. На глазах Сынка эти смертоносные наросты отерлись о зазевавшийся бок пиратского баркалона и будто оскальпировали судно, проели в нем дыры. С гальюнной фигуры, оскалившейся женщины, свисали бороды высохшей тины. Ветер трепал паруса, некогда красные, а ныне сгнившие, заплесневелую ткань на покосившихся мачтах. Паруса напоминали саван, корабль – проснувшегося в склепе упыря.

– Что же это такое? – вымолвил штурман.

Минуту назад команда куттера-разведчика готовилась к неминуемой гибели. Падальщики упали на хвост, назойливо догоняли, посыпали ядрами. Сынок велел поворачиваться и принимать бой всеми тремя пушками: четвертую вышвырнуло из гнезда прямым попаданием, разом убившим канонира и двух матросов.

Капитан мысленно прощался с невестой, маленькой танцовщицей. Не достичь ему Кшитидж, как не достичь горизонта…

Но сейчас трирема замешкала, а падальщики, перекрикиваясь, тыкали саблями в сторону громадного фантома.

Томас рассказывал о «Проклятом скитальце». В юности он лично столкнулся со «Скитальцем» у берегов Мокрограда. Сынок думал, наставник привирает…

Половинчатое лицо Сынка соединилось гримасой отчаяния. На стороне Полиса сражались калькуттцы – бежавшие при первой же возможности – и словяки, храбрые, но уступающие противнику как в плане вооружения, так и в вопросах стратегической хитрости. Колдуны Лингбакра призвали в союзники тьму. И не проще ли сразу пустить себе пулю в висок?

Корабль-призрак двигался, разрезая скопление судов. Неумолимо пер, окуренный зловонными испарениями. В сознании Сынка мелькнул причудливый образ: железная черепаха, ползущая по заснеженной равнине. Откуда взялась эта ассоциация, Сынок понятия не имел.

Мышцы деревенели, но он поднес зрительную трубу к слезящемуся глазу.

И тогда мертвые спорхнули с палубы «Скитальца», как жуткие чайки. В небо воспарили зыбкие тела. Линза увеличила невообразимую тварь, летящую над мачтами: голодная морда, развевающееся рубище. Тварь камнем рухнула вниз, а Сынок выдохнул сипло.

Мертвые падали на трирему, преследовавшую куттер. И без зрительной трубы Сынок и его люди видели этот неравный бой: призраки смели верещавших падальщиков. Они цеплялись за них и поднимали в воздух, и там вгрызались рыбьими зубами в глотки. Через миг трирема опустела, залитая кровью. А мертвецы ринулись на соседнюю галеру.

Речные пехотинцы, рекруты, артиллеристы, контуженный капитан «Брегди» и умирающий капитан «Алкиона» смотрели, как полчища, исторгаемые ужасающим кораблем, атакуют армаду изгнанников. Прошивают насквозь паруса и окатывают темной волной пиратские бригантины. Точно крылатые хищники, пробравшиеся в загон к ягнятам.

И ни один из этой голодной стаи не заинтересовался куттером Сынка или любым другим судном полисцев. У них были свои предпочтения в еде. Или, скорее, их что-то сдерживало: Сынок содрогнулся, перехватив взгляд алчных глазищ. Тварь повисла в дыму в тридцати футах от куттера и облизнула клыки. Сынку показалось, что это Томас, его наставник, седовласый матрос. Но разве добрейший Томас мог смотреть так жадно, так яростно жаждать мяса живых?

«Мне померещилось», – убеждал себя Сынок.

Тварь метнулась к улепетывающему клиперу и стащила с кормы сразу двух ящериц. Баркалоны под черными парусами проталкивались прочь, уходили галеры – подальше от этой кровавой вакханалии.

А союзникам оставалось лишь наблюдать и молиться.

– Они на нашей стороне, – прошептал Сынок изумленно. Правая половина лица отразила суеверный страх, левая – торжество. Капитан воздел к грозному небу кулаки и прокричал во всю глотку: – Мертвые на нашей стороне!

* * *

Стоя на коленях, заслонив собой труп от оборванцев, которых Руа именовал «офицерским составом», Артур Сорель выслушивал короля. Он почти прижал ухо к бескровным губам и согласно кивал тишине. Решив, что этого достаточно, он закрыл мертвецу веки и поднялся.

– Руа умер, – объявил он, радуясь, что единственный врач плавучего острова сейчас пилит конечности на передовой. «Офицеры» чавкали табачной жвачкой и изучали труп мутными глазками. Северянин, такот, всеядный братец – сборная солянка со всех излучин Реки. – Последней волей Руа было назначение меня главнокомандующим. – Сорель говорил бесстрастно, однако внутри напрягся, готовый в случае неповиновения выхватить оружие. Пистолет, подаренный ему Маринком на пятидесятилетний юбилей.

Но офицеры приняли известие равнодушно: да хоть донная гиена, нам-то что? Справедливо дели добычу и правь вдоволь. Ни к чему им был этот цирк с аудиенцией у мертвеца.

– Унесите тела, – велел новоиспеченный вожак. – Рыжего бросьте в сточную яму, а тело короля мы похороним с почестями.

Оборванцы лениво исполнили приказ. Лысый затылок Руа ударялся о половицы, пока труп бесцеремонно волокли.

– Будете жрать? – поинтересовался трактирщик.

Тошнота подкатила к горлу Сореля. Он побледнел и отдышался.

– Позже. Оставьте меня.

Трактирщик харкнул на пол и удалился. Обессиленный Сорель прислонился к стене.

Вот как оно обернулось. Вот куда привело Сореля течение вечной Реки. Умственно отсталый рыбак прикончил Балтазара Руа. О Творец, существуешь ли ты еще?

Сорель поднял отяжелевшую голову и обнаружил, что не один в оскверненном храме. На скатерти, среди объедков, восседала крыса, бывший фамильяр Элфи Наста. Руа нашел общий язык с блуждающим духом и отослал на разведку в Полис. Волшебный шпион поглядывал на Сореля и дергал розовым хвостом.

– Маринк выжил?

Крыса спихнула со стола рюмку.

Сорель устало выдохнул. Герцог, поправший Гармонию, убит. Голубоглазый мальчишка и другие жертвы Левиафановой ночи отомщены. Но вместо радости глава «Черного кабинета» ощутил опустошение. Страшную бездну в груди.

– Галль занял дворец?

Крыса опрокинула вторую рюмку.

– Галль мертв?

Фамильяр утвердительно хлестнул хвостом.

– Батт? – Третья рюмка звякнула. – Томас Дамбли? – Четвертая разбилась.

– Заговор сорван? Все мертвы?

Крыса смотрела на Сореля почти сочувственно. Хотя ему наверняка показалось. Духу было начхать: Сорель, Руа, Маринк. Пожалуй, лишь смерть Нэя доставила ей удовольствие.

Тайный агент рухнул на стул. Заскрипели ножки. Он таращился не мигая на лужу сворачивающейся крови. Ему стукнул пятьдесят один год, но по ощущениям – лет девяносто. Предки Сореля умели только прислуживать и идти по ветру. И вдруг ветер затих, а хозяева закончились. Все мертвы. Будто Гармония, не выдержав постоянного переписывания законов, бросила Мокрый мир на произвол судьбы. И теперь Сорель руководит городом-крепостью – худшая из судеб. Самая незавидная.

Дверь распахнулась без стука, в трактир влетел северянин с лицом, изъеденным оспой.

– Сэр новый король! Как вас там?

– Сорель, – просипел тайный агент.

– Сэр Сорель! Наши корабли драпают!

– Вот как? – Будто дюжина шпаг вошла агенту в глотку и пригвоздила к стулу.

– На стороне союзников мертвецы. У них есть могущественный некромант, он повел на нас армию призраков. «Голодный» уничтожен. Клановцы бежали. Пиратский флот разбит.

– Кто же остался? – спросил Сорель не своим голосом.

Северянин почесал рыхлую скулу.

– Лингбакр, сэр… э… новый король.

«Лингбакр», – мысленно повторил Сорель. Теоретически плавучий остров мог атаковать Полис, заручиться поддержкой рыбаков, взять крепость в осаду или протаранить куртины. А что дальше? Грабеж, изнасилования, разорение Оазиса – это ясно. Но что насчет Гармонии и власти?

Крыса, утратившая интерес к политике, умывала мордочку. У Сореля не было ни советчиков, ни командиров. И он сказал, с трудом контролируя голос:

– Отступаем. Велите поворачивать Лингбакр и уходить на юг.

Визитер пожал плечами, мол, как скажешь, как-тебя-там. В дверях он вспомнил:

– Эй, король! Руа обещал каждому северянину на Лингбакре по мешочку золота. Его обещания – ваши обещания. Раздобудьте золото до третьей ночи или сами стегайте чертовых слепцов.

Дверь хлопнула. Минуту Сорель сидел раззявив рот. Затем звонко клацнул челюстью. Взял со стола жирную рюмку и залпом, не поморщившись, проглотил пойло. Горечь опалила желудок.

Они проиграли, и плавучий остров шел против течения в неизвестном направлении.

А Сорель был главным над ворами, насильниками и убийцами. Потому что рыжий пацан заколол треклятого Руа. Какая ирония!

Крыса прервала гигиенические процедуры и удивленно посмотрела на человека. Артур Сорель вцепился пальцами в волосы и хохотал.

* * *

Перед тем как встретиться с Литой, Алтон сменил расшитый серебряной нитью камзол на холщовую рубаху, снял очки, прописанные Юном Гаем, и взъерошил шевелюру. Хотелось выглядеть проще, выглядеть прежним.

В залитый солнцем кабинет сунулся слуга.

– Ваша светлость, Лита Вдова на аудиенцию.

– Впустите же! – Алтон торопливо сдернул перстни с пальцев и бросил их в ящик стола.

На пороге появилась Лита. За год, прошедший со дня коронации, она заметно изменилась. Обострились черты лица, сделались резче скулы. Каштановые волосы стали еще короче, они едва прикрывали уши с обрезанными мочками. Если бы не грудь, ее можно было бы принять за мужчину, молодого лейтенанта флота, например.

Лита облачилась в черные штаны и такого же цвета блузу. Сапоги из акульей кожи неслышно ступали по полу. На шее поблескивал знакомый медальон: Человекомышь, благословляющая двумя перстами паству.

– Герцог. – Лита поклонилась.

– Ах, перестаньте! – Алтон кинулся к ней и заключил в объятия. – Как давно мы не виделись!

– Несколько месяцев! – Лита улыбнулась. Все та же славная Лита, которую он знал, с которой ходил в Калькутту.

– Где же вы пропадали?

– Были небольшие дела.

– В северных водах?

Лита повела плечами: может, да, может, нет. Герцог Алтон разрешил колдунам и подмастерьям покидать Полис без специальных бумаг, но Лита была единственной, кто пользовался этим нововведением.

– Я же все узнаю из следующего романа Джиа! – Алтон засмеялся, маскируя легкую обиду. Они ведь были друзьями, а Лита отказывается посвящать его в подробности путешествия.

– Боюсь, что Джиа будет неинтересно писать о таких пустяках.

Алтон взял со стола книгу и вручил Лите.

– Уже читали?

На обложке алела надпись: «Джон Бабс. „Чрево кита“».

– Свежий бестселлер Джиа. Там и про вас есть. Забирайте, я прикупил сразу три экземпляра. Супруга в восторге.

Лита прижала книгу к животу.

– Принцесса здесь?

Весной, на свадьбе герцога и дочери раджи Пандея, Лита и Канти быстро нашли общий язык. Улизнув от вельможных гостей, гуляли по паркам Полиса. Алтону пришлось закрыть глаза на то, что калькуттцы, по сути, дезертировали, бросив союзную эскадру в беде. Он не простил своих: лишил адмирала Крэдока звания, а генерала Фицроя заточил в Юго-Восточную башню.

– Канти в Кольце, – объяснил Алтон. – Курирует постройку школ.

Лита с теплотой посмотрела на герцога. Заняв престол, он отменил ряд отцовских законов, включая шестое правило, не дозволявшее лечить туберкулез. После разгрома вражеской эскадры рыбаков вернули в их хибары, зато теперь за стеной были травницы, врачи, провизоры, возводились дома, мостились дороги.

На свадьбе Лита поинтересовалась, не скучает ли Алтон без кораблей. Он искренне ответил, что не успевает скучать: дел по горло. Едва завершилось выселение верующих в Распятого Человека и Бога-Голубя на пограничные атоллы, как герцог надумал реформировать образование. Он и не предполагал, какая развернется подковерная борьба с Советом тринадцати за право пускать в библиотеки учителей. Чертовы колдуны оберегали знания от посторонних. Ретрограды до мозга костей, они забыли переименоваться: Советом тринадцати называлось сборище из десяти магов. Шести, если вычесть древних отшельников.

– Есть известия о Тайнах-Секретиках? – спросила Лита.

Тайны-Секретики – это бывший глава расформированного «Черного кабинета» Артур Сорель. О нелепой смерти Балтазара Руа Лите поведал Билли Коффин, ее сосед. Мятежники захватили Коффина в плен, но он умудрился убить Руа: обыкновенный рыбак сделал то, что не смогла сделать армия Маринка в Янтарной заводи. Коффин тоже погиб, Лите являлся его призрак.

«Каково это, – вздрагивал Алтон, – видеть мертвых вокруг? И, глядя сквозь меня, видит ли она их прямо сейчас? Отца, сидящего под гобеленом, или Батта с ужасной куклой в руках?»

Алтон напомнил себе, что лишь способности Литы помогли им одолеть пиратов и клановцев.

– Тишина, – сказал он. – Я отправил на юг капитана Пакинса. «Каллен» прочесывает острова, но пока безрезультатно.

Герцог умолчал, что даже рад этому. Найди Пакинс беглого Сореля и Лингбакр, пришлось бы посылать туда флот. Война – совсем не то, в чем нуждался Полис сегодня. Пусть себе Сорель плавает в тумане, а Алтон будет и дальше отстраивать государство и укреплять связи с союзниками. Посольства вагландцев, северян, словяков в Сухом Городе – новшество, идею которого подсказала Алтону Канти…

– Мы отыщем Лингбакр, – убежденно заявила Лита.

«Упаси Творец», – подумал Алтон, а вслух произнес:

– Непременно. Отыщем и разрушим. – Он поспешил сменить тему: – Вас можно поздравить? Совет единодушно проголосовал за вашу кандидатуру. Кажется, такое происходит впервые.

Лита воздела к потолку указательный палец:

– Даже Гарри Придонный голосовал «за».

– Вы растопили его сердце! – хохотнул Алтон. – Женщина-колдун! Представляю, как он перебарывал себя! Но когда же вас наконец посвятят?

– Инициация назначена на завтра.

– Вы волнуетесь? – Алтон заглянул Лите в лицо: такое родное и такое чужое одновременно.

– Я устала волноваться, – сказала Лита.

Они болтали полчаса, вспоминая былые деньки. Обсудили Палату министров, повышение кнутмастера Серписа и проблему с кровососущими аистами, наводнившими рифы. Алтон подумал, что Лита так и не привыкла к дворцовым залам и кабинетам, что ей не терпится уйти.

Затем были объятия.

– Я хотел спросить…

– Так спрашивайте.

Вопросов накопилось достаточно: слушает ли она до сих пор волчьи кораллы, снятся ли ей дурные сны, не раздаются ли из переговорной раковины голоса и что насчет куклы, которую герцог замечает иногда периферийным зрением в опочивальне…

– Там, среди мертвых, – осторожно начал Алтон, – вы так и не встретили Нэя?

Ни один мускул не дрогнул на загорелом лице, но глаза потемнели и зрачки наполнились движением, от которого Алтон похолодел.

Лита качнула головой.

– Но значит ли это…

– Что он спасся? – Печальная улыбка тронула пухлые губы.

– Ведь тело не нашли…

– Если бы его нашли, – сказала Лита тихо, – я убила бы кракена и поместила бы труп в его чрево. Я бы сделала все, чтобы его воскресить.

Алтон не сомневался, что она говорит правду, и это пугало его еще сильнее. Пожалуй, он сам уже хотел, чтобы она поскорее ушла, и жалел о заданном вопросе.

– Есть и другие загробные миры, – сказала Лита. – Кроме того, что подвластен мне. Мы выбираем их еще при жизни.

– В зависимости от того, во что верим?

– И кем являемся, – загадочно сказала она. Вымученно ухмыльнулась и покинула кабинет, сжимая под мышкой книгу о собственных похождениях, а Алтон все стоял в слепящем солнечном свете и таращился вслед.

* * *

Перед церемонией ее раздели и с головы до пят обмазали бесцветным кремом. Служанки проявляли почтение, даже когда забирались в самые укромные уголки женского тела, но Лита предпочла бы, чтоб на их месте была Джиа Бабби. И уж точно – чтобы в комнате при этом не присутствовал изрытый морщинами старик.

– Так надо, – пояснил Юн Гай, принимая у временной подопечной медальон с Человекомышью. – Иначе вы сгорите заживо.

Лита скрестила руки, защищая грудь. Гай снисходительно улыбнулся. В древних глазах – ни намека на похоть. У ног колдуна примостился манул; с их последнего мимолетного свидания на «Тимингиле» он снова увеличился и потолстел.

Лита ойкнула, негодующе шлепнула служанку по запястью.

– Нэй тоже был голым, когда…

– Конечно, некромант.

– Надеюсь, больше он от меня ничего не скрыл.

Служанки расступились. Кожа Литы лоснилась и блестела в свете лампы, удерживаемой Юном Гаем.

– Пойдемте, – пригласил старик.

Дверь впереди отворилась без посторонней помощи. За ней был продолговатый коридор. Тьма в подземельях Южной башни шепталась голосами тысячелетий, но Лите строго-настрого запретили использовать заклятие. Совершенно голая, она шагала за Юном Гаем и не чувствовала больше стыда. На смену смущению пришла уверенность. Она идет в правильном направлении, она не собьется с курса.

Лита утаила от Алтона, зачем ходила в северные воды.

Совет благодушно разрешил ей жить в покоях Нэя. Она унаследовала вещи колдуна, которого называла мужем. Среди прочего Лита обнаружила колбу с оплавленным камнем квадратной формы, бока которого словно покрывали отпечатки пальцев. Согласно записям Нэя, этот камень был частью небесного объекта, уничтожившего целую цивилизацию.

Касаясь осколка, Лита установила контакт с людьми из Прежнего мира, мира до Реки. Эта ментальная связь ничуть не походила на ставшую привычной работу некроманта. Она не видела мертвецов и не могла ими управлять. Все, что она слышала, – накладывающиеся друга на друга, заглушаемые шумом волн голоса, обрывки фраз на исковерканном речном языке. Такой же диалект использовали люди с острова летающих повозок.

Чем дальше отходила ведомая големами гондола от Полиса, тем четче становилась речь. Лита следовала на звук, она искала место, о котором шептались призраки Сухой Земли, – город, ушедший в пучину, именуемый Лондоном. Но в тот раз ей помешали аисты. Заболоченные края кишели мерзкими птицами, и сиренами, и громадными водомерками. Лита была вынуждена вернуться.

Она не понимала пока, чего хотят голоса из небесного камня и как они помогут ей найти Нэя во тьме, на противоположном берегу Реки-жизни. Она надеялась это узнать.

Голубое свечение окантовало силуэт Юна Гая. Стены разомкнулись, и Лита вошла в округлый зал. Из его сердцевины, как гейзер, било ярко-синее пламя. Огненная колонна подпирала своды и была необъятной, но удивительным образом не согревала.

Вокруг этого факела стояли замшелые троны и гранитные статуи в человеческий рост. Половина тронов пустовала. Четверо Старых во главе с Улафом Усом поленились выйти из катакомб.

Обхватив себя руками, скорее от холода, чем от стыда, Лита оглянулась.

Окутанные тенями колдуны смотрели на нее бесстрастно. На высоких каменных спинках притулились фамильяры: хамелеон, пепельный ворон, пушистый енот, прекрасный волк и песчаный паук.

Юн Гай занял место между Дианой Гулд и остроухим Титусом Месмером. Создатель ритуальных кукол надела траченное молью вдовье платье, а Месмер – просторный кафтан. Пламя отражалось в серебряных доспехах благородного Клетуса Мотли. Лита моргнула одетому по калькуттской моде Каххиру Сахи. Он чуть заметно кивнул.

Гарри Придонный тщательнее прочих приготовился к церемонии: богатейший костюм переливался золотыми цепочками, накрахмаленный воротник стиснул в щепоть припудренные щеки.

При виде голой Литы Гарри фыркнул и поджал неодобрительно губы. Словно бы не он голосовал за кандидатуру некроманта. Дружелюбный Гром, дух-енот, вытянул лапку в приветствии.

Лита улыбнулась, но улыбка сразу угасла. Она догадалась, что статуи изображают почивших колдунов. Конечно, среди них не было ни Элфи Наста, ни Аэда Немеда, ни Номса Махаки. Зато был Уильям Близнец в развевающемся плаще. И его ученик, Георг Нэй.

Изваяние глядело на Литу в упор. Скульптор сосредоточился на деталях: складки сюртука, коса, заплетенная на такотский манер, разве что бороду сделал чересчур густой. Запечатлел героя в движении – вот-вот изваяние вышагнет из полумрака.

Гранитный Нэй, бесстрашный и высокомерный, всколыхнул в душе Литы ураган эмоций. Именно таким он предстал перед ней на джонке Змеиного Клана вечность назад. Он пустил в нее пулю и бросил в гниющего кракена, вытащил из тюрьмы и заманил в ловушку на острове Кавел-Уштье.

Но был и другой Георг Нэй.

Бессонно дежуривший у ее койки в каюте «Каллена». На плечах выносивший ее из крепости Феникса. Целовавший на полу калькуттского дворца.

Она любила обоих. Творец, как сильно она любила этих разных Нэев.

Юн Гай приободрил шевелением бровей. Лита оторвала взор от статуи и приблизилась к гейзеру. Да, она не ошиблась. Пламя не источало жар.

Лита протянула руки и, как инструктировали колдуны, коснулась гейзера. Пальцы утонули в мягкой и нежной, точно шелк, субстанции. Она зачерпнула огонь и плеснула его в лицо, умылась синим светом. Волосы занялись, сияние потекло по шее и груди, не причиняя боли.

Лита ожидала. Шестеро колдунов тоже смотрели в огонь, в великий тигель, где все начиналось, где вырисовывалось будущее рыбацкой дочери, могучего некроманта. И мертвые, зная, кем она станет, не смели покинуть черные углы подземелья.

Что-то мелькнуло в гейзере, будто рыба плюхнулась в водопад. Всплыло, пропало, появилось вновь.

Лита выпростала руку.

«Я люблю тебя», – подумала она, перемещаясь на краткий миг в залитую солнцем спальню. Вместо ответа Нэй погладил ее по волосам.

Колдуны зашушукались. Оживились духи. Гарри Придонный от волнения привстал с трона.

Из пламени выпрыгнул новорожденный фамильяр. Прямо в подставленную ладонь. И Лита вскрикнула от радости:

– Малыш!

Вийон пробежал по плечу, потерся носом о ее скулу, слизал соленую влагу со щеки.

– Ты вернулся!

«Я вернулся, Лита. Теперь я буду с тобой».

Лита, которая отдала бы все богатства Мокрого мира, чтобы услышать те же слова из уст Нэя, повернулась и обвела взглядом колдунов. Она сама была колдуньей, и мертвые подчинялись ей.

Но ей не подчинялись слезы. В день своей инициации Лита плакала и смеялась одновременно. Джон Бабс не напишет об этом, но…

Как ужасен был ее смех!

10. О победителе тритона

Йен мчался во весь опор по извилистой улочке в северной части Полиса. За все свои тринадцать лет он, пожалуй, ни разу не бегал так быстро. Каменные дома напирали с боков, улица виляла и сужалась, замкнутые ставни были олицетворением безразличия взрослых к судьбе мальчика. Ставни как бы говорили: зачем улепетывать, Йен? Тебя все равно поймают, если не сейчас, то в школе. Ты зря тратишь силы, ляг и получи причитающееся. Ты же свыкся с пинками…

Вот только на этот раз его собирались не просто избить. Джейкоб обещал сломать Йену предплечье, а Джейкоб выполняет обещания.

Стоптанные подошвы отталкивались от брусчатки. В спину дышала смерть, вернее, ее холуи: трое самых мерзких, самых жестоких парней Сухого мира. Бросить вызов Джейкобу Лесси? Безумие, лучше прыгнуть в пасть кракену, тем более кракены давно истреблены, а Джейкоб – вон он, из плоти и крови, из скабрезных шуточек и гадкой ухмылки.

На повороте Йен осмелился оглянуться. Зря он это сделал! Взмокшего, разгоряченного мальчика сковал холод. Джейкоб выскочил из-за здания, и в руке он сжимал цепь. Не ту ли самую цепь, которой он иссек спину толстяка Нэда?

Взоры беглеца и преследователя пересеклись. Джейкоб осклабился. Йен припустил по тротуару.

Как вышло, что тишайший Йен стал костью в горле для переростков? Он и не старался особо. Здоровяка Лесси перевели в их класс зимой. Директор с удовольствием отправил бы буяна в Пыточную, но Лесси приходился дальним родственником инспектору образования. Учитель речного языка задал тему: рассказать о своих кумирах. Одноклассники выбрали любимых колдунов, а Йена речной черт надоумил расписать биографию дедушки. Тот родился в Кольце, тогда еще изолированном от остального города, и был одним из первых детей Кольца, которым разрешили учиться в Полисе. Дед был героем Йена, и Йен захлебывался от гордости, зачитывая сочинение.

– Рыбацкий выродок, – отчетливо донеслось с галерки.

И началась травля. Подножки и подзатыльники, плевки в чай – в принципе терпимо, учитывая судьбу толстяка Нэда. Но вчера из разряда «объект насмешек» потомок рыбаков переквалифицировался в разряд заклятых врагов.

Сухой Город отмечал шестидесятилетний юбилей правления маркиза Алтона. Милорд устроил праздник с бесплатными напитками и сладостями. А Йену досталась бесплатная треска. Сырую рыбу швырнул в него Ронни, дружок Джейкоба.

Йен поступил так же, как поступал всегда: вымученно улыбнулся, мол, не переживай, Ронни, я в порядке, отлепил треску от шеи и бросил через плечо… попав в физиономию Джейкоба Лесси. Девчонки, поглощавшие рядом мороженое, рассмеялись: никто не любил задиру.

– Ты покойник, – отчеканил униженный Джейкоб.

«Творец Рек, – побледнел Йен. – За что?»

Час возмездия пробил спустя сутки. Джейкоб дышал в спину, с ним были Ронни и Марс – такие же мерзавцы. Йен бежал, оттягивая неминуемый финал. Протаранил сохнувшее на веревке белье, вылетел из переулка в парк имени Уильяма Коффина.

Зеленую лужайку оккупировали шатры и фургоны. Флаги плескались на летнем ветру, развевались цветные ленты, примотанные к воротам. Бродячий вагландский цирк прибыл в Сухой Город пару дней назад. Мама, боявшаяся вагландцев как огня, запретила Йену посещать представление. «Они оборотни! – твердила мама. – Они крадут детей!» Кузина рассказывала восторженно о женщине-змее, фокусниках и настоящей русалке в аквариуме. Йену цирк даже приснился: во сне он сам был циркачом, высоким и мускулистым, и жонглировал гирями.

– Он наш! – резюмировал Джейкоб.

А может, сломанное предплечье – это не так и больно?

«Ага, – шепнул голосок в голове, – вспомни Нэда».

Не мешкая Йен ринулся к шатрам. Проскользнул в ворота, обернулся. Джейкоб помахал ему цепью. Он не бежал, а вразвалочку брел за добычей. Сердце Йена обрушилось в желудок.

Вагландцы, как настоящие оборотни, сторонящиеся солнца, начинали представление поздно вечером. Легко вообразить, как толпа заполняет парк, благоухают кубы пиццы, лоточницы торгуют леденцами, горячим пивом и шоколадом. Среди зевак разгуливает зазывала на ходулях, предлагает оценить диковинки. Трюкач глотает шпагу, живой удав оплетает смуглый стан полуголой красотки…

При свете дня луг был пустынен. Ни зрителей, ни артистов.

«Хотя бы никто не похохочет над моим позором», – утешился Йен.

Он бросился к клеткам, крепко пахнущим навозом, зверями. Разбуженное животное зыркнуло сквозь бамбуковые прутья. Зевнуло. Кажется, в бестиарии Дардона и Гвиди оно называлось гиеной.

«Помоги мне!» – взмолился Йен, но гиене было плевать на человеческие страдания.

«Похожа на Джейкоба», – успел подумать Йен. Зазвенела цепь. Он заметался в тупике, точно крыса в ловушке, за миг до того, как преследователи вышли из-за угла, нырнул под сборный домик. Домик водрузили на коротенькие сваи, низкорослый мальчик мог заползти под него, но что дальше? Притвориться трупом? Кричать и звать взрослых?

Вдруг женщина-змея, русалка и оборотни придут на помощь, растерзают его врагов?

«Мечтай», – фыркнул внутренний голос.

Впереди мелькнули ботинки. Цепь, волочащаяся по земле, позволила распознать их владельца. Джейкоб вычислил маневр добычи и обогнул домик с противоположной стороны. Йен развернулся на брюхе.

Еще две пары ног топтали траву справа. Ронни и Марс.

– И где же наш смельчак? – проворковал Джейкоб.

– Понятия не имею, – насмешливо откликнулся Ронни. – Но чую его вонь.

– Ты прав, Рон, смердит гнилой рыбой…

«Они знают, – обреченно подумал Йен. – Они меня окружили».

Он перекатился на спину. От досады глаза слезились. Першило в горле. Сквозь пелену Йен заметил светлый квадрат на днище домика. Люк.

– Неужели смельчак сидит под этой хибарой? – поинтересовался Джейкоб.

– Это слишком жалко даже для него, – пропел Марс.

– Но стоит проверить…

«Творец Рек, защити!»

Без особой надежды Йен толкнул крышку, и та легко подалась. Подобравшись, он уцепился за деревянный край и протолкнул себя в люк. Подтянул ноги, и через долю секунды Марс удивленно проговорил:

– Его тут нет.

– Как нет? Но куда же он…

– Ладно, он где-то поблизости. – (Йен мог поклясться, что слышит, как Джейкоб захрустел костяшками.) – Ронни, перекрой ворота. Марс, прочешем территорию. Из-под земли достанем.

Йен аккуратно опустил крышку люка и приподнялся. Кромешная тьма пахла ветошью и была насыщена пылью. В носоглотке засвербело. Мальчик вынул из кармана подарок кузины, фонарик: деревянный корпус и теслина, работавшая от гальванического патрона. Такая ценная вещь наверняка заинтригует Джейкоба; сломав Йену руку, он заберет фонарик себе.

Йен щелкнул клавишей. Луч озарил одутловатую серую морду, щелки глаз, уставившиеся прямо на него. Йен прикусил язык. Тварь не шевелилась и была надежно упакована в большую банку.

«Зародыш!» – сообразил Йен. Он приблизил лицо к заспиртованному существу, изучил крошечные ручонки и рог, торчащий из покатого лба.

«Какая гадость!» Йен шагнул назад. Провел фонариком по кругу. Он стоял на сцене перед тремя рядами стульев. В хижине устраивали представления, значит, люк служил подспорьем для фокусников. Сквозь него «просачивались» ассистентки. Абракадабра, и волшебный ящик пуст! Ваши аплодисменты!

Йен улыбнулся, радуясь собственной проницательности.

Сейчас сцена была приспособлена под склад. Помимо банки с уродцем, здесь громоздились короба, полные мишуры и диковинных костюмов. Йен вынул из груды одежек перламутровый чехол – хвост русалки. Поворошил кипу волосатых и клыкастых масок. Смутился, напоровшись на корсет с металлическими вставками. В последнее время мысли о девушках вызывали приятную тяжесть внизу живота.

Но кладовая вагландцев была не тем местом, где он хотел бы думать о женской наготе. Уж точно не наедине с рогатым зародышем.

«А если нагрянут циркачи? – вклинился трусливый голосок. – Если тебя примут за воришку и отправят в тюрьму?»

«Тюрьма – не худший вариант», – парировал Йен.

Он напряг слух, но не услышал ничего, кроме биения крови в ушах. В свете теслины блеснула шпага. Йен подобрал ее и потыкал острием в пол, уверенный, что лезвие реквизита уйдет в рукоять. Шпага оказалась настоящей.

– Ты что-то сказал, Лесси? – Йен принял позу фехтовальщика и кольнул острием воздух. – Ты это мне, засранец?

Дуракаваляние притупило страх. Йен почти освоился в полумраке. Отложил оружие, взял со стула тонюсенькую книгу в мягкой обложке. Он, как и его дедушка, как и покойный отец, обожал читать. Горбился над очередным романом и переносился на далекие острова, бороздил Реку, не покидая спальни. Намеревался выучить язык северян, чтобы читать в оригинале про речные сражения и тролльвалов.

Книжка, которую он держал, называлась «О победителе тритона». Автор – Джон Бабс. На потертой обложке – завлекающая картинка: багровая гондола бороздит речную гладь, ее пассажир – брюнет с орлиным носом, со шпагой и пистолетом – застыл, вскинув голову. Такому нипочем Джейкоб Лесси, такой питается Джейкобами Лесси на завтрак.

– «Новый роман о легендарном Георге Нэе». – Йен коснулся рельефных буковок пальцем. Он, конечно, слышал про Нэя. На том злосчастном уроке три одноклассницы, не сговариваясь, выбрали Нэя центральным персонажем сочинения.

Колдун Нэй уничтожал кракенов, спас юного милорда и героически погиб в битве с Балтазаром Руа. А главное, он был учителем Литы Вдовы. Некроманта, подарившего Сухому Городу электричество, велосипеды, пенициллин и, к сожалению, таблицу химических элементов, которую приходилось зубрить школьникам. Это благодаря ей строки в книжках стали ровными, а фонарик Йена работал на гальваническом патроне. Мертвые из Мира-до-Реки передавали через Литу утерянные знания. О теслинах, о космосе, об эволюции. И пускай старого маркиза Алтона называли Великим Просветителем, без некроманта Сухой Город до сих пор освещался бы факелами, а несчастные в Кольце мерли бы от туберкулеза.

Мама Алтона, будучи совсем молодой, однажды видела Литу Вдову. Это случилось незадолго до того, как колдунья пропала без вести в открытой ею же Арктической реке. Для Алтона ее исчезновение стало сильнейшим ударом. Мама вспоминала:

– Лита ехала мимо на калькуттской слонихе. Дух-ласка сидел на ее плече. Она была прекрасна, я не встречала настолько красивых женщин, а ведь ей было под семьдесят и морщины испещрили лицо. Но ее глаза… я никогда не забуду ее глаза…

«Вот бы Лита появилась здесь и надрала задницы Джейкобу, Ронни и Марсу…»

Йен примостился на пыльном стуле, обвел взглядом банку с зародышем.

– Ты не против, я немного почитаю?

Зародыш промолчал.

Йен открыл книгу и осветил фонариком текст.

Джон Бабс о победителе Тритона

Трактир стоял на берегу канала, где-то на Реке. Кривое двухэтажное здание с узкими подозрительными окнами, оно лежало брюхом на черных деревянных сваях; тусклый свет факелов не доставал до воды, на крыше свили гнездо двуглавые аисты. Что это было за место? Речной черт его знает – таким даже не удосуживаются придумать название, просто приканальный притон с выцветшей вывеской без единой буквы. Проплывай, да поживее, если случайно оказался рядом. А если не прочь выпить в компании проходимцев, причаливай к длинным шестам, поднимайся по ступеням, облюбованным жирными бобрами, и заходи.

Внутри от заката до рассвета гуляли разбойники и воры: лились рекой пиво и вино, визгливо смеялись проститутки, трещали человеческие кости, звенела сталь. Речные патрули не совались так далеко от Полиса, рискуя в противном случае получить кровавую взятку или лишиться головы.

Горело не больше дюжины толстых свечей. Пировали на первом этаже под низким потолком, на балках которого виднелись засечки от сабель. По облику завсегдатаев сразу становилось ясно, что это речные скитальцы и отбросы всех мастей с вероломными взглядами на жизнь и низменными инстинктами. Среди них был темнокожий великан-южанин с боевым серпом за поясом. Был могучий вагландец с курчавой светлой бородой, что усадил к себе на колени писклявую однорукую бесстыдницу. Был бритоголовый головорез – его бугристый череп отливал синим. Гуляла троица пиратов в пестрых платках, драной одежде и потасканных сапогах, наверняка занятая поиском нового корабля и капитана. Рубились в кости наемники с Севера.

Был здесь и высокий поджарый парень в черном сюртуке. Он сидел за столом в дальнем углу и вроде как дремал, надвинув широкополую шляпу на глаза, отчего его голова казалась короткой. Из-под шляпы торчал орлиный нос, а бледные, плотно сжатые губы выдавали напряжение.

Темнокожий великан опустошил огромную кружку пива, сдул пену с верхней губы и потянулся за кувшином.

– Эй, народ! А есть в этих краях какое-нибудь особое развлечение? Для настоящего мужчины!

– Женись на Однорукой Лее! – посоветовал кто-то, и гуляки загоготали.

– Нет, серьезно! – Южанин грохнул кружкой по столу. – В какую пещеру надо нырнуть, какую подводную гадину разорвать, чтобы обо мне слагали песни?

– Поминальные? – спросил белобородый вагландец.

– Клянусь Морком, я прославлю свое имя в этой части Реки! Так что? Где ваши башни, в которых кровожадные колдуны прячут кости драгоценных рыб?

– Плыви к Парому Страха, коли такой смелый! – сказал бритоголовый сиплым голосом.

При этих словах высокий парень приподнял пальцем шляпу и внимательно посмотрел на бритоголового.

– Ага! Плыви! – подхватил один из пиратов, пальцы которого были унизаны перстнями. – Только кости там не драгоценные, а вполне человеческие. В основном девок. Но и твои до кучи сойдут!

Великан причмокнул губами.

– И что за тварь живет на этом самом Пароме Кошмара?

– Страха, – поправили его. – Тритон там. А так ничего особого.

– Тритон? – Южанин содрогнулся от смеха и расплескал пиво. – Нет никаких тритонов!

– А ты сплавай и проверь, – резко ответил бритоголовый, обнажив острые зубы. – Или слабо?

– Кому? – взревел великан. Если бы не темная кожа, его лицо побагровело бы от ярости. – Мне? Ты назвал меня трусом?

Он вскочил, перевернув стол, и накрыл огромной черной ладонью рукоятку боевого серпа. Казалось, южанин сплошь состоял из стальных канатов – под кожей перекатывались мускулы.

Трактирщик достал откуда-то из-под стойки мушкет с обрезанным стволом и положил на бочку с вином; он мрачно смотрел в зал мутноватыми глазами. В помещении стоял кислый запах пива и потных тел, все загомонили в ожидании пьяной схватки. Весело подмигивали свечи.

Бритоголовый поднялся с лавки. Он был широкоплеч, с вытянутым вперед лицом, что придавало ему сходство с рыбой. Во всем сером с головы до пят, высокий воротник, перчатки. Он стоял, подавшись вперед в позе яростного нетерпения, но оружия в его руках и на поясе не было.

Великан переступил опрокинутый грубо сколоченный стол и шагнул к бритоголовому, но тут между ними возник парень в шляпе. Он выделялся среди здешнего сброда, подобно отполированному клинку в груде ржавого хлама. Его костюм был прост, но сшит из дорогого материала; темные волосы перехвачены лентой на такотский манер, а лицо аристократически красиво. У пояса брюнета висела шпага в кожаных ножнах, на другом бедре устроился в кобуре пистолет.

Серые глаза излучали проницательность. В его поведении не чувствовалось угрозы, но брюнет так глянул вокруг, что публика притихла.

– А ты откуда, братишка? – спросил великан, морща кустистые брови.

– Я – куда. – Брюнет повернулся к бритоголовому. – Знаешь, как добраться до Парома?

– Тебе на кой? Тоже за костями драгоценных рыб?

– Нет. Хочу убить тритона.

Бритоголовый взорвался булькающим смехом.

– Ба, да вы слышали! Он хочет убить тритона!

– Так и есть, – холодно ответил парень.

Бритоголовый перестал хохотать, вскинул руку в перчатке и указал на окно-амбразуру.

– Ну так поплыли. Я покажу тебе, где найти свою смерть. А потом вернусь и расскажу всем свежую байку.

– Поплыли, – коротко сказал парень.

– Я с вами! – гаркнул великан-южанин, про которого все забыли.

Тусклый свет фонарей и разгульный галдеж остались позади. Гондола шла в грязной дымке испарений, туман облепил лампу на носу лодки, где стоял высокий брюнет. Его неожиданные компаньоны сидели на лавках и вглядывались во мглу. На корме орудовал длинным веслом глиняный гондольер – низкорослый угловатый голем.

Они миновали пустую деревню, долгое время ползли вдоль лесистого берега. Видели плоты с забинтованными покойниками, слышали крик летучих мышей.

– Ты ведь шаман, колдун, по-вашему? – неожиданно спросил южанин. – Колдовство за версту чую.

Парень помедлил с ответом:

– Я ученик колдуна. Но когда-нибудь у меня будет свой фамильяр. И свое место в Совете.

– В совете чего?

Парень не ответил.

– И что ты сейчас колдуешь? Эй, молчун! Да я ведь так, чтобы беседу поддержать!

– Тебе было бы не до беседы, если бы я немножко не облегчил наше путешествие.

Туча комаров накинулась на людей в лодке, и великан замахал руками.

– Ага, ага, понял! Ух и голодные твари! Ну-ка снова пошамань, отгони!.. У-уф… – Комары отступили, потеряв к людям интерес. – Вот это, я понимаю, магия! Лучшая магия на Реке! – Южанин захохотал, и парень невольно улыбнулся.

– А как звать, ученик колдуна?

– Георг Нэй. Из Полиса.

– А я Матут. Из племени Нуму-Хиба. А ты у нас кто? – Матут наклонился вперед и хлопнул бритоголового по колену.

– Не важно, – буркнул тот.

– Ну, не важно так не важно. Не будет твоего имени в песнях о великом Матуте.

Налетел смрадный ветерок, развеял серую мглу и разогнал парящие тени.

Участок потонувшего города, по которому они плыли, был некогда заводским кварталом. В лунном свете из воды торчали верхушки труб, широкие и толстые, как крепостные куртины. Как-то раз Нэй дрался в похожем месте с выводком гигантских крабов. Когда-нибудь он убьет настоящего кракена.

– Что слышал о тритонах? – спросил Матут полным насмешки голосом.

Нэй ответил со всей серьезностью:

– Это речные русалы Мокрого мира. Сверху похожи на людей, ну, почти, потому что у них синие волосы и перепонки между пальцами… а снизу на рыб. Живут на потонувших или заброшенных кораблях или в подводных пещерах. Но могут превратить хвост в ноги и отправиться к людям. Чтобы напиваться, крушить, бесчестить женщин и воровать девочек. Так говорится в бестиарии Дардона и Гвиди.

– А я слышал про колесницу с речными коньками… Ха! Ты что, веришь книгам?

– Я верю в то, что можно умертвить любую тварь, с хвостом или без.

– Мне нравится твоя уверенность! – с шальным задором вскричал южанин.

Бритоголовый ухмыльнулся. Он не лез в разговор, больше молчал.

Вот, наконец, и Паром Страха. В названии не было ничего загадочного – страх есть страх, – и Нэй ни секунды не задумывался о нем. Просто внимательно рассматривал древнее судно.

Похожее на многоэтажный дом, дырявый, ржавый, оно слегка завалилось набок, будто прилегло на скалы. Аисты свили гнезда на выступах корпуса и балластных цистернах. Носовые ворота были откинуты, отчего казалось, словно Паром распахнул рот и нахлебался воды. Большая часть палуб была затоплена, на верхней ржавели огромные длинные металлические ящики.

Глиняный гондольер подвел лодку к пробоине в корпусе. Такие огромные паромы строили, когда мир был сух, и одному Творцу известно, что выпало на долю судна, как оно тут оказалось и сколько пролежало на рифе.

Нэй перебросил на Паром конец веревки с крюком, подтянул и закрепил нос гондолы. Заглянул в капающий полумрак, пахнущий мокрой ржавчиной. Матут смотрел в дыру из-за плеча парня.

– Тот, кто живет в этом гнезде, – сказал южанин, – должен быть очень злым. Ну что! Начинаются настоящие испытания!

– Я подожду вас здесь, – сказал бритоголовый.

Матут усмехнулся и пожал плечами.

Нэй глянул на голема.

– Если не вернусь через час, отвези его обратно. – Глиняный помощник не нуждался в словах – Нэй сказал это, чтобы услышал бритоголовый.

– И угости вишневой настойкой, – поддел Матут. – Ладно, Георг-Как-Тебя-Там, идем!

И два смельчака, которым хватило наглости наведаться в логово тритона, перебрались на Паром.

Они шли готовые к любым неожиданностям. Нэй зажег магический огонек, Матут же, казалось, видел своими кошачьими глазами даже в кромешном мраке.

Помещение было огромным, растянутым по всей длине Парома. И ужасно захламленным. Они прошли до конца и спустились по веренице заиленных ступеней на палубу, разделенную переборками. В глубоких лужах догнивала мебель.

Южанин двигался легко и плавно, несмотря на то, что не уступал в росте и телосложении статуям легендарных речников. На широком поясе, поверх набедренной повязки, помимо боевого серпа, висели три медные трубки. Нэй догадывался, что это духовое оружие для стрельбы дротиками или ядовитой пыльцой.

Нэй зашептал, обращаясь к Творцу Рек. Матут заметил это и покачал головой.

– Мой бог, Морк, терпеть не может, когда молятся.

– Почему?

– Так делают одни трусы. – Великан поспешил поднять руки в примирительном жесте. – Но ты здесь, охотишься рядом со мной на тритона, и, значит, трусом тебя не назовешь. Да и сказать начистоту, Морк давно выжил из ума. Это в порядке вещей в тех диких краях, откуда я родом.

Нэй вытащил шпагу и пошел по колено в воде, напряженно оглядываясь и прислушиваясь, готовый в любую секунду встретить врага. Скользил вдоль переборки.

Проход разветвился.

– Предлагаю разделиться, – сказал Матут. – И тот, кому повезет первому отыскать чудовище, прославит свое имя.

Нэй подумал и кивнул.

– Удачи, – сказал великан.

– И тебе.

Нэй спустился по трапу, положив левую руку на открытую кобуру. Его чувства обострились: опасность близко. По правде сказать, он учуял ее еще в таверне, что, впрочем, неудивительно – среди душегубов-то.

Он двинулся вдоль проклепанной переборки. До ноздрей долетел запах тухлой рыбы. Послышался приглушенный голос – Матут тоже спустился ниже и теперь разговаривает сам с собой? – или голоса. Нэй ускорил шаг, в сапогах плескалась вода.

За переборкой раздался клокочущий крик. Нэй устремился вперед, выискивая проход. Запредельное напряжение охватило молодое крепкое тело. Он пытался убедить себя, что услышанный крик не был хрипом агонии. Не получалось.

Наконец он нашел дверь и оказался на другой стороне переборки. И увидел Матута.

Южанин стоял на фоне далекого холодного света, льющегося из дыр в корпусе. Он шатался как пьяный, а потом открыл рот, хрипло застонал и повалился на спину. По темной воде за ним шли круги, вздулся и лопнул большой пузырь. Нэй выстрелил в центр разводов, не рассчитывая на успех. Убийца наверняка ушел на глубину нижних ярусов через люк или пролом в палубе – иначе он не смог бы скрыться: воды здесь было по колено.

Нэй нагнулся над мертвым компаньоном. Матут смотрел в подволок, с которого нависали белые влажные сосульки. В глазах южанина читалось удивление. На толстых, будто вывернутых губах пузырилась кровь. Жизнь великана оборвал удар острой лапы – мощная шея превратилась в алые ошметки.

Нэй осмотрелся. Матут не подпустил бы к себе русала так просто – тот либо выпрыгнул из воды, либо подкрался «по броду». Нэй потоптался возле тела южанина, нащупывая ногой край дыры. После трех шагов нога провалилась, а ученик колдуна отошел в сторону и прикинул, что к чему. Слабо верилось, что тварь вынырнула из воды, добралась до Матута и убила его без всякого отпора. Один вскрик – и все; великан даже не успел выхватить серп. Значит, не ожидал нападения, фатального удара.

Нэй обнажил шпагу и побрел на свет, держась около переборки и не сводя глаз с темной воды по правую руку. Он возвращался к лодке, но ни одной мысли о бегстве не шевельнулось в его мозгу.

Впереди, в рваном контуре белого света, появилась человеческая фигура.

Нэй замер.

В проеме стоял бритоголовый.

– Что случилось? – спросил проводник.

– Что с твоей одеждой? – поинтересовался вместо ответа Нэй.

Бритоголовый пожал плечами.

– Свалился в воду.

– Подними руки.

– Зачем?

Нэй в упор смотрел на бритоголового.

– Вижу, ты потерял в воде перчатки. Хочу глянуть на твои пальцы.

– Что за ерунда?

– И еще вопрос, – невозмутимо сказал Нэй. – Если ты перестанешь брить череп, оттуда полезут синие волосы – я прав?

Мгновение оба не двигались, вцепившись друг в друга глазами, а потом Нэй выхватил пистолет и выстрелил в бритоголового.

Он попал русалу в плечо и увидел, как плеснула струйка черной крови. Тварь взвыла и сиганула за широкую прямоугольную опору. Нэй бросился следом – дыхание со свистом вырывалось сквозь сжатые зубы, – услышал всплеск, в воде мелькнул огромный раздвоенный рыбий хвост.

«С хвостом или без…» Так вот почему весь путь до Парома в нем не унималось предчувствие опасности, копошилось неясное подозрение. Все это время тритон был рядом! В человеческом облике русал привел их в свое логово. Заманил.

За переборкой – ну и резвый, гад, так далеко уплыл! – бултыхнулось.

– Как ты понял? – спросил тритон. Его голос изменился, словно ему было сложно и больно говорить.

– Мне следовало понять раньше, – сказал Нэй. «До смерти Матута», – мелькнула мысль.

– Все еще хочешь убить тритона?

– Не хочу. Собираюсь.

– Самоуверенный глупец! Человек!

– Где девочка? – спросил Нэй, подбираясь к голосу.

– Ты хотел спросить другое. Жива ли она?

– Где?

Тритон рассмеялся.

– Ты ошибся, – сказал Нэй, – когда сунулся в Полис.

«А девочка – когда пошла поиграть в дренажные трубы».

Нэй чувствовал, что в воде происходит ужасное изменение. Бритоголовый превращался в чудовище. В себя истинного. Вернув хвост, теперь перестраивал все тело. И вместе с человеческим обликом наверняка терял способность к человеческой речи. Что ж – продолжать разговор Нэй не собирался.

Он прыгнул в распахнутую дверь, которая криво висела на единственной зеленоватой петле, выставил перед собой шпагу и пистолет и обвел стволом помещение. Над опасной водой был перекинут переходный мостик.

Нэй шагнул на него и медленно пошел по ребристому настилу. Острие шпаги выцеливало в мутной воде убийцу Матута. В полумраке звонко падали капли. Нэй превратился в обнаженный нерв.

Только инстинкт спас его от неминуемой смерти. Нэй уклонился от вздыбившейся воды, и чудовище пролетело над головой, едва не задев острой кромкой раздвоенного хвоста. Зато достало когтями – извернулось в воздухе и полоснуло по груди. Нэя окатило зловонными брызгами. Пригнувшись, он проскочил вперед, развернулся и увидел, как тритон входит в воду с другой стороны мостика.

Грудь горела огнем, словно по ней провели раскаленной бритвой. Нэй распахнул сюртук и осмотрел рану.

Когти чудовища рассекли грудь на левом соске, кожа висела лоскутами, обнажив мышцы. Нэй выдохнул. Боль была острой – но он обойдется без заклинаний, в которых еще не так ловок и искусен, как его учитель.

Он пошел дальше. Медленно, осторожно. Коснулся клинком мостика – и лезвие призывно заскребло о металл. «Ну же, выходи!»

С невероятной скоростью чудовище вскинулось из воды слева от мостика, но в этот раз Нэй ждал. Специально задержался под низким подволоком. Сделав обманное движение, он по-змеиному распрямился и пронзил чешуйчатое брюхо тритона. Острие шпаги ткнулось в ржавую балку. Страшная тварь тонко завизжала, забилась на клинке, но Нэй удерживал ее в воздухе одной, крепкой как сталь рукой, а другой – разрядил в отвратительную пасть, полную рыбьих зубов, пистолет. Брызнула черная кровь и синеватая слизь. Тварь обмякла.

Нэй выдернул шпагу и отскочил назад. Чудовище грохнулось на мостик и осталось лежать неподвижно.

Тритон был мертв. Непроницаемые черные глаза угасли.

Теперь Нэй мог внимательно рассмотреть своего врага. Голова тритона раздулась, стала непропорционально большой и уродливой и походила на голову рыбы: шипастая, плоская в верхней части, с жаберными щелями и носовыми отверстиями. Огромный рот не закрывался из-за длинных, острых, изогнутых вовнутрь зубов.

Грудь и живот твари покрывали острые плавники и серебристо-синеватая чешуя, которая темнела к хвостовому плавнику. Нижняя половина тритона вблизи выглядела жалко: вся в сердоликовых проплешинах, там, где от старости или болезни отвалилась чешуя.

– Самоуверенный глупец, – сказал человек, – и старый мертвый русал.

Девочка была заперта в одной из кают.

– Ты принц? – спросила она.

– Нет.

– У тебя кровь. Больно?

– Нам пора.

– У меня болят ноги. Я долго не ходила. И не ела.

Он взял ее на руки – худенькое, костлявое, грязное тельце – и вынес к лодке. Глазастая и рыжеволосая, девочка внимательно разглядывала его. По возвращении в Полис Нэй прибегнет к помощи Титуса Месмера. Не стоит девочке помнить эти ужасные дни в плену тритона.

Нэй не знал, что рано или поздно она вспомнит – будучи уже взрослой, проснется среди ночи, и ясные образы просочатся сквозь поставленный некогда блок.

Нэй опустил ее на лавку. Она наклонилась, что-то подняла со дна и протянула ему.

– На! Это тебе!

Он посмотрел на белое перо.

– Зачем?

– Вставь в шляпу! Ну же!

Он вздохнул, снял шляпу и сунул перо под ленту.

– Очень-очень! – обрадовалась девочка. – Я же говорила!

– Рад, что у тебя хорошее настроение. Всем пленникам бы такое.

Она нахмурилась.

– Мне было страшно.

– Ты все забудешь. Обещаю.

– Хорошо… Нет, не хорошо! Как я тогда вспомню об этом приключении?

– Давай так. Я расскажу тебе о нем, когда ты повзрослеешь.

– Давай… А как тебя зовут?

Он долго не отвечал. Но она не отводила глаз, царапала взглядом.

– Георг Нэй.

– Хорошо. Я запомню.

Она чего-то ждала. Все смотрела и смотрела, и он снова не выдержал.

– Что?

– Не хочешь спросить, как меня зовут?

Он вздохнул:

– И как?

– Джиа!

– Ладно. Помолчи.

Нэй отвязал веревку и оттолкнул лодку от Парома. Голем взялся за весло.

– Ой, ненастоящий дядя!

Это отвлекло ее на некоторое время.

– Меня тошнит, – пожаловалась Джиа.

* * *

Настойчивый стук в дверь прервал чтение, вышвырнул Йена из гондолы в полумрак вагландской кладовой.

Он вздрогнул и растерянно оглянулся. В спирте, как в околоплодных водах, плавал безучастный младенец. Цирковой скарб отбрасывал кривые тени. Мысли Нэя витали на жутком затопленном Пароме.

– Он точно здесь, – раздался снаружи голос Джейкоба. – Прячется, как трусливая овечка.

Йен сжал кулаки. Вместо страха он испытал раздражение. Злость на людей, которые помешали чтению, на подонка Джейкоба, четырнадцатилетнего упыря, ни разу не получившего сдачи. Разве это справедливо?

Книжка некоего Джона Бабса была будто заговоренной. «Кто прочтет меня, перестанет бояться». Или дело совсем в другом? Например, в том, что у любого страха имеется свой предел. И хватит быть трусом. Больше нет Георга Нэя и Литы Вдовы, но есть он, Йен.

Да, на него нападут втроем. Да, скорее всего, изобьют и, наверное, сломают руку. Отберут чудесный фонарик с теслиной. Но разве они победят?

Йен встал и расправил плечи. Взял со сцены шпагу, кивнул рогатому зародышу.

– Одну минутку, – прошептал он, обращаясь к толпящимся на крыльце врагам. – Мне надо дочитать книгу.

Луч фонаря осветил последние строки романа, такого короткого и такого невероятно длинного.

– Меня тошнит, – пожаловалась Джиа.

– Придется потерпеть.

Гондола цвета запекшейся крови, на носу которой стоял высокий темноволосый парень в шляпе с пером, удалялась от Парома Страха.

Дальше. Еще дальше. Превратилась в точку.

Исчезла.

Брест, Кривой Рог, сентябрь 2018 – август 2020

От авторов

Выражаем сердечную благодарность Роберту Льюису Стивенсону, Роберту Говарду, Джо Аберкромби, Герману Мелвиллу и Уильяму Хоупу Ходжсону.

Уверены, что не прошли бесследно приключения, в которые нас звали Джек Лондон, Анджей Сапковский, Урсула Ле Гуин, Джон Р. Р. Толкин, Терри Пратчетт, Стивен Кинг, Рэй Брэдбери, Роджер Желязны, Глен Кук, Жан Рэ, Жюль Верн, Рафаэль Сабатини.

Если не вдохновляли, то по меньшей мере помогали: Фредерик Марриет, Дэниэл Дефо, Александр Грин, Тур Хейердал, Владислав Крапивин, Роберт Маккаммон, Луи Жаколио, Артуро Перес-Реверте, Роберт Штильмарк, Томас Костейн, Томас Майн Рид и другие великие.

Очень подсобили и были очень интересны (что редкость для «лекций») рассказы историка Кирилла Назаренко о парусном флоте. А также советы и замечания Андрея Сенникова.

Спасибо книгам, влекущим читателей в море.

Content

Максим Кабир, Дмитрий Костюкевич
Мокрый мир

1. Чрево Кита

2. Хороший улов

3. Гром и молнии

4. Глупая рыба

5. Мертвая вода

6. Две злые рыбки

7. Сухой шторм

8. Восточный бриз

9. Красная река

10. О победителе тритона

Джон Бабс о победителе Тритона

От авторов