Себастьян Лора

Замки на их костях [litres]

Лора Себастьян

Замки на их костях

© Ускова К., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Моему брату Джерри.

Потому что, даже в ссоре, мы всегда

были вдвоем против всего мира.

Говорят, что в день рождения принцесс звезды сияют ярче, но сами принцессы считают это чушью. Звезды выглядят так же, как и всегда. А в этом году, в ночь перед тем, как они трое оставят свой дом и друг друга впервые в своей жизни, все – включая звезды – будто стало, наоборот, мрачнее.

Когда стрелки часов приближаются к полуночи, по дворцу разносятся звуки веселья. Но принцессы покидают праздник. Пока Беатрис строит глазки официанту, Дафна выхватывает бутылку шампанского из ведерка со льдом, а Софрония внимательно следит за тем, чтобы их мать ничего не заметила. Они выполнили свой долг: пили и танцевали, пожимали руки и целовались в щеки, улыбались до тех пор, пока не устали. Теперь принцессы хотят провести последние несколько минут юности так же, как и когда пришли в этот мир шестнадцать лет назад: вместе.

Их покои почти не изменились с тех пор, как они переселились туда из детской. Это все те же три одинаковые белые комнаты, соединенные с общей гостиной. С теми же белыми кроватями с балдахинами, заваленными шелковыми подушками, теми же столами из березы и шкафами, украшенными золотым узором в виде виноградных лоз и цветов, и теми же расстеленными на полу плюшевыми розовыми коврами. В общей гостиной расположены мягкие бархатные кресла и большой мраморный камин с резьбой в виде звезд, расположенных так же, как и в день их рождения. В самом центре – луна из опала, а вокруг нее созвездия: Шипастая Роза, Голодный Ястреб, Одинокое Сердце, Корона Пламени и, конечно же, Три Сестры.

Ходят слухи, что императрица Маргаро поручила королевскому эмпирею[1], Найджелусу, использовать магию, чтобы они родились, и именно под знаком Трех Сестер. Но есть и те, кто считает это смешным – в конце концов, с чего ей хотеть родить трех девочек, когда один-единственный мальчик был бы намного полезнее?

Некоторые шепчутся, что Найджелус взял одну из звезд Трех Сестер, чтобы исполнить желание императрицы иметь детей, хотя ни одна из звезд не пропала. Но с тем, что она загадывала желание, согласны все. Как еще мог император вдруг зачать трех дочерей в возрасте семидесяти лет, когда его последняя жена и его бесчисленные любовницы ни разу не были беременны? А глаза принцесс не карие, как у матери, и не голубые, как у отца, а серебряные, словно звезды. Такие глаза украшают только тех, кто был зачат с помощью магии. Тех, у кого по венам течет звездная пыль.

Дафна

Сидя на ковре перед камином, Дафна не может не поглядывать на созвездия, пока поправляет раскинувшуюся, словно цветочные лепестки, юбку своего зеленого платья из органзы.

Младенцы, рожденные под Шипастой Розой, известны своей красотой.

Те, кто рожден под знаком Голодного Ястреба, амбициозны.

Дети Одинокого Сердца, как известно, более жертвенны, чем другие.

Корона Пламени приносит власть.

А Три Сестры дарят баланс и гармонию.

Конечно, есть и исключения. Дафна знает множество людей, рожденных под знаком Шипастой Розы, которые не выросли красивыми, и многих, рожденных под знаком Короны Пламени, но ставших и трубочистами или выращивающими капусту фермерами. Но все же тех, кто верит в предзнаменования звезд, больше, чем неверующих. Даже Дафна, подходящая ко всему с логикой, близко к сердцу принимает гороскопы, которые им каждый день читают за завтраком.

Пока она пытается открыть украденную бутылку шампанского стеклянной пилкой для ногтей, ее взгляд продолжает блуждать по каминной полке. После нескольких попыток бутылка с громким хлопком открывается, и Дафна вскрикивает от удивления. Пробка взлетает в воздух и ударяется о хрустальную люстру, заставляя кристаллы звенеть друг о друга. Холодное шампанское с шипением выливается на ковер и ей на платье.

– Осторожнее! – кричит Софрония, спеша за полотенцами в расположенную по соседству дамскую уборную.

Беатрис фыркает и подносит к горлышку бутылки три изящных хрустальных бокала, позволяя Дафне наполнить их почти до краев.

– Или что? – кричит она вслед Софронии. – Как будто мы пробудем здесь достаточно долго, чтобы нас могли наказать за испорченный ковер.

Софрония возвращается с полотенцем в руке и, нахмурив брови, все равно начинает вытирать пролитое шампанское.

Увидев ее выражение лица, Беатрис смягчается.

– Извини, Софи, – говорит она, прежде чем сделать глоток из бокала и передать остальные два своим сестрам. – Я не имела в виду…

Она замолкает, не зная сама, что именно имела в виду.

Софрония, похоже, тоже не знает, но, уронив мокрое полотенце на пол, опускается на диван рядом с Беатрис, и та, шелестя нежно-розовой тафтой своего платья с открытыми плечами, кладет руку ей на плечи.

Дафна смотрит на них сквозь свой бокал с шампанским, одним глотком выпивает половину, и ее взгляд падает на мокрое полотенце.

«К тому времени, как оно высохнет, – думает она, – мы покинем это место. И не увидим друг друга целый год».

Первая часть вполне сносна. Бессемия – их дом, но они всегда знали, что, достигнув совершеннолетия, уедут. Беатрис – на юг, в Селларию, Софрония – на запад, в Темарин, а Дафна – на север, до Фрива. Они готовились к своему предназначению столько, сколько Дафна себя помнит. Выйти замуж за принцев, с которыми они были обручены, и привести свои страны к войне друг против друга, позволив матери в конце подмести и собрать осколки, чтобы добавить их к своим владениям, словно новые драгоценности для короны.

Но это все только впереди. Дафна отбрасывает планы матери в сторону и сосредотачивается на сестрах. Если все пойдет по плану, она не увидит их еще год. За всю свою жизнь они не были порознь больше нескольких часов. Как они проведут друг без друга целый год?

Беатрис, должно быть, замечает, как дрожат губы Дафны, потому что драматично закатывает глаза – она делает так всегда, когда пытается не показывать своих эмоций.

– Подойди, – говорит Беатрис надламывающимся голосом и хлопает по дивану с другой стороны от себя.

Через мгновение Дафна встает с ковра, а затем изящно опускается на диван рядом с ней и роняет голову ей на плечо. Небесно-голубое платье Беатрис без бретелек выглядит ужасно неудобным: корсет врезается в кожу и оставляет заметные красные отпечатки. Но Беатрис, похоже, этого не замечает.

Дафна задается вопросом, специально ли Беатрис скрывает свои чувства. Ее этому обучали во время тренировок с дворцовыми куртизанками – по словам их матери, это было необходимо, чтобы Трис могла достичь в Селларии той цели, которую перед ней поставили. А может, ее сестра просто такая: она всего на две минуты старше, но ей всегда удается выглядеть как женщине, в то время как Дафна по-прежнему чувствует себя ребенком.

– Вы волнуетесь? – спрашивает Софрония, делая аккуратные глотки из своего бокала.

Несмотря на то, что они тройняшки, Софрония переносит алкоголь хуже, чем ее сестры. Полбокала шампанского для нее – это два полных бокала для Дафны и Беатрис. Дафна думает о том, что хорошо бы кто-то из помощников Софронии в Темарине знал об этом. И надеется, что там за ней будут присматривать, так как Дафна и Беатрис не смогут.

Беатрис фыркает.

– Что, черт возьми, может меня волновать? Сейчас мне кажется, что я смогу соблазнить лорда Савеля даже во сне.

Лорд Савель – первая часть великого плана императрицы. Как посол Темарина в Селларии, он отвечал за поддержание мира между странами в течение последних двадцати лет, и за последние столетия это был самый долгий мирный период. Скомпрометировав его, Беатрис разожжет конфликт и подкинет в огонь несколько поленьев.

– Селлария сама по себе заставила бы меня понервничать, – признает Софрония, дрожа. – Ни эмпиреев, ни звездной пыли, ни магии. Я слышала, что король Чезаре приказал сжечь человека заживо, потому что посчитал его виновником засухи.

Беатрис только пожимает плечами.

– Что ж, я к этому готовилась, – говорит она. – А паранойя короля лишь упростит разжигание войны. Так что я справлюсь быстрее вас.

– Я делаю ставку на Софи, – задумчиво говорит Дафна, потягивая шампанское. – Она единственная из нас выходит замуж за короля, а не за простого принца, и я уверена, что Леопольд объявит войну Селларии, стоит ей лишь взмахнуть ресницами и попросить его об этом.

За этими словами, хоть и сказанными в шутку, следует неловкое молчание. Щеки Софронии становятся ярко-красными, и она отводит взгляд, а Беатрис неодобрительно смотрит на Дафну. Дафне кажется, что она чего-то не понимает, и это происходит уже не в первый раз. Они все близки, но Беатрис и Софрония всегда были друг другу немного ближе. Впрочем, Дафне от этого только лучше – в конце концов, у нее всегда была особая связь с матерью.

«Беатрис – самая красивая из вас, и ей не составит труда покорить сердца жителей Селларии. Софрония – самая добрая, и она с легкостью преуспеет в Темарине», – сказала императрица Дафне накануне, и ее голос походил на голос генерала, отправляющего войска в бой. От этих слов Дафна поникла, но затем ее мать наклонилась к ней и, благословляя редкой улыбкой, прижала прохладную ладонь к щеке дочери. «Но ты, дорогая, – мое самое опасное оружие, поэтому нужна мне во Фриве. Бессемии необходимо, чтобы ты оказалась там. Если собираешься однажды занять мое место, то должна доказать, что достойна этого».

Внутри Дафны борются стыд и гордость, и она делает еще один глоток шампанского, надеясь, что сестры ничего не замечают. Она думает о том, что не может винить их в скрытности: у нее тоже есть свои секреты.

Головой она понимает, что мама была права, когда просила не рассказывать им об этом разговоре. Она никогда не упоминала о том, что сделает одну из них своей наследницей, и новость о том, что это будет Дафна, лишь разожжет ревность. Дафна этого не хочет. Особенно сегодня.

Она вздыхает и еще глубже погружается в мягкую спинку дивана.

– По крайней мере, ваши женихи здоровы и хороши собой. Один из фривийских шпионов говорил, что от многочисленных процедур с пиявками кожа принца Киллиана покрылась струпьями. А другой сказал, что он вряд ли проживет еще месяц.

– Месяца достаточно, чтобы выйти за него замуж, – отмечает Беатрис. – Во всяком случае, это должно значительно облегчить тебе работу. Я не могу себе представить, что он встанет у тебя на пути. А Фрив молодая страна, так что будет легко воспользоваться хаосом, последующим за смертью единственного наследника престола. Может, ты вернешься домой раньше всех нас.

– Надеюсь, – говорит Дафна. – Но я до сих пор не могу смириться, что застряну в холодном, убогом Фриве, пока ты будешь отдыхать на солнечных пляжах Селларии, а Софи – танцевать на легендарных темаринских вечеринках.

– Но мы ведь не собираемся лежать на пляжах или веселиться на вечеринках, не так ли? – напоминает ей Софрония, но Дафна отмахивается от этих слов.

– Что ж, это все еще лучшее окружение, чем снег, серое небо и опять снег, – ворчит она.

– Не драматизируй, – говорит Беатрис, закатывая глаза. – В конце концов, у тебя самое простое задание из всех. Что ты должна делать? Украсть королевскую печать? Подделать несколько документов? Признайся, Даф.

Дафна качает головой.

– Ты знаешь маму – я уверена, что все не так просто.

– Стой, – прерывает Софрония ломающимся голосом. – Я не хочу больше об этом говорить. У нас день рождения. Разве мы не должны хотя бы сегодня говорить о нас, а не о ней?

Дафна и Беатрис обмениваются задумчивыми взглядами, и Беатрис говорит первой:

– Конечно, Софи. Может, тост?

Софрония мгновение обдумывает это, а затем поднимает бокал:

– За семнадцать лет.

Дафна смеется:

– О, Соф, ты уже напилась? Нам шестнадцать.

Софрония пожимает плечами:

– Я это знаю. Но в шестнадцать мы должны попрощаться, а вернемся сюда к семнадцати. И снова будем вместе.

– Тогда за семнадцать, – повторяет Беатрис, поднимая свой бокал.

– За семнадцать, – добавляет Дафна, чокаясь с ними бокалами, прежде чем они втроем проглатывают остатки шампанского.

Софрония откидывается на подушки дивана и, явно довольная, закрывает глаза. Беатрис берет ее пустой бокал и ставит его на пол рядом со своим, тоже откидывается назад и смотрит на сводчатый потолок, где сверкающим золотом на темно-синем фоне вырисовываются кружащиеся звезды.

– Как всегда говорит мама, – бормочет Беатрис, – мы три звезды одного созвездия. Расстояние этого не изменит.

Для Беатрис такая эмоциональность в новинку, но Дафна и сама немного расчувствовалась, поэтому сворачивается калачиком рядом со своими сестрами и обнимает их за талию.

Высокие комнатные часы с мраморным циферблатом с громким звоном отбивают полночь, и этот звук эхом отражается у Дафны в ушах. Она выбрасывает слова матери из головы и крепче обнимает сестер.

– С днем рождения, – говорит она, по очереди целуя каждую из них в щеку, оставляя после себя следы бледно-розовой помады.

– С днем рождения, – отвечают они ей тихими от усталости голосами. Через несколько секунд они обе засыпают, и их тихое ровное дыхание наполняет воздух. Но Дафна, как ни старается, не может присоединиться к ним. Сон не захватывает ее до тех пор, пока в окно не заглядывает первый луч рассветного солнца.

Софрония

Софронии нельзя плакать, только не в присутствии императрицы, не в карете по дороге в центр Бессемии, в место, где она и ее сестры в последний раз попрощаются. Слезы подступают к глазам, заставляют горло гореть, но она сдерживает их, зная, что на нее направлен взгляд матери, всегда жаждущей найти недостатки – в Софронии, кажется, больше, чем в Дафне или Беатрис.

«Слезы – это оружие, – любит говорить императрица Маргаро, поджимая пухлые накрашенные губы. – Но те, что льются передо мной, потрачены зря».

Софрония не собирается использовать свои слезы как оружие, но не может сдержать захлестнувший ее поток эмоций. Она заставляет себя сохранять самообладание, помня о том, что ее мать сидит напротив, такая молчаливая, стойкая и сильная, какой Софрония не смогла стать, сколько бы ни училась.

Карета подпрыгивает на кочке, и Софрония использует этот момент, чтобы вытереть успевшую пролиться слезу.

– У вас есть задания, – говорит их мать, нарушая тишину. Она кажется бесстрастной, почти скучающей, как будто едет на отдых в загородный дом, а не прощается со всеми тремя своими детьми сразу. – Я ожидаю новостей по мере вашего продвижения.

– Да, мама, – говорит Дафна.

Когда Дафна с матерью сидят вот так, бок о бок, невозможно отрицать имеющееся между ними сходство. Это нечто большее, чем чернильно-темные кудри, обрамляющие их лица в форме сердца. Большее, чем глаза с длинными ресницами: у Дафны они звездно-серебряные, как и у Софронии с Беатрис, а глаза их матери напоминают расплавленный янтарь. Большее, чем веснушки, танцующие над сводами их острых скул и вздернутыми носами. Это то, как они сидят: спина прямая, ноги скрещены в щиколотках, руки сложены на коленях. Это в линиях их поджатых губ и опущенных уголках рта.

Но, когда Дафна улыбается, в ней есть тепло, которого Софрония никогда не видела в их матери.

Эта мысль заставляет ее сердце болеть, и она отводит взгляд от Дафны, вместо этого сосредотачиваясь на бархатной подушке сиденья за плечом сестры.

– Да, мама, – повторяет она, надеясь, что ее голос прозвучит так же, как у Дафны – ровно и уверенно. Но, конечно, это не так. Конечно, она колеблется.

Глаза ее матери сужаются, и она открывает рот, готовясь к выговору, но Беатрис опережает ее. Когда она, как и всегда, бросается между Софронией и императрицей, на ее пухлых губах сияет холодная улыбка.

– А если мы будем заняты? – спрашивает она, поднимая брови. – Судя по тому, что я слышала, жизнь молодоженов может быть достаточно… занятой.

Их мать отводит взгляд от Софронии, вместо этого переключаясь на Беатрис.

– Прибереги это для Селларии, Беатрис, – говорит она. – Вы будете присылать новости о своих успехах, закодировав их так, как вас учили.

При этих словах Беатрис и Дафна морщатся, но только не Софрония. Ей шифры давались намного легче. Как бы ни любила сестер, она не может отрицать, что трепещет от удовольствия, когда у нее легко получается то, что дается им с большим трудом. Тем более что Софрония мало в чем преуспела. Ей не хватает мастерства Беатрис во флирте и маскировке, она не может сравниться с Дафной в обращении с ядами или отмычками, но может в два раза быстрее разгадать шифр и почти так же быстро создать его сама. И, хотя все они получали уроки по экономике, Софрония была единственной, кому действительно нравилось изучать налоговое право и просматривать счета.

– И я надеюсь, мне не нужно напоминать вам о том, что ваша жизнь в качестве молодоженов – просто игра? – спрашивает императрица, и ее взгляд так яростно упирается в Софронию, что кожа девушки начинает чесаться.

Щеки Софронии горят, она чувствует, как сестры смотрят на нее, и в их взгляде читается смесь жалости и сочувствия. В случае Дафны это еще и доля замешательства. Софрония не рассказала ей о разговоре, с которым мать отвела ее в сторону неделю назад, о холоде в ее глазах, когда она без всяких предисловий спросила дочь, есть ли у нее чувства к королю Леопольду.

Софронии показалось, что она звучала уверенно и искренне, ответив «нет», но ее мать все равно почувствовала ложь.

«Я не могла воспитать тебя настолько глупой, чтобы ты решила, что влюблена, – говорит она, передавая Софронии стопку документов. Это были отчеты их шпионов из Темарина. – Это не любовь. Ты его даже не знаешь. Он наш враг, и ты больше этого не забудешь».

Софрония сглатывает и отодвигает эти мысли в сторону, а вместе с ними и воспоминания о том, что было в документах.

– Нет, нам не нужны напоминания, – отвечает она.

– Хорошо, – говорит императрица, затем ее взгляд падает на Беатрис и становится еще более хмурым. – Мы почти приехали, поправь глаза.

Беатрис хмурится и тянется к изумрудному кольцу на правой руке:

– Знаешь, они от этого чешутся. – Она прокручивает изумруд и поднимает кольцо сначала над одним глазом, затем над другим, позволяя зеленой капле упасть с кольца в каждый из них. Беатрис пару раз моргает, и, когда снова опускает голову, видно, что ее глаза из серебряных, как у Софронии и Дафны, стали ярко-зелеными.

– Уверяю тебя, это не столь неудобно, как если бы селларианцы увидели твои тронутые звездами глаза, – отмечает императрица.

Беатрис снова хмурится, но не возражает. Как и Софрония, она знает, что их мать права. В Бессемии глаза, которых коснулись звезды, встречаются довольно редко – у детей, родители которых использовали для зачатия звездную пыль. Они не единственные члены королевской семьи с серебряными глазами, многие родословные продолжаются только благодаря достаточному количеству звездной пыли и иногда помощи эмпирея. Но в Селларии магия вне закона, и есть множество историй о селларианских детях, убитых из-за того, что у них были серебряные глаза. И Софрония задается вопросом, сколько из них просто родились с серыми глазами.

Карета останавливается, и одного взгляда за окно достаточно, чтобы понять, что они прибыли в пункт назначения – на поляну в центре леса Немария. Однако их мать остается на месте и медленно переводит взгляд с одной сестры на другую.

При ближайшем рассмотрении Софронии кажется, что в выражении лица матери она заметила нотку печали. Немного сожаления. Но уже через секунду оно исчезает, прячась за маской льда и стали.

– Теперь вы останетесь сами по себе, – тихо говорит императрица. – Меня не будет рядом, чтобы указать путь. Но вы всему научены, голубки мои. Вы знаете, что делать, знаете, кого атаковать, знаете их слабые места. Через год мы будем управлять каждым дюймом этого континента, и никто не сможет отобрать его у нас.

Как всегда, Софрония чувствует, что при упоминании о таком будущем ее сердце бьется чаще. Как бы ни боялась следующего года, она знает, что в конце концов оно того стоит – скоро весь континент Вестерия будет принадлежать им.

– У меня есть для вас еще кое-что, – продолжает их мать. Она залезает в карман платья, вытаскивает три маленьких зашнурованных мешочка из красного бархата и передает по одному каждой дочери.

Софрония открывает свой мешочек и достает содержимое себе на ладонь. По ее пальцам скользит холодная серебряная цепочка, с которой свисает один-единственный бриллиант размером меньше ногтя на мизинце. Быстрый взгляд подтверждает, что в руках у ее сестер точно такие же.

– Мама, это слегка не в твоем вкусе, – замечает Беатрис, поджав губы.

Это правда, их мать имеет склонность к более ярким украшениям: тяжелое золото, драгоценные камни размером с мячи для крокета, которые просто кричат о своей огромной цене.

Подумав об этом, Софрония все понимает:

– Ты хочешь, чтобы они остались незамеченными, – она смотрит на императрицу. – Но почему? Это всего лишь бриллиант.

При этих словах спокойные губы ее матери изгибаются в натянутой улыбке.

– Потому что это не бриллианты, голубки мои, – говорит она, берясь за запястье Дафны и застегивая цепочку браслета. – Я заказала их у Найджелуса. Если решите их использовать, делайте это с умом.

При упоминании Найджелуса Софрония украдкой переглядывается со своими сестрами. Ближайший советник их матери и королевский эмпирей всегда был чем-то вроде загадки, даже несмотря на то, что регулярно появлялся в их жизни с самого рождения.

Он был достаточно добр к ним, хоть и немного холоден, и никогда не давал им повода не доверять ему. Не только они его опасаются – весь двор недолюбливает его. Но все слишком сильно боятся их с императрицей, чтобы делать что-то большее, чем просто перешептываться.

Софрония может пересчитать всех эмпиреев на континенте на пальцах обеих рук. За исключением Селларии, их нанимает каждая королевская семья, и лишь немногие кочуют, ведомые своей природой или необходимостью обучиться. Хотя способность снимать с неба звезды у них от рождения, этот дар требует тщательного изучения. Нетренированные эмпиреи считаются опасными, потому что они якобы могут случайно сбить звезду и исполнить свое желание, просто произнеся его вслух. При жизни Софронии в Бессемии не родилось ни одного эмпирея.

– Звездная пыль? – насмешливо спрашивает Беатрис. – Честно говоря, я немного разочарована. За пару сотен астр я могла бы найти такой флакон у любого торговца в городе.

Беатрис – единственная из них, кто так разговаривает с матерью, и каждый раз, когда она это делает, Софронию пронизывает волна страха, хотя на этот раз она вынуждена согласиться. Звездная пыль не то чтобы редкость. Каждый раз, когда в Вестерии случается звездный дождь, жнецы прочесывают местность, собирая оставшиеся лужи звездной пыли, и фунтами приносят ее торговцам, которые собирают пыль в бутылки и продают вместе со своими драгоценностями и шелками. Щепотки хватает для одного-единственного желания. И пусть в ней недостаточно силы, чтобы сделать что-то большее, чем исцелить сломанную кость или убрать прыщ, но и это ценно. Звездную пыль можно найти в инвентаре любого достойного торговца за пределами Селларии, где не бывает звездных дождей. Согласно селларийским преданиям, звездная пыль – это не подарок звезд, а проклятие, и даже просто обладание ею – уже преступление. Жители Селларии считают отсутствие звездного дождя наградой за их благочестие и знаком того, что звезды улыбаются королевству. Но Софрония задается вопросом, не обстоит ли все наоборот. Может, эти предания служат бальзамом, убеждая жителей в том, что жизнь без магии, к которой у них нет прямого доступа, лучше.

Императрица только улыбается.

– Не звездная пыль, – говорит она. – Желание. От Найджелуса.

При этих словах даже Беатрис замолкает и смотрит на свой браслет со смесью трепета и страха. Софрония поступает так же. Хоть звездная пыль довольно обычная роскошь, желание от эмпирея – совсем другое дело. Обычно они загадываются лично, когда эмпирей произносит свое желание звезде и с помощью магии снимает ее с неба. Загаданные таким образом желания сильнее, чем магия звездной пыли, но звезд в небе не так уж много, поэтому их следует использовать только в самых крайних случаях. Насколько Софронии известно, в последний раз Найджелус загадывал желание звезде, чтобы положить конец засухе в Бессемии, которая длилась несколько месяцев. Его поступок, несомненно, спас тысячи жизней и предотвратил резкое падение экономики Бессемии, но многие считали, что цена слишком высока. Софрония все еще помнит то место на небе, где когда-то горела та звезда, часть созвездия Затуманенного Солнца, свидетельствующая об изменении погоды. Софрония задается вопросом, в каких созвездиях теперь не хватает звезд из-за создания этих безделушек.

– И оно в камне? – спрашивает Беатрис с долей скепсиса.

– Именно так, – отвечает их мать, все еще улыбаясь. – И немного алхимии, которую придумал Найджелус. Таких в мире всего три. Все, что вам нужно сделать, это разбить камень и загадать желание. Это сильная магия, достаточно сильная, чтобы спасти жизнь. Но учтите, их следует использовать только в том случае, когда у вас нет других вариантов.

Беатрис помогает Софронии застегнуть браслет на запястье, и Софрония возвращает ей услугу. После этого императрица смотрит на каждую из них и в последний раз кивает.

– Пойдемте, голубки мои, – говорит она, распахивая дверцу кареты и впуская яркий утренний солнечный свет. – Пора летать.

Беатрис

Когда Беатрис выходит из кареты, ей приходится щуриться, потому что солнечный свет ослепляет ее и заставляет глаза зудеть еще больше. Аптекарь, который сделал ей глазные капли, сказал, что она привыкнет к этим ощущениям, но она уже несколько раз практиковалась в их использовании и не уверена, что когда-нибудь это действительно случится. Но, как бы ей ни хотелось это признавать, мама права – это необходимое неудобство.

Когда ее глаза привыкают, она видит три одинаковых экипажа с открытым верхом, которые, должно быть, выехали из дворца раньше них. Все они выкрашены в синий и золотой – цвета Бессемии, – и каждый запряжен парой безукоризненно белых лошадей с лентами в гривах и хвостах. Возле каждого экипажа стоит по небольшой шелковой палатке. Одна зеленая – цвета Фрива, вторая – золотая темаринская, и еще одна – алая селларианская. И у каждой по бокам стоит пара одетых в тон стражников.

Сопровождающая их бессемианская делегация окружает карету, и Беатрис замечает несколько знакомых лиц, в том числе Найджелуса с его холодными серебряными глазами и длинной черной мантией. Даже под жарким полуденным солнцем на его алебастровом лбу не видно и капельки пота. Он должен быть, по крайней мере, ровесником ее матери, но по возрасту больше похож на Беатрис и ее сестер.

Каждую палатку окружает группа хорошо одетых мужчин и женщин, но их лица сливаются воедино – делегации знати, присланные из каждой страны для сопровождения. Делегация из Селларии, безусловно, самая заметная, одетая в яркие цвета, некоторым из которых Беатрис даже не может придумать названия. Они выглядят достаточно дружелюбно, у всех на лицах широкие сияющие улыбки, но Беатрис лучше всех знает, что внешность может вводить в заблуждение.

Неважно, сколько раз она слышала, как ее мать обсуждает официальную передачу принцесс, внутри все еще не чувствует себя подготовленной, но старается не показывать свои переживания и вместо этого выпрямляет спину и высоко поднимает голову.

Мать в последний раз целует каждую из дочерей в щеку. Когда приходит очередь Беатрис, девушка ощущает на коже лишь прикосновение тонких холодных губ, и на этом все. Ни сентиментальности, ни напутствий, ни признаний в любви. Беатрис знает, что иного не стоило и ожидать. Она говорит себе, что ей ничего такого и не нужно, но обнаруживает, что это до сих пор проносит боль. Мать удаляется от них, оставляя трех сестер в центре поляны, в прямом и в переносном смысле пойманных между мирами.

Дафна делает первый шаг – как и всегда, сколько Беатрис себя помнит, – и с расправленными плечами и взглядом, устремленным вперед, идет к палатке Фрива. Она изо всех сил пытается повторять холодность их матери, но не может удержаться от взгляда в сторону сестер, и в этот момент Беатрис видит в ее глазах неуверенность. В эту секунду она задается вопросом, что произойдет, если Дафна скажет «нет», если откажется войти в палатку, если ослушается их матери. Но конечно нет. Дафна скорее поймает падающую звезду голыми руками, чем пойдет против воли императрицы. Подарив последнюю легкую улыбку Беатрис и Софронии, Дафна заходит в палатку и исчезает из поля зрения.

Беатрис смотрит на Софронию, которая, в отличие от Дафны, никогда не могла скрыть свой страх.

– Давай, – говорит ей Беатрис, – пойдем вместе.

«Вместе до конца», – думает она, но не произносит эту часть вслух. Они следуют примеру Дафны, и, прежде чем исчезнуть в своих палатках, Беатрис в последний раз улыбается Софронии, но дрожащие губы сестры не могут ответить ей тем же.

Она надеется, что Софрония не заплачет перед темаринцами, ведь их первое впечатление о ней не должно быть таким, а их мать всегда подчеркивала важность хорошего первого впечатления.

Как только Беатрис входит в освещенную свечами палатку, ее окружает армия женщин, быстро говорящих на селларианском языке. Хотя Беатрис свободно на нем говорит, их речь такая быстрая и наполнена такими разными акцентами, что ей приходится внимательно слушать, чтобы понять, что они говорят.

– Бессемианская мода, – насмешливо говорит одна женщина, одергивая пышную кружевную бледно-желтую юбку платья Беатрис. – Тьфу, прямо ромашка какая-то.

Прежде чем Беатрис успевает возразить, вмешивается другая женщина, щипая ее за щеки:

– Здесь тоже нет цвета. Она как фарфоровая кукла без краски, плоская и невзрачная.

Невзрачная. Это больно жалит. В конце концов, кто она, если не красавица? Это единственное ее достоинство. Дафна – очаровательная, Софрония – умная, а Беатрис – красивая. Какая у нее ценность без этого? Но у селларианцев другие стандарты: громкая, драматичная и чрезмерная красота. Так что Беатрис прикусывает язык и позволяет тыкать, подталкивать и обсуждать ее, не говоря ни слова. Она позволяет им стянуть ее платье через голову и бросить его на пол, как старую тряпку, позволяет им расстегнуть корсет и снять сорочку, оставляя ее обнаженной и дрожащей на холодном осеннем воздухе.

Но, по крайней мере, сейчас ехидные замечания утихают. Она чувствует на себе их оценивающие взгляды.

– Что ж, – произносит первая женщина, поджав губы, – по крайней мере, мы знаем, что она ест. У некоторых из этих бессемианок совсем нет мягкости, ни груди, ни бедер, вообще ничего. Тут мне хотя бы не придется шить одежду на скелет.

Она натягивает через голову Беатрис новую рубашку и зашнуровывает поверх новый корсет. В то время как ее бессемианский корсет был затянут так туго, что она едва могла в нем дышать, этот более свободный. Кажется, он создан для того, чтобы подчеркнуть ее грудь и бедра, а не сделать их меньше.

Затем следует нижняя юбка, более объемная, чем любая из тех, что Беатрис носила раньше, даже на официальном балу. Она настолько широкая, что в ней будет сложно пройти через двери, не говоря уже о карете, но, по крайней мере, материал легкий. Даже сквозь все эти слои Беатрис кожей чувствует прохладу и шелест ветра, дующего через палатку.

Наконец, само платье. Оно из рубиново-красного с золотом шелкового дамаста[2], с низким вырезом и широкими плечами, и обнажает больше кожи, чем кто-либо в Бессемии осмелился бы до захода солнца. Без зеркала трудно сказать, как оно выглядит, но женщина, отвечающая за ее одежду, одобрительно кивает, а затем уступает свое место другой женщине, которая, кажется, отвечает за косметику.

После этого идет поток кистей и красок, волосы, стянутые, завитые и собранные в пучок, металлические гребни, скребущие кожу головы и оставляющие царапины. Ее глаза, щеки и губы покрывают краской и пудрой. Это утомительно, но Беатрис знает, что лучше не жаловаться и даже не вздрагивать. Она научилась оставаться совершенно неподвижной – живая, дышащая кукла.

Наконец, швея и парикмахер помогают ей надеть туфли на каблуке, сделанные из того же материала, что и платье.

– Она довольно мила, не так ли? – говорит женщина, отвечающая за косметику, глядя на Беатрис, слегка наклонив голову.

Швея кивает:

– Принц Паскаль должен быть очень счастлив со своей невестой.

– Не то чтобы он был очень доволен, – фыркает парикмахер.

Беатрис улыбается и делает легкий реверанс.

– Большое спасибо за всю вашу тяжелую работу, – произносит она, к удивлению прислуги, на безупречном селларианском без акцента. – Мне не терпится увидеть Селларию.

Первой, взволнованная и покрасневшая, заговаривает парикмахер.

– П-прошу прощения, В-ваше Высочество, – заикается она. – Я не хотела выказать неуважения ни к вам, ни к принцу…

Беатрис отмахивается от этих слов. Ее мать всегда подчеркивала, как важна любовь прислуги. В конце концов, они те, кто знает больше всего. И в комментарии о Паскале нет ничего, что бы она еще не слышала от шпионов своей матери, которые описали его как угрюмого, замкнутого мальчика.

– Так, куда теперь?

Швея спешит приоткрыть полог палатки, чтобы Беатрис снова вышла на яркий солнечный свет. Она видит, что выходит последней: ее сестры уже сидят в своих экипажах, и каждая окружена делегацией заискивающих придворных.

Обе выглядят чужими.

Софрония напоминает искусно изготовленную выпечку, утопающую в море украшенных драгоценностями шифоновых оборок в оттенках лимонно-желтого, ее светлые волосы завиты и собраны в высокую прическу, украшенную всевозможными бантами и драгоценностями. Дафна же одета в зеленое бархатное платье, которое можно было бы назвать простым только по сравнению с платьями сестер: с длинными узкими рукавами, открытыми плечами и нежными цветами, вышитыми на лифе мерцающими черными нитками; ее черные волосы, заплетенные за спиной в косу, подчеркивают точеную фигуру.

Они обе выглядят красиво, но при этом уже совершенно по-разному. Через год они могут стать совсем чужими. От этой мысли Беатрис тошнит, но она старается не показывать этого. Вместо этого она осторожно идет к своей карете, следя за тем, чтобы каблуки ее туфель не врезались в землю и она не споткнулась. Стражник помогает ей сесть в экипаж, и она усаживается в пустое пространство между двумя женщинами селларианками с одинаковыми красными напомаженными ртами.

Женщины тут же наперебой начинают произносить ей комплименты в высокомерном бессемианском стиле.

– Спасибо, – к их облегчению отвечает Беатрис на селларианском, но не слушает их последующую болтовню.

Вместо этого она наблюдает за своими сестрами. Ее кучер приводит лошадей в движение, и экипаж дергается вперед, направляясь на юг, но Беатрис не спускает с сестер глаз, пока обе не исчезают из поля зрения.

Дафна

Дафна думала, что сможет увидеть тот момент, когда она покинет страну своего рождения. Она представляла себе место, где плодородная почва, покрытая зеленой травой и цветами, заканчивается и уступает место твердой коричневой земле и снегу – типичному ландшафту Фрива. Ей казалось, что она почувствует это в воздухе, выдохнет ароматный свежий воздух Бессемии и вдохнет холодный мертвый воздух Фрива.

Вместо этого изменение происходит постепенно в течение всего трехдневного путешествия на север. Плоская земля превращается в холмы, которые постепенно лысеют, деревья вокруг становятся высокими и голыми, а их ветви тянутся к небу, которое кажется немного более серым каждый раз, когда она моргает. В каждой гостинице, в которой они останавливаются, акцент трактирщика и других посетителей становится все резче и резче, хотя они по-прежнему говорят по-бессемиански.

Сегодня они доберутся до границы, и пути назад действительно не будет.

«Это ошибка», – думает Дафна, наблюдая, как мир вокруг меняется и превращается во что-то неузнаваемое и темное. Она хочет вернуться домой, во дворец, где сделала свои первые шаги. Хочет вернуться к матери и чувствовать себя в ее тени в безопасности и комфорте. Она хочет обнять своих сестер и почувствовать, как их сердца бьются, словно единое целое, как и должно было быть всегда.

Тоска настолько сильна, что ее горло сжимается под кружевами ее нового платья с высоким воротником, и кажется, что она задыхается. На секунду Дафна позволяет себе представить, каково было бы разорвать этот жесткий бархат под ее пальцами: материал приятно треснет, и она сможет свободно дышать, а кожа ее горла больше не будет зудеть и гореть. Она уже скучает по своим бесформенным светлым детским платьям, по тому, как она всегда могла увидеть себя в Софронии и Беатрис, смотреть на те же черты, словно отраженные от граней бриллианта.

Она старается не думать о своих сестрах таких, какими видела их в последний раз: незнакомки со странными лицами, разукрашенные и затянутые в корсеты, которых со всех сторон щипали и тыкали. Ей даже пришлось прищуриться, чтобы разглядеть их.

– С вами все в порядке? – спрашивает ее сидящая рядом спутница. Леди Клиона, дочь лорда Панлингтона.

Дафна полагает, что король послал ее, рассчитывая на благодарность за то, что может спокойно путешествовать с кем-то ее возраста, а не с суровой матроной с подозрительным взглядом и поджатыми губами.

Она вспоминает все, что знает о лорде Панлингтоне, бывшем главе клана Панлингтон, существовавшего еще до того, как закончилась Война кланов и Варфоломей стал королем объединенного Фрива. Панлингтон был грозным военачальником и одним из последних глав клана, присягнувшим на верность, хотя после окончания войны стал одним из самых верных подданых Варфоломея. Некоторые шпионы даже использовали термин «друг».

О леди Клионе она знает значительно меньше. Только то, что она его единственная дочь, хотя у него есть еще пятеро сыновей. Говорят, что Клиона его любимица. Шпионы сказали, что она крайне упряма, смела и безнадежно избалована. Они прямо не говорили, что она красива, но было упомянуто о шести предложениях руки и сердца, отклоненных за последний год с тех пор, как ей исполнилось шестнадцать, так что Дафна сделала выводы.

Теперь, сидя напротив нее, Дафна с удивлением обнаруживает, что она не выглядит как традиционная красавица – по крайней мере, по бессемианским стандартам. На ее лице больше веснушек, чем чистой кожи, а медные буйные волосы едва сдерживаются в пучке. Черты ее лица слишком резкие, что придает ей строгость, из-за чего она выглядит старше семнадцати лет. Но за последние три дня Дафна поняла, что у нее тонкий, проницательный ум, и она видела, как та за считаные секунды брала в оборот кого угодно, от возницы до трактирщиков и стражников.

Дафна решает, что Клиона ей нравится – или, по крайней мере, девушке, которой она притворяется.

– Я в порядке, – говорит ей Дафна, заставляя себя улыбнуться. – Думаю, это просто нервы, – осторожно продолжает она. – Мы с принцем Киллианом обменялись всего несколькими письмами за эти годы, и я ничего о нем не знаю. Вы его когда-нибудь встречали?

На мгновение Клиона меняется в лице, слишком мимолетно, чтобы понять, что это было, но Дафна все замечает.

– Да, конечно, – кивает Клиона. – Мы вместе выросли при дворе. Он очень добрый и очень красивый. Я уверена, он будет тебя обожать.

Дафна пытается изобразить облегчение, но она знает, что это неправда – не вся правда. Принц Киллиан умирает, и, кажется, об этом знают все. В последнем отчете шпионов говорилось, что он не вставал с постели уже три месяца, и с каждым днем ему становится все хуже. Он просто должен прожить достаточно долго, чтобы жениться на ней, напоминает она себе, хотя тихий голос в голове упрекает ее за бессердечие, и это ужасно похоже на Софронию.

– А остальная часть Фрива? – спрашивает Дафна. – Я слышала, что это все еще… неспокойная страна. Как они относятся к иностранной принцессе, которая станет их следующей королевой?

И снова этот взгляд, мимолетный проблеск широко раскрытых глаз и поджатых губ. Дафна понимает, что этот взгляд Клионы появляется прямо перед тем, как она решает солгать.

– Я уверена, что они тоже будут обожать вас, Ваше Высочество, – говорит леди Клиона с яркой улыбкой. – Почему должно быть иначе?

Дафна откидывается на сиденье кареты и оглядывает свою новую спутницу:

– Вы не очень хорошая лгунья, леди Клиона.

Клиона замирает, а затем робко улыбается.

– Когда я была ребенком, моя мать говорила, что звезды благословили меня честным языком, но в наши дни это больше похоже на проклятие, – признается она.

Дафна смеется.

– Неужели Фрив настолько полон лжецов, что вам мешает правда? – спрашивает она, поднимая брови.

Клиона тоже смеется, качая головой:

– А кому об этом судить?

Еще несколько часов они едут в коротких разговорах и молчании, пока солнце не встает высоко над их головами и карета не останавливается у широкой стремительной реки. Ее звук настолько громкий, что Дафна слышит его еще до того, как открывается дверь кареты. На другом берегу реки собралось множество экипажей, все они выкрашены в темно-серый цвет, за исключением одного – ярко-зеленого с золотыми и черными вставками и запряженного двумя иссиня-черными лошадьми, такими большими, каких Дафна никогда не видела.

Она понимает, что именно здесь Бессемия встречается с Фривом – это река Тенал, отмечающая границу. Через нее проходит много и пешеходных, и широких мостов, которые являются частью торговых путей, но здесь ни одного моста не видно.

– Традиция требует, чтобы вы вошли во Фрив пешком, – говорит Клиона, видя озадаченное выражение лица Дафны.

– Пешком, – повторяет она, хмурясь. – Вы имеете в виду, через воду?

Когда Клиона кивает, Дафна не может не сопротивляться.

– Но будет очень холодно, и я не смогу удержать равновесие.

– Кое-кто позаботится, чтобы вы не упали, – говорит Клиона, снисходительно махнув рукой и пробегая взглядом по берегу реки. – Видите? Вот и Байр.

– Байр? – спрашивает Дафна, смущенная и немного встревоженная. Она выглядывает из кареты, но видит лишь толпу незнакомцев. Клиона не успевает ничего ответить, как лакей протягивает руку, и Дафна ступает на землю.

Она думает о том, что все еще стоит на бессемианской земле, но это ее не особо утешает. Клиона оказывается рядом, и, когда предлагает Дафне руку, та ее принимает. Местность незнакомая, ее новые ботинки слишком тесны, и последнее, чего она хочет, – это чтобы первым впечатлением фривийцев о ней было ее падение лицом вниз.

«Первое впечатление длится вечно, так что вы должны позаботиться, чтобы оно было хорошим», – любила говорить ее мать. Дафна повторяет эти слова про себя, надеясь, что никого не разочарует, еще даже не ступив на землю Фрива.

На берегу стоит юноша и при их приближении склоняет голову, но выражение его лица трудно разобрать. Его вьющиеся, спутанные каштановые волосы дико развеваются на ветру и закрывают глаза.

Дафна думает о том, что он красив, но той угрюмой, безумной красотой, которая требует стрижки, ванны и бокала шампанского, чтобы сделать его сосредоточенный хмурый взгляд и напряженную челюсть более мягкими. Темные круги под его глазами резко выделяются на фоне бледной кожи, и она задается вопросом, когда он в последний раз видел свою кровать или солнечный свет.

– Байр, – приветствует его Клиона.

Байр, внебрачный сын короля Варфоломея, коротко кивает Клионе, а затем его взгляд падает на Дафну, и он кланяется.

– Обычно в таких случаях сопровождает жених, но, учитывая здоровье принца Киллиана… – Клиона замолкает.

При упоминании Киллиана юноша вздрагивает – Байр вздрагивает. О Байре информации от шпионов поступало совсем не много, хотя он с детства жил при дворе. История гласит, что его нашли в корзине на ступенях дворца, когда ему было несколько недель, всего через несколько дней после окончания Войны кланов. При нем не было ничего, кроме записки с его именем, но король, не колеблясь, объявил его своим, и, несмотря на протесты королевы Дарины, воспитывал его вместе с принцем Киллианом.

– Ваше Высочество, – говорит Байр холодным, как дующий с реки ветер, голосом. Он оглядывается на реку и группу людей, ожидающих на другой стороне.

Дафна прослеживает его взгляд, замечая скудную грубость местной природы с ее серым небом и лысыми деревьями с пятнами мха. Она старается не дрогнуть при виде собравшейся знати в их тусклых бархатных платьях и горностаевых плащах, но уже скучает по мягкой красоте Бессемии, оборкам, шелку и сиянию. Глядя сейчас на женщин, она не может найти ни одного украшения или намека на румяна. Все люди вялые и бесцветные, и Дафна не может представить, что когда-нибудь почувствует себя одной из них.

«Фрив – суровая, безрадостная страна, – говорила ей мать. – Она наполнена суровыми, безрадостными людьми. Это земля, созданная войной и жаждущая крови».

Дафна вздрагивает.

– Можешь попробовать улыбнуться, – говорит Байр, и его голос вырывает ее из мыслей. – Они ведь проделали весь этот путь лишь для того, чтобы поприветствовать тебя.

Дафна заставляет себя улыбнуться, зная, что он прав. Она может ненавидеть это место – с этим ничего не поделать, – но люди не должны этого знать.

– Давай покончим с этим, – напряженно говорит Байр.

Дафна бросает на него раздраженный взгляд и открывает рот, чтобы возразить, но затем заставляет себя прикусить язык. После трех дней путешествия, оставив позади своих сестер и свой дом, а теперь готовясь окунуться в холодную воду, она готова кому угодно откусить голову. Но оскорбление королевского бастарда ни к чему не приведет, поэтому она просто позволяет Клионе снять с нее сапоги и, связав их вместе с помощью шнурков, перекидывает их через плечо. Байр с плеском опускается в реку и протягивает Дафне руку.

Река мчится так бурно, что, кажется, Байр вот-вот упадет, но он держится. Это немного успокаивает Дафну, и она берет его за руку, позволяя помочь ей спуститься в воду. Ее сердце бьется так громко, что наверняка все на той стороне реки его слышат.

Холод выбивает дыхание из легких, и Дафна еле сдерживается, чтобы не вскрикнуть. Вода доходит ей до бедер, пропитывает бархатное платье и делает его таким тяжелым, что она с трудом удерживается в вертикальном положении, из-за чего крепко хватается за руку Байра, норовя оставить царапины.

Следом в реку заходит Клиона, берет Дафну за другую руку, и все трое вместе медленно и размеренно переходят реку.

– Ты сломаешь зубы, если будешь так ими стучать, – говорит Байр Дафне ровным голосом. Его явно не беспокоит холод, хотя, похоже, беспокоит она.

Дафна искоса смотрит на него, нахмурив брови.

– Я ничего не могу с собой поделать, – говорит она дрожащим голосом. – Холодно.

Байр фыркает, качая головой:

– Вообще-то сейчас еще лето.

– Холодно, а я мокрая, – сама того не желая, она произносит это плаксивым тоном.

Будь ее мать здесь, сделала бы ей выговор, резко дернув за ухо, но хотя бы Дафна не плачет. Она знает, что если начнет, то уже не сможет остановиться, поэтому вместо этого стискивает челюсти и смотрит прямо перед собой. Она ставит одну ногу за другой и думает о теплом огне в очаге и чашке горячего чая в руках.

Когда они достигают другого берега реки, один из мужчин тянется вниз, чтобы помочь Дафне выбраться из воды. И, только когда она благополучно оказывается на фривийской земле и ей на плечи накидывают изумрудно-зеленое фланелевое одеяло, Дафна видит сияющую золотую корону у него на голове и понимает, что ей нужно сделать реверанс.

– Ваше Величество, – говорит она королю Варфоломею, и заготовленные ранее слова теряются где-то у нее в голове. Дафна должна была произнести какую-то формальность, обещание верности, но все ее мысли крутились вокруг того, насколько ей холодно.

Однако улыбка короля Варфоломея такая добрая, словно луч тепла, что Дафна цепляется за нее.

– Добро пожаловать во Фрив, принцесса Дафна, – говорит он на бессемианском языке, прежде чем повернуться туда, где Байр помогает Клионе выбраться из реки. – Как прошел переход? – спрашивает он Байра по-фривски.

Байр смотрит на короля, не удосужившись кланяться даже тогда, когда Клионе удается сделать неуверенный реверанс. Вместо этого он хмуро пожимает плечами.

– Я не понимаю, какая теперь в этом необходимость, – бормочет он, переводя взгляд на Дафну.

Король Варфоломей вздрагивает и качает головой.

– Многое поставлено на карту, Байр.

Байр смеется холодным и резким смехом.

– Многое? – спрашивает он. – Что, торговые пути и принцесса каннадрах важнее, чем…

Король заставляет его замолчать и смотрит на Дафну, а та, завернувшись в теплое одеяло, пытается понять, что она только что услышала.

– Ваша мать заверила меня, что вы внимательно относитесь к учебе, в том числе к фривскому, – говорит он, улыбаясь, хотя улыбка кажется натянутой. – Прошу прощения за манеры Байра. У нас есть палатка, где вы можете переодеться в сухую одежду. Леди Клиона, не могла бы вы провести ее туда, пожалуйста, и тоже переодеться во что-нибудь сухое? Пусть я и король, но ваш отец оторвет мне голову, если вы простудитесь.

Клиона делает реверанс.

– Конечно, Ваше Величество. – Она хватает Дафну за руку и уводит ее в сторону палатки из мешковины, установленной между двумя высокими соснами.

– О чем они говорили? – спрашивает Дафна.

– Я не совсем уверена, – признается Клиона, закусывая нижнюю губу.

– И это слово? – давит Дафна. – Каннадрах?

– У него нет бессемианского эквивалента, – говорит Клиона. – Ближе всего будет «нежная», но это слово не совсем подходит. Вообще его используют для описания того, кто привык к роскошной жизни.

Дафна умеет читать между строк – он назвал ее снобом.

Софрония

Потребовалось два дня, чтобы попасть в Темарин, и еще один день, чтобы добраться до окраин Кавелле, столицы страны, и до сих пор поездка проходила относительно спокойно. У Софронии в животе все сжалось, и она гадает, из-за ухабистой ли это дороги, или из-за ее нервозности по поводу того, что она наконец-то встретит Леопольда лицом к лицу, а возможно, и то и другое вместе. Еще и новый темаринский корсет затянут так туго, что ей приходится дышать очень поверхностно, чтобы не чувствовать, как китовый ус впивается в ее грудную клетку.

Все, что она может сделать, чтобы сосредоточиться на медленных, неглубоких вдохах, – это слушать, как ее спутницы по карете болтают на быстром темаринском языке, который она понимает где-то лишь на три четверти. Она думала, что говорит на нем свободно, но, с другой стороны, никогда и не практиковалась ни с кем, кто говорил бы по-настоящему свободно на темаринском.

Одна из женщин, герцогиня Генриетта, – троюродная тетя Леопольда, а другая, герцогиня Бруна, – его тетя по отцовской линии. Когда они ей представлялись, Софрония улыбалась и кивала, словно ее не заставили заучить родословную королевской семьи Темарина еще до ее шестого дня рождения. Как будто она не знает, что муж герцогини Бруны, любитель азартных игр и женщин, оставил некогда прославленную семью по уши в долгах, или что старший сын герцогини Генриетты поразительно похож на камердинера ее мужа. После стольких лет изучения их имен, имен и возрастов их мужей, детей и других родственников, личная встреча с ними производит странное впечатление. У нее на глазах словно оживают персонажи из книги. Громкие и пьяные персонажи.

Она переводит взгляд в окно на тихий лес окраин Кавелле, стараясь не думать о том, что ее ждет впереди. Примерно через час она наконец встретится с Леопольдом. Это кажется нереальным, ведь за последнее десятилетие они обменялись, должно быть, сотнями писем. Письма, которые сначала были сухими и натянутыми и содержали обычно лишь несколько формальностей, со временем превратились в пачки страниц, в которых подробно излагались их личные мысли и подробности повседневной жизни. Ей кажется, что в некотором смысле она уже знает Леопольда лучше, чем кого-либо другого, кроме, может быть, своих сестер.

Но это не так, напоминает она себе. Досье, которое дала ей мать, доказывает это. Леопольд, которого она знала, не стал бы утраивать налоги для своих подданных, чтобы увеличить собственное богатство. Он не стал бы выселять две дюжины семей и разрушать их деревню, чтобы построить новый охотничий домик. Он бы не стал казнить того, кто нарисовал на него карикатуру. Но настоящий Леопольд сделал все это и даже больше с тех пор, как занял трон в прошлом году.

На самом деле, она знает его не больше, чем он знает ее, и она этого больше не забудет.

«Все в Темарине наши враги, Софрония, – говорила ее мать, передавая досье. – Если ты не будешь об этом помнить, то всех нас обречешь».

Герцогиня Бруна прочищает горло, снова обращая внимание Софронии на себя. Она пытается вспомнить, о чем они говорили и о чем та спрашивала. Что-то о Бессемии и об ее матери.

– Она спросила, правдивы ли слухи о вашей матери, – мягко говорит кто-то по-бессемиански. Горничная, которая помогла ей одеться сегодня утром в гостинице. Хотя тогда она не сказала ей ни слова. Софрония с удивлением понимает, что та отлично говорит по-бессемиански, без малейшего акцента.

– Какие? – спрашивает Софрония герцогинь по-темарински. Женщины думают, что она пошутила, и заливаются смехом. Софрония снова смотрит на горничную, которая примерно того же возраста, что и она, ее светлые волосы почти того же цвета и зачесаны в тугой пучок. Девушка красивая, но в ней нет той помпезности, которая, кажется, определяет темаринскую красоту.

– Ты очень хорошо говоришь по-бессемиански, – замечает Софрония.

Щеки девушки розовеют, и она опускает взгляд.

– Спасибо, Ваше Высочество. Это мой родной язык, поэтому герцогиня пожелала, чтобы я сопровождала ее в путешествии. Я выросла недалеко от дворца.

Софрония смотрит на женщин и обнаруживает, что они наблюдают за ней, оценивают ее. Она не знает, чья это горничная, но это не имеет значения.

– Как тебя зовут? – спрашивает Софрония.

Та открывает рот, чтобы ответить, но герцогиня Бруна перебивает.

– Виоли, – огрызается она на горничную. – Принеси мой веер. Жара адская.

Девушка – Виоли – спешит открыть ридикюль, который носит с собой, и, вытащив богато украшенный золотой веер, передает его герцогине Бруне. Та немедленно начинает им обмахиваться.

– Бедняжка, – добавляет она, глядя на Софронию. – Ты, должно быть, тоже задыхаешься. Эта карета – просто настоящая теплица.

– Я в порядке, спасибо, – говорит Софрония.

Во всяком случае, думает она, в воздухе витает холодок. Хотя, учитывая, что две герцогини распили между собой бутылку шампанского, нет ничего удивительного в том, что им жарко.

– Такая милая девушка, – говорит герцогиня Генриетта, щелкая языком и делая еще один большой глоток из своего хрустального фужера с шампанским.

Карета резко поворачивает влево, и фужер выпадает из ее рук. Он разбивается об пол, и шампанское разливается на шелковые туфли Софронии.

– Что, черт возьми, это было? – гневно спрашивает герцогиня Бруна, захлопывая веер и открывая окно. Как только она это делает, карету наполняют яростные крики, и Софрония насчитывает пять голосов, в двух из которых узнает голоса кучера и лакея.

– Только не еще одно нападение, – произносит герцогиня Генриетта скорее раздраженно, чем встревоженно. Она закатывает глаза и снова закрывает окно. – Этот лес становится проблемой.

Софрония смотрит в собственное окно и видит группу из трех человек в масках, каждый из которых держит кинжал. Один приставил лезвие к горлу лакея, а кучер в поисках чего-то обыскивает скамейку.

– Они ранят лакея, – тревожится Софрония. Она не понимает, почему эти женщины так спокойны: у грабителей есть кинжалы, а их единственная защита – это пустая бутылка из-под шампанского. Софрония думает о том, что при необходимости она могла бы сделать из нее оружие, хотя это вызовет у ее спутниц очень много вопросов. Но герцогини ведут себя так, будто разбитый бокал с шампанским – наихудшая из их проблем, и даже Виоли не кажется особенно обеспокоенной.

– Не волнуйтесь, Ваше Высочество, – с бледной улыбкой говорит герцогиня Генриетта. – К сожалению, в этих краях это становится обычным явлением – хулиганы ищут легкую монету, – но у кучера достаточно денег, чтобы обеспечить безопасный проход. Это всего лишь временная задержка.

Она звучит уверенно, но тревога Софронии не утихает. Она снова обращает внимание за окно.

Кучер протягивает белый бархатный мешочек, перевязанный золотой кисточкой, одному из грабителей, тот берет его, заглядывает внутрь и взвешивает на ладони содержимое. Он кладет его в карман и кивает мужчине, приставившему кинжал к горлу лакея. Лакея отпускают, и Софрония замечает, что он тоже не выглядит особенно обеспокоенным.

– Я не знала, что уровень преступности в этих краях настолько высок, – говорит Софрония, закрывая занавес.

– Отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки, Ваше Высочество, – мягко поясняет Виоли.

– Ты хотела сказать «недостойные люди», – рявкает герцогиня Бруна.

Софрония более склонна согласиться с Виоли, но не может произнести это вслух. Резкого повышения налогов в Темарине было достаточно, чтобы довести до отчаяния многих людей.

Раздается звук приближающихся лошадей. Трое грабителей тоже их слышат и бросаются бежать, но через несколько секунд на дороге появляется дюжина солдат с поднятыми пистолетами верхом на лошадях.

– Стоять! – кричит скачущий впереди мужчина. Софрония узнает его форму по золотым погонам и трем желтым полосам на рукаве – это глава личной охраны короля, но она не понимает, что он здесь делает. Должно быть, трое грабителей тоже поняли, кто это, потому что все они замирают, подняв руки вверх. Все еще держа пистолет, гвардеец спешивается и направляется к грабителям.

– Вы арестованы во имя Его Величества короля Леопольда.

Он хватает одного из грабителей сзади за шею и срывает с него маску. Мальчику не больше четырнадцати, и он выглядит так, словно сейчас заплачет. Гвардеец снимает маски с двух других, и те выглядят еще младше, но его это, кажется, не беспокоит.

– Наденьте на них наручники! – кричит он, и его люди спешиваются и делают, как он приказывает. Они связывают мальчикам руки за спиной более грубо, чем это кажется необходимым. Один из мальчиков вскрикивает, и Софрония видит, что его рука сгибается под неестественным углом.

– Король Леопольд хотел удивить вас, встретив ваш экипаж, – говорит герцогиня Бруна. – И какой удачный момент он выбрал.

– Принцесса Софрония, вы здесь? – кричит начальник охраны в сторону кареты. – Теперь вы в безопасности.

Рука Софронии сжимается на ручке двери, и ей кажется, что гвардейцы пугают ее больше, чем грабители. Но она знает свою роль в этой пьесе, поэтому открывает дверь кареты, позволяет лакею вывести ее на полуденное солнце и поднимает руку в перчатке, прикрывая глаза. Она лучезарно улыбается гвардейцу.

– О, спасибо, сэр, – благодарит она его по-темарински. – Мы были так напуганы.

Гвардеец низко кланяется:

– Мне жаль, что ваше первое впечатление о Темарине было таким неприятным, принцесса.

– Софрония! – зовет кто-то.

Она снова поворачивается к гвардейцам, а потом видит его, и, несмотря ни на что, ее сердце начинает биться быстрее. Она сразу его узнает, хотя он выглядит немного иначе, чем на последнем портрете, присланном два года назад: его бронзовые волосы длиннее и вьются вокруг ушей, а черты лица кажутся более резкими – все мальчишеские округлости исчезли. И, самое главное, он настоящий. Не неподвижные и ограниченные двумя измерениями масло с холстом, а плоть, кровь и жизнь. Софрония не знала, что он может так улыбаться.

Она нервничает. Он так же улыбался, приговаривая художника к смертной казни? А когда изгонял тех жителей из их домов?

Через несколько секунд он слезает с лошади и приближается к ней, и вдруг она оказывается в его объятиях и обнимет его за шею. Почему-то он даже пахнет так, как она себе представляла: кедром и какими-то специями.

Когда они расходятся, на его лице появляется смущенная улыбка, и Софрония с опозданием вспоминает, что они не одни. Она оглядывается и видит, как две герцогини, Виоли и гвардейцы Леопольда наблюдают за ними со смесью восторга и замешательства на лицах. Даже грабители смотрят на них, но на их лицах лишь испуг.

– Прошу прощения, – говорит Леопольд, наклоняясь в поклоне и целуя тыльную сторону ее руки. – Я просто не могу поверить, что ты наконец-то здесь.

Софрония заставляет себя улыбнуться и пытается взять под контроль свое быстро бьющееся сердце и румянец, который, как она чувствует, проступает на ее щеках.

– Я тоже не могу в это поверить, – вторит она ему.

И это, по крайней мере, правда.

Леопольд помогает ей сесть перед собой на лошадь и, пока они пробираются через лес к Кавелле и дворцу, держит поводья по обе стороны от ее талии. Слух об их прибытии, должно быть, распространился, потому что люди на окраинах города выходят из домов, машут и приветствуют Леопольда и Софронию, а те машут в ответ. Однако им рады далеко не все. Она замечает, что добрая четверть толпы стоит в тишине, сурово наблюдая за ними с каменными выражениями на лицах. Но они не смеют издать и звука, и Софрония не может их в этом упрекнуть. Казнь художника послужила страшным предупреждением.

Со всех сторон их окружают гвардейцы Леопольда, а карета с герцогинями и Виоли замыкает свиту. Трое грабителей в наручниках идут рядом с гвардейскими лошадьми.

– Что с ними будет? – спрашивает Софрония Леопольда, все еще улыбаясь. Ее щеки начинают болеть, но она держится, продолжая махать рукой крестьянам, стоящим вдоль дороги.

– С кем? – смущенно спрашивает Леопольд.

– С мальчишками, – поясняет она, кивая в сторону одного из них, идущего за гвардейцем справа от них.

– А, ты про грабителей, – догадывается Леопольд, и она чувствует, как он пожимает плечами. – Не волнуйся, в Темарине к преступлениям относятся очень серьезно. Они будут должным образом наказаны.

Он произносит эти слова как утешение, но Софрония не успокаивается. Считает ли он, что художник тоже должным образом наказан?

– Они такие юные, – говорит она, стараясь сделать голос легким и воздушным. – Возможно, будет уместно проявить милость, в итоге ведь никто не пострадал.

– Но могли, – отвечает Леопольд. – И моя мама говорит, что важно напоминать людям о последствиях, иначе уровень преступности будет только расти.

Матери Леопольда, вдовствующей королеве Евгении, было всего четырнадцать, когда ее отправили в Темарин из Селларии, чтобы она вышла замуж за короля Карлайла и заключила перемирие, положившее конец Селестинской войне. Софрония знает об этом, потому что ее мать часто использовала это как пример своей доброты, ведь, прежде чем выдать дочерей замуж, она ждала, пока им не исполнится шестнадцать. Их шпионы сообщили, что после смерти короля Карлайла год назад королева Евгения стала более активно участвовать в темаринской политике и давать советы Леопольду, которому, когда он занял трон, было всего пятнадцать.

– Они примерно одного возраста с твоими братьями, – отмечает Софрония, думая о младших принцах: Гидеоне, которому было четырнадцать, и Риде, которому исполнилось двенадцать. – Я уверена, что твоя мать проявила бы сострадание.

– Мои братья никогда не грабили экипажи и не угрожали убить лакея, – отвечает Леопольд.

– Сомневаюсь, что эти мальчишки делали это ради развлечения. Посмотри на этого, – говорит она, кивая в сторону самого младшего на вид. – Кожа да кости. Как ты думаешь, когда он в последний раз ел?

Леопольд молчит.

– У тебя мягкое сердце, и я восхищаюсь этим, но они сделали свой выбор. Должны быть последствия.

Софрония пытается скрыть нарастающую тревогу, пока с каждым ударом лошадиных копыт в ее голове эхом отзываются слова матери. «Он наш враг, и ты больше этого не забудешь».

Беатрис

Для Беатрис поездка к селларианскому дворцу в городе Валлон проходит как в тумане. Вскоре после того, как они покидают последний постоялый двор, дамы в ее карете, уставшие от дороги, засыпают. Беатрис смотрит в окно, ища вдалеке признаки приближения к Валлону.

Она знает, что будет скучать по сестрам, и уже ощущает пустоту в своем сердце, как раньше ощущала пустое пространство во рту после потери молочного зуба. Она ничего не может поделать с этим ощущением потери, но при этом жаждет получить Селларию, жаждет перемен, жаждет ощутить вкус власти, которую ее мать всегда бережно охраняла, словно дракон из детской сказки.

Пока ей некуда торопиться, она вспоминает о задаче, которую поставила перед ней мать.

«Очаруй темаринского посла, – сказала ей императрица. – Я хочу, чтобы он так вокруг тебя обвился, что по одному твоему слову будет готов прыгнуть с Альдерских скал».

Это будет достаточно легко – в конце концов, для этого ее и растили. Обучали очаровывать, обольщать и подчинять своей воле людей, особенно мужчин. В ее распоряжении целый арсенал уловок, которые ей показали куртизанки: как смеяться и дотрагиваться до руки мужчины, позволяя прикосновению на секунду задержаться. Как улыбнуться так, чтобы показать ямочку на щеке. И, самое главное, как быстро и точно определить, что ему от нее нужно и как это желание исполнить. Как быть смущенной и невинной. Смелой и соблазнительной. Застенчивой и романтичной. Наглой и остроумной.

У каждого есть фантазия, и Беатрис научилась воплощать каждую из них. Надо лишь понять, чего человек хочет.

Все, что она знает о посланнике Темарина, лорде Савеле, говорит о том, что его будет легко очаровать. Вдовец за сорок, он половину своей жизни провел при селларианском дворе, где использование звездной пыли строго запрещено. Шпионы ее матери говорят, что все при дворе не любят его и не доверяют ему, но не больше, чем сам король, который не упускает возможности оскорбить посла. Однако лорда Савеля, похоже, не смущает отношение короля и всего двора: он находится в Селларии, чтобы работать, и, судя по всему, делает это хорошо. Поддерживать мир между Селларией и Темарином почти два десятилетия с окончания Целестийской войны – трудная задача, учитывая слухи о вспыльчивости и безрассудной импульсивности короля Чезаре. Их селларианские шпионы считают, что лорд Савель единолично помешал королю объявить войну тем, кого тот считал язычниками-темаринцами, не менее дюжины раз.

Беатрис уверена, что лорду Савелю наверняка одиноко.

«Ты хочешь, чтобы я флиртовала со стариком? – спросила Беатрис свою мать. – Он мне в отцы годится».

Императрице это не понравилось, потому что она не любила, когда ее инструкции подвергали сомнению. Но Беатрис никогда не умела держать язык за зубами, как и ее сестры. Если честно, она никогда особо и не пыталась. «Я надеюсь, что ты сделаешь все возможное, чтобы его заполучить, – холодно ответила императрица. При виде испуганного взгляда Беатрис она рассмеялась. – О, Беатрис, прошу тебя. Роль скромницы тебе не подходит. Ты сделаешь то, что нужно».

Дамы в карете начинают шевелиться. Экипаж пересекает мост, ведущий в город с разноцветными шпилями, выглядывающими из-за окружающих его со всех сторон стен, и Беатрис забывает свою мать, забывает эти инструкции и то, какое отвращение они у нее вызывают.

– Ах, Валлон, – с тоской в голосе говорит одна из дам. Она ближе всех к Беатрис по возрасту, но все же старше ее как минимум на десять лет.

Ее зовут Бьянка, вспоминает Беатрис, графиня Лавелльская, которая стесняется размера своих ушей и имеет склонность издеваться над молодыми дамами при дворе. Они еще даже не добрались до места, а Беатрис уже убедилась в правдивости этих слухов. Конечно, графиня вела себя не так очевидно, все-таки она не настолько глупа, чтобы открыто грубить своей будущей королеве, но были и двусмысленные комплименты, и испепеляющие взгляды, и остроты в ее сторону.

Каждый раз Беатрис скрипела зубами и делала вид, что ничего не замечает, даже когда другие дамы ухмылялись и, прикрывая рот рукой, хихикали. Мать научила ее многим вещам, по большей части неприятным, но главное – она научила ее терпению.

Беатрис наклоняется ближе к окну, пытаясь увидеть как можно больше города, но даже издалека взгляд не может охватить его весь. Столица Бессемии, Хапантуаль, могла поместиться в него как минимум трижды.

Внезапно Беатрис – всегда слишком громкая, слишком яркая, слишком шумная – чувствует себя маленькой, как мышь в соборе.

Они приближаются и подъезжают через мост к городским воротам – огромной позолоченной конструкции, украшенной радугой драгоценных камней, которые словно оживают, ярко сверкая в полуденном свете. Затем они проезжают через лабиринт извилистых улиц, мимо ярко раскрашенных городских домов и усадеб, благоухающих садов с цветами, которые Беатрис никогда не видела, и людей, одетых по моде, которую в Бессемии сочли бы слишком яркой и вычурной. Весь город суетится и так блистает, как она и представить себе не могла. Какофония городских звуков поражает ее слух, будто сладчайшая мелодия.

– Какая красота, – говорит она селларианским дамам, прижавшись лицом к окну так, что оно запотевает при каждом выдохе.

Но по сравнению с дворцом блекнет даже город. Он возвышается надо всем: огромное белое здание с бесчисленным количеством окон и балконов, а его вход украшен колоннами. В солнечном свете белый камень словно светится изнутри.

Беатрис всегда думала, что Бессемианский дворец – самый величественный в мире, но когда она выходит из кареты и встает перед дворцом Селларии, то понимает, насколько мал ее дом.

Она старается не демонстрировать свое изумление, а вместо этого сосредотачивает свое внимание на группе людей, один ярче другого, выстроившихся в линию и смотрящих на нее. Одна женщина одета в широкое оранжевое платье с рукавами размером с арбуз. Другая носит напоминающую бабочку шляпу, с которой свисает больше драгоценных камней, чем с любой из виденных ею когда-либо люстр. Мужчина одет в костюм из атласа в красно-черную полоску и сапоги на каблуках с рубиновыми шипами.

В центре линии – король Чезаре, которого можно узнать по золотой короне на голове и украшенному драгоценностями бархатному плащу на плечах. Беатрис слышала рассказы некоторых из женщин-селларианок в бессемианских борделях о короле Чезаре, большинство из которых использовали прошлые связи с королем в качестве саморекламы. А кто бы не захотел переспать с женщиной, которая достаточно хороша и для короля? В юности он был самым красивым мужчиной на континенте, и даже сейчас, когда ему за пятьдесят, она видит тень былой красоты. Говорят, у него столько внебрачных детей, что выбрана специальная дата, чтобы отмечать сразу все их дни рождения.

Когда Беатрис переводит взгляд вправо, она чувствует, как ее сердцебиение ускоряется. Рядом с ним стоит его единственный живой законный ребенок, с собственной золотой короной, менее богато украшенной, чем у его отца, но столь же царственной.

Принц Паскаль.

Он выглядит примерно так, как и представляла Беатрис, хотя портрет, который она получила несколько лет назад, допускал некоторые вольности. Его плечи не такие широкие, да и рост меньше. Но художник прекрасно запечатлел его взгляд, потому-то сейчас на нее с любопытством и долей страха смотрят такие же широко раскрытые карие глаза, которые делают принца похожим на ребенка. Когда этот взгляд встречается с ее, принц пытается улыбнуться, но это выглядит сдержанно и неискренне.

Толпа выстраивается вдоль лестницы, ведущей ко дворцу, и аплодирует, когда Беатрис начинает свой подъем. Одна из дам из кареты спешит поднять длинный шлейф ее платья, тянущийся позади, словно след свежей крови.

Когда она наконец достигает вершины лестницы, у нее болят ноги, но ей удается сделать глубокий реверанс перед королем Чезаре.

– Добро пожаловать в Селларию, принцесса Беатрис, – говорит король таким громким голосом, что его слышит даже толпа, собравшаяся у подножия лестницы. Он наклоняется, берет пальцами ее подбородок и приподнимает лицо девушки к себе. Беатрис встречает его критический взгляд. На мгновение ее сердце замирает: что, если он что-то увидит сквозь глазные капли? Она использовала их прошлой ночью прямо перед тем, как заснуть, чтобы слуги, разбудившие ее утром, ничего не заметили. Аптекарь сказал, что эффект продлится полные двадцать четыре часа, но что, если что-то пойдет не так? Король убьет ее на месте? Кажется, проходит вечность, но вдруг он широко улыбается и отпускает ее.

– Красавица! – объявляет он толпе, хватая Беатрис за руку и поднимая ее вверх. Толпа снова взрывается аплодисментами.

Аплодируют ей, в ее честь, но все это кажется ей пустым.

– Моему сыну повезло, – продолжает король Чезаре, взяв за руку принца Паскаля и вложив в нее руку Беатрис. Ладонь принца липкая, но он сжимает ее, и, как кажется Беатрис, это попытка ее приободрить. Пусть ей и все равно, она ценит этот жест, но, когда пытается встретиться взглядом с Паскалем, он продолжает смотреть на толпу, а на его лбу, несмотря на прохладу, выступает пот.

– Я знаю, что у всех нас были опасения, что бессемианская принцесса будет слишком испорчена магией, чтобы стать подходящей будущей королевой, – продолжает король Чезаре, и Беатрис чувствует, как ее охватывает беспокойство, но она продолжает улыбаться, задерживает дыхание и ждет, когда он продолжит.

– Но императрица Маргаро заверила меня, что принцесса Беатрис выросла настоящей селларианкой как в традициях, так и в вере, и следует истинным путем звезд. Не правда ли, моя дорогая?

Беатрис открывает рот, чтобы произнести фразу, которую практиковала в течение многих лет, – обличение магии и языческих обычаев Бессемии. Она даже готова трясти кулаками или драматически упасть в обморок, все зависит от реакции аудитории. Но ей не дают такой возможности.

– И почему мы должны доверять словам этой потаскухи? – кричит мужчина из толпы. – Женщине, которая спит с дьявольским эмпиреем в обмен на мелкие желания своего сердца?

Беатрис приходится сдерживать смех при мысли о том, что ее мать и Найджелус вместе. Она знает, что у ее матери было много любовников на протяжении всей ее жизни, но мысль о том, что среди них есть и Найджелус, абсурдна.

– Я бы не стал, – говорит король. – Мой посол подтвердил это, как и наши шпионы в Бессемии. Все описывали принцессу Беатрис как благочестивую и набожную девушку. Пока ее сестры-язычницы использовали звездную пыль, желая пони и драгоценности, принцесса Беатрис отказывалась от каждой крупинки, которую ей когда-либо предлагали.

Это ложь – почти такая же смешная, как мысль о ее матери и Найджелусе, – но Беатрис знает, что все эти послы и шпионы – лжецы, готовые в обмен на несколько флаконов со звездной пылью сказать королю все, что прикажет им императрица Маргаро. А тот, кто отказывался, попадал в ужасные несчастные случаи.

– Это правда, – говорит Беатрис, глядя на толпу из-под опущенных ресниц. – Я считала дни, ожидая избавления от того ужасного места. Я чувствую себя поистине счастливой, находясь здесь, перед вами, в гораздо более цивилизованной стране, и бесконечно благодарна королю Чезаре и принцу Паскалю за то, что они спасли меня от такого кошмара. Если я больше никогда не увижу звездную пыль, то буду благодарить небо каждую секунду до конца своей жизни.

Возможно, слова прозвучали чрезмерно драматично, но это своеобразный трюк. Даже человек, который до этого кричал, выглядит умиротворенным.

– Настоящее сокровище! Если ты не будешь ее беречь, Паскаль, – говорит король Чезаре, наклоняясь к уху сына, хотя все в радиусе пятидесяти футов его слышат, – мне, возможно, придется украсть ее у тебя.

Прежде чем Беатрис успевает осмыслить его слова, король на виду у тысяч собравшихся кладет руку ей на зад и сжимает его. Она едва ощущает его прикосновение сквозь слои нижних юбок и суматоху, но ее лицо все равно начинает гореть.

Ей не следует удивляться, она слышала больше историй о его похоти, чем может сосчитать: о женах знати, посудомойках и, по-видимому, всех типах женщин между ними. И все же шок заставляет ее замереть, и на мгновение она чувствует себя ланью, увидевшей гадюк.

– Ваше Величество, – говорит Беатрис, выжимая из себя кокетливую улыбку, хотя больше всего ей хочется отбросить его руку. – Должна сказать, что, если вы собираетесь увести девушку, вам стоит выбрать другую тактику.

На секунду наступает тишина, и Беатрис беспокоится, что ее рот доставил ей неприятности, что она слишком рано показала свои клыки и когти. «Терпение», – всегда предостерегала ее мать. Однако, прежде чем она успевает извиниться, король Чезаре запрокидывает голову, опускает руку и громко смеется.

– Какая вспыльчивая, – говорит он с одобрительной улыбкой, а затем переводит взгляд на своего окаменевшего сына. Он понижает голос так, чтобы его слышали только Беатрис и принц: – Может, ты чему-нибудь научишься у нее, мой мальчик.

Нежность в его голосе не смягчает этих слов, и принц Паскаль вздрагивает, словно от удара. Король Чезаре этого не видит, так как его внимание уже снова приковано к толпе.

– Этим двум голубкам не придется долго ждать. По плану, их свадьба состоится завтра вечером… – Он замолкает, оглядываясь на них с озорством в глазах. – Но, думаю, в одном поцелуе нет ничего страшного.

На этот раз, когда принц Паскаль смотрит на нее, в его глазах ясно виден страх. Его рука дрожит в ее руке.

«О, звезды, – думает Беатрис. – Он никогда раньше не целовал девушку».

На протяжении всего своего обучения она была убеждена, что Селлария – это страна удовольствий и свободных нравов, что полностью противоречит строгости, с которой здесь относятся к магии. И она ожидала найти принца похожим на своего отца: уверенным в себе развратником, разбившим немало сердец. Вместо этого принц Паскаль – нервный мальчик, который смотрит на нее, как на какого-то дракона, пришедшего проглотить его целиком.

Толпа ждет и наблюдает за ними, взволнованная и ожидающая шоу с Беатрис в главной роли.

– Притяни меня к себе, – шепчет она принцу Паскалю, и тот встревоженно смотрит на нее.

– Ч-что? – спрашивает он.

– Просто сделай это, – отвечает она.

Принц Паскаль сглатывает и переводит взгляд на своего отца, на толпу, затем снова на нее. Их руки все еще соединены, он притягивает ее к себе, и Беатрис прижимается своими губами к его.

Из-за аплодисментов и свистков никто кроме Беатрис не замечает, насколько неловок поцелуй. Дело не только в том, что он неуклюж, как и большинство первых поцелуев с новым человеком, но и в том, что он холоден – просто касание губ. Его рука покорно лежит у нее на спине. В этом поцелуе нет ни искры, ни тепла, ни вообще какой-либо романтики.

Но толпа хочет увидеть великую историю любви, разворачивающуюся на их глазах, и Беатрис не собирается их разочаровывать. Когда они разрывают поцелуй, она улыбается, закусывая губу и вызывая румянец на щеках, как научилась это делать у лучших куртизанок Бессемии.

«Ты для них игрушка, – говорила ей одна из них, Сабина. – Если ты сможешь стать тем, кем они хотят тебя видеть, во имя тебя они сожгут мир дотла».

Она знает, какой ее хочет видеть Селлария: страстной красавицей, краснеющей невестой, безумно влюбленной в своего принца принцессой. Взглянув искоса на принца Паскаля, она понимает, что не имеет ни малейшего представления, какой хочет видеть ее он. Но она полна решимости это выяснить.

Дафна

Через полчаса после выхода из реки, промокшая и замерзшая, Дафна оказывается в новом сухом платье, похожем на то, которое она носила раньше. Чтобы защитить от холода, который проникает даже в карету, которую она делит с королем Варфоломеем и Байром, ей на плечи накинули толстую горностаевую накидку. Никто из них, кажется, не чувствует холода, но когда Дафна говорит об этом, Варфоломей одаривает ее легкой улыбкой, не достигающей глаз.

– Со временем вы к этому привыкнете, – говорит он ей.

Дафна думает, что предпочла бы сгореть заживо, чем оставаться в этом убогом месте достаточно долго, чтобы привыкнуть к нему, но она делает вид, что эти слова приносят ей утешение.

Король Варфоломей смотрит на Байра, сосредоточившего свое внимание на виде за окном, а затем снова поворачивается к ней. Кажется, он к чему-то готовится. Вряд ли это хороший знак, думает Дафна. Прежде чем заговорить, король глубоко вздыхает.

– Нет простого способа сказать это, и я все еще пытаюсь подобрать слова, но Киллиан умер шесть дней назад, в ночь после того, как Клиона и остальные отправились вас встречать.

Дафна смеется. Она этого не хотела, но после всего пережитого стресса, бессонных ночей и перемен, произошедших за последние несколько дней, ничего не может с собой поделать.

– Вы шутите, – говорит она. Но, когда Варфоломей и Байр лишь смотрят на нее печальными глазами, ее смех утихает. – Мне… мне очень жаль, – заикается она, – я не имела в виду… Я слышала, что он болен, но не думала…

– Никто из нас этого не думал, – говорит король Варфоломей, качая головой. – Еще несколько месяцев назад он был совершенно здоров. Мы всегда считали, что его болезнь пройдет. Но это оказалось не так.

Он говорит резко и прямолинейно, и Дафна может видеть генерала, которым он был до того, как стал королем, человека, больше знакомого со смертью, чем с жизнью. Но даже это не подготовило его к потере сына – за безмятежной внешностью его глаза горят болью.

– Мне очень жаль, – говорит она искренне. Дафна не знала Киллиана по-настоящему. Последние несколько лет они обменивались письмами, и она считала его добрым и умным, но она не Софрония, которая вообразила себя влюбленной в мальчика, состоящего из слов. Однако то сочувствие быстро заглушается паникой, которую она изо всех сил пытается скрыть. Что это значит для плана ее матери, для ее собственного будущего?

– Спасибо, – говорит король Варфоломей. – Родителям тяжело терять ребенка, точно так же, как, я уверен, вам было трудно потерять отца.

Дафна не поправляет его, хотя правда в том, что она редко думает о своем отце. Он умер, когда ей было всего несколько дней от роду. Она не могла оплакивать того, кого никогда не знала, да и матери было более чем достаточно.

– Я всегда с нетерпением ждала писем Киллиана, – вместо этого говорит она, и это еще одна ложь, которая, тем не менее, легко срывается с ее губ. – Я очень ждала встречи с ним.

– Я знаю, что он чувствовал то же самое, не так ли, Байр? – говорит король Варфоломей, глядя на своего сына.

Байр отрывисто кивает, но ничего не говорит.

– Однако, – продолжает Варфоломей, – в первую очередь я король, а потом уже отец. И, как бы мне ни хотелось потратить время на то, чтобы должным образом оплакать Киллиана, я должен позаботиться о благополучии своей страны. Нам нужны торговые пути, обещанные союзом с Бессемией.

Дафна хмурится:

– Прошу прощения, я запуталась. Я приехала сюда, чтобы скрепить союз через брак. Если Киллиан мертв…

– Киллиан был нашим с женой единственным выжившим ребенком, но были и другие. Всего десять. Живыми родились шесть, трое прожили больше недели. Ни один не прожил больше двух.

– Мне очень жаль, – снова повторяет она.

Король Варфоломей качает головой.

– Я говорю это, чтобы ты поняла: у нас с женой больше не может быть детей. По каким бы то ни было причинам, но звезды нам их не дадут. А объединенный Фрив слишком молод, слишком хрупок и не выдержит, если я умру без наследника.

Глядя на Байра, он делает паузу. Тот выпрямляется, и его лицо внезапно становится пепельным.

– Однако у меня есть наследник.

– Ты, должно быть, шутишь, – практически рычит Байр. – Киллиан умер шесть дней назад, и ты хочешь, чтобы я его заменил? Просто забрал его жизнь, его титул, его помолвку, словно пару ношеных ботинок?

Король Варфоломей вздрагивает, но не отводит взгляд.

– Фриву нужно ясное будущее. Узаконить тебя – единственный способ дать ему этот шанс.

Он не ждет ответа Байра, а вместо этого обращается к Дафне:

– Так наш договор с Бессемией останется в силе. Я уже писал твоей матери. Ее согласие прибыло незадолго до вас. Пока мы говорим, составляется обновленный контракт.

«Конечно, она согласилась», – думает Дафна. Один принц Фрива ничем не отличается от другого. Она сомневается, что ее мать вообще раздумывала над этим вопросом.

– Это просьба? – спрашивает Байр своего отца дрожащим голосом. – Или королевский приказ?

Король долго не отвечает, хотя внезапно выглядит намного старше своих тридцати семи лет.

– Ты мой сын, – говорит он Байру. – И я считаю, что воспитал тебя должным образом, так что ты способен понять разницу.

Если Байр и понимает, то ничего не говорит. Вместо этого он смотрит на Дафну, впервые с тех пор, как она села в карету.

– А ты? – спрашивает он язвительно. – Согласна выйти замуж за незнакомца?

Дафна выдерживает его взгляд.

– Я и так собиралась выйти замуж за незнакомца, – отвечает она, а затем смотрит на короля Варфоломея. – Я сделаю все, что нужно для выполнения договора.

Если бессемианский дворец – жемчужина страны, солнце, вокруг которого вращается вся жизнь, то дворец, в который ступает Дафна этим вечером, – длинная тень Фрива, средоточие его дикости и жестокости. В свете свечей не видно ни тени золота, ни сияющей эмали, ни блестящего мрамора. Сплошь камень и дерево, узкие коридоры, устланные толстыми шерстяными коврами серых оттенков, да скудный декор. И если вход дворца в Бессемии светел и украшен картинами в позолоченных рамах и фарфоровыми вазами с живыми цветами, то здесь царит полутьма и видно лишь несколько нарисованных маслом портретов, обрамленных деревянными рамами.

Дафна плотнее укутывается в накидку из горностая.

– Я должен проведать королеву, – говорит король Варфоломей, как только они оказываются внутри. – Байр, ты проводишь Дафну в ее покои?

Не дожидаясь ответа, король спешит прочь по темному коридору. Дафна и Байр остаются в неловком молчании.

– Мне очень жаль, – говорит она, когда тишина становится невыносимой. – Я вижу, что он был тебе дорог.

– Он был моим братом, – после некоторого молчания отвечает Байр, как будто этим все сказано.

Так и есть. Пусть Дафне и не нравится Байр, но она не может представить, каково ему сейчас. Если бы Софрония или Беатрис умерли, она не знает, как бы вообще смогла дышать.

– Мне очень жаль, – снова повторяет она, потому что больше ей нечего сказать.

Он один раз кивает, а затем пристально смотрит на нее своими серебряными глазами. Его коснулись звезды, думает Дафна, хотя это уже было известно из информации шпионов. Она никогда до конца не понимала, какая женщина пожелает ребенка только для того, чтобы потом его бросить? Варфоломей на момент зачатия был даже не королем, а просто одним из солдат. В Байре так много загадок.

Он делает короткий, нерешительный поклон.

– В конце коридора есть гвардеец, который покажет тебе твою комнату, – говорит он Дафне, прежде чем развернуться и уйти. Она осталась одна в странном замке, в чужой стране. Ее мир перевернулся.

Дафна ходит по спальне. Она меньше, чем та, что была у нее в Бессемии, но ее это радует: крошечная комнатка лучше сохраняет идущее от камина тепло, чем большое пространство. Толстые зеленые бархатные занавески защищают комнату от холодного уличного воздуха, а кровать и софа завалены мехами белого, серого и коричневого цветов. Тканый серый шерстяной ковер, украшенный завитками зеленого плюща, покрывает каменный пол почти от стены до стены.

С тех пор, как она приехала, прошло несколько часов, и часы в углу показывают, что уже почти два часа ночи. Горничные пришли, переодели ее во фланелевую ночную рубашку и снова ушли. Несмотря на поздний час и напряженный день, она не может уснуть. Она ничего не может сделать, кроме как ходить и думать.

Принц Киллиан мертв.

На самом деле это ничего не меняет. Ее послали сюда, чтобы выйти замуж за принца, и она так и поступит. Ничего не изменится, кроме имени в брачном контракте. Это то, что сказала бы ей ее мать, будь она здесь.

Но это не вся правда. Она провела всю свою жизнь, готовясь выйти замуж за Киллиана: узнавала о нем все, выясняла, как заставить его полюбить ее, как вести себя, чтобы он был податливым. Она знала о его одержимости соколиной охотой и стрельбой из лука, знала, что однажды он нашел кролика со сломанной ногой и вылечил его сам. Знала, как он специально проиграл скачки, когда понял, что его соперники позволяют ему побеждать. Она понимала, как Киллиан мыслит и как использовать это в своих интересах.

А вот Байр – загадка, которую она не понимает и которая ей не нравится. И, кажется, это взаимно. Тактика, которую она спланировала для Киллиана, с Байром не сработает. Ей придется начинать с нуля.

К тому же часть ее не может перестать думать о письмах Киллиана, мальчика, которого она знала от и до, даже не встречаясь с ним. Она не была Софронией, потерявшей голову и сердце из-за нескольких добрых слов, но когда она думает о Киллиане, холодном и безжизненном, то чувствует глубоко в груди укол, напоминающий горе.

Так не пойдет. Она встряхивается и пытается сосредоточиться.

Печать.

Изначально она планировала дать себе несколько дней, чтобы обустроиться и выяснить, как украсть королевскую печать, избегая при этом внимания, но теперь, когда все так неопределенно, Дафна цепляется за то единственное, что может сделать. Тем более, думает она, учитывая поздний час и недавнюю смерть принца, в замке будет спокойнее, чем обычно, что дает ей прекрасную возможность все разузнать.

Она натягивает поверх ночной рубашки плащ, берет с прикроватной тумбочки свечу и ускользает из тепла своей комнаты в холодный и пустой коридор.

Бессемианский дворец никогда не казался темным. Даже ранним утром там всегда было светло и шумно. Слуги начинали приносить кофе и завтраки в покои одних аристократов, в то время как другие дворяне только возвращались домой с бала или банкета, начавшегося накануне вечером. Там никогда не стояла такая тишина, как здесь.

Это и беспокоит Дафну, пока она на цыпочках идет по черному как смоль коридору, а свеча излучает небольшую ауру света, достаточную, чтобы видеть на несколько футов перед собой.

Часть ее хочет вернуться в комнату, но она знает, что у нее никогда не будет другого такого шанса: даже если ее поймают, она может широко раскрыть глаза и заявить, что потерялась, пытаясь раздобыть стакан воды, потому что только приехала и еще не знакома с расположением комнат.

Она знает, что ее мать хранит печать в своем кабинете в запертом ящике стола. Кажется, это для начала хороший вариант. Планировка дворца ей непривычна, но она помнит, что они пошли от входа в ту же сторону, что и Варфоломей, а это значит, что ее поселили в королевском крыле. Кабинет короля, вероятно, здесь же, но для удобства он должен быть расположен ближе ко входу в дворец, чтобы по пути на аудиенцию посетители не проходили через личные покои его семьи.

Конечно, было бы легче, если бы не было так темно. Требуется почти полчаса блужданий, чтобы найти вход, через который она прошла, и за это время ей не встречается ни одной живой души. Это заставляет ее зубы скрипеть. Последние шестнадцать лет она видела стражников у каждой двери, включая ее собственную. Это все, что она когда-либо знала, поэтому их внезапное отсутствие ощущается как назойливая муха, без конца жужжащая, но находящаяся за пределами досягаемости.

У входа на улицу стоят гвардейцы, чьи силуэты ясно видны через окна. В пределах ее поля зрения их больше двадцати, и у каждого в руках по винтовке. Учитывая отсутствие стражи внутри дворца, такое количество людей снаружи кажется Дафне странным. Чего они опасаются?

Она идет к первой двери королевского крыла и прижимается ухом к дереву, прислушиваясь к голосам. Это не может быть спальня – кому захочется спать так близко от входа? – поэтому, когда она ничего не слышит, то осторожно толкает дверь.

За ней расположена гостиная с роскошной бархатной мебелью и украшенными цветочным рисунком шторами. В углу стоит небольшой клавесин, но выглядит он запущенным: клавиши прикрыты крышкой, а ноты лежат на высокой полке под толстым слоем пыли.

Следом расположены галерея, еще одна гостиная, библиотека, но никаких следов кабинета.

Дафна уже почти сдается, но вдруг ей попадается запертая дверь – это хороший знак. Она вытаскивает из волос шпильки и приседает так, чтобы замочная скважина оказалась на уровне глаз. Взлом – это деликатный процесс, требующий огромного терпения, поэтому Дафне он всегда нравился больше, чем ее сестрам. Требуются время и усилия, чтобы переместить все штифты в стволе замка, но нет ничего более приятного, чем наконец повернуть шпильки и отворить дверь.

Она вынимает их из замочной скважины и, зайдя в комнату, поспешно вставляет обратно в волосы. Ее предчувствие оказывается верным: это королевский кабинет – скромная комната, в которой главное место занимает дубовый стол, а стены украшены картинами в деревянных рамах, изображающими различные битвы, которые Дафна не может назвать. Но изображения на нескольких других небольших картинах прямо у стола ей знакомы: королева, молодая и розовощекая, юный принц Киллиан и Байр в возрасте шести или семи лет. Даже тогда он выглядел угрюмым, и сейчас словно смотрит на нее с картины.

Нельзя терять время зря. На столе только пачки бумаг, перо, чернильница и тяжелое мраморное пресс-папье. В большинстве ящиков нет ничего примечательного. Еще бумаги, приказы для торговцев, письма от кузена с севера, несколько оригиналов королевских указов, изданных за последнее десятилетие.

Ни один из ящиков не заперт, но и ни в одном из них нет королевской печати.

Она могла бы продолжить поиски, попробовать посмотреть в другой комнате, но уже почти утро, и дворец проснется в любой момент.

Вернув все на свои места, она выскальзывает из комнаты, возвращаясь в спальню, чтобы хоть немного поспать до рассвета.

Софрония

Свадьба состоится раньше, чем ожидала Софрония. Не успела она прибыть во дворец, как к ней подошли несколько служанок и облачили ее в золотое шелковое платье, которое село на ней идеально. У Софронии скопилась тысяча вопросов, но, пока ее торопливо ведут по позолоченным коридорам Темаринского дворца, у нее мало возможности их задать. Неожиданно для себя самой она так нервничает, что боится, сможет ли контролировать поток своих мыслей, если откроет рот.

В конце коридора стоят два гвардейца. Увидев приближающихся Софронию и слуг, они низко кланяются и распахивают расположенные за их спинами высокие двери с филигранной отделкой.

В королевской часовне собралось больше людей, чем Софрония может сосчитать, и все они одеты в изысканные наряды: узорчатые платья из яркого шелка, сшитые на заказ костюмы, украшенные золотом и серебром. На них столько драгоценностей, что, когда Софрония оглядывается по сторонам, у нее начинают болеть глаза. Этого почти достаточно, чтобы затмить ночное небо над головой, виднеющееся сквозь стеклянную крышу. Когда она поднимает глаза, то осознает поспешность своих выводов. Небо усеяно звездами, и видно множество созвездий, но Софрония находит среди них нечеткую форму Рук Влюбленных – созвездие, которое, как говорят, похоже на две сцепленные вместе руки, хотя она никогда не могла этого увидеть. Тем не менее, это знак романтики и единства, а также идеальное созвездие для заключения брака. Она уже видит, как с востока появляется Жалящая Пчела, а с юга наступает край Колеса Странника. Спустя несколько мгновений Руки Влюбленных исчезнут.

Проходя мимо сотен темаринских придворных и ощущая на себе их взгляды, Софрония быстро идет туда, где ее ждет Леопольд. Он одет в бело-золотой костюм с перекинутой через плечо желтой атласной лентой, а голову венчает золотая корона. С его загорелой кожей и блестящими бронзовыми волосами он словно отлит из золота.

Когда Леопольд был лишь смутной идеей, составленной из красивых слов на бумаге, она представляла себе этот момент чаще, чем могла признаться кому-либо, даже своим сестрам. Беатрис думала, что у нее закружится голова, если она поймает его взгляд, а когда они улыбнутся друг другу, остальная часть часовни просто исчезнет.

Но реальность не так романтична. Она гораздо лучше знает толпу вокруг, их тяжелые взгляды и бормотание, чем Леопольда. И даже когда он ловит ее взгляд и улыбается, это не приносит облегчения. Это все похоже на ложь.

Все в порядке, напоминает она себе. Это и есть ложь, и она сама – лгунья.

Софрония выходит вперед и приближается к Леопольду, а тот берет ее за руку. Она почти не слышит, как королевский эмпирей – Валент, помнит она из своих уроков, темаринская версия Найджелуса – произносит речь о партнерстве, единстве и блестящем будущем Темарина. Он кладет руки на их с Леопольдом плечи.

– Пришло время благословений, – говорит Валент, переводя взгляд с одного на другого. – Ваше Величество, чего вы желаете у звезд? – спрашивает он, когда его взгляд останавливается на Леопольде.

Леопольд отрывает взгляд от Софронии и, прочищая горло, смотрит на эмпирея.

– Я желаю, чтобы звезды подарили нам доверие и терпение, – говорит он уверенно.

Сердце Софронии спотыкается. Доверие и терпение. Это то, чего может пожелать на свадьбе крестьянин. На свадьбах дворян, на которые она ходила в Бессемии, не произносилось таких сентиментальных желаний – многие были прямолинейны и просто желали побольше детей, а другие желали богатства или мужества. Она слышала, что мужчины желают, чтобы их жены оставались красивыми, а женщины желают, чтобы их мужья оставались верными. Но она никогда не слышала, чтобы кто-то желал доверия или терпения, не говоря уже о том и другом.

Внезапно то желание, которое она заготовила, начинает казаться слишком грубым: «Я желаю, чтобы звезды даровали нам процветание». Его сформулировала для нее мать, подобрав такие слова, чтобы казалось, что они относятся и к их браку, и к Темарину в целом. Но сейчас они не кажутся подходящими. От этих слов веет холодом. Ее мать всегда говорила, что изменчивые планы – самые удачные.

– Я хочу, чтобы звезды даровали нам любовь, – говорит она, не сводя глаз с Леопольда. Как только слова срываются с ее губ, она беспокоится, что это был неправильный выбор, что это прозвучало слишком наивно или оторвано от реальности, что совсем не подходит королеве, которой она станет всего через несколько коротких мгновений. Но затем Леопольд улыбается, а собравшаяся толпа наполняет воздух вздохами и довольным бормотанием, и Софрония понимает, что влюбленная принцесса – именно то, что все хотят видеть.

Валент поднимает обе их руки к звездам и запрокидывает голову. Софрония видела, как это делал Найджелус, когда общался со звездами от имени ее матери.

– Звезды, благословите эту пару – короля Леопольда Александра Баярда и принцессу Софронию Фредерику Солунэ – доверием, терпением и любовью, и да соединятся они под вашим святым светом как муж и жена.

Раздаются громовые аплодисменты, Валент отпускает их руки, и Леопольд целует ее на глазах у всех. Это лишь целомудренное прикосновение губ, которое длится всего секунду, но этого достаточно, чтобы скрепить их клятву и сделать Софронию официально королевой Темарина.

После этого, на свадебном балу, Софрония восседает на троне рядом с мужем, который для нее скорее чужой, чем наоборот. Зал внизу заполняется придворными, танцующими в вихре драгоценностей и шелка и потягивающих шампанское из тонких хрустальных бокалов, а Софрония никак не может перестать украдкой поглядывать на Леопольда. В своих свадебных регалиях, ухмыляющийся, как дурак, он настолько красив и юн, что она никак не может поверить, что этот же человек несколько часов назад бросил в тюрьму несколько мальчишек.

Не подозревая об одолевающих Софронию мыслях, он берет руку жены в свою и целует тыльную сторону ладони, задерживаясь губами на шелке ее перчатки на мгновение дольше положенного.

– Ты всем довольна? – спрашивает он.

«Да», – должна сказать она. Но Софрония подозревает, что после всех писем, которыми они обменялись, Леопольд знает ее лучше, чем кто-либо, поэтому она предлагает ему часть правды.

– Это все немного давит, – она понижает голос до шепота. – Я приехала в Темарин только сегодня утром и уже его королева. И мы женаты. Несколько часов назад мы даже не были знакомы лично. Все произошло так быстро.

Леопольд слегка хмурится.

– Ты хотела, чтобы мы подождали? Я думал…

– Нет, – быстро отвечает она, предлагая ему улыбку, которая, как она надеется, достаточно ослепительна, чтобы замаскировать ложь. – Нет, я рада быть твоей женой и твоей королевой. Я так долго этого ждала. Просто все так сильно изменилось за такой короткий промежуток времени. Это все словно сон.

В ответ он улыбается и качает головой.

– Я понимаю, о чем ты, – говорит он, а затем делает паузу. – Помнишь, о чем я тебе рассказывал? Как родители взяли меня в поездку к границе с Селларией, чтобы познакомить с моим дядей Чезаре и кузеном Паскалем?

Софрония кивает. Паскаль будет мужем Беатрис, если, конечно, они еще не поженились. Она вспоминает, как сравнивала свои письма с письмами Беатрис, отмечая, как оба принца испытывали схожие чувства волнения и тревоги по поводу встречи друг с другом, хотя Леопольд написал Софронии пять страниц, а Паскаль едва заполнил одну.

– Я ждал этого несколько месяцев, – говорит Леопольд. – И вся неделя после встречи прошла в тумане. Я знаю, что было весело, и помню, как играл на пляже с Паскалем и прятался по ночам под праздничным столом, чтобы не ложиться спать, но все прошло так быстро. Сейчас у меня такое же ощущение.

Софрония закусывает губу. Это слова мальчика, который писал ей письма. Но этого мальчика не существует и ее тоже. По крайней мере, той Софронии, которую он думает, что знает. Если бы он ее знал – действительно знал – то с криком бы унесся прочь. Но, незнакомцы они или нет, это их свадьба, и она должна быть влюбленной молодой невестой.

– Тогда мы должны убедиться, что наслаждаемся каждым мгновением, – говорит она ему.

Леопольд усмехается и поднимается на ноги, увлекая за собой Софронию.

– Тогда потанцуем?

– Я уже думала, ты никогда не спросишь, – отвечает Софрония, следуя за ним в зал, и другие пары расступаются перед ними. Оркестр начинает играть глиссант – любимую мелодию Софронии. Она замечает, что Леопольд наблюдает за ее реакцией.

– Ты сказал им сыграть ее во время нашего первого танца, – говорит она, и ее улыбка становится немного более искренней.

– Это же твоя любимая, – он кладет ладонь на изгиб ее талии, а второй берет ее за руку и поднимает их сцепленные вместе руки. Софрония кладет свободную ладонь ему на плечо, и они начинают кружиться по залу.

Такое ощущение, что она танцевала с ним уже сотни раз. Они прекрасно двигаются вместе, и, хотя Софрония за эти годы станцевала больше танцев, чем может сосчитать, это первый раз, когда ей по-настоящему комфортно с партнером.

«Любовь – это иллюзия и слабость, – любила говорить мать. – А я не потерплю слабости».

Софрония вздрагивает.

– С тобой все в порядке? – обеспокоенно спрашивает Леопольд.

– Да, – отвечает она слишком радостно. – Просто устала, это был тяжелый день.

Леопольд выглядит так, будто не совсем верит, но прежде чем он успевает на нее надавить, музыка заканчивается. Ее кто-то хлопает по плечу. Она поворачивается и видит мальчика лет четырнадцати с такими же бронзовыми волосами и острыми чертами лица, как у Леопольда.

– Хотел узнать, могу ли я пригласить на следующий танец мою новую сестру? – спрашивает он.

Софрония улыбается.

– Ты, должно быть, Гидеон, – она отпускает руку Леопольда, чтобы взять руку мальчика. – С удовольствием.

– Постарайся не отдавить ей ноги, Гид, – говорит Леопольд, быстро целуя Софронию в щеку и оставляя ее танцевать со своим братом.

Оркестр начинает играть гораздо более быструю дэвассе, и Софрония позволяет Гидеону вести себя быстрыми шагами и поворотами. Она в туфлях на каблуках, и он на пару дюймов ниже, но они неплохо справляются. К концу песни Софрония задыхается и у нее кружится голова. На следующий танец ее приглашает второй брат Леопольда, Рид. Ему едва исполнилось двенадцать, он все время безумно краснеет, дважды спотыкается о собственные ноги и трижды – о ее.

– Извини, – бормочет он, старательно глядя в пол. – Это первый бал, на котором мне разрешили присутствовать. Мне следовало уделять больше внимания урокам танцев.

– У тебя все получается, – уверяет она его. – На первом балу я опрокинула чан с пуншем и поскользнулась в луже. Всю неделю двор говорил только об этом.

Рид смотрит на нее и застенчиво улыбается.

– Я всегда хотел иметь сестру, – признается он.

– Значит, мы поладим, – говорит ему Софрония. – У тебя два брата, и ты хочешь иметь сестру, а у меня две сестры, и я мечтаю о брате.

Рид улыбается, и ей кажется, что он немного расслабляется. Когда музыка заканчивается, к ней подходит высокая статная женщина с темно-каштановыми волосами, зачесанными в большой, увенчанный скромной тиарой пучок. Даже без этого Софрония узнала бы ее по наброскам, сделанным шпионами ее матери: это королева Евгения, теперь уже вдовствующая королева.

Она вспоминает об инструкциях матери, конкретных указаниях о том, как подтолкнуть Темарин к войне с Селларией. «Темарином правит Леопольд, но Евгения участвует в каждом его действии. Начни сеять напряжение с нее – многие жители страны так и не забыли своей ненависти к бывшей селларианской принцессе».

Теперь, стоя перед Евгенией, Софрония не впечатлена. Она ожидала, что королева будет обладать той же энергией, что и императрица, что она будет излучать силу и власть. Но Софрония подозревает, что, не будь на ней короны, та просто слилась бы с толпой.

– Ваше Величество, – приветствует Софрония, делая реверанс.

– Ваше Величество, – отвечает вдовствующая королева Евгения, весело улыбаясь и тоже делая реверанс. Она смотрит на своего младшего сына: – Пожелай спокойной ночи, Рид. Пора спать.

– Да, мама, – Рид в последний раз кланяется Софронии и уходит.

– Моя дорогая, этот день, должно быть, отнял у тебя все силы, – говорит королева Евгения, уводя Софронию из зала. – Я послала Лео за водой для тебя, но, пока мы его ждем, может, составишь мне компанию?

– Звучит прекрасно, – отвечает Софрония, следуя за королевой Евгенией обратно к тронам. Слуга быстро приносит королеве Евгении еще один стул и ставит его рядом со стулом Софронии. Он выглядит роскошным и удобным, но Софрония прекрасно понимает, что год назад Евгении принадлежал тот трон, на котором теперь сидит она.

– Кажется, вы с Лео очень увлечены друг другом, – замечает королева Евгения.

– Я чувствую такое облегчение, – говорит ей Софрония, вспоминая, что вдовствующая королева когда-то была на ее месте, и знает, что благодаря этой схожести может заполучить ее симпатию. Она понижает голос до шепота, словно они две сплетничающие подруги: – Вы не поверите, какие мысли приходили мне в голову. Что он может оказаться отвратительным или жестоким, и что все это время письма мне писал его камердинер.

– Уверена, что у него были похожие мысли. Видят звезды, две декады тому назад, приехав сюда, я ощущала то же самое… Правда, облегчение было не столь велико.

Королева Евгения произносит эти слова осторожно, и Софрония смотрит на нее, нахмурив брови, как будто еще не знает, насколько несчастным был их брак.

– В своих письмах Леопольд упоминал, что с его отцом могло быть тяжело, – осторожно говорит она.

– В конце концов, мы начали понимать друг друга, – говорит королева Евгения. – Пускай романтики не было, но восхищение и уважение с годами лишь росли. – Она качает головой. – Не знаю, почему говорю тебе это. Наверное, просто хочу показать, что ты не одинока. Я была там же, где и ты сейчас, только еще моложе и замужем за человеком, которого боялась, в обществе, полном людей, ненавидящих Селларию после десятилетия войны и ненавидящих меня за то, что я была с ней связана.

Софрония пытается представить, каково это – оказаться в четырнадцать лет в чужой и враждебной стране. Евгению воспитывали не так, как Софронию, которую с рождения обучали языку и обычаям Темарина, учили ориентироваться в политике и контролировать каждую ситуацию, в которой она может оказаться. Учили не только тому, как выжить в чужой стране, но и тому, как подчинить ее себе. А Евгения была просто девушкой, молодой, напуганной, отрезанной от всего и всех, кого она знала.

– Когда я была маленькой, – продолжает королева Евгения, – моя мать говорила мне, что королева всегда мечтает о сыновьях. Не только из-за наследования престола, но и потому, что это проще. Сыновья, в отличие от дочерей, могут остаться с тобой. Не думаю, что тогда я ее понимала, но после того, как мы попрощались на границе с Селларией, я больше никогда ее не видела.

Софрония вспоминает, как прощалась с собственной мамой всего несколько дней назад. Будет ли императрица скучать по ней, Дафне и Беатрис? Они разлучены всего на год, но это на целый год больше, чем когда-либо.

– Возможно, мне все-таки повезло, – говорит королева Евгения, одаривая Софронию улыбкой, напоминающей ей улыбку Леопольда. – У меня трое сыновей. Никого из них не отправят за границу, ни с кем из них я не буду разлучена навсегда. А теперь у меня есть и дочь.

Королева Евгения берет Софронию за руку и сжимает ее, вызывая у Софронии укол вины, но ей удается скрыть это за улыбкой.

– Я бы никому не пожелала своих первых лет здесь, в Темарине, Софрония, и сделаю все, что в моих силах, чтобы тебе было легче, чем мне.

Софрония ощущает ком в горле, и, смотря на их переплетенные руки, ей внезапно хочется плакать. Они знакомы с королевой Евгенией всего несколько минут, но она уже проявляет к Софронии большую привязанность, чем когда-либо проявляла ее собственная мать. Из-за этого предать ее будет намного сложнее.

Когда Софрония и Леопольд уходят с празднования и направляются в свои покои, уже светает. Она впервые видит свою новую спальню. Комната большая, а потолок такой высокий, что утопает в тенях. Стены, выкрашенные в мягкий кремовый цвет, дополняются золотой лепниной и мебелью из полированного дуба. Большая кровать с балдахином обтянута золотым шелком.

Кровать.

Во всем хаосе этого дня Софрония чуть ли не забыла о своих переживаниях. Теперь она замужняя женщина, и этот брак не считается официальным, пока не будет скреплен. Ее мать подчеркивала важность этого события так часто, что Софрония знает ее слова наизусть. Если они не скрепят свой брак, все остальное не будет иметь значения. Чем раньше это будет сделано, тем лучше.

– Наконец-то мы одни, – говорит Леопольд. Он берет ее за руку и притягивает к себе, целуя. Это не похоже на поцелуй во время свадебной церемонии – то было всего лишь быстрое прикосновение губ. Это – нечто большее. Леопольд целует ее так, словно хочет проглотить. Его руки обвивают ее талию, крепко прижимая к себе, и Софрония обнаруживает, что целует его в ответ, и даже наслаждается прикосновением его губ. Когда-то она мечтала об этом моменте.

Она знает, что последует дальше. Мать отправляла Софронию и ее сестер на уроки к куртизанкам, чтобы они были готовы к этой ситуации. Она знает все о механике этого действия, но когда его руки скользят по ее бедрам, вверх по изгибам талии, когда ее руки двигаются по собственной воле, погружаясь в его бронзовые кудри, когда ее губы прижимаются к его, словно она умрет, если он перестанет ее целовать…

Вдруг она вспоминает о тех ворах из леса – тех мальчиках. Она представляет, как они, испуганные, сбились в кучу где-то в холодной сырой тюрьме. Думает о крови и слезах народа Леопольда, народа, о котором он вообще не заботится. Он заботится о ней, это очевидно, но этого недостаточно, чтобы отбросить все остальное. Недостаточно, чтобы притупить отвращение, которое она испытывает, когда он прикасается к ней.

И поэтому Софрония заставляет себя прервать поцелуй и подносит руку к груди Леопольда, чтобы между ними появилось пространство.

– Мне очень жаль, – говорит она. – Был такой тяжелый день, я так устала. И мы еще совсем не знаем друг друга, так ведь? Мы можем… подождать?

Она почти уверена, что он скажет «нет» – куртизанки говорили ей и ее сестрам, что некоторые мужчины могут быть агрессивными, – но вместо этого Леопольд улыбается и целует ее в лоб.

– Не извиняйся. У нас есть остаток жизни, Софрония. Мы просто ляжем спать, – он кивает ей через плечо на одну из двух позолоченных дверей. – Твоя гардеробная там, в ней есть звонок, в который можно позвонить, чтобы вызвать горничную, и она поможет тебе переодеться в ночную рубашку.

Софрония наблюдает, как он уходит через дверь в свою гардеробную, и ее охватывает облегчение. Вскоре этот брак должен быть скреплен. Но не сегодня.

Беатрис

«Дама никогда не пьет до потери рассудка», – любила говорить ее мать. И в этих случаях ее взгляд обычно задерживался на Беатрис немного дольше, чем на ее сестрах. Словно откуда-то знала, что она всегда пила больше всех, хотя Беатрис не думает, что хоть раз напивалась до беспамятства.

Однако сейчас она ощущает, как грани ее разума размываются и он становится податливым и туманным. Она сидит в банкетном зале рядом со своим пугливым новым мужем, и через каждые несколько минут к ним подходят селларианские придворные, чтобы поздравить. И, как она подозревает, в поисках сплетен.

Принц Паскаль ерзал на протяжении всей свадебной церемонии. Он выкручивал руки, и, хотя его костюм сшит из легкой ткани, а воздух в часовне был прохладным, с него капал пот. Но хуже всего было то, насколько очевидно он колебался, когда сказал: «Да».

Беатрис – нежеланная жена, и все при дворе это знают. Ей нужно собраться с мыслями, и она понимает, что мать была права.

Ей не следует больше пить и непременно нужно что-нибудь съесть, но, когда слуга приносит ей бокал свежего красного вина, смешанного с ягодами и цитрусом, она делает еще один глоток. Потом еще один.

Если бы Дафна была здесь, она бы забрала бокал у нее из рук. Она бы сказала, что Беатрис занимается саморазрушением. И посоветовала бы ей сосредоточиться, потому что где-то в этой многолюдной толпе придворных находится лорд Савель – и чем раньше она с ним познакомится, тем лучше.

Но Дафны здесь нет, и Беатрис не хочет сосредотачиваться. Если она это сделает, то почувствует, как глаза придворных измеряют каждый ее дюйм, выискивая недостатки, из-за которых принц так безразличен к ней. Она станет осознавать шепот, те догадки, которые уже начались и которые будут становиться все более дикими и громкими. Эта ночь должна была пройти не так.

Беатрис разбирается в слухах, в том, как они действуют и как их запустить. Она знает, что правильной сплетни, используемой с точностью и в нужный момент, может быть достаточно, чтобы довести человека до гибели. Она сама может сделать это с изяществом, и это своего рода искусство. Но она не знает, что делать, когда это оружие направлено против нее самой.

Рядом с ней принц Паскаль допивает все тот же бокал мутного вина, который ему подали в самом начале, и, когда слуга предлагает снова его наполнить, он качает головой и отмахивается.

– Вам не нравится вино? – спрашивает она его, и это первые слова, которые они сказали друг другу с тех пор, как были объявлены мужем и женой.

Он обращает на нее взгляд и моргает большими карими глазами, словно забыл о ее существовании. Может быть, вино делает ее мягкой и сентиментальной, но он внезапно напоминает ей о щенке, который был у нее в детстве. Он всюду за ней следовал и всегда пялился на нее такими же мягким и озадаченным взглядом, а из его пасти постоянно доносилось слабое, жалостливое поскуливание.

Она почувствовала облегчение, когда Софрония взяла на себя ответственность за это создание. Они никогда это не обсуждали, но обе поняли: Софрония умеет заботиться о беспомощных существах, Беатрис – нет.

– Не особенно, – отвечает принц Паскаль, отводя взгляд и сосредотачиваясь на своих коленях. Он нервно перебирает руками, и теперь, когда на них нет перчаток, она видит, что он грызет ногти: они такие короткие и неровные, что кожа вокруг них тоже порвана.

Беатрис ждет продолжения, но понимает, что он не собирается вдаваться в подробности. Ей кажется, что теперь ей следует сказать что-нибудь остроумное, но за гулом вина не слышит собственных мыслей.

– Знаете, вы могли бы и улыбнуться, – говорит она прежде, чем успевает себя остановить. – Сделайте вид, что счастливы, чтобы люди перестали думать, будто я прячу заросли шипов между ног.

Принц краснеет – его лицо действительно становится красным, как вино в ее бокале.

– Никто так не думает, – бормочет он. – Поверьте, они шепчутся не о вас. Они шепчутся обо мне, и я к этому уже привык.

Беатрис закатывает глаза.

– Вы что, не понимаете, Ваше Высочество? Теперь мы женаты. Они шепчутся не только о вас, но и обо мне. Может быть, обо мне даже больше, потому что я незнакомка, иностранка и женщина, и это их забавляет. Так что, пожалуйста, улыбайтесь, смейтесь над моими шутками и делайте вид, что женитьба на мне – это не пытка.

Это заставляет его задуматься. Он хмурится, снова глядя на нее жалкими щенячьими глазами.

– Для меня это не пытка, – мягко говорит он. – Просто…

Прежде чем он успевает сказать больше, подходят еще двое, юноша и девушка примерно возраста Беатрис. Оба светловолосые и тонкокостные, из-за чего они похожи на набор фарфоровых кукол, которые хранят на высокой полке и на которые смотрят, но никогда не трогают. Несмотря на то, что он выше их по званию, принц Паскаль встает на ноги, когда они приближаются, а они делают поклон и реверанс словно между делом.

– Поздравляю, кузен, – говорит девушка, шагая к принцу Паскалю. Шлейф ее светло-голубого шелкового платья тянется по лестнице позади нее, словно всплеск ясного неба в летний день. Она берет его за руки и встает на носки своих украшенных драгоценностями туфель, чтобы поцеловать его в каждую щеку.

– Джиджи, Нико, – приветствует их принц, кивая по очереди девушке и юноше. – Я рад, что вы здесь.

– Как будто мы пропустим свадьбу века, – отвечает девушка, Джиджи, не скрывая ухмылки.

– И не будь грубым, Пас, познакомь нас со своей прекрасной невестой, – добавляет юноша, Нико.

Щеки принца Паскаля становятся ярко-красными, и он что-то бормочет двум новоприбывшим, указывая на Беатрис. Насколько она поняла, это брат с сестрой. Хотя в его бормотании сложно разобраться, она почти уверена, что их зовут Жизелла и Николо.

– Очень приятно, – говорит Жизелла, взяв Беатрис за руку и делая глубокий реверанс. – Но зови меня Джиджи, в конце концов, мы теперь семья.

Беатрис улыбается:

– Тогда ты должна называть меня Беатрис, – говорит она ей.

Николо идет еще дальше: когда он кланяется и целует ее руку, то задерживает на ней взгляд, а его губы прижимаются к тыльной стороне ее ладони на мгновение дольше положенного, но затем он выпрямляется.

– Я очарован, – говорит он. – Тебе повезло, Пас.

Принц Паскаль в ответ опять что-то бормочет, слишком тихо, чтобы можно было разобрать, но, по крайней мере, со своими кузенами он кажется немного живее. Николо требует еще фруктового вина, поэтому бокал Беатрис наполняется вновь. И еще раз. И еще.

Уже после полуночи Беатрис вводят в спальню, которую она разделит с принцем Паскалем. Ее разум приятно гудит, пока слуги поднимают и опускают ее руки и ноги, чтобы раздеть донага и вновь облачить в мягкую розовую атласную ночную рубашку. Ей не хочется ничего, кроме как залезть в шикарную уютную кровать и поспать.

Но прислуга с самодовольными улыбками продолжает бросать на нее понимающие взгляды, и она вспоминает, что сегодня ее брачная ночь, и ей не суждено выспаться.

Беатрис знает, что произойдет. Ее мать объяснила это ей и ее сестрам, когда они были еще совсем маленькими, а в последние пару лет она узнала еще больше подробностей от куртизанок, которые давали им уроки соблазнения. Принцессы, конечно, должны быть девственными и чистыми, но это не означало, что они не могли научиться искусству сразить человека прикосновением к руке или заставить его влюбиться, находясь на другом конце комнаты.

Однако теперь она в сомнениях. Теория – это одно, но когда принц Паскаль в ночной рубашке заходит в спальню и все слуги, хихикая, как стая попугаев, выбегают из комнаты, она внезапно теряется и не знает, что делать.

«Поцелуй, – сказала ей однажды бессемианская куртизанка. – Начни с него».

После их первого неудачного поцелуя Беатрис должна бы насторожиться, но ее разум слишком затуманен вином, чтобы на чем-то сосредоточиться. Она знает лишь то, что должна его поцеловать, поэтому, спотыкаясь, идет к нему, ощущая босыми ногами холод мраморного пола. Она успокаивается, кладет руки ему на плечи и прижимается к его губам.

Она слишком пьяна, чтобы думать о том, что это плохой поцелуй. Не только потому, что он совершенно не отвечает, но и потому, что на самом деле она не хочет его целовать. Он отстраняется, кладет руку ей на талию, чтобы она не упала, и глубоко вздыхает. Паскаль явно хочет что-то сказать, но вместо этого просто вздыхает, покачивая головой.

– Ты пьяна, – говорит он ей. – Я помогу тебе лечь в постель.

Ее охватывает сначала облегчение, а затем смущение, Паскаль же в это время откидывает одеяло и сбрасывает на пол целую кучу декоративных подушек, после чего помогает ей лечь в кровать и накрывает одеялом, подоткнув его, как раньше делала ее няня. Веки такие тяжелые, что она сразу же начинает засыпать, но все еще слышит его отдаляющиеся шаги. Она ждет, когда он присоединится к ней.

Беатрис слышала предостережения о мужчинах, которым нравится, когда женщины беспомощны и не могут протестовать. Может быть, за этой застенчивостью, за всей этой неловкостью скрывается что-то более темное. В полусне она осознает, что задерживает дыхание, пока не слышит, как он ложится. Но кровать рядом с ней не прогибается. Беатрис заставляет себя перевернуться, но от вина у нее отяжелели конечности, и это требует больше усилий, чем она ожидала.

Когда она открывает глаза, то видит его лежащим на бархатном диване рядом с кроватью.

– Возьми хотя бы подушку, – ее собственный голос звучит словно издалека. Она уже почти спит и с каждой секундой погружается в сон все глубже. – И одеяло.

Она засыпает прежде, чем узнает, слышал ли он ее.

Дафна

Дафна думала, что за чаем на следующее утро после ее прибытия будут только король и королева. Но вот она входит в гостиную и обнаруживает там и принца Байра, сидящего напротив своего отца за маленьким круглым столиком. Между ними находится королева Дарина, все они одеты в черное. Вида Байра, смотрящего на изящную фарфоровую чашку, почти достаточно, чтобы ее рассмешить, но он выглядит таким потерянным, что она испытывает лишь жалость.

Когда Дафна входит в гостиную, король поднимается на ноги. За ним с опозданием следует Байр.

– Дафна, – говорит король Варфоломей. Он пытается улыбнуться, но безуспешно, и жестом показывает ей присоединиться к ним.

– Спасибо, что подумали обо мне в это трудное время, – говорит Дафна.

– Конечно, – король берет в руки свою чашку. – Я хотел сообщить вам, что из Бессемии прибыл новый брачный контракт, и вы с Байром можете его подписать. Я знаю, что все происходит очень быстро. Но в интересах Фрива решить этот вопрос как можно скорее.

«И в интересах Бессемии», – думает Дафна.

При упоминании имени принца королева Дарина всхлипывает и с грохотом, эхом разносящимся в безмолвном пространстве, ставит чашку с чаем на стол. Король Варфоломей кладет свою свободную руку поверх ее и крепко сжимает. Королева Дарина закрыла лицо черной вуалью, которая ниспадает до ключиц, позволяя видеть выражение ее лица, но оставляя его в тени. Дафна может разглядеть острые черты, белоснежную кожу и темные глаза, которые смотрят в пустоту.

– Я не уверен, что в стране когда-нибудь станет спокойно, – продолжает король Варфоломей. – Но судьба Фрива зависит от нас, поэтому мы должны закончить начатое. Байр, ты мой ребенок по крови и единственный, кто у меня остался.

– Согласно записке, написанной потаскухой, – вставляет королева Дарина резким, ломающимся голосом. Король вздрагивает, но стоит на своем.

– Это то, чего хотел бы Киллиан.

Дафна, возможно, мало что знает о Байре, но она знает, что это жестокая манипуляция. Байр становится чуть бледнее, однако через мгновение склоняет голову в знак согласия.

Король Варфоломей встает и проходит через комнату к письменному столу в углу, берет с него кусок пергамента и перо в чернильнице, после чего возвращается и кладет документ между Дафной и Байром.

– После смерти Киллиана страна затаила дыхание в ожидании своего будущего, – говорит король Варфоломей. – Я хотел бы заверить наших людей, что мы все еще здесь и знаем, как защитить Фрив не только на время моей жизни, но и на долгие годы вперед.

Дафна просматривает документ. Несмотря на сложную фривскую письменность, она понимает его достаточно хорошо. Документ похож на контракт, который ее мать в качестве опекуна подписала, когда Дафне было всего несколько недель от роду, и по которому они с Киллианом заключили помолвку. С тех пор она несколько раз его видела, а когда стала достаточно взрослой, чтобы понять написанное, мать давала ей почитать свой экземпляр.

«Не подписывай ничего, пока не изучишь вдоль и поперек», – шепчет в ее голове голос матери.

Дафна берет пергамент и внимательно его читает, но там все так же: описание альянса, положения о торговых путях, обещания поддержки в случае войны.

Когда Дафна заканчивает читать, то достает из чернильницы перо и подносит его к строчке, ожидающей ее подписи. Только тогда она смотрит на Байра, который настороженно следит за каждым ее движением.

Всего на секунду она колеблется. Ей не хочется связывать свою жизнь с его, не хочется называть его своим мужем.

Но принц есть принц, и она выполнит свой долг.

Она пишет свое имя угольно-черными чернилами и протягивает перо Байру.

Он не сразу берет его, и на мгновение она думает, что он может отказаться. И что тогда будет? Байр смотрит на нее, и Дафна пытается улыбнуться, успокоить его, возможно, соблазнить, но выражение его лица остается каменным и замкнутым, словно скрытый туманом шторм.

Наконец, он выдыхает и прижимает кончик пера к пергаменту, приписывая свое имя рядом с ее.

Она смотрит на их подписи: изящные петляющие буквы ее полного имени, «Дафна Тереза Солунэ, принцесса Бессемии», а рядом нацарапано просто «Байр» с поспешно добавленным после него «принц Фривский».

Король Варфоломей берет контракт и вынимает что-то из кармана пиджака. Когда он поднимает руку, Дафна вздрагивает – это печать. Золотая, тяжелая, размером с лимон, с длинной ручкой и плоским концом. Оттиск не виден, поэтому она наблюдает, как король помещает шарик воска под их подписи и на мгновение подносит печать к пламени свечи, позволяя ей нагреться. Когда, по его мнению, прошло достаточно времени, он вдавливает печать в воск. Дафна смотрит с восторгом. Она слышала о печати, но совсем другое дело – увидеть ее в действии. Король Варфоломей, должно быть, чувствует на себе ее взгляд, потому что поднимает взгляд и смотрит на нее.

– Изобретение Фергала, нашего придворного эмпирея, – говорит он ей, убирая печать и показывая контракт, чтобы она могла разглядеть. – Я так понимаю, у твоей матери тоже есть такая.

– Да, но она никогда не позволяла мне увидеть ее вблизи, – лжет Дафна.

– Нет? Вот, взгляни, это впечатляет.

Печать все еще теплая, блестящий желтый воск вдавлен в герб. В Полярную звезду, которую король выбрал для себя, когда взял Фрив под свой контроль. Звезда выглядит достаточно простой, чтобы ее подделать, но не это заставляет Дафну задуматься. В центре печати с желтым воском смешалось несколько багровых капель.

– Это для доказательства подлинности. Видишь здесь емкость? – он показывает на ручку печати. – В ней хранится запас моей крови, смешанной с щепоткой звездной пыли.

Он передает контракт Дафне, чтобы она могла увидеть печать вблизи. То, что издалека выглядело как багровая капля, на самом деле блестящее, фиолетовое и напоминает синяк.

– Как кто-нибудь узнает, что это ваша кровь? – спрашивает Дафна. – Она может быть чьей угодно, разве нет?

– Лишь у троих людей есть такие печати: у меня, у короля Леопольда и, конечно же, твоей матери. Если кому-то из нас нужна будет проверка, эмпирей может дать ему немного звездной пыли. Теперь все официально, – продолжает он, переводя взгляд с Дафны на Байра. – Завтра вечером мы объявим Байра принцем, а через месяц вы поженитесь.

Месяц. Не идеально, но Дафна не может возразить. В любом случае, у нее не было бы на это шанса. Королева встает так внезапно, что ее чашка опрокидывается и слабый чай проливается на белую скатерть.

– Ты навлек это проклятие на всех нас, – говорит она королю Варфоломею, каждое ее слово пропитано ядом. – Это твоя вина. С таким же успехом ты мог убить нашего мальчика своими руками.

Она не дает Варфоломею возможности ответить, хотя, похоже, ему все равно нечего сказать. Вместо этого она поворачивается и уходит из комнаты. Траурная вуаль струится позади нее, словно дым.

Когда король Варфоломей устремляется за королевой, Дафна остается наедине с принцем Байром, и они погружаются в давящую, удушающую тишину.

– Я уверена, что королеве Дарине сейчас хуже всех, – говорит наконец Дафна. – Она не это имела в виду.

– Это, – отвечает Байр, не глядя на нее. – Она говорит то же самое уже несколько месяцев, с тех пор, как Киллиан заболел. Мой отец говорит, что она обезумела.

Дафна хмурится, запоминая его слова. Фрив – более суеверная страна, чем Бессемия, поэтому она не понимает, о каком проклятии говорила королева Дарина. Но, как сказал Байр, она обезумела. Дафна отталкивает эту мысль и вместо этого сосредотачивается на нем.

– Не каждый день бастард становится принцем, – говорит она, делая глоток остывшего чая.

Мгновение Байр молчит, но смотрит на нее так, словно у нее внезапно выросли рога.

– Мой брат мертв, – медленно произносит он. – И мне вдруг навязали его жизнь, его титул, его невесту, его положение.

– Я не это имела в виду, – быстро объясняет она. – У меня две сестры, и я не могу представить, через какой ад я бы прошла, если бы с ними что-нибудь случилось. Но однажды ты станешь королем, что было невозможно до сегодняшнего дня…

– Это то, чего я никогда не хотел, – прерывает он, качая головой. – Не вся жизнь вращается вокруг короны. Как бы тебе ни было трудно в это поверить, я не хочу становиться королем. Я был очень счастлив, оставаясь незаконнорожденным братом настоящего принца.

Дафне трудно в это поверить, но она понимает, что лучше ничего не говорить. Он уже считает ее снобом, и она не собирается доказывать его правоту.

– А чем бы ты тогда предпочел заниматься? – спрашивает она, не в силах сдержать насмешку в голосе.

Он моргает, его серебряные глаза не выдают никаких эмоций. Он качает головой.

– Это не имеет значения, не так ли? Мой отец прав – это мой долг, то, чего хотел бы от меня Киллиан. Но это не значит, что я должен радоваться.

Он встает, чтобы уйти, но она находит слова прежде, чем он подходит к двери. Если он хочет дуться из-за своей участи, у нее есть свои козыри в рукаве.

– Тебе никогда не приходило в голову, что это и мой долг? – спрашивает она, останавливая его. – Как бы тебе ни было трудно в это поверить, но я не очень хочу выходить за тебя замуж. Или за Киллиана, если уж на то пошло. Это стало моим долгом с тех пор, как мне исполнилось всего несколько недель, так что я доведу дело до конца. Но было бы намного проще, если бы ты не относился ко мне как к своему врагу.

Держась за дверную ручку, Байр останавливается, но не оглядывается на нее. Дафна ждет, пока он ответит, но через мгновение он только хмыкает и выходит, плотно закрывая за собой дверь и оставляя ее одну.

Дафна откидывается на спинку стула. Ее слова его зацепили, и это только начало.

Беатрис

Беатрис не понимает, что ее разбудило – грохот в голове или голоса, доносящиеся из-за двери ее спальни. Дверь их спальни, вспоминает она секунду спустя, открыв глаза и увидев моргающего принца Паскаля, просыпающегося на диване с натянутым до подбородка серым шелковым одеялом.

– Там люди, – говорит она хриплым и сонным голосом. – Чего они хотят?

Сказав это, она понимает, что они с ее новым мужем до сих пор сказали друг другу не больше дюжины слов. День накануне все еще кажется смутным сном, не до конца реальным, словно это была не ее жизнь. Часть ее ждала, что она проснется в своей детской постели в Бессемии под смех Софронии или фальшивое пение Дафны.

Но вот она, молодая невеста, в холодной постели с мужем, который, кажется, видит проблему в самом ее существовании.

Принц Паскаль теперь смотрит на нее так, будто она – какая-то загадка, которую он не в силах понять. Но когда он понимает, то садится прямо и выдыхает себе под нос целую цепочку селларианских слов. Она не совсем понимает, что они означают, но догадывается, что это проклятия, а не те слова, которым ее посчитал необходимым научить преподаватель.

Паскаль мгновенно вскакивает на ноги, начинает ходить по комнате и что-то искать.

– Ваше Высочество, вы еще не поднялись? – кричит снаружи мужской голос.

– Надеюсь, он сделал это несколько раз, – добавляет другой голос, за которым следует хихиканье.

– Чего они хотят? – снова спрашивает она его, сохраняя голос спокойным, даже когда в ее животе все скручивается узлом.

– Доказательство, – шепчет он в ответ, подходя к корзине с фруктами на столе у двери, берет гроздь красного винограда, грушу, банан и кладет их обратно.

– Доказательство? – выдавливает она.

Когда принц смотрит на нее вновь, его щеки краснеют.

– Доказательство того, что мы… – Он замолкает, глядя в сторону. – Доказательство того, что брак был скреплен.

Беатрис взволнованно на него смотрит.

– Я не думала, что кто-то все еще придерживается этой устаревшей традиции.

Паскаль гримасничает.

– Так и было, но несколько месяцев назад мой отец решил ее восстановить, – говорит он, беря клубнику. – Как ты думаешь, это подойдет?

Она качает головой.

– Слишком розовая, – она встает с кровати и стягивает одеяло. Простыни под ним – безупречно белые. Беатрис поворачивается к двери, где к грохоту голосов прибавились новые.

– Минуточку! – кричит она хриплым голосом. – Мы не совсем одеты.

– Уж надеюсь на это! – раздается в ответ мужской голос.

Беатрис смотрит на Паскаля и закатывает глаза, заставляя его на секунду улыбнуться, прежде чем он возвращается к вазе с фруктами.

– Ты уже такое видел? – спрашивает она его. – Как должны выглядеть эти простыни?

Он кивает.

– Пару раз. Беатрис… – Он делает паузу, словно понимая, что никогда раньше не произносил ее имени. В его устах оно звучит странно, неуверенно и немного испуганно. – Мой отец будет там. Если он поймет, что мы этого не сделали…

Он замолкает, но ему и не нужно заканчивать. В голове Беатрис уже возник водоворот возможностей. Все будут знать, что она потерпела неудачу, что ей не удалось привлечь мужа. Она уверена, что мать узнает, и Беатрис съеживается, представляя ее реакцию. Все эти тренировки прошли впустую, скажет она. Беатрис столько времени провела среди куртизанок, изучая искусство обольщения, и не смогла соблазнить неуклюжего мальчика-принца. Что еще хуже, если король узнает, что брак не состоялся, у него будут основания аннулировать его и отправить ее обратно в Бессемию. Это было бы нелогично, но король Чезаре редко поступает разумно. Тогда мать Беатрис никогда не позволит ей забыть о ее неудаче.

Она выбрасывает эту мысль из головы и идет к столу из красного дерева в углу, хватает украшенный драгоценностями нож для открывания писем и подносит его к ладони.

– Если они хотят крови, мы дадим им кровь, – говорит она принцу Паскалю. – Сколько ее обычно?

Он берет у нее нож прежде, чем она успевает сделать надрез.

– Не слишком много. Это хорошая идея, но если у тебя будет порез, они заметят.

Она кивает.

– И что ты предлагаешь?

Принц упирается левой ногой в кровать, а правой рукой прижимает нож к задней части своей голени.

– Можешь оторвать кусочек от моей туники? И найти пару брюк?

Беатрис кивает и спешит к шкафу. В глубине она находит простую черную тунику и отрывает от подола полоску ткани. Поразмыслив, отрывает еще одну и хватает первую попавшуюся пару брюк.

Когда Паскаль делает небольшой порез на своей икре около дюйма длиной, Беатрис смотрит на него со смесью ужаса и восторга. От боли принц издает тихое шипение, затем протягивает ей окровавленный нож для писем чистой рукояткой вперед и собирает пальцами цветущие капельки крови. Он размазывает кровь по середине кровати, окрашивая белые простыни в малиновый цвет.

Принц проделывает это еще два раза, пока не становится доволен размером пятна, затем берет кусок ткани, который протягивает Беатрис, и завязывает его на порезе, а затем, чтобы скрыть повязку, натягивает брюки, которые она ему передает. Она оборачивает нож для писем во вторую полоску ткани и прячет его в ящик стола.

Готовый впустить толпу, Паскаль направляется к двери. Но чего-то не хватает. Беатрис вспоминает свои визиты в бордели, то, какими чистыми и аккуратными были их постели сначала, и как они выглядели, когда уходили.

– Подожди, – шипит она.

Он делает паузу и смотрит на нее, нахмурив брови. Она подходит к нему, поспешно расстегивая его тунику и снова застегивая так, чтобы пуговицы не совпадали с петлицами. Протянув руку, проводит руками по его черным волосам, взъерошивая их.

– Если мы собираемся это сделать, – говорит она ему, расплетая свою косу и приводя волосы в беспорядок, – то должны быть убедительными.

Паскаль кивает, мгновение рассматривает ее, а затем опускает рукав ее ночной рубашки так, чтобы правое плечо было обнажено.

– Хорошо, – говорит она, щипая щеки, чтобы они покраснели, после чего забирается обратно в кровать, стараясь не касаться кровавого пятна, и кивает Паскалю, чтобы тот открыл дверь.

Вваливаются гости – Беатрис кажется, что не меньше двадцати человек, – во главе с самим королем. Король Чезаре одет в красный шелковый камзол, его темно-каштановые волосы прилизаны и зачесаны назад, глаза сияют и становятся еще ярче, когда он переводит взгляд на Беатрис, которая снова натянула одеяло, прикрыв свои голые ноги и пятно крови, хотя, она уверена, и то, и другое через мгновение будут раскрыты. Она не стесняется своего тела, но чувствует, что ей положено вести себя именно так, поэтому играет свою роль.

– Надеюсь, вы двое хорошо провели первую брачную ночь, – произносит король, переводя взгляд с нее на сына.

Принц Паскаль под взглядом отца немного поникает, но ему удается кивнуть.

– Да, отец. Спасибо.

Король осматривает его: взъерошенные волосы, неправильно застегнутую рубашку. Он поджимает губы.

– Ну что ж, давайте посмотрим.

Паскаль кивает и спешит к Беатрис, чтобы помочь ей встать. Когда она берет его за руку, то чувствует, как он дрожит от ее прикосновения, поэтому сжимает ладонь, надеясь, что это его приободрит. Как только она поднимается и встает перед толпой мужчин в одной ночной рубашке, раздаются аплодисменты и свистки.

Беатрис никогда не была скромной – Дафна даже много раз называла ее бесстыжей, – но это другое. Теперь она выставлена напоказ, словно блюдо на съедение, и вдруг совсем не чувствует себя бесстыжей. Ее охватывает стыд, горячий и болезненный, и ей приходится бороться с желанием прикрыться.

Должно быть, принц Паскаль это замечает, потому что встает перед ней, стараясь как можно больше скрыть ее от взглядов. Он отодвигает одеяло, обнажая перед всеми пятно крови. Мгновение никто не говорит, и Беатрис затаивает дыхание, ожидая, что кто-то назовет это фальшивкой, поймет, что их брак не скреплен, что он недействителен.

Кажется, проходит целая вечность, но король хлопает сына по плечу и расцветает:

– Молодец, мой мальчик. Я не думал, что в тебе это есть. Конечно, с такой прекрасной невестой, как ты мог устоять?

Принцу Паскалю удается улыбнуться.

– Спасибо, отец.

– Тогда оставим вас наедине, – говорит король, снова глядя на Беатрис. От его взгляда у нее по коже бегут мурашки. – Я помню, каково это – быть молодым и влюбленным.

Когда король со свитой уходят и в комнате снова остаются только Беатрис и Паскаль, она со вздохом облегчения садится на край кровати.

– Это сработало, – говорит принц Паскаль словно самому себе и как будто не до конца в это верит.

– Это сработало, – повторяет она, глядя на своего нового мужа. – Но я не понимаю, зачем тебе это нужно. Ты явно не хотел жениться на мне, а теперь ты застрял, – добавляет она.

Он смотрит в пол, не в силах встретиться с ней взглядом.

– Это не так, – медленно говорит он. – Просто мы… мы же совсем друг друга не знаем?

– Не знаем, – соглашается она. – Но я и не ожидала, что будет такая возможность. Могу я звать тебя Паскаль?

– Ты можешь называть меня Пас, если хочешь. Большинство так и делает.

– Что ж, Пас. Сегодня мы смогли обмануть твоего отца, и, может, теперь еще несколько месяцев получится избегать сплетен при дворе. Но мы молоды и здоровы, и они ждут, что скоро появятся дети, – медленно говорит она.

Это блеф, потому что Селлария падет, и она вернется в Бессемию задолго до того, как ребенок пустит корни в ее утробе: в ее шкатулке для драгоценностей спрятаны пузырьки с травами. Но ей нужно, чтобы брак был скреплен. Ее мать ясно дала это понять. Никто не должен сомневаться в его законности.

Паскаль какое-то время молчит, но его кожа становится бледнее.

– Пас, – снова говорит она, заставляя его взглянуть на нее. Как и учили ее куртизанки, она делает свой взгляд смелым и заговорщическим, как будто они делятся секретом. Принц почти сразу отворачивается. – Ты ведь не хочешь ложиться со мной в постель, так? – спрашивает она его.

– Мы почти не знаем друг друга, – снова говорит он, и его щеки становятся красными.

– Это не имеет значения. Ты либо хочешь кого-то, либо нет. И ты не хочешь меня, – утверждает она.

Мгновение он не отвечает, глядя куда угодно, только не на нее.

– Ты очень медленно соображаешь, – наконец говорит он. – Кто-нибудь когда-нибудь говорил тебе, что это немного отталкивает?

– Постоянно, – отвечает она, пожимая плечами.

Мгновение он ничего не говорит, но, наконец, садится на диван, опустив локти на колени и подперев голову руками.

– Дело не в тебе. Поверь, ты, наверное, самая красивая девушка, которую я когда-либо видел, и все – абсолютно все – говорят, как мне повезло.

– Тогда в чем дело? – спрашивает она его. – Ты предпочитаешь блондинок? Я слышала, что девушки используют лимонный сок для осветления волос…

– Нет, дело не в этом, – обрывает он.

Секунду Паскаль выглядит так, будто хочет что-то сказать, но быстро меняет решение и закрывает рот, прикусывая нижнюю губу чуть ли не до крови. Он снова выпрямляется и поднимается на ноги.

– Ты права, – говорит он ей. – Мы не можем продолжать эти прятки вечно. Скоро мы попробуем. Мне просто нужно время.

Беатрис кивает.

– Было бы здорово, если бы ты не говорил об этом, как о битве, к которой надо подготовиться, – говорит она ему с, как она надеется, ободряющей улыбкой. – Судя по тому, что я слышала, большинство людей находят это довольно приятным.

Он пытается улыбнуться ей в ответ, но улыбка не доходит до глаз. Она понимает, что все его улыбки такие мимолетные и так быстро исчезают, что их невозможно увидеть по-настоящему.

– Тогда увидимся за завтраком, Беатрис.

– Трис, – говорит она ему, заставляя его остановиться.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, нахмурив брови.

– Прошу прощения?

– Если я буду называть тебя Пас, ты можешь называть меня Трис. Так делают только мои сестры, но, видимо, теперь мы с тобой семья.

Мгновение он это обдумывает, а затем кивает.

– Увидимся за завтраком, Трис.

Одевшись в новое платье из сапфировой и золотой парчи, Беатрис в сопровождении прислуги направляется в банкетный зал на завтрак. Ее мысли – это путаница слов Паскаля и разрушенных ожиданий матери. Если сплетни о ее холодном брачном ложе доберутся до Бессемии, то ее мать будет разгневана. А она знает, что, если об этом не позаботиться, такое рано или поздно случится.

Соблазнение – это то, в чем Беатрис должна была преуспеть больше, чем любая из ее сестер. Как она может провалиться?

Паскаль сказал, что попробует, напоминает она себе, но, судя по тому, чему ее учили, человек не должен заставлять себя это делать. И то, как он смотрел на нее… Как будто она ужасное существо или чаша с отравленным вином. Может, пару раз – как на друга. Но ни разу – как на любовницу.

Она задается вопросом, замечают ли слуги, что ее охватила неуверенность. Есть ли в ее глазах что-то, говорящее, что ее девственность еще при ней – ценный атрибут для невесты, но недостаток для жены.

Сразу при входе в банкетный зал Беатрис замечает Паскаля, стоящего с молодым дворянином, которого она смутно узнает. У юноши светло-каштановые волосы и быстрые голубые глаза, которые сияют, когда он смеется над чем-то, что говорит Паскаль. Но ее взгляд задерживается на мальчике лишь на мгновение.

Однако Паскаль не может отвести глаз. Он улыбается – искренне улыбается, – и это совсем не тот мимолетный призрак улыбки, который она видела до этого.

И то, как он смотрит на юношу… она знает этот взгляд. Беатрис надеялась, что так он будет смотреть на нее, когда они впервые встретятся на ступенях дворца или во время свадебной церемонии, или даже сегодня утром, когда она прямо спросила его, хочет ли он ее.

Кусочки головоломки встают на свои места, и она понимает.

Софрония

Первые несколько дней Софронии в качестве королевы Темарина проходят как в тумане. Так много знати, с которой нужно встретиться, так много мероприятий, которые нужно посетить, так много задач, которые нужно контролировать. Она настаивает на том, чтобы самой опросить свою прислугу: она не настолько глупа, чтобы полагать, что сможет не пропустить ни одного шпиона, но, по крайней мере, очень постарается выяснить, на кого они работают. Следом идет примерка платья, где ее протыкают иглами и измеряют каждый дюйм тела.

Софрония всегда ненавидела примерку платьев – это вынуждает ее критично относиться к своей фигуре, думать о том, насколько она полнее, чем ее сестры. Теперь, в Темарине, она чувствует взгляд швеи и ее помощников. Они оценивают и измеряют ее, пока она стоит на пьедестале в нижнем белье. Швея выкрикивает числа, которые нужно записать, и Софрония ощущает, как каждое из них режет ее, словно кинжал. Она ждет приговора, ехидных взглядов и шепота, но вместо этого, после того, как проходит, кажется, целая вечность, швея устремляет на нее откровенный взгляд.

– Вам очень повезло, – говорит она ей. – Немногие девушки могут справиться с темаринским желтым, но вам он подойдет.

Софрония моргает.

– Вы уверены? – спрашивает она. Темаринский желтый – яркий оттенок, цвет крыла канарейки. – Может быть, что-то более темное, что будет стройнить?

Швея усмехается.

– Вы хотите казаться меньше? – спрашивает она, качая головой. – Вы королева. Почему бы вам не занять каждый дюйм, который только можете? Нет, я думаю, вам пойдут эти цвета: темаринский желтый, варилский синий… Я только что получила просто божественный шелк из Селларии цвета настоящего граната, он будет эффектно на вас смотреться. Что думаете?

Софрония прикусывает губу и отводит взгляд от швеи, чтобы женщина не увидела, насколько она тронута всего несколькими словами. «Почему бы вам не занять каждый дюйм, который только можете?» Слова отзываются эхом в ее голове, словно память пытается высечь их на камне.

– Делайте как посчитаете нужным, – говорит она.

Примерка занимает большую часть дня, и когда Софрония возвращается в свою комнату, она уже устала смотреть на ткани и примерять бесчисленные муслиновые макеты платьев. Но при виде конверта на кровати ее настроение поднимается. Она сразу хватает его, и сургучная печать говорит о том, что это от Беатрис. Софрония ломает печать и читает:

Дорогая Софрония,

Я пишу это тебе как замужняя женщина и надеюсь, что ты также замужем. Селлария прекрасна. Хотела бы я прислать тебе несколько удивительных пирожных, но боюсь, они не переживут путешествия на север. Напиши мне в ближайшее время.

Твоя сестра, Беатрис

Софрония сразу понимает, что сообщение Беатрис зашифровано, хотя бы потому, что оно написано совсем не в ее духе. Однако, прежде чем она успевает его расшифровать, вбегает горничная, чтобы напомнить, что ей пора на чаепитие с вдовствующей королевой и герцогиней Бруной, которая сопровождала Софронию в ее путешествии. С легким раздражением она кладет письмо в ящик стола, чтобы вернуться к нему позже, и следует за горничной к двери.

За три дня, что прошли со свадьбы, она почти не видела Леопольда. За несколько недель до похолодания он, его братья и несколько их друзей отправились в новый королевский охотничий домик в Амивельском лесу, который, как сообщили шпионы ее матери, Леопольд построил после разорения деревни, когда-то стоявшей на том месте. Они до сих пор не скрепили брак, и Софрония обнаруживает, что ее это одновременно и беспокоит, и радует.

В отсутствие Леопольда королева Евгения взяла Софронию под свое крыло, водила ее по обедам, по музыкальным вечерам и на ежедневные прогулки по саду для того, что вдовствующая королева любит называть часом сплетен.

Софрония считает, что ее первое впечатление о королеве Евгении как о блеклой женщине не совсем верно. Евгения использует свою силу иначе, чем мать Софронии, более тихо. Она никогда не повышает голос и не теряет улыбки, и большинство ее сражений вежливо ведутся за чаем, но в этих битвах она всегда побеждает. Это правда, что большинству при дворе она не нравится – Софрония видела взгляды и слышала несколько перешептываний даже за последние несколько дней, – но все эти люди зависят от ее доброй воли, и они, кажется, это понимают.

Королева Евгения без труда ведет дела даже без Леопольда. Многие из обедов и чаепитий, которые они посещают, – это лишь предлоги для дам и господ, принимающих их, чтобы просить об одолжении, которое, по всей видимости, должно быть выполнено королем. Граф и графиня Кампари просят у короны ссуду для восстановления летнего дома графа после того, как его подожгли вандалы из соседней деревни. Лорду Ньевесу и лорду Тревалю нужно решение о том, где проходит граница между их землями. Леди Уиттем хотела бы, чтобы любовницу ее мужа выгнали из двора.

Независимо от того, насколько велика или мала жалоба, королева Евгения решает этот вопрос, и обычно с помощью денег.

Софронии любопытно узнать, что герцогиня Бруна попросит сегодня у вдовствующей королевы, и еще более ей интересно, как королева Евгения справится с этим.

– Скажите, Ваше Величество, вы уже привыкли к жизни здесь, в Темарине? – спрашивает герцогиня Бруна у Софронии, откинувшись на спинку кресла, пока ее горничная – Виоли, девушка из Бессемии – наливает чай в три изящные фарфоровые чашки, расписанные золотыми солнцами, символом королевской семьи Темарина. Герцогиня Бруна – сестра покойного короля, о чем она любит напоминать людям при любой возможности.

– О, думаю, вполне, – отвечает ей Софрония, поднимая чашку, чтобы сделать глоток чая. – Поскольку мы с Леопольдом были обручены с младенчества, моя мать позаботилась о том, чтобы я выросла как в бессемийских, так и в темаринских традициях. Как ни странно, когда приехала сюда, мне показалось, словно я вернулась домой. И, пожалуйста, зовите меня Софи. Теперь мы семья, не так ли? – спрашивает она, предлагая герцогине Бруне улыбку, которую можно было бы назвать бесхитростной, если бы она не потратила бесчисленные часы перед зеркалом, репетируя ее.

Герцогиня Бруна наклоняется через стол, чтобы погладить Софронию по руке:

– Какая ты милая девушка, Софи. И ты должна называть меня тетя Бруна, как и Леопольд. У тебя в Бессемии нет тетушек или дядюшек?

– Боюсь, что нет. Оба моих родителя были единственными детьми.

– Понятно, – с ухмылкой произносит герцогиня Бруна, откидываясь назад и глядя на королеву Евгению. – Так говорит твоя мать, хотя из того, что я слышала, никто даже не знает, кем были ее родители. У нее могли быть братья и сестры по всему континенту, и никто не узнал бы.

– Не будь такой гадкой, Бруна, – говорит королева Евгения. – Императрица Маргаро – мать Софронии и бабушка моих будущих внуков. Я не потерплю грубых замечаний.

Герцогиня Бруна закатывает глаза, а королева Евгения делает вид, что не замечает этого, и успокаивающе улыбается Софронии. На протяжении многих лет Софрония слышала о своей матери гораздо худшие вещи, но она тронута попытками вдовствующей королевы защитить ее от них. Она помнит слова королевы Евгении на свадьбе: когда она стала молодой королевой при чужом дворе, люди относились к ней жестоко. Теперь она заботится о том, чтобы Софронии было легче.

«Начни сеять напряжение с нее». Слова императрицы возвращаются к Софронии вместе с уколом вины, который она быстро отталкивает. Да, королева Евгения была к ней добра, но Софрония верна только Бессемии.

– Эти пирожные выглядят чудесно, тетя Бруна, – говорит Софрония.

Она берет с расписной фарфоровой тарелки одно из них, размером с наперсток, и поднимает его, чтобы рассмотреть. Оно нежно-матовое, напоминает розовую розу в самом ее цвету. Когда Софрония откусывает кусочек, то чувствует вкус розы с намеком на что-то еще. Может, фисташки? Она останавливает ход этих мыслей. Когда мать обнаруживала Софронию прячущейся на кухне с кондитером, то всегда говорила, что выпечка – неподходящее времяпрепровождение для принцессы. И, по всей видимости, королеве это занятие подходит еще в меньшей степени.

– Я получила письмо от моей сестры Беатрис, – продолжает Софрония, глядя на королеву Евгению и вспоминая письмо, которое она еще не расшифровала. – Она говорит, что пирожные в Селларии просто удивительны. Это так?

– Вовсе нет, – без промедления отвечает королева Евгения. – Все в Темарине намного превосходит то, что можно найти в Селларии.

Герцогиня Бруна смеется.

– Кроме того, селларианцы считают использование звездной пыли самым тяжким грехом, поэтому я не склонна доверять их опыту в области удивительного.

Королева Евгения тоже смеется, но Софрония замечает напряженную дрожь в ее губах.

– У нас с тетей Бруной было настоящее приключение по пути в город, – говорит Софрония, меняя тему. – На нас напала банда грабителей.

– Да, я слышала, – тяжело вздыхает королева Евгения. – К сожалению, в наши дни это не редкость.

– Головорезы, – усмехается герцогиня Бруна. – К счастью, мы были близко к месту встречи, Леопольд услышал шум и сразу же приехал, чтобы увезти этих ужасных существ в тюрьму.

– Так и было, – говорит Софрония, и ее взгляд невольно устремляется в ту часть комнаты, где стоят слуги, находя Виоли лишь для того, чтобы увидеть в ее глазах свое собственное лицемерие. Она заставляет себя вновь обратить взгляд на вдовствующую королеву.

– Я призывала Леопольда проявить к ним милосердие, – осторожно произносит она. – Когда с них сняли маски, стало ясно, что они просто мальчишки, примерно того же возраста, что и Гидеон с Ридом.

– Ты очень добра, но они были ворами, Софи, – говорит королева Евгения.

Софрония мягко улыбается.

– Да, это именно то, что сказал Леопольд. Я уверена, вы правы. Я новичок в этих вещах, – отвечает она, закусывая губу, прежде чем нанести удар. – Кажется, это слегка… по-селлариански, не так ли? Сажать детей в тюрьму из-за чего-то столь банального? В конце концов, никто не пострадал. При желании вы могли бы рассматривать это как плохо продуманную шутку.

Она говорит это легко, кладя в рот еще одно крошечное пирожное и делая вид, что не замечает, как краснеет шея королевы Евгении или как глаза герцогини Бруны блестят радостной злобой. Софрония готова поспорить, что к обеду весь дворец будет шептать, что политика королевы Евгении немного селларианская?

– Я уверена, у тебя в Бессемии тоже есть воры, Софи, – говорит королева Евгения, напряженно улыбаясь. – Как с ними поступают там?

Софронии приходится прикусить язык, чтобы не сказать, что в Бессемии налоги достаточно низки и воры не становятся настолько отчаянными, что нападают на королевскую карету. Вместо этого она пожимает плечами.

– Это полностью зависит от обстоятельств, – это не совсем правда, но она сомневается, что другие женщины знают об этом. – И, если жертва преступления не желает выдвигать обвинения, дело закрывается.

Она встречает взгляд королевы Евгении и мгновение выдерживает его, не позволяя глупой яркой улыбке сойти с лица. С тем же успехом они могли бы обсуждать погоду, а не преступление и наказание.

– Что ж, мы не в Бессемии, – говорит королева Евгения, и ее голос становится резче, так что Софрония снова чувствует себя маленькой девочкой, столкнувшейся с руганью матери. – И мы не в Селларии, если уж на то пошло. Мы в Темарине, где преступники получают по заслугам.

– Конечно, – легко отвечает Софрония. – Как я уже сказала, я новичок во всем этом. Надеюсь, вы не возражаете, если иногда я буду задавать вопросы.

– Вовсе нет, – отвечает королева Евгения, хотя ее тон ясно дает понять, что она весьма неравнодушна к вопросам Софронии, и даже герцогиня Бруна с неловкостью переводит взгляд с одной на другую.

– Еще чая? – спрашивает она, показывая на Виоли, которая бросается наполнять их чашки. Она делает это в спешке, и горячий чай из чайника капает на колени герцогине Бруне.

– Дура! – визжит герцогиня, вскакивает на ноги и так сильно бьет Виоли по лицу, что звук эхом разносится в тихой комнате. Виоли откидывается назад, ее рука взлетает к ее красной щеке, но в целом она не выглядит удивленной.

– Мне очень жаль, ваша светлость, – бормочет она.

– Это платье из шелка, привезенного из ольховых гор. Ты хоть представляешь, сколько оно стоит?

– Нет, ваша светлость, – тихо отвечает Виоли. – Но я уверена, что смогу вывести пятно.

– Тебе лучше на это надеяться – в противном случае стоимость будет покрываться за счет твоей зарплаты! – кричит женщина.

Софрония не знает, сколько платят Виоли, но она думает, что ей потребуются годы, чтобы оплатить стоимость платья. Когда она снова ловит взгляд Виоли, глаза девушки широко раскрыты от страха и наполнены непролитыми слезами. Держа чайник трясущимися руками, она спешит обратно в свой угол.

Софрония знает этот взгляд, она сама довольно часто была его обладательницей в Бессемии, когда становилась мишенью вспыльчивости матери, хотя мать никогда и не била дочерей. Софрония заставляет себя вернуться к разговору с герцогиней Бруной и королевой Евгенией, тема которого сменилась на сплетни о том, муж какой-то дворянки оказался в компрометирующем положении со своим камердинером, но ее мысли находятся в другом месте.

Когда Софрония и королева Евгения после чая возвращаются в королевское крыло, Евгения берет Софронию за руку и притягивает к себе.

– Я была бы признательна, если бы ты говорила более осторожно, – говорит она более мягким тоном, чем ожидала Софрония. Она боялась долгих разборок, которые, несомненно, устроила бы ее мать. Однако голос королевы Евгении звучит несколько озабоченно, но не сердито.

– Герцогиня Бруна всегда ненавидела меня. Сейчас она меня терпит, потому что живет за счет близости к короне на те деньги, что ей выделяют. Но она всегда ищет оружие, чтобы использовать против меня.

Софрония хмурится, как будто ей не приходило это в голову, как будто она не изучала герцогиню Бруну уже много лет.

– О, я не знала. Какое оружие у нее может быть против вас?

Королева Евгения улыбается и гладит Софронию по руке.

– Против нас, – поправляется она. – Темарин не любит посторонних. О, ты им нравишься больше, потому что они не воевали с Бессемией с тех пор, как получили независимость от Бессемийской империи, но не заблуждайся – они всегда будут видеть в тебе постороннюю.

В ее словах есть смысл. Настолько, что Софронии внезапно становится стыдно за попытку ее подставить. «Бессемия превыше всего», – напоминает она себе и меняет тактику.

– Мне очень жаль. Я просто продолжаю думать об этих мальчиках…

– Об этих ворах, – поправляет королева Евгения.

Софрония делает вид, что колеблется, прежде чем кивнуть.

– Ты слишком добрая, – снова говорит королева Евгения. – Но тебе не о чем беспокоиться. Я уверена, что эти мальчики уже на свободе и вернулись к своим семьям. – Она смеется над удивленным выражением лица Софронии. – Чего ты ожидала, моя дорогая? Что мы их казним? Как ты и сказала, они просто дети, хоть и преступники.

Именно этого Софрония и ожидала, и ей удается облегченно улыбнуться. Но не все ее переживания утихли. Она не может забыть звук прикосновения руки герцогини Бруны к щеке Виоли, красный след, оставшийся после этого, слезы на глазах у девушки.

– Я начинаю понимать, что вы имели в виду, когда говорили о вашей тоске по дому, – говорит Софрония, тщательно подбирая слова. – Не то чтобы мне не нравился Темарин, я здесь действительно очень счастлива, но есть вещи, которых мне не хватает вдали от Бессемии. Думаю, я не осознавала этого, пока не заговорила с горничной герцогини Бруны. Вы же знали, что она из Бессемии?

– Мне показалось, я уловила акцент, – королева Евгения искоса поглядывает на нее.

Софрония качает головой.

– Я знаю, что мне повезло больше, чем вам, и слышала, что вы даже не говорили на этом языке, когда приехали сюда. Я изучала темаринский язык одновременно с бессемианским, когда росла, так что это моя вторая натура. Но все же было приятно несколько минут поговорить с Виоли на моем родном языке. Тем более, как вы и сказали, я должна публично отдалиться от родины. Вы думаете… О нет, я не могу спросить.

Она делает смущенный вид и отворачивается.

– Спроси, Софи, – говорит королева Евгения.

– Как вы думаете, насколько сильно разозлится Бруна, если я найму себе ее горничной? – спрашивает она. – Просто… было бы неплохо окружить себя чем-то знакомым.

Королева Евгения пристально смотрит на нее.

– Невозможно спасти каждую горничную с жестокой госпожой.

– Я знаю, – быстро отвечает она.

Королева Евгения глубоко вздыхает.

– Думаю, она будет немного обижена, хотя держу пари, что наняла бессемианскую горничную только для того, чтобы тебе понравиться, так что ей некого винить, кроме себя. И, честно говоря, я достаточно мелочна, чтобы немного порадоваться ее раздражению. Сделай ей подарок – я знаю, что моя невестка особенно любит рубины, – и уверена, что она тебя быстро простит.

Софрония кивает:

– Спасибо, королева Евгения.

Женщина отмахивается от этих слов.

– Мы не можем называть друг друга королевами, Софи. Это ужасно сбивает с толку. Зови меня Джен.

Когда Софрония возвращается в свою комнату после ужина в тот вечер, то находит Виоли в кресле у камина. Она сидит с иглой в руке и одним из новых платьев Софронии на коленях, но не шьет. Ее глаза смотрят вдаль, в огонь, но когда она слышит, как входит Софрония, то спешит подняться на ноги и делает реверанс.

– Добрый вечер, Ваше Величество, – говорит она.

– Добрый вечер, – немного удивляется Софрония. Она попросила другую горничную доставить ее платье вместе с рубиновым браслетом от королевского ювелира сразу после чая, и не ожидала, что Виоли переведут к ней так быстро. Взгляд Софронии падает на платье, которое держит Виоли. Она переключается на бессемианский и, лишь заговорив, осознает, насколько ей этого не хватало.

– С ним что-то не так?

Виоли смотрит на платье и краснеет.

– Нет, совсем нет, – говорит она. – Просто… горничная, которую понизили, чтобы освободить для меня комнату, то и дело порхает взад и вперед, бросая на меня злые взгляды, и я хотела чем-то заняться, но сейчас никаких дел нет, так что…

Она замолкает, и Софрония улыбается.

– Так что ты притворилась, что зашиваешь новенькое платье? – заключает она. – Умно.

– Спасибо, – благодарит Виоли, не колеблясь. – Я имею в виду, за то, что наняли меня.

Софрония кивает.

– Приятно видеть рядом кого-то из Бессемии. Это заставляет меня немного меньше тосковать по дому. Ты, должно быть, тоже немного по нему скучаешь.

– Немного, – признается Виоли. – В основном я просто скучаю по маме.

Софрония задается вопросом, на что это должно быть похоже. Она думала, что может скучать по императрице, но по большей части чувствует облегчение, не видя ее каждый день.

– Ой, – говорит Виоли, кладя платье на подлокотник кресла. – Король Леопольд вернулся всего несколько минут назад и передал вам просьбу сопровождать его завтра днем. У вас есть время после обеда с леди Энид и графиней Франческой и до приветственного банкета для сэра Диаполио.

– Певца из Селларии? – удивленно спрашивает Софрония, прежде чем вспомнить, что он приехал дать концерт. – О да, я с нетерпением жду этого. Говорят, его голос – подарок звезд. Скажи Леопольду, что я хотела бы присоединиться к нему на прогулке. Было что-нибудь еще?

– Вам пришли письмо и посылка, – говорит Виоли. – Я оставила их на вашем столе. Посылка от вашей сестры из Фрива, а письмо – от вашей матери.

Софрония с благодарностью улыбается и идет к своему столу, где, скрытое от глаз, лежит письмо Беатрис. И посылка, и письмо, похоже, уже открыты – очевидно, ее мать была права, когда так беспокоилась о кодах и скрытых сообщениях.

– На этом пока все, – говорит Софрония Виоли, садясь за свой стол. – Я позову, если ты понадобишься.

Виоли делает быстрый реверанс и выскальзывает из комнаты, закрыв за собой дверь. Софрония переводит взгляд с посылки на письмо и решает начать с посылки.

Когда она развязывает ленту и приподнимает крышку, ее охватывает беспокойство – Дафна не могла успеть украсть печать короля Варфоломея, так ведь? Софрония только начала сеять напряжение между Селларией и Темарином! Конечно, Дафна вполне могла опередить ее. Скорее всего, она не теряет времени, пропагандируя милосердие к ворам.

Тем не менее, когда она убирает крышку с коробки и находит книгу, то вздыхает с облегчением. Даже Дафна не могла скрыть что-то размером с печать в такой маленькой книге. Она открывает сопроводительное письмо, просматривая слова сестры.

Принц Киллиан мертв. На самом деле это не так уж удивительно, учитывая сообщения о его здоровье, но Софрония все равно испытывает от этого шок. Хотя Дафна, кажется, уже оправилась и сохранила свое положение, обручившись с принцем Байром.

Софрония берет книгу и вертит ее в руках.

Она сразу же замечает на корешке швы, которые явно были сделаны ее сестрой, поэтому берет нож для писем и разрезает их, находя там второе, спрятанное письмо. Его содержимое так похоже на Дафну, что заставляет сердце болеть, и она думает, что могла бы отдать все, лишь бы оказаться сейчас со своей сестрой.

Письмо от ее матери должно быть куда более серьезным, и Софрония пока не может заставить себя открыть его. Вместо этого она лезет в стол и вынимает письмо Беатрис, решая сначала расшифровать его. Шифр немного небрежен – это никогда не было сильной стороной Беатрис, – но Софрония знает свою сестру достаточно хорошо, чтобы выстроить текст в единое целое. Судя по всему, Беатрис еще не скрепила свой брак, и этот факт заставляет Софронию чувствовать себя немного лучше в связи с ее собственной неудачей в этой области.

Сделав над собой усилие, Софрония откладывает письма сестер и книгу, берет конверт с печатью матери и разрывает его. Она просматривает короткое письмо, с самого приветствия понимая, что это фарс. «Моя дорогая дочь». Конечно, Софрония никогда таковой не была. Все остальное – пустая болтовня, поздравления со свадьбой, теплые пожелания на будущее, ласковые слова. Но взгляд Софронии ловит последнюю строчку: «Никогда не сомневайся, что моя любовь к тебе ярче палящего солнца».

Палящее солнце – ключ к разгадке. Софрония глубоко вздыхает и подносит письмо к зажженной свече на своем столе, но держит его вне досягаемости пламени. Рядом с теплом поверхность бумаги темнеет, и наверху появляются бледные буквы другого сообщения.

Найди сэра Диаполио, он передаст от меня небольшой подарок.

Дафна

Приглашая Дафну за покупками, леди Клиона назвала Уоллфрост-стрит модным районом, и Дафна ожидала чего-то вроде модного района Хапантуаль: целые кварталы, занятые яркими, сияющими витринами и еще большим количеством мастеров, продающих товары с уличных тележек и выкрикивающих о своих новинках, чтобы переманить клиентов. Но Уоллфрост-стрит – это одна-единственная улица, занятая опрятными и аккуратными магазинами, но явно лишенными блеска.

– Я не понимаю, почему это не могло ждать, – говорит Дафна, сидя на лошади и глядя вверх на серое небо. – Похоже, проливной дождь готов начаться в любой момент.

Едущая рядом на лошади Клиона фыркает. За ними едут четверо гвардейцев, но они держатся на уважительной дистанции.

– В это время года во Фриве ты скорее дождешься, когда огонь превратится в лед, чем хорошей погоды, – поясняет Клиона.

– Тем не менее, не думаю, что покупки сейчас уместны. Я скорблю по Киллиану.

– Король сказал моему отцу, что тебе стоит отложить траурные платья, – говорит Клиона, пожимая плечами. – В конце концов, ты на самом деле его не знала, и для Фрива будет лучше, если ты будешь олицетворять светлое будущее, а не трагическое прошлое.

Дафна видит в этом логику, но, как она поняла за время их путешествия на север, из Клионы плохая лгунья. И, как любому плохому лжецу, ей легче обойти правду, чем прямо солгать.

– Почему сегодня, Клиона? – спрашивает она, искоса поглядывая на свою спутницу.

Уши Клионы краснеют, и она откашливается.

– Это все королева, – отвечает она низким голосом, как будто кто-то может подслушать их, хотя кроме гвардейцев, едущих в трех футах впереди и позади них, на улице больше никого нет. – Она была немного… нездорова.

Дафна колеблется, пытаясь решить, каким количеством информации поделиться в надежде получить что-то взамен.

– Она кое-что сказала на днях, когда мы с Байром подписывали новый брачный контракт, – осторожно произносит она. – Что-то о проклятии, которое навлек на них король. Казалось, она винила его в смерти Киллиана. Я не понимаю, как это возможно. Принц Киллиан умер от болезни. Конечно, неизвестной, но я не понимаю, какая в этом может быть вина короля.

Клиона закусывает губу.

– Есть старые байки, но это ерунда, уверяю тебя. Говорят, что Варфоломей попросил помощи у эмпирея во время последней Войны кланов, чтобы захватить Фрив.

Дафна не может не рассмеяться.

– Умоляю, – говорит она. – Даже Найджелусу не удавалось справиться с таким большим желанием, а он величайший эмпирей на континенте.

Брови Клионы приподнимаются.

– Он? Кто сказал?

Дафна открывает рот, чтобы ответить, но быстро закрывает его. Она вспоминает, что все в Бессемии так говорили, но никаких доказательств этому не было. Найджелус просто печально известен. Но ей приходит в голову, что и другой эмпирей может претендовать на этот титул, и никто не сможет доказать, что это ложь.

– Звездная магия во Фриве… более дикая, чем то, к чему ты привыкла, – продолжает Клиона, когда Дафна не отвечает. – На севере, когда над головой переливается северное сияние, сила эмпирея становится неустойчивой. Иногда она становится сильнее, иногда слабее, и это невозможно предсказать.

– Я этого не знала, – признается Дафна, хотя, когда она это говорит, ей приходит в голову, что ей вообще мало что известно об эмпиреях. Она, конечно, знает о звездной пыли и о том, что эмпиреи способны забирать звезды с неба, чтобы создавать более сильные заклинания, но для нее это то же самое, что и море, – она знает, что это такое, но сама никогда его не видела.

– Говорят, тут гораздо больше звездных дождей, чем где-либо еще на континенте, – умудряется вспомнить она, отчаянно пытаясь не выглядеть совсем несведущей.

На мгновение Клиона выглядит задумчивой.

– Это действительно потрясающее зрелище. Возможно, однажды ты сама все увидишь.

Дафна надеется, что нет. Если так холодно на юге Фрива, страшно представить, как ей удастся выжить на севере.

– И звездная пыль, которую они приносят, обычно более мощная, чем все, что ты пробовала. Я видела, как она использовалась для лечения серьезных болезней и заставляла семена укореняться в бесплодной земле. Ее даже использовали для передачи сообщений людям, находящимся за сотни миль.

Это вызывает у Дафны интерес.

– Действительно? – скептически спрашивает она.

Клиона кивает.

– Я никогда такого не видела, только слышала. Говорят, чтобы это сработало, и посланнику, и цели нужно коснуться звезд.

Дафна запоминает эту информацию. Она сама тронута звездами, и ее сестры тоже. Если бы она могла поговорить с ними…

– Значит, это возможно, – говорит она, возвращаясь к обсуждаемой теме. – Правильный эмпирей в правильную ночь, загадав правильное желание на правильную звезду, мог бы захватить Фрив для Варфоломея.

– Это слух, – осторожно напоминает Клиона. – Людям нравится искать оправдание своим неудачам. И если они смогут обвинить женщину, тем лучше. Эмпирея, на которую они возлагают вину, – это женщина. Аурелия. Не знаю, как твой Найджелус, но Аурелия – величайшая эмпирея, о которой я когда-либо слышала, хотя с тех пор, как закончилась война, ее никто не видел.

– За такую сильную магию приходится платить, все зависит от размера желания, – говорит Дафна. – В единственный раз, когда я видела, как Найджелус использовал свою силу в полную мощь, он пожелал, чтобы засуха в Бессемии закончилась. В тот же день пошел дождь, но после этого он не мог встать с постели несколько недель. Желание, достаточно великое, чтобы сделать Варфоломея королем, вполне могло его убить.

Клиона многозначительно смотрит на Дафну.

– Да, звезды взыскивают цену, но, возможно, Аурелия не была той, кто ее заплатил.

Дафна резко вдыхает.

– Ты думаешь, это то, что убило Киллиана? Он же еще даже не родился, даже не был зачат.

Клиона пожимает плечами.

– Но можно сказать, что Варфоломей все равно заплатил цену. Это слух. Королева, кажется, верит в это, и король считает, что будет лучше, если она на несколько недель поедет навестить свою сестру на севере. Он думает, что она легче согласится покинуть дворец, когда там не будет тебя и Байра.

Они останавливаются перед вывеской, гласящей, что это ателье госпожи Наттермор, и двое гвардейцев исчезают внутри, чтобы осмотреть место.

– А где же тогда Байр? – спрашивает Дафна Клиону, пока они ждут. – Я полагаю, что он не ходит по магазинам.

– Нет, он охотится с моим отцом и другими дворянами. Теперь, когда он наследник, ему есть чем заняться, – говорит Клиона.

Гвардейцы появляются снова, один из них кивает, но его взгляд, кажется, больше направлен на Клиону, чем на Дафну.

– Пойдем, – зовет Клиона, таща ее к двери. – Я слышала, они только что получили кружево из Селларии.

В ателье тесно, но оно ярко освещено солнечным светом, пробивающимся через большое панорамное окно, и полдюжиной масляных ламп, установленных на полках и столах, чтобы освещать полоски ткани, покрывающие все доступное пространство. Одни выстроились вдоль стен, другие – в углах, а некоторые даже лежат на единственном мягком диване, с которого на ковер стекает серо-стальной бархат.

Это полная противоположность ателье в Бессемии с их плюшевыми креслами, аккуратно организованными каталогами образцов тканей и энергичными продавщицами с острыми чертами лица, которые могут продать вам новый гардероб или разрушить вашу самооценку всего лишь одним движением руки и несколькими уверенными словами. Дафна с трудом представляет, что сегодня кто-то предложит им шампанское за все время встречи.

Из задней комнаты выходит миниатюрная седая женщина с шерстяной шалью, обернутой вокруг костлявых плеч, с чашкой чая в одной руке и сантиметровой лентой в другой. Когда она видит Клиону и Дафну, ее глаза сужаются.

– Вы опоздали, – говорит она им.

– Прошу прощения, госпожа Наттермор, – извиняется Клиона, опускаясь в нечто, что можно назвать реверансом, хотя у женщины нет титула, а Клиона – дочь герцога.

Госпожа Наттермор почти не смотрит на Клиону, вместо этого обращая свое внимание на Дафну. Но, как только она это делает, Дафна отчаянно желает, чтобы та посмотрела куда-нибудь еще. Ее пристальный взгляд настолько тяжел, что Дафне трудно дышать, хотя она заставляет себя держать спину прямо, а подбородок поднятым. Она принцесса Бессемии, будущая королева Фрива – будущая императрица всего этого континента, – поэтому отказывается тушеваться перед портнихой.

– Итак, – говорит госпожа Наттермор, и за этим единственным слогом покоится тяжесть империи. – Ты наша новая принцесса? Выглядишь так, будто не переживешь и зиму.

Дафна открывает рот, чтобы возразить, но быстро закрывает его, заставляя губы расползтись в, как она надеется, приятной улыбке:

– Мне нужны новые платья.

– И свадебное платье, – добавляет Клиона.

– У меня есть свадебное платье, – хмурится Дафна. Оно висит в ее гардеробе с самого приезда – темно-зеленый бархат с золотыми цветами из бисера.

– Ты уже не можешь его надеть, – говорит госпожа Наттермор. – Все скажут, что оно проклятое, невезучее. Жалко, конечно: все пальцы онемели от этой вышивки бисером.

– Я… прошу прощения? – произносит Дафна. Она не хочет извиняться, знает, что не за что. Но слова вылетают из ее рта прежде, чем она успевает их остановить. Стальные глаза женщины вытягивают их из нее практически против воли.

– Думаю, сейчас это уже не поможет. Клиона, опусти шторы. У меня есть несколько тканей. Дидре! Где эта девчонка?

Когда Клиона опускает шторы, в комнату проскальзывает еще одна девушка, на этот раз почти ровесница Дафны. Завитки темно-каштановых волос обрамляют ее бледное лицо. В руках она несет стопку из рулонов тканей разных оттенков зеленого, хотя ни один из них не похож на чистый изумруд оригинального свадебного платья Дафны.

Госпожа Наттермор выводит Дафну на возвышающуюся платформу и снимает с нее костюм для верховой езды так быстро, что она даже не замечает этого, пока не остается в одной сорочке, а рулетка госпожы Наттермор не оборачивается вокруг ее плеч, а затем и талии, руки и бедер. Госпожа Наттермор измеряет расстояние от плеч до талии, от талии до щиколоток. Пока ее руки двигаются, она выкрикивает числа, и Дидре записывает их углем в блокноте.

– Дай мне первый, – говорит госпожа Наттермор, и Дидре спешит выхватить верхний рулон из своей стопки и бросается к портнихе, которая, сузив глаза, подносит свободный конец ткани к лицу Дафны.

– Для этого цвета она слишком бледна, – говорит она, качая головой. – Он ее затмит. Где бутылочно-зеленый?

Дидре бросается искать еще один рулон, на этот раз светло-зеленый, но более насыщенного оттенка.

– Лучше, – говорит Дидре, кивая, а затем переводит взгляд на Дафну. – Что ты думаешь? – спрашивает она.

Дафна смотрит в трехпанельное зеркало, на свои три отражения, смотрящие на нее в ответ.

Этот зеленый цвет – цвет весенней травы. От этого ее глаза выглядят немного ярче. Она одобрительно кивает.

– Клиона упомянула, что у вас есть селларианское кружево? Что, если мы возьмем белое и сделаем из него лиф?

Едва слова срываются с ее рта, как Клиона испускает испуганный крик и предупреждающе смотрит на Дафну. Дафна готова спросить ее, что случилось, но первой говорит госпожа Наттермор.

– Ты указываешь мне, как делать мою работу, принцесса? – спрашивает она ледяным тоном.

– О нет, – быстро говорит Дафна. – Вовсе нет, это было просто предложение. Просто я обожаю селларианское кружево.

– Белый – цвет смерти во Фриве, принцесса, – продолжает госпожа Наттермор. – У нас уже есть один обреченный принц. Ты хочешь обречь другого, надев белый в день свадьбы?

– Нет, конечно нет, – пораженно отвечает Дафна. Она так долго изучала Фрив и как могла это забыть? – Я просто подумала…

– Возможно, тебе лучше оставить все размышления мне, – отрывисто говорит женщина, прежде чем повернуться к Дидре. – Отведи Клиону в подвал, чтобы показать ей наш новый бархат, он должен хорошо подойти к остальному гардеробу принцессы.

– Да, госпожа Наттермор, – отвечает Дидре, ведя Клиону через черный ход. Проходя мимо, Клиона бросает на Дафну предупреждающий взгляд. Когда дверь за Клионой закрывается, госпожа Наттермор поворачивается к Дафне.

Пожилая женщина облизывает зубы и оглядывает Дафну с головы до ног.

– Ты хочешь кружево, – медленно говорит она. – Селларианское кружево. В день свадьбы. Знаешь ли ты, что скажут люди, не говоря уже про цвет? Что ты не верна Фриву.

– Это всего лишь кружево.

– Всего лишь кружево, – повторяет портниха, и в ее голосе слышится презрение. – Большинство людей в этой стране никогда не встретят тебя, принцесса. Они никогда не услышат, как ты говоришь, никогда не услышат твоего остроумия. Люди говорят, что ты остроумная, хотя я не могу сказать, что верю этому. Все, что большинство людей о тебе узнают, это то, что они увидят. То, что ты считаешь лишь кружевом, они прочитают как сообщение. Какое сообщение ты хочешь отправить?

Ее слова оказывают желаемый эффект, и кожа Дафны начинает зудеть от стыда. Окажись ее мать здесь, она была бы очень разочарована. Она растила Дафну лучшим человеком, воспитывала ее задумчивой и неторопливой, заботилась о том, чтобы ее не волновало что-то настолько малозначительное, как кружева.

– Первое свадебное платье, которое вы сшили, – говорит Дафна, отгоняя стыд и заставляя себя встретиться взглядом с госпожой Наттермор, – оно походило на броню – тяжелую, прочную.

Госпожа Наттермор приподнимает бровь и кивает головой.

– Платье, подходящее для будущей королевы Фрива. Не та нежная, вычурная ерунда, которая популярна в Бессемии. Во Фриве нет деликатности, принцесса. У нас кровавая история, если это вообще можно назвать историей. Нам не нужна нежная принцесса. Нам нужна принцесса, которая сможет пережить зиму.

Дафна медленно кивает.

– Возможно, горностай, – говорит она через мгновение. – В качестве отделки.

Госпожа Наттермор обдумывает это, поджимая губы, хотя Дафне кажется, что она, возможно, сдерживает улыбку.

– Возможно. Оденься. Я поставлю чайник. Тебе следует согреть свои кости чашкой чая, прежде чем снова окунаться в холод.

Когда Дафна заканчивает одеваться, она направляется к той двери, через которую прошли другие и которая ведет на кухню, соединенную с домом госпожи Наттермор. Там она находит чайник, свистящий на плите, но никаких следов госпожи Наттермор, Клионы или Дидре, хотя дверь на лестницу слегка приоткрыта. Наверное, она ведет в подвал, о котором говорила портниха.

Они, должно быть, все еще там, смотрят на бархат. Дафна останавливается у входа, гадая, стоит ли подождать их здесь, но решает, что хочет увидеть бархат и убедиться, что они не выберут для нее ничего слишком серого.

Она спускается по шаткой лестнице, следуя за приглушенными голосами, но, добравшись до подвала, не может сдержать вздох.

В кладовке нет бархата. Вместо этого каждый дюйм пространства заполнен ящиками и бочками. Некоторые из ящиков открыты и обнажают свое содержимое – винтовки и пистолеты, все новые и блестящие, а все бочки заполнены тем, что, как она полагает, является порохом. Здесь достаточно оружия, чтобы вооружить сотни людей.

– Принцесса! – вскрикивает кто-то испуганным голосом. Дафна оборачивается и видит Клиону, стоящую над одной из бочек с крышкой в руке. Позади нее Дидре держит обеими руками винтовку и осматривает ее.

Прежде чем Дафна успевает двинуться с места, лестница за ее спиной скрипит, и ей в горло упирается холодный острый нож, достаточно сильно, чтобы она почувствовала, как лезвие вонзается в кожу. Все, что требуется, – это немного надавить, и лезвие прорежет сонную артерию, заставив девушку мгновенно истечь кровью. Мысль о приближающейся смерти должна пугать Дафну, но вместо этого она задается вопросом, было ли положение ножа несчастным случаем или это не первый раз, когда госпожа Наттермор приставила нож к чьему-то горлу.

– Что ж, – говорит госпожа Наттермор на ухо Дафны ровным голосом, – полагаю, с чаем придется подождать.

Дафна

Дафну заставляют сесть на стул и связывают ей руки веревкой. Все это время госпожа Наттермор прижимает нож к ее горлу. Она чувствует острие, хотя кожа не порезана – еще нет. Разумом она понимает, что это вероятный исход. Это не та ситуация, из которой разумный человек позволил бы ей легко выйти, но любой страх, сопровождающий это понимание, кажется далеким, недоступным. Она решает, что не умрет. Этого просто не случится. Она сделает и скажет все, что угодно, чтобы выйти отсюда живой. В конце концов, она нужна Бессемии, и даже смерть пугает ее не так сильно, как перспектива неудачи.

– Я с этим разберусь, – говорит госпожа Наттермор Клионе и Дидре, хотя ее взгляд устремлен на Дафну. Дафна понимает, что женщина не хочет ее убивать, хотя это не значит, что она этого не сделает. Но это сомнение – инструмент, который нужно использовать. – Клиона и гвардейцы скажут, что на обратном пути во дворец на них напали повстанцы. Вся стража с нами?

– Три из четырех, – тихо отвечает Клиона. – Там есть новичок, его семья верна королю.

– Тогда вы скажете, что он отважно отдал свою жизнь, пытаясь защитить принцессу.

Дафна вспоминает, как гвардейцы смотрели на Клиону, этот кивок, который, казалось, был направлен только ей, как будто чтобы что-то сообщить. Она уже знает три вещи об этих повстанцах: они враги короля, в этом замешана семья Клионы и у них хорошо налажено взаимодействие. Если она переживет это, у нее будет много информации для матери.

Клиона колеблется, закусив губу, и кивает:

– Тогда сделай это.

Нож сильнее прижимается к шее Дафны.

– Вы действуете, исходя из ошибочного предположения, – говорит Дафна, ее голос звучит спокойно и ровно, хотя в голове вертится круговорот мыслей. «Выжить любой ценой», – напоминает она себе.

– О? – спрашивает госпожа Наттермор.

Дафна облизывает губы, очень тщательно подбирая следующие слова. Она не может выдать слишком много, но какое это имеет значение, если ее убьют? Тогда она будет бесполезна и для матери, и для Бессемии. Ее мать всегда говорила, что может уговорить змею съесть собственный хвост.

– Наши желания не противоречат друг другу, – осторожно произносит она. Это не ложь. Они работают против короля, и она тоже.

Трое женщин обмениваются взглядами.

– Но они не совпадают, – резко говорит госпожа Наттермор. – Ты хочешь, чтобы Фрив оставался един, иначе у тебя не будет земли, чтобы править. А нам нужен Фрив без короля или королевы, а значит, и без принцессы.

Дафна улыбается. Может быть, лучший способ справиться с этим – честность. Столько честности, насколько она осмелится. Может быть, в этой ситуации ей удастся не просто выжить, но и собрать ценную информацию для матери.

– Мне плевать на Фрив, – говорит она им. – Эта страна грубая и холодная, и я ненавижу это место.

Нож сильнее прижимается к ее шее, и Дафна задается вопросом, не было ли это чересчур откровенно. Она меняет курс.

– Если хотите, милости прошу. Все, что я хочу, это отправиться домой. Вы хотите свергнуть монархию? Замечательно. Если успеете сделать это до моей свадьбы, тем лучше. Моя мать щедро заплатит за мое благополучное возвращение, я поеду домой, и Фрив будет вашим. Мы все можем получить то, что хотим.

– Это должно нас убедить? – едко спрашивает Дидре. – Мы здесь, потому что любим свою страну. Мы патриоты.

– Тогда я полагаю, вы не хотите, чтобы Фрив и Бессемия слились воедино, – говорит Дафна, переводя взгляд с одной на другую. Она понимает, что это их шокировало. Хорошо. Она планировала подождать и сеять эту маленькую ложь, пока не получит королевскую печать, подтверждающую ее слова, но ее мать всегда говорила, что самые продуманные планы – самые гибкие.

– Это план короля. У моей матери нет наследника по мужской линии. Когда мы с Байром поженимся, начнется объединение Бессемии и Фрива, и в конечном итоге мы с ним будем править вместе.

Это наполовину правда. Фрив будет поглощен Бессемией вместе с Темарином и Селларией, и однажды Дафна станет править всем этим, но король Варфоломей ничего об этом не знает. Хотя, если повстанцы захотят сделать его своим врагом, тем лучше.

– Еще одна причина убить тебя, – отмечает Клиона. – Если ты умрешь, союз с Бессемией умрет вместе с тобой.

– Если ты убьешь меня, то запачкаешь руки. Все, что для этого потребуется, – это один человек на Уоллфрост-стрит, который помнит, как я шла с тобой сюда, и один человек, который видел, как ты ушла одна. И если король Варфоломей однажды готов был отдать Фрив, он сделает это снова. Убить меня было бы краткосрочным решением гораздо более серьезной проблемы. Возможно, вместо этого я могла бы сделать что-то полезное.

Это отчаянная уловка, и она не совсем понимает, во что именно ввязывается, но если она выживет, какое это имеет значение? Если и есть вещи, за которые она отдала бы свою жизнь, ей о них неизвестно.

– Думаешь, ты нам нужна? – смеется госпожа Наттермор. – Принцесса, вокруг, куда ни глянь, верные Фриву повстанцы, которые видят в этом короле мошенника, жаждущего власти военачальника, который зашел слишком далеко. Все высокогорье заполнено повстанцами, желающими вернуть власть кланам, которые готовы объявить о нашей независимости, даже если это означает сожжение дворца и всех, кто в нем находится.

Это достаточно подробная информация, и ее можно изложить в следующем письме матери, но Дафна задается вопросом, сколько уже знает императрица. Их шпионы знали о восстаниях в высокогорьях, о благородных семьях, верных королю, на экипажи которых совершались нападения, об угрозах в адрес короны, о тайных собраниях, проводимых в подвалах, мало чем отличавшихся от этого.

«Детская игра, – усмехалась ее мать. – Одни слова и бахвальство, никаких реальных действий». Но теперь Дафна окружена оружием и достаточным количеством пороха, чтобы сровнять с землей город. Если уж это не считается реальными действиями, то она не знает, что считается.

– У вас есть поддержка в высокогорье, – говорит Дафна, вспоминая отчеты шпионов. – Но мы ведь не там? О, я уверена, у вас и здесь есть поддержка. Какой был бы смысл во всем этом оружии, если бы это было не так? Но ее недостаточно.

Мгновение никто не говорит.

– Она не ошиблась, – тихо говорит Клиона. – Это оружие хорошее, и его много, но от него не будет никакой пользы, если у нас не будет людей, чтобы вооружиться им и отправиться к королю во дворец.

– И что ты предлагаешь? – спрашивает госпожа Наттермор.

Дафна пожимает плечами:

– Похоже, я понравилась королю. Он скорбит по одному ребенку, но вот судьба подарила ему нового. Я могу это использовать. Не говоря уже о том, что у меня неограниченный доступ к замку, включая места, в которые не может попасть даже Клиона.

– Сомневаюсь, – говорит Клиона.

Дафна ухмыляется:

– Значит, ты была одна в кабинете короля?

Челюсть Клионы сжимается.

– Когда его нет, дверь заперта.

– Да, полагаю, кого-то это может остановить, – говорит Дафна.

Госпожа Наттермор долго смотрит на нее.

– Кто ты такая? – спрашивает она.

Дафна качает головой:

– Вы многого мне не рассказываете. Честно говоря, я тоже хочу оставить парочку секретов при себе.

– Тогда чего ты хочешь? – спрашивает Дидре, прищурившись.

– Ну, во-первых, я хочу, чтобы вы опустили нож, госпожа Наттермор. Если бы вы собирались его использовать, то уже сделали бы это, но мне все равно ужасно неудобно.

После секунды колебания госпожа Наттермор опускает руку вместе с лезвием. Она пересекает комнату и встает рядом с Дидре и Клионой, скрестив руки на груди.

– Что-то еще? – спрашивает Клиона.

Дафна задерживает взгляд и решает испытать удачу. Она думает о печати, которую хотела украсть у короля, чтобы он этого не заметил. Невозможная задача, поставленная ей матерью. Но, может быть, это вполне возможно, если ей немного помогут.

– Звездная пыль. Мне нужно немного, – говорит Дафна.

– Почему бы не попросить короля? У него ее много.

– Если я спрошу короля, он будет задавать вопросы. А ты – нет, – отвечает ей Дафна.

Девушка поджимает губы, но кивает.

– Хорошо.

– Ты не заключаешь сделок, Клиона. Это делает твой отец, – говорит госпожа Наттермор, и это еще один лакомый кусочек, который Дафна должна запомнить. Она подозревала, что в этом замешан отец Клионы, но, судя по всему, он их лидер.

– Когда моего отца нет рядом, я действую вместо него, – возражает Клиона. – Я объясню ситуацию. Если он не согласен со мной, тогда мы сможем решить эту проблему, но пока это лучший способ действий. Она права – живой она ценнее, тем более, ее всегда можно убить.

– А если она расскажет об этом королю, как только вернется во дворец? – спрашивает Дидре. – Это то, что я сделала бы на ее месте.

– Что ж, будем надеяться, что она умнее тебя, – говорит Клиона, встречаясь глазами с Дафной. – В конце концов, в замке у нас тоже есть шпионы, в том числе и я. И она не знает, где они. Королевская гвардия со своими острыми мечами, повара, готовящие ей еду, королевский эмпирей, который может загадать правильное желание и сделать ее жизнь пыткой. Это может быть кто угодно.

Дафна сглатывает, но заставляет себя выдержать взгляд Клионы.

– Мы друг друга поняли, – говорит она перед тем, как улыбнуться. – Видите? Нет причин, по которым мы не можем поладить.

Клиона берет у госпожи Наттермор кинжал и перерезает веревку, связывающую Дафну.

– У нас назначены встречи с ювелиром и сапожником. Мы ведь не можем допустить, чтобы кто-то заподозрил неладное, так ведь?

Дафна поднимается на ноги, потирая руки в том месте, где веревка оставила красные вмятины.

– Клиона, – зовет госпожа Наттермор, когда они подходят к лестнице. – Если что-то пойдет не так, твой отец будет очень разочарован.

Каким бы мягким ни был тон, Дафна видит блеск настоящего страха в глазах Клионы, и это первый раз, когда она действительно выглядит встревоженной.

– Не будет, – говорит она сквозь зубы и кладет кулак на сердце. – За Фрив.

– За Фрив, – повторяют эхом госпожа Наттермор и Дидре.

Остальная часть их покупок проходит как в тумане. Примеряя десятки ожерелий, серег и туфель на каблуке, Дафна краем глаза наблюдает за Клионой. Она снова напустила на себя вид испорченной светской львицы, но теперь Дафна не может смотреть на нее, не видя холодноглазую девушку из подвала, изучающую мушкет проницательным и решительным взглядом.

Она должна была увидеть это раньше, должна была заметить, что Клиона не такая, какой казалась. Но, с другой стороны, Клиона тоже не видела ее такой, какая она на самом деле, – в этом есть некоторое утешение. И Дафна смогла пустить слух о запланированном королем слиянии Фрива и Бессемии. Она думала, что ей понадобится печать, прежде чем будет возможность это сделать, но случайный слух может распространиться даже дальше и быстрее, чем намеренный. Императрица любит говорить, что сломанная страна уязвима. Если Фрив борется сам с собой, Бессемии будет легче его одолеть.

Когда они возвращаются во дворец и передают лошадей в руки конюха, Клиона берет Дафну за руку, как и раньше, но на этот раз жест кажется более угрожающим. Дафна оглядывает руки Клионы в поисках какого-то спрятанного оружия – отравленного кольца, кинжала шириной с перо, – но там ничего нет.

– Через несколько дней ты получишь послание, – говорит ей Клиона. – Следуй инструкции, и твоя звездная пыль будет у тебя.

– Инструкции? – спрашивает Дафна, и ее живот скручивается от страха. При этом улыбка Клионы превращается в нечто совершенно иное.

– Ты хотела присоединиться к нашей игре, принцесса. Посмотрим, как ты играешь.

Беатрис

Даже в Бессемии до Беатрис доходили слухи о красоте морского сада Селларии – участка берега на южном побережье страны, недалеко от стен дворца. Во время прилива здесь не на что смотреть: просто песчаный пляж, на который накатывают волны. И это зрелище, по правде говоря, до сих пор вызывает у Беатрис удивление, но ничто не сравнится с тем, чем это место становится, когда начинается отлив.

Море откинуто назад, словно одеяло, и взгляду открыты яркие заросли, больше похожие на детские рисунки, чем на любые из цветов, которые Беатрис когда-либо видела. Издалека берег выглядит как шкатулка, наполненная драгоценными камнями всех цветов и форм, но по мере того, как Беатрис подходит ближе, он становится еще более необычным. У некоторых цветов есть усики, которые протягиваются по песку и облизывают его долгими, вялыми движениями. Другие большую часть времени не двигаются, но хватают своими острыми когтями любого, кто подойдет слишком близко.

Но фавориты Беатрис – гроздья красных цветов, которые постепенно, неспешно раскрываются, и каждый их лепесток скатывается, открывая яркий фиолетовый центр. Проходя мимо них, она лишь в третий раз замечает две черные точки, которые, кажется, следят за каждым ее движением.

У цветов есть глаза.

В Бессемии о садах ее матери ходили легенды, они были тщательно собраны из самых красивых цветов со всего мира. В детстве Беатрис часто думала, что они похожи на волшебную страну сладостей: необычную, яркую и красивую, но неподвижную. Те цветы не были разумны. Они не были такими, как эти.

Сегодня днем она не единственная, кто гуляет по саду, держа в руке атласные туфельки и слегка утопая босыми ногами во влажном песке. Здесь еще много знати, и она смутно узнает людей из дворца: пары идут рука об руку, смеются, плещутся и наслаждаются ярким теплым днем. Это заставляет ее скучать по сестрам больше, чем когда-либо. Софрония была бы очарована садом, Дафна – людьми. Беатрис пытается придумать, как описать сад в следующий раз, когда будет им писать, но не знает. Это совершенно неописуемо.

Она бросает праздный взгляд по сторонам, вглядываясь в лица других людей, бродящих по морскому саду, но ищет одно, конкретное лицо. Беатрис видела зарисовки лорда Савеля, сделанные шпионами ее матери, но еще не заметила никого, кто был бы на него похож. Она предполагала, что он будет на свадьбе, но и там его не увидела.

«Не то чтобы ты уделяла много внимания чему-либо, кроме содержимого бокала», – упрекает голос в ее голове. Похоже на Дафну. Беатрис вздрагивает. Она знает, что должна была уже дальше продвинуться в своем задании, и ей следовало бы признаться в своих неудачах в письме к матери. Но она не будет зацикливаться на прошлых ошибках – лучше исправит их сегодня. Один из ее слуг упомянул после нескольких тщательно подобранных, искусно завуалированных вопросов, что лорд Савель любит гулять по морскому саду, так что это казалось лучшим местом для их знакомства.

У Беатрис все уже запланировано: она будет бродить рядом с лордом Савелем, затем споткнется о камень и притворится, что подвернула ногу. Она подумывала и правда подвернуть ее ради подлинности, но здесь нет звездной пыли, которая могла бы быстро ее вылечить. Лорд Савель будет обязан сопроводить ее обратно во дворец – возможно, даже нести на руках. Ей достаточно будет просто похлопать ресницами и сердечно поблагодарить его за помощь. Беатрис очарует его прежде, чем они доберутся до входа во дворец, и тогда можно будет легко использовать его для разжигания войны с Темарином. Кажется, самое сложное – найти его.

Но пока Беатрис ищет лорда Савеля, то чувствует на себе пристальные взгляды окружающих. Они обжигают ее кожу, но она пытается их игнорировать.

Наверное, они задаются вопросами, почему она здесь одна и где ее новый муж. Она их не винит, потому что не раз видела молодоженов, как они не отходят друг от друга – по крайней мере, в течение нескольких недель после свадьбы, – и знала, что зачастую они редко покидают свою комнату. Беатрис тоже стало бы итересно, если бы у кого-то это было не так.

Паскаль вел себя исключительно вежливо, хотя все те несколько дней, которые прошли с момента их свадьбы, он все еще настаивал на том, чтобы спать на диване, а к ней в кровать залезал за мгновение до прихода слуг, чтобы они не начали пускать слухи. Это не слишком удобно, ведь ей всегда надо быть уверенной, что он уже спит, чтобы закапать в глаза капли. Он даже во сне выглядит несчастным. Они больше это не обсуждают, как и их первое утро вместе. И она не упоминает, что видела, как он смотрел на того мальчика.

Позже она узнала, что его зовут Эмброуз. Без титула, просто Эмброуз. Племянник и наследник мелкого лорда и лучший друг Паскаля при дворе. Судя по тому, что она слышала, они были близки с самого детства, почти неразлучны.

Беатрис пытается выбросить это из головы. В конце концов, она не знает, что видела. Паскаль улыбался? Почему бы ему не улыбнуться своему другу? В тот момент ей показалось, что между ними что-то произошло – взгляд, энергия, – но чем больше она думает об этом, тем больше ей кажется, что, возможно, она неверно все истолковала. В конце концов, если бы принц-наследник предпочитал других мужчин, это должно было стать поводом по крайней мере для одного-двух слухов, но шпионы ее матери никогда не сообщали ничего подобного.

Возможно, это всего лишь ее гордость, ведь она пытается найти простое оправдание тому, почему он совсем не проявляет к ней интерес. Она знает, что есть мужчины, которые предпочитают других мужчин. В Бессемии было несколько лордов и графов, у которых имелись любовники-мужчины. Она знала и женщин, которые предпочитали других женщин. Дома это было достаточно обычным явлением, и пары могли вступать в брак независимо от пола, но под толстым слоем пышности и чувственности Селлария – неисправимая ханжа, которая не только предана звездами, но и боится их. Ее учитель говорил ей, что звезды видят все, и селларианцы верят, что они судят и наказывают за все их грехи. Это полная противоположность тому, во что верят в Бессемии: звезды в нашем мире не для того, чтобы судить и наказывать, а для того, чтобы благословлять и вознаграждать. Тем не менее, она читала селларианские писания в рамках своих уроков и смутно вспоминает один из многих грехов, связанный с мужчинами, возлегающими с другими мужчинами.

Конечно, были также призывы против женщин, показывающих свои голые плечи, и против изменников. И то и другое она в полной мере наблюдала последнюю неделю без каких-либо последствий со стороны звезд или кого-либо еще. Страна лицемеров, как и говорил ее учитель.

– Ваше Высочество! – раздается высокий голос за ее спиной, и Беатрис поворачивается.

Ей требуется мгновение, чтобы узнать девушку со своей свадьбы – кузину Паскаля. Фруктовое вино в ту ночь действительно ударило Беатрис в голову, и теперь большая часть вечера кажется расплывчатой. Она не может вспомнить имя девушки, но та идет прямо к ней, и шлейф ее ярко-оранжевого платья волочится по мокрому песку, а с кончиков пальцев свисают туфли. В золотом полуденном свете ее светлые волосы, заплетенные в длинную косу, лежащую на левом плече, почти светятся. В нескольких шагах от нее – ее брат. В прошлый раз разум Беатрис был слишком затуманен, чтобы разглядеть его должным образом, но теперь, трезвая, она видит, что он красив и что у него такие же светлые волосы, как у его сестры. Однако его лицо с сильной квадратной челюстью, высокими скулами и темно-карими глазами гораздо более резко очерчено, чем у нее. Он закатал брюки до колен, как и большинство мужчин в морском саду, снял куртку и перекинул ее через руку, оставшись в простой, но хорошо сшитой белой тунике.

– Привет, – говорит Беатрис, поднимая руку, чтобы прикрыть глаза и лучше их видеть. Остальные люди наблюдают за их приближением, хотя и делают вид, что ничего не замечают. В частности, многие девушки позволяют своим взглядам задерживаться на юноше немного дольше, чем необходимо, но Беатрис не может их в этом упрекнуть.

«Бесстыдница», – шепчет голос Дафны в ее голове.

– Что вас двоих сюда привело? – спрашивает Беатрис, надеясь, что в какой-то момент они назовут друг друга по имени, чтобы ей не пришлось признаваться, что она их забыла.

Девушка пожимает плечами.

– Сегодня хороший день, чтобы немного погреться на солнце, – говорит она с яркой улыбкой. – В замке иногда бывает так душно.

– Не то чтобы здесь все по-другому, – добавляет юноша, оглядываясь на людей, слоняющихся по морскому саду. – Но хотя бы воздух здесь немного свежее.

Девушка фыркает, что привлекает еще несколько неодобрительных взглядов.

– По крайней мере, сейчас, – добавляет она. – Скоро нам придется отправиться в дом. Сегодня День сожжения.

Беатрис хмурится.

– День сожжения?

Они обмениваются взглядами, но в конце концов отвечает девушка.

– Для еретиков, – объясняет она. – Это происходит раз в две недели. Любого, кто занимается магией или нарушает какие-то другие законы, приговаривают к смерти.

В Селларии сожжение – самый практикуемый метод казни, вспоминает Беатрис свои уроки, ощущая горечь во рту. Она не забыла, что в этот самый момент носит на запястье звездную пыль.

– Я не знала, что это происходит так часто, – говорит она, стараясь не выглядеть так взволнованно, как это есть на самом деле.

Каждые две недели. Сколько же человек приговаривают к смертной казни, если это происходит так часто?

– Но ведь магия была объявлена вне закона с тех пор, как король Чезаре занял трон, разве не так? Это не новый закон, и люди знают, какое их ждет наказание.

– Ах, – говорит юноша, его губы изгибаются в забавной улыбке. – Но отчаявшиеся люди совершают отчаянные поступки, и всегда есть вольнодумцы, которые считают закон несправедливым.

– На самом деле здесь не о чем беспокоиться, – добавляет девушка, махнув рукой. – Но в течение нескольких часов после этого воздух заполняется очень неприятным запахом, поэтому я бы порекомендовала скорее отправиться в закрытое помещение. Мы с Николо будем сопровождать тебя, – ухмыляется она брату.

Или просто Нико, вспоминает Беатрис смутно знакомое имя.

– Жизелла драматизирует, – говорит Николо. – К запаху быстро привыкаешь.

Беатрис не может представить, что она когда-нибудь привыкнет к запаху горящей плоти, но знает, что лучше не говорить об этом, чтобы ее не посчитали сочувствующей еретикам. Вместо этого она заставляет себя улыбнуться и переводит взгляд с одного на другую.

– Вы близнецы? – спрашивает она.

– Технически я на пять минут старше, – отвечает Нико.

Жизелла закатывает глаза и резко бьет брата локтем в бок.

– Факт, который он никогда не дает мне забыть, – бормочет она.

– То же самое и с моими сестрами, – признается Беатрис, и ее снова охватывает тоска по дому. – Хоть мы и тройняшки, я все равно старшая.

Она делает паузу, как будто мысль только что приходит ей в голову.

– На самом деле, я надеялась получить от них известия. Я знаю, что они еретики, но мы, безусловно, должны стараться держать наши сердца открытыми для всех, хоть и не должны допустить, чтобы нас коснулась их испорченность. Я отправила пару писем, но, возможно, потребуется время, чтобы получить на них ответ. Поэтому подумала, что, возможно, попрошу темаринского посла сообщить мне новости: замужем ли Софрония, как она приспосабливается и тому подобное. Вы его не видели?

– Лорд Савель? – фыркнув, спрашивает Жизелла. – О, ты его здесь не найдешь, в большинстве случаев он предпочитает компанию самого себя. Я слышала, что он ходит в морской сад только перед рассветом, когда вокруг никого нет.

Сердце Беатрис замирает, и ей приходится сдерживать стон от мысли, что ей придется вылезать из постели перед рассветом.

– Как там Паскаль? – спрашивает Жизелла. – Он в последнее время неуловим, хотя я полагаю, что таковы большинство молодоженов.

«Что ж, где бы он ни скрывался, он не со мной», – думает Беатрис. Однако вслух она придерживается более нейтрального подхода, и, возможно, эта прогулка по морскому саду не окажется потрачена впустую.

– Мы оба считаем этот брак немного странным, – отвечает она. Это та правда, которую она любит больше всего, и другие могут интерпретировать ее так, как им нравится. – Вы, как кузены, должны хорошо знать Паскаля.

– О, у нас полно кузенов, последний раз я насчитал дюжину, не считая короля Леопольда и его братьев в Темарине, – говорит Николо, качая головой. – Но селларианский двор – не лучшее место для детей, и у нас, тех, кто здесь вырос, не было другого выхода, кроме как объединиться.

– Конечно, Пас сначала рос не здесь, – говорит Жизелла. – Он переехал сюда, когда ему было… наверное, тринадцать или около того? После… – она замолкает, глядя на своего брата, но Беатрис и так имеет хорошее представление о том, что должно последовать дальше.

– После? – все равно подсказывает Беатрис, потому что, хотя и знает эту историю, она не знает их версии, а ее мать всегда говорила ей, что, повторяясь достаточно часто, сплетни становятся самостоятельной правдой.

– После того, как скончался принц Пьетро, – заканчивает Николо. – До этого Паскаль жил на юге со своей матерью.

Беатрис делает вид, что это для нее новая информация, хотя слухи о королеве Валенсии дошли даже до бессемийского двора. Они называли ее Безумной Королевой. Беатрис слышала более подробный рассказ о трагическом самоубийстве королевы в рамках своих уроков, но именно слухи больше всего преследовали ее на протяжении многих лет, хотя большинство из них слишком возмутительны, чтобы в них можно было поверить.

А что касается смерти Пьетро… Что ж, она помнит, как известие об этом дошло до Бессемии и как даже в возрасте двенадцати лет она была уверена, что к этому приложила руку ее мать. Беатрис была единственной из ее сестер, обрученной со вторым сыном, так как Пьетро уже состоял в браке, и с этим ничего нельзя было поделать. Впрочем, достаточно пятерых мертворожденных детей и несчастного случая на охоте чуть позже – и Паскаль стал единственным наследником своего отца. В любом случае, либо императрице повезло, либо она – само зло. И Беатрис знает ее достаточно хорошо, чтобы склониться ко второму варианту.

– Некоторые люди говорят, что видели, как однажды утром она пошла к морю, – рассказывает Жизелла, понижая голос, хотя сейчас поблизости нет никого, кто мог бы ее услышать. – Наверное, они думали, что она собирается искупаться. Через несколько часов ее тело вынесло на берег, а карманы ее платья были набиты камнями. Паскаля это изменило навсегда.

– Думаю, любого бы изменило, – говорит Беатрис, закусывая нижнюю губу. Пусть она полностью знала историю смерти королевы Валенсии, ей тяжело слышать такие подробности. Она думает о своем таинственном новом муже с его грустными глазами и мягким голосом. После всех сообщений и слухов Беатрис думала, что хорошо его знает, но на самом деле она совсем не знала принца Паскаля.

Беатрис

В ту ночь, когда Беатрис возвращается в спальню, то находит Паскаля уже там, одетого в ночную рубашку и стоящего у дивана с подушкой в руках. Когда она входит, он поднимает голову, пытаясь улыбнуться, но улыбка не доходит до его глаз.

– Я слышал, ты сегодня ходила в морской сад, – говорит он. – Тебе понравилось?

Беатрис не отвечает. Вместо этого она заводит руки за спину и начинает возиться с застежками платья. Через мгновение ей удается расстегнуть достаточно, чтобы стянуть платье с плеч, позволив ему упасть на пол лужей малиновой парчи, оставив ее стоять перед Паскалем лишь в тонкой белой сорочке, которая еле доходит до колен.

Паскаль отводит взгляд, и его щеки краснеют.

– Что ты… – начинает он, но она не дает ему возможности закончить вопрос, идет через комнату к нему, берет из его рук подушку и отбрасывает ее. Взяв его за руки, Беатрис кладет их к себе на талию и чувствует, как они начинают дрожать.

– Трис, – говорит он предупреждающим тоном.

Она не обращает на это внимания и поднимается на носочки, прижимаясь к его губам и крепко целуя, а затем кладет руки сзади на его шею, чтобы прижать Паскаля к себе. К его чести, он действительно пытается поцеловать ее в ответ, действительно пытается ответить на ее прикосновения так, как, по его мнению, должен. Он действительно пытается, но когда Беатрис тянется к краю своей сорочки, готовая снять и ее, он кладет свои руки поверх ее и удерживает их.

Он отстраняется, глядя на нее с болью в глазах:

– Я не могу.

Он не сказал «не стану» или «не хочу». «Не могу».

Окидывая его внимательным взглядом, она отступает:

– Тот юноша. Эмброуз.

Раньше Беатрис не знала наверняка, но стоит ей произнести его имя, и через секунду Паскаль вздрагивает и опускает взгляд, и она понимает, что это правда.

Она отворачивается от него, подходит к своему гардеробу и находит халат, натягивая его на сорочку, чтобы перестать чувствовать себя такой уязвимой. Когда она туго затягивает пояс вокруг своей талии и завязывает его в бант, ее пальцы дрожат.

– Он знает, что ты чувствуешь? – спрашивает она.

Беатрис ждет, что он начнет все отрицать, притворится, будто не понимает, о чем идет речь. Однако вместо этого он встречается с ней глазами, и он выдыхает так, словно сдувается.

– Нет, – отвечает он ей голосом чуть громче шепота. – А может, и знает. Но я ему не говорил.

– Но он не чувствует того же самого, – предполагает она.

Глядя в сторону, Паскаль пожимает плечами.

– Нет смысла спрашивать, правда? Если кто-то узнает… Я видел людей, арестованных за те чувства, которые есть у меня, Беатрис. Мой отец казнил их, и если ты думаешь, что он избавит меня от этой участи только потому, что я его сын…

– Нет, я так не думаю, – перебивает его Беатрис.

Мгновение никто из них не говорит, и в этой затянувшейся паузе она чувствует слабый запах, распространившийся в помещении, – запах дыма, огня и чего-то еще. Теперь она знает, что это запах горящей плоти. Как же легко они оба могут попасть в это пламя.

Она садится на край кровати и скрещивает руки на груди.

– Кто-нибудь еще знает? – спрашивает она его.

Он качает головой.

– Ни одна живая душа.

– Тогда мы так это и оставим.

Паскаль смотрит на нее с открытым ртом.

– Ты… хочешь мне помочь? Многие думают, что такие люди, как я, – мерзость.

– Единственное, что в тебе отвратительно, так это твой вкус в обуви.

На эти слова Паскаль слегка улыбается. На секунду Беатрис думает рассказать ему о желании на своем запястье, но то, что он может доверять ей, не значит, что она может доверять ему.

– Наши судьбы теперь связаны воедино, Пас, – говорит она вместо этого. – Если кто-нибудь узнает, это не только тебя погубит. Наш брак будет аннулирован, и я вполне могу сгореть рядом с тобой за то, что хранила твою тайну.

Глядя на свои руки, Паскаль сглатывает.

– Я знаю, – тихо произносит он. – Мне жаль.

Что-то в его извинениях ее раздражает.

– Не извиняйся. Мне жаль, что ты находишься в таком положении и должен отрицать эту часть себя. Я не знаю, как ты это делаешь.

Он качает головой.

– Что мы будем делать, Трис? – спрашивает он ее.

– Во-первых, ты не можешь спать на диване. Если кто-нибудь зайдет без предупреждения, поползут слухи.

– Но… – начинает он.

– Мы будем просто спать. Я не думаю, что кто-то из нас не сможет держать руки при себе.

Она подразумевала это как шутку, но его лицо все равно краснеет.

– Но ты правильно сказала, – говорит он. – Люди начнут перешептываться – это лишь вопрос времени.

На мгновение она замирает, тщательно подбирая слова. Не существует деликатного способа задать такой вопрос, но она все равно должна это сделать.

– Я знала таких мужчин, как ты, в Бессемии. Но были и другие люди, которым, по слухам, нравилось общество как мужчин, так и женщин. Может быть, ты… – она замолкает.

Некоторое время он ничего не говорит, но затем качает головой:

– Нет. Я даже представить не могу, что это так. Я просто… Не думаю, что я так устроен. Мне жаль.

Опять извинения, которых она не хочет и в которых не нуждается.

– У нас есть время разобраться, Пас. Пока мы вместе, то сможем во всем разобраться.

Он пристально смотрит на нее, а затем кивает.

– Спасибо, Трис.

Торжественность в его голосе заставляет ее чувствовать себя неловко, и она оставляет его благодарность без внимания.

– Мы связаны, – снова говорит она. – А теперь давай, я уверена, что после недели на диване у тебя болит спина.

Она залезает в кровать, освобождая ему место, чтобы он мог лечь рядом с ней. Кровать такая большая, что они почти не касаются друг друга.

Беатрис ворочается несколько часов, но сон ее не забирает. Дело не в том, что она тревожится, точнее, не совсем в этом. Теперь она чувствует себя до странности умиротворенно. Не потому, что меч больше не болтается над ее головой, а потому, что она знает, что он там, потому что она может назвать его, потому что ее мать научила ее, что лучше знать, с чем ты борешься, чем быть в неведении и верить в безопасность.

Нет, бодрствует не ее занятый ум, а ее тело. Ей кажется, что сейчас середина дня и что она может отправиться на долгую прогулку в морской сад или на многочасовую поездку верхом на лошади. Ей кажется, что она может даже подняться на гору.

Беатрис осторожно встает с постели, чтобы не потревожить Паскаля, и подходит к шкафу у двери. Там она находит бутылку бренди и, налив себе бокал, залпом выпивает его. Спустя мгновение она наливает себе еще один. Беатрис ходит по комнате, освещенной только луной и звездами, сияющими через открытое окно, и через несколько минут возвращается в кровать, ворочается немного и возвращается за еще одним бокалом бренди.

Она ощущает приятное чувство воодушевления, но только не усталость. Вместо этого Беатрис испытывает странное желание бегать по залам, стучать в двери и будить остальную часть дворца, чтобы она была не единственной, кто не спит. Она даже пытается разбудить Паскаля, но он спит мертвым сном.

Если бы здесь была Софрония, она бы посоветовала Беатрис попробовать почитать книгу, а Беатрис закатила бы глаза и назвала Софронию скучной. Но она достаточно отчаялась, чтобы попробовать, поэтому наугад берет книгу с полки и садится в кресло у окна.

Оказывается, книга представляет собой отчет о первых годах Целестийской войны, когда король Чезаре только взошел на престол, но уже чрезмерно усердствовал, решив объявить вне закона использование звездной пыли не только в Селларии, но и на всем континенте. Это история, которую Беатрис хорошо знает, но чтение даже первого абзаца грозит склонить ее ко сну.

Ее внимание все время переключается на окно, на светящуюся луну и окружающие ее созвездия, которые медленно, но безостановочно ползут по небу. Вот Трость Отшельника с крючковатым верхом, которая, как считается, благоприятствует уединению и самоанализу. Это уже давно самое нелюбимое созвездие Беатрис, потому что всякий раз, когда оно появлялось, весь бессемийский двор становился тихим и замкнутым. Балы отменялись. Чаепития откладывались. Трость Отшельника означала для Беатрис скуку.

Вот Чаша Царицы с плавно изогнутым кубком, которая обычно предсказывает удачу, но сегодня нависает над Селларией вверх ногами, что является плохим предзнаменованием. Но Беатрис всегда считала, что созвездия, как и большинство суеверий, получают свою силу от веры.

Она задается вопросом, видят ли Софрония и Дафна звезды там, где они находятся, какие созвездия они могут разглядеть. Ее глаза ищут одну конкретную звезду – она не знает почему. Та не особенно яркая или большая, просто одна из бесчисленных звезд, часть спицы Колеса Странника – созвездия, которое означает путешествие или, в более широком смысле, изменение. Если бы она верила в звезды, то могла бы воспринять это как предзнаменование своего возвращения домой, и, как бы хорошо она ни понимала, что шанс на это мал, ее сердце сжимается при одной лишь мысли об этой возможности.

Беатрис закрывает глаза и думает о своих сестрах, о том, как видела их в последний раз, одетых по моде их новых домов. Отправляясь в разные стороны, они выглядели, как незнакомки. Она представляет, как возвращается во дворец, в котором выросла, представляет знакомые мраморные полы под ее туфлями, картины ее предков на стенах, тяжелый аромат бергамота. Это кажется реальным – таким реальным, что она готова поклясться, что чувствует острые края хрустальной дверной ручки под своей ладонью, когда толкает дверь в покои, которые она делила со своими сестрами. По другую сторону двери она слышит смех Софронии и низкий голос Дафны. Ее сердце сжимается в груди, и она заходит в комнату, но на этом ее фантазия угасает, и она снова в Селларии. Одна и одинока, и ей ничего не остается, кроме как составить компанию самой себе.

– Хотела бы я оказаться дома, – говорит Беатрис, снова глядя на звезду. Она говорит шепотом, но слова отзываются эхом в ее ушах еще долгое время после того, как срываются с губ. В этот момент бренди окончательно затуманивает ее мысли и наконец-то – наконец-то – заставляет заснуть. Она чувствует себя скорее не сонной, а истощенной, как будто из нее высосали все силы, каждую мысль, каждое чувство. Беатрис закрывает книгу и оставляет ее на кресле, и даже это небольшое движение дается с трудом. А затем она снова залезает в кровать и погружается в глубокий сон без сновидений.

Софрония

Перед тем как встретиться с Леопольдом в конюшне, Софрония надевает свой новый фиолетовый костюм для верховой езды. Это великолепное творение из роскошного бархата с блестящими золотыми пуговицами, но в ее голове настойчиво звучит голос матери, говорящий ей, что она похожа на виноград. Только когда Леопольд приветствует ее широкой улыбкой и быстрым поцелуем в губы и говорит, что Софрония прекрасно выглядит, голос ее матери становится немного тише. Несмотря на это, ее охватывает трепет, и в глубине души она вся дрожит.

– Как прошла охота? – спрашивает она, заставляя себя вспомнить о деревне, которую Леопольд разрушил, чтобы построить свой новый домик. По сообщениям шпионов ее матери, жителей деревни выгнали из домов даже без компенсации, необходимой для переезда.

– Отлично, хотя мне было жаль бросить тебя так скоро после нашей свадьбы, – отвечает он. – Я подумал, что тебе захочется осмотреть территорию, раз уж ты так долго сидела в замке взаперти.

– Ты верно решил. Не думаю, что раньше осознавала, насколько изнурительными могут быть чаи и обеды.

– Ты была с моей матерью и ее друзьями, – отмечает он. – Я думаю, что «утомительно» – это слабо сказано.

Софрония смеется. Конюх приносит ей табурет, чтобы она могла сесть на лошадь, но Леопольд отмахивается от него и встает позади нее.

– Вот, позволь мне, – шепчет он ей на ухо, обхватывая руками талию, и поднимает ее в седло.

Софрония чувствует, что краснеет, – черта, из-за которой мать давно сетовала на ее неспособность себя контролировать. Когда Леопольд садится на свою лошадь, Софрония вспоминает о своей матери и послании, которое та отправила. Она не удивлена, что ее матери удалось вовлечь великого сэра Диаполио в свои заговоры, но ей интересно, имеет ли это какое-то отношение к Беатрис. Возможно, певец поделится весточкой от ее сестры, а также тем зловещим подарком, который он получил от императрицы.

– Ты рад, что посетишь выступление сэра Диаполио сегодня вечером? – спрашивает она Леопольда, когда они на своих лошадях едут бок о бок по тропинке.

Робко взглянув на нее, он пожимает плечами.

– Я не назвал бы себя ценителем. Он посещает двор с выступлениями несколько раз в год, и я знаю, что большинство людей – точнее, большинство женщин – влюблены в него, но не понимаю почему. Он прекрасный певец, признаю, но… – он замолкает.

– Я слышала, что он довольно красив, – говорит Софрония, и Леопольд смеется.

– Осторожно, есть те, кто сочтет такую слабую похвалу тяжким оскорблением его красоты. По правде говоря, я приглашаю его ради мамы. Ей очень приятно слышать, как он поет на селларианском языке.

Софрония кивает, задаваясь вопросом, является ли это частью подарка от ее матери, – еще одно оружие, которое можно использовать, чтобы скомпрометировать Евгению. Если это так, то подарок не слишком хорош. Все любят сэра Диаполио, и Евгения в этом не одинока.

– Твоя мама была очень добра ко мне, – говорит Софрония Леопольду. – Я знаю, что у нее были… трудные времена, когда она только приехала сюда. Она решила, что может помочь мне избежать такого же неприятного опыта.

– У нее получилось?

Она драматично вздыхает.

– Что ж, дворец красивый, и все, кого я встречала, были достаточно любезны со мной, и мне сказали, что где-то здесь у меня есть красивый муж. Но, должна признаться, я видела его нечасто.

– Это достаточно откровенно, – смеется он, а затем колеблется и добавляет: – Мне, возможно, придется скоро снова уехать. Было несколько… стычек на границе с Селларией. Ничего серьезного или того, что было бы спровоцировано мной или дядей Чезаре. Наше перемирие официально соблюдается, но…

– Но людям на границе нужно напоминание? – догадывается Софрония, и ее мысли меняют направление. Она не знала о стычках, но это ее не удивляет. Возможно, ее мать даже приложила к ним руку, хотя не менее вероятно, что они возникли сами по себе. Напряженность между Селларией и Темарином не исчезала с конца войны, а на границе ситуация была, как всегда, особенно острой. По крайней мере раз в год шпионы ее матери сообщали, что темаринцы проникли в Селларию, чтобы незаконно продавать звездную пыль, или что селларианцы проникли в Темарин, чтобы попытаться убить местного эмпирея.

Леопольд кивает.

– Ничего такого, из-за чего перемирие с моим дядей могло бы быть нарушено, но мы все же выставим большую часть армии у границы. Назовем это празднованием силы Темарина, напоминанием нашим людям о том, что они находятся под моей защитой.

– Но это не просто напоминание Темарину, – говорит Софрония, когда к ней приходит осознание. – Это напомнит селларианцам, что с тобой нельзя шутить.

– С нами нельзя шутить, – поправляет Леопольд с кривой улыбкой. – Королю Чезаре повезло в Целестийской войне. Он застал моего отца врасплох и воспользовался своим преимуществом, напав с моря. Мы были неподготовлены – досадная оплошность, и мой отец потратил годы на создание нашего флота, чтобы этого больше не повторилось. Если Чезаре решит испытать удачу, он будет разочарован. Но я бы предпочел, чтобы до этого не дошло. Я хочу защитить альянс, который мои родители создали благодаря моему рождению, а не смотреть, как мой дядя разрушает его.

Софрония знает о Целестийской войне, о том, как король Чезаре стремился избавить не только Селларию, но и весь континент от эмпиреев и звездной пыли, которых он считал мерзостью, и как он считал это своей благословенной звездами королевской миссией. Она также знает, как отец Леопольда, король Карлайл, в конце концов согласился на перемирие, устроенное отцом Софронии, которое было основано на браке Карлайла с Евгенией, сестрой Чезаре.

– Говорят, Чезаре сошел с ума, – говорит Софрония. – Ты уверен, что полагаться на его разум – хорошая идея?

Леопольд пожимает плечами.

– Моя мама говорит, что это необходимо, чтобы не начать новую войну, которой я не хочу. Она хотела поехать в Селларию, чтобы самой урезонить брата, но, учитывая их личные отношения, это было бы не самой разумной идеей. – Он морщится. – Все это действительно похоже на беспорядок, на попытку играть в шахматы с малышом в надежде, что он не перевернет доску в истерике. Уверен, что мой отец знал бы, что делать, но я не имею ни малейшего представления.

Софрония закусывает губу.

– Твой отец умер так внезапно, Лео. Ты стал самым молодым королем в истории Темарина. – Она делает паузу, понимая, что он дал ей прекрасную возможность. – Возможно, я смогу помочь, – добавляет она. – Я даже не ступала в Селларию и всю свою жизнь воспитывалась для того, чтобы стать королевой Темарина. Уверена, твоя мать более чем готова наслаждаться отдыхом в качестве вдовствующей королевы.

Он выглядит немного удивленным, но улыбается:

– Я думаю, что это блестящая идея.

Софрония улыбается в ответ, и ее охватывает волна удовольствия. Она понимает, что часть ее считала, что он отклонит ее предложение и рассмеется при мысли о ее способности со всем справиться. Так поступила бы ее мать. Но Леопольд, при всех своих недостатках, верит в нее.

Не имеет значения, во что он верит, это не должно заставлять ее сердце биться чаще, не должно позволять ей забыть даже на секунду, кто она и зачем здесь. Но это происходит, и это делает его опасным.

Она подгоняет свою лошадь, чтобы та ехала быстрее, в надежде опередить свои же мысли.

– Давай, – говорит она через плечо. – Давай в догонялки.

Софрония слышит, как Леопольд издает звук – наполовину шокированный, наполовину возмущенный, – а затем тоже заставляет лошадь скакать быстрее, и топот копыт позади становится все громче и громче.

Вокруг мелькают окружающие дворец пейзажи, и она понимает, что придворные слоняются по садам, наблюдая за ними. Она едет слишком быстро, чтобы разглядеть хоть что-то, но уже может сказать, что территория дворца находится в безупречном состоянии. Она засажена невероятно зеленой травой, искусно подрезанными деревьями и бо́льшим количеством цветов, чем возможно сосчитать. И когда они покидают сады и попадают в бескрайний лес, Софрония немало удивлена тем, что даже деревья здесь выглядят так, будто их спроектировали художники. Здесь, в лесу, нет ничего дикого – он словно декорация, сошедшая с идеальной, написанной акварелью картины.

– Софи! – окрикивает ее сзади Леопольд. Он ближе, чем она ожидала.

– Поймай меня, если сможешь! – кричит она в ответ, подгоняя лошадь.

– Софи, подожди! – зовет Леопольд, но Софрония слишком наслаждается поездкой, чтобы прислушаться к его словам.

Впереди она видит обрыв и решает, что это будет финишная черта. Приближаясь, она останавливает лошадь, смотрит вниз и понимает, где они.

Внизу, словно грязное одеяло, раскинулся город Кавелле. После великолепия дворцовой территории он выглядит особенно ужасно: кривые каменные улицы, покрытые грязью, дома и магазины, которые выглядят так, будто могут развалиться от легкого ветерка. И больше людей, чем Софрония когда-либо видела в одном месте. Она не сомневается, что их больше, чем город может вместить.

– Софи, – говорит позади нее Леопольд. – Пойдем, пойдем домой.

Но Софрония не двигается. Они слишком далеко, чтобы увидеть какие-либо детали, но даже с такого расстояния она может сказать, что в Кавелле – столице Темарина – царит даже больший хаос, чем она думала.

– Что там происходит? – спрашивает она, указывая на особенно плотную толпу людей посреди городской площади.

– Я не знаю, – отвечает он так быстро, что она ему не верит.

– Тогда, может быть, нам стоит пойти посмотреть, – говорит она, подталкивая лошадь к обрыву, пока не видит тропу, ведущую к городу, перегороженную внушительными воротами с двумя стражниками.

– Софи, – снова зовет Леопольд, следуя за ней. – Хорошо. Это казнь.

Она останавливает лошадь и оглядывается на него.

– Казнь, – повторяет она. – Чья?

Он не отвечает, и она снова толкает лошадь вперед, пока Леопольд не вздыхает.

– Это просто преступники.

Этого могло бы быть достаточно, чтобы она подумала, что он говорит об убийцах или насильниках, тех, чьи преступления караются смертью даже в Бессемии. Но он не смотрит на нее, поэтому Софрония знает, что осталась какая-то недосказанность.

– Преступники, – снова повторяет она. – Что за преступники?

Он выглядит еще более смущенным.

– Я думаю, что большинство из них – воры, – отвечает он, и все встает на свои места.

– Среди них есть те, что пытались ограбить мою карету?

Он пожимает плечами:

– Думаю, что да. Казни проводятся раз в неделю для всех арестованных в это самое время.

Софрония качает головой.

– Твоя мать сказала, что их отпустили, что они уже дома со своими семьями.

Стоит ей это сказать, и она чувствует себя невероятной дурой. Евгения предложила ей приятную ложь, чтобы успокоить, как родители рассказывают ребенку, что мертвое домашнее животное отправилось жить в деревню. Ложь раздражает ее еще больше: она не ребенок, к которому нужно относиться снисходительно. Она королева.

– Я обсуждал это с ней, – говорит Леопольд. – Мы решили не делать исключения.

Это «мы» не обманет Софронию. Леопольд пощадил бы мальчиков, чтобы сделать ее счастливой, она в этом уверена. Это решение приняла Евгения, и у Леопольда не хватило мужества пойти против нее.

Софрония не может заставить себя даже взглянуть на него. Вместо этого она снова смотрит на город и собравшуюся толпу. Теперь, когда он это сказал, она может разглядеть смутные очертания эшафота и десять фигур, стоящих под балкой с веревками на шее.

– Они же дети, – говорит она.

– Они знали, что поступают неправильно, – отвечает Леопольд. – Знали о последствиях. Но все равно это сделали. Если бы я проявил милосердие, это привело бы только к еще большему разгулу грабежа, и следующим жертвам могло уже не повезти так же, как тебе.

«Очередные слова его матери», – думает Софрония. Она вспоминает о сообщениях шпионов касательно того, насколько в Темарине все изменилось за год с тех пор, как Леопольд занял трон. Повышение налогов, изгнание людей из их домов, казнь за любое правонарушение – Софрония считала все это действиями беззаботного и жестокого короля. Ей было трудно примирить это с Леопольдом, которого она знала, но теперь она все понимает. Леопольд не является ни беспечным, ни жестоким, ни королем. Не совсем так. Он марионетка, довольная тем, что позволяет матери дергать его за ниточки, и никогда не спрашивает, что она делает со страной.

Вдалеке она слышит звук падающего пола эшафота, крики ужаса и ликования зрителей, но совсем не слышит грабителей – они умирают тихо, но все равно умирают.

Софрония поворачивается в сторону города как раз вовремя, чтобы увидеть, как несколько мужчин в черном вынимают тела из петель и уносят их. Через несколько секунд появляются еще десять фигур, и Софронии снова становится плохо.

– Сколько их там? – спрашивает она.

Леопольд не отвечает.

– Не знаю, – признается он и тянется, чтобы коснуться ее руки и встретиться с ней взглядом. Ей требуется все самообладание, чтобы поднять на него взгляд.

– Пойдем домой, – зовет он.

Софрония улыбается, но не чувствует этого. Улыбается, потому что знает, что должна, потому что знает, что, будь ее мать рядом с ней, она бы посоветовала улыбнуться и флиртовать с мужем, обнимать его так сильно, как она только сможет. Она сказала бы Софронии, что самый надежный способ ослабить власть королевы Евгении над Леопольдом – это установить свою собственную.

И она понимает, что ей нужна эта власть. Не из-за планов матери и даже не ради Бессемии. Ради Темарина.

В ту ночь на концерте сэра Диаполио Софрония так и не смогла сосредоточиться и насладиться талантом певца. Она знает, что он хорошо поет, и даже может по достоинству оценить его внешность, хотя он на несколько десятков лет старше ее. Также она знает, что ей не нравится рука Леопольда в ее руке и то, как он весь вечер наклоняется, чтобы шептать ей на ухо. Ей приходится заставлять себя смеяться, когда он указывает, что все знатные дамы ловят каждый взгляд сэра Диаполио. Она заставляет себя сохранять спокойствие, когда Леопольд делает комплименты ее внешности.

После того, как проходит, кажется, целая вечность, сэр Диаполио исполняет свою последнюю песню и глубоко кланяется, в то время как Софрония, Леопольд и весь двор ему аплодируют.

– Мы можем с ним встретиться? – спрашивает Софрония у Леопольда, одаривая его яркой, но пустой улыбкой, чего он, видимо, не замечает.

– Я должен хорошо подумать, прежде чем приглашать его, ведь даже моя собственная жена не застрахована от знаменитых чар Диаполио, – говорит он, качая головой. – Почему бы тебе не пойти вперед? Сейчас мне нужно коротко переговорить с лордом Фаунтасом. А Диаполио, должно быть, отдыхает перед началом банкета в гостиной слева, – добавляет он, указывая дорогу.

Они расходятся, и Софрония спешит мимо смешавшейся толпы к двери, на которую указал Леопольд, Несколько раз она останавливается, потому что гости ловят ее и отводят в сторону, чтобы поболтать о концерте. Когда она, наконец, доходит до двери, то видит, что она приоткрыта, и толкает ее, ступая в тускло освещенную комнату.

– Сэр Диаполио? – спрашивает она.

Слышится какое-то бормотание на селларианском, и Софрония совершенно уверена, что это проклятие, а затем она слышит шорох шелка и торопливые шаги. Когда ее глаза привыкают к темноте, она может разглядеть две фигуры, спешащие удалиться друг от друга, но толку от этого мало. Софрония, возможно, все еще невинна, но она провела достаточно времени среди бессемианских куртизанок, чтобы точно знать, чему она помешала.

– Ты не запирал дверь? – обрушивается на сэра Диаполио знакомый голос, и тело Софронии напрягается. Из тени, поглаживая руками морщинистую юбку, выходит Евгения. Увидев Софронию, она резко останавливается. Ее глаза широко распахиваются, а рот открывается, отчего ее вид, по мнению Софронии, немного напоминает умирающую рыбу. Она открывает рот один, два, три раза, но слова не выходят. Наконец, она выпрямляется и проходит мимо, не отрывая от нее взгляда и высоко приподняв подбородок.

Софрония обращает свое внимание на сэра Диаполио, который нисколько не удивлен ее прибытию. Вместо этого он смотрит на нее умными глазами и насмешливо кланяется. Она тут же все понимает.

– Это и есть подарок от моей матери? – спрашивает она, шагая дальше в комнату и закрывая за собой дверь.

Сэр Диаполио склоняет голову.

– Она сказала, ты будешь знать, что с этим делать.

Софрония кивает. Она представляет, как идет к герцогине Бруне, закусывает губу и признается, что кое-что видела, но не уверена, стоит ли ей говорить. Это возбудило бы интерес герцогини Бруны, и она, несомненно, вытянула бы из Софронии все подробности этой встречи еще до того, как остынет их чай. Весь замок узнает об этом меньше чем через час, и королева Евгения будет уничтожена. У Леопольда не осталось бы другого выбора, кроме как отослать ее подальше от двора, оставив во властной структуре Темарина зияющую рану, которую Софрония могла бы быстро заполнить.

И все же Софрония разочарована тем, что дар ее матери не имеет ничего общего с Беатрис.

– Вы что-нибудь слышали о моей сестре Беатрис? – спрашивает она.

Улыбка сэра Диаполио становится более распутной.

– Красавица, не правда ли? Я пел на ее свадьбе. Все были очарованы ею, кроме принца, конечно.

– Я получала от сестры письма, в которых говорилось гораздо больше.

Выражение лица сэра Диаполио меняется, а улыбка соскальзывает с его лица. Когда он наклоняется к Софронии, его голос сменяется шепотом, хотя в комнате никого кроме них нет.

– Конечно. Братья и сестры обмениваются письмами, не так ли? Я знаю, что король Чезаре и королева Евгения много переписываются – я сам доставляю их письма.

Софрония удивленно отступает от сэра Диаполио.

– Письма? – спрашивает она. – Еще один подарок от моей матери?

Он качает головой.

– Этот дар, Ваше Величество, лишь от меня, хотя за него придется заплатить.

– Значит, это не подарок, – отвечает Софрония, хотя знает, что, независимо от цены, она ее заплатит.

Секретные письма, которыми обмениваются король Чезаре и Евгения. В ее голове уже целый водоворот возможностей. Что бы в них ни было, она уверена, что ее мать посоветует ей сделать все необходимое, чтобы обезопасить их. Но эта мысль вызывает вопрос.

– Я удивлена, что мою мать не заинтересовали эти письма, – говорит она. Возможно, он пытается получить за письма двойную награду, или, возможно, это просто подделка, и он считает ее более доверчивой, чем императрица.

Сэр Диаполио улыбается.

– Человек с моим талантом ограничен во времени, моя дорогая. Мои… чары уже исчезают, а вместе с ними и моя публика. Я давно решил собирать секреты, чтобы финансово себя обезопасить. Один я продал вашей матери, но теперь готов расстаться с другим. За разумную цену. Видите ли, Евгения ушла так поспешно, что забыла спросить у меня о последнем письме брата.

Он залезает в карман пиджака и вытаскивает свернутое письмо с красной печатью, на которой изображен королевский знак Селларии в виде полумесяца.

– А как я узнаю, что письмо подлинное? – спрашивает Софрония. – Селларианцы не используют печати со звездной пылью. Вы могли написать письмо и сами.

– Вы умнее, чем я ожидал, – говорит он со смехом. – Но, увы, я не могу доказать его подлинность. Тем не менее, уверен, что, прочтя его содержание, вы в этом убедитесь. Считайте это компасом, ведущим вас к истине.

– И сколько мне будет стоить этот компас, учитывая, что он вполне может быть сломан? – спрашивает она.

– Мне очень нравится ваше кольцо, – он переводит взгляд на ее руку. Сначала Софрония думает, что он имеет в виду ее обручальное кольцо, но вместо этого его взгляд устремлен на то, которое она носит на мизинце, – с рубином в форме слезы на золоте, усыпанном бриллиантами. Оно было частью темаринских королевских драгоценностей, которые она унаследовала, когда стала королевой, а не тем, с которым она не расстается ни при каких обстоятельствах. И у нее нет выбора. Виоли заметит его отсутствие, но Софрония может заявить, что не заметила, как оно соскользнуло с пальца. Оно маленькое, и это будет правдоподобной ложью. Софрония снимает кольцо с пальца и передает сэру Диаполио, меняя его на письмо.

– С вами приятно иметь дело, Софи, – говорит он, и Софрония съеживается, услышав свое прозвище. Он этого не замечает, потому что все его внимание сосредоточено на кольце в его руке.

– Передам привет твоей сестре, когда увижу ее в следующий раз.

Софрония уже выходит за дверь и едва его слышит. Она отчаянно желает как можно быстрее уйти от певца, на ходу пряча сложенное письмо в верхней части своего корсажа.

Беатрис

Беатрис просыпается от того, что кто-то не слишком осторожно трясет ее за плечо. Она пытается оттолкнуть его, и с ее губ слетает стон, но это не помогает – тряска продолжается.

– Трис, – говорит голос, и где-то за головной болью она узнает Паскаля. – Проснись, моему отцу нужно тебя видеть.

Это привлекает внимание Беатрис. Она заставляет себя сесть прямо, но ее веки такие тяжелые, что вся ее энергия уходит на то, чтобы их поднять. Когда она это делает, то видит Паскаля, уже одетого и с тревогой смотрящего на нее.

– Я чувствую себя ужасно, – говорит она ему.

Это правда, хоть и полностью ее вина. Сколько бокалов бренди она выпила прошлой ночью? Тем не менее, сейчас ей хуже, чем в любое другое похмелье. Мало того, что ее голова раскалывается надвое, еще и кровь словно заменили свинцом. Каждое маленькое движение дается с трудом.

– Мы можем это отложить?

– Нет, – отвечает он, и каким-то образом это единственное слово вызывает у нее приступ страха. Она моргает, недоуменно глядя на Паскаля, и видит, что он тоже боится. – Сегодня арестовали служанку, у которой нашли звездную пыль. Она утверждает, что взяла ее на нашем подоконнике.

Беатрис пытается сглотнуть, но ее рот кажется набитым ватой. Прошлой ночью не было звездного дождя – если бы в Селларии вдруг начались звездные дожди, она бы это заметила, – а единственный другой способ появления звездной пыли – это если эмпирей желает звезду и снимает ее с неба. Однажды она видела, как это делал Найджелус. Казалось, он не сделал ничего примечательного, но она помнит груду звездной пыли, которая появилась рядом с ним. Сверкающая, серая и полная силы.

Ее живот скручивает, и она чувстует себя больной.

– Мне нужна вода, – говорит она Паскалю, заставляя голос выровняться. – А потом я соберусь так быстро, как только смогу.

Он уходит, и она вылезает из постели, хотя каждый мускул ее тела протестует против этого. Ее разум – водоворот паники и недоумения. Как звездная пыль попала к ней на подоконник? Кто-то ее туда положил? Кто? Она вспоминает прошлую ночь, когда в припадке пьяной тоски по дому загадала желание. Но она выталкивает эту мысль из головы, как только та появляется. В конце концов, она не эмпирей, и, если бы это желание сбылось, разве она не была бы сейчас дома? Нет, кто-то пытается ее подставить.

– Трис? – неуверенно спрашивает ее Паскаль. Она поворачивается к нему, приподняв брови.

– Ты хочешь знать, моих ли это рук дело? – спрашивает она, и ее голос звучит резче, чем хотелось. Она делает глубокий вдох, заставляя себя хотя бы казаться расслабленной. – Это не я. Не у всех за пределами Селларии есть дар эмпирея. Лишь один из десяти тысяч или около того обладает такой силой. Даже будь я еретиком – а я им не являюсь, – уверяю тебя, у меня совершенно нет способностей к магии.

Паскаль кивает и выходит из комнаты, чтобы принести ей воды. Когда Беатрис звонит в колокольчик и слуги приходят, чтобы помочь ей одеться, она не может перестать думать о словах, которые сказала вчера вечером.

«Хотела бы я оказаться дома». Пустые слова и, по сути своей, выражение тоски, а не призыв к магии. Вот и все. Это были только слова, просто глупое, лишенное волшебства желание. И да, она вообразила себя дома, на мгновение почувствовала, что все реально, но, конечно же, это был бренди. Ничего больше.

Но сколько бы раз она ни говорила себе это, скрученный узел в ее животе не собирался развязываться.

Тронный зал так сильно забит придворными, что гвардейцам, сопровождающим Беатрис и Паскаля, приходится пробиваться сквозь толпу, чтобы расчистить путь. Удушающий жар, вызванный таким количеством тел, втиснутых в такое маленькое пространство, усиливает тошноту Беатрис, и ей приходится заставлять себя делать глубокие, успокаивающие вдохи, чтобы угомонить желудок.

«Я никогда больше не прикоснусь и к капле алкоголя», – говорит она себе, но стоит лишь подумать об этих словах, как она понимает, что это ложь. Она знает, насколько серьезно Селлария относится к обвинениям в колдовстве, а также знает, что паранойя короля Чезаре становится все сильнее, поэтому, если она выживет и не окажется привязанной к столбу, то отпразднует это целой бутылкой вина.

По крайней мере, она знает, как скрыть свое плохое самочувствие, так как в Бессемии делала это достаточно часто, когда мать вызывала ее и сестер в какой-то нечестивый час для того или иного урока, – казалось, она всегда знала, в какие ночи Беатрис выпивала слишком много.

После того, как горничные помогли ей одеться, Беатрис удалось несколько минут в одиночестве покопаться в своей косметичке. Она нанесла немного тонирующего крема под глаза, добавила румян на щеки и присыпала все лицо пудрой. Она даже добавила пару капель себе в глаза, хотя использовала их перед сном, как всегда.

«Это не повредит», – говорит она себе теперь. Если ей предстоит предстать перед королем по обвинению в том, что она эмпирея, она не собирается рисковать своими серебряными глазами.

Когда они добираются до передней части комнаты, Беатрис видит короля Чезаре, сидящего на троне, подперев голову рукой. Он напоминает ей скучающего ребенка. Увидев их, он слегка приподнимается и машет рукой за своей спиной.

Николо выходит вперед с чашей красного вина на подносе и предлагает его королю, который делает большой глоток, а затем возвращает чашу на поднос. Николо, должно быть, виночерпий короля – в Бессемии это работа прислуги, но не в Селларии. Беатрис вспоминает одно из посланий, полученных ею и ее матерью от селларианских шпионов: король Чезаре всегда находится рядом со своим кубком с вином, а его виночерпии – одни из самых трудолюбивых дворян в стране. После недолгой службы они получают достойное вознаграждение в виде места в его совете, поместья, а иногда и собственного титула. Однако большинство молодых лордов живут недостаточно долго, чтобы пожинать плоды.

Беатрис хранит эту информацию в голове и надеется, что у нее будет шанс использовать ее.

– Ваше Величество, – она делает низкий реверанс, а затем выпрямляется, сверкая ему лучезарной улыбкой, словно не дрожит всем телом в своих атласных туфельках. Рядом с ней Паскаль повторяет ее слова и исполняет свой поклон.

– Я так понимаю, сегодня утром были проблемы с прислугой? – спрашивает она, наклоняя голову. – Уверяю вас, мы с принцем Паскалем поможем всем, чем сможем.

Выражение лица короля Чезаре не меняется. Его взгляд скользит налево, где в окружении стражников стоит девушка не старше четырнадцати лет. Ее запястья скованы железными наручниками. Она не плачет, но Беатрис подозревает, что это только из-за того, что у нее не осталось слез: ее лицо красное, а глаза налиты кровью.

– Эта служанка утверждает, что сегодня утром нашла на вашем подоконнике звездную пыль, – говорит король Чезаре безразличным голосом, хотя его глаза горят злобой. – Я хотел бы знать, как она туда попала.

– Как и я, Ваше Величество, – говорит Беатрис, отрывая взгляд от служанки и переводя его на короля Чезаре. Она делает вид, что колеблется, а затем прикусывает губу, как будто обдумывает свои следующие слова, хотя на самом деле повторяла эту речь в голове все то время, пока одевалась и шла сюда. – Хотя у меня есть подозрения. Я должна признаться… – она замолкает, тяжело вздыхая.

– О? – король Чезаре садится прямее. – Вы хотите признаться в чем-то, принцесса Беатрис? Я понимаю, что раз вы приехали из такой страны, как Бессемия, тебе может быть трудно познакомиться с нашими обычаями. Признайтесь, и я проявлю милосердие.

Он даже не пытается сделать слова убедительными. Без сомнения, он считает, что милосердие будет заключаться в том, чтобы смотреть, как она горит.

– Ваше Величество, – снова заговаривает Беатрис. – Я уверена, что вам также кажется странным, что эта звездная пыль просто появилась на моем подоконнике вот так, всего через неделю после того, как я приехала. Знаю, что многие при вашем дворе не одобряют наш с Паскалем брак и считают, что на мне такое же пятно язычества, как на моей матери и сестрах. Я надеялась, что со временем смогу доказать их неправоту. Но я просто не могу поверить, что кто-то так отчаянно пытался избавиться от меня, что готов был сам добыть звездную пыль и подсыпать ее на мой подоконник. Я просто не могу в это поверить.

– Это… непостижимо, – говорит король Чезаре.

– И все же я должна полагать, что это правда, – продолжает Беатрис, снова драматично вздыхая. – Какой была бы альтернатива, Ваше Величество? Что я коварная эмпирея, прибывшая к вашему двору и вышедшая замуж за вашего сына и наследника, чтобы разрушить Селларию звездной пылью и желаниями?

Она звучно и громко смеется, и несколько придворных присоединяются к ней, хотя остальные продолжают пристально вглядываться в девушку. Даже король улыбается, хотя его улыбка мимолетна.

– Конечно, вы не можете думать, что это так. Будь я эмпиреей, разве вы не думаете, что я придумала бы что-нибудь получше, чем оставлять звездную пыль там, где ее можно найти? Нет, я считаю, что она была подброшена, чтобы навлечь на меня подозрения.

Теперь Беатрис выглядит израненной, ее нижняя губа дрожит. Она поднимает глаза вверх, словно едва сдерживает слезы.

– Мне больно, Ваше Величество, что при вашем дворе есть те, кто ненавидит меня так сильно, что готовы нарушить ваши законы.

Она быстро моргает, позволяя паре искусно вызванных слез скользить по ее щекам.

«Слезы – это оружие, – любит говорить мать Беатрис. – Но с ними нужно обращаться осторожно: слишком много – и ты в истерике, слишком мало – и тебя не заметят. Но правильное количество… правильное количество заставит мужчину чувствовать себя так неловко, что он сделает все необходимое, лишь бы ты перестала плакать».

Беатрис, кажется, достигла правильного баланса. Король Чезаре с трона оглядывает зал. Он снова машет рукой, подзывая виночерпия, и Николо выходит вперед, чтобы предложить ему чашу, но на этот раз глаза юноши встречаются с глазами Беатрис. Она замечает, что его не смущают ее слезы, – он смотрит на нее оценивающе, затем одаривает ее легкой улыбкой, забирает королевскую чашу и отступает за трон.

– Принцесса Беатрис, – говорит король Чезаре, наклоняясь вперед. – Я надеюсь, что вы примете мои извинения, а также извинения двора. Если вы чувствуете, что столкнулись с плохим обращением… я уверен, что никто не имел такого намерения. Если вы и дальше будете так себя чувствовать, я прошу вас, расскажите мне о своих проблемах, чтобы я смог с ними справиться, – добавляет он, прежде чем окинуть взглядом толпу. – Принцесса Беатрис – моя семья. Если я узнаю, что кто-то плохо с ней обращается, то расправлюсь с ним быстро и жестко.

– Да, Ваше Величество, – почти в унисон бормочут собравшиеся.

Беатрис слегка озадачена его реакцией. Конечно, она надеялась, что ей поверят, но той скорости, с которой король Чезаре перешел от готовности судить ее за колдовство до угроз своему двору от ее имени, достаточно, чтобы ее удивить.

– Спасибо, Ваше Величество, – благодарит Беатрис, делая низкий реверанс. Когда она снова встает, то видит служанку, которая все еще стоит в кандалах между стражниками. Глаза короля Чезаре следят за ее взглядом.

– Не бойся, принцесса Беатрис, ее отправят в темницу ждать следующего Дня сожжения. Мы здесь не терпим еретиков.

– Пожалуйста, Ваше Величество! – кричит девушка. – Пожалуйста, я даже не знала, что это такое! Я только убрала пыль в карман, потому что подумала, что она красивая!

Король Чезаре игнорирует ее, не сводя глаз с Беатрис, которая старается не дать проявиться своему сочувствию к девушке. Пускай сильнее всего ей сейчас хочется просить короля Чезаре проявить к ней милосердие, но Беатрис слышала достаточно историй от шпионов своей матери, чтобы знать, что это приведет лишь к тому, что она будет гореть рядом с горничной. Паскаль, должно быть, чувствует ее колебание, потому что шагает вперед и кладет руку ей на спину.

– Спасибо, отец, – говорит он, снова кланяясь королю. – Я надеюсь, что тот, кто подставил мою жену, скоро будет найден и его постигнет та же участь.

Король Чезаре кивает, но он уже отвлечен и требует еще вина, а стражники утаскивают плачущую служанку. Беатрис отмечает, что ей слезы не помогают.

Паскаль берет Беатрис под руку и выводит из тронного зала, и она чувствует, как его рука дрожит. Он ведет ее по переполненному коридору за угол, в уже пустой коридор. Как только они остаются одни, Беатрис отпускает его и сгибается пополам. Ее тошнит, но она знает, что ее не вырвет. Однако тошнота не утихает, даже когда она заставляет себя глубоко дышать. Несмотря на все это, Беатрис чувствует, как рука Паскаля успокаивающе гладит ее спину.

– Все в порядке, – говорит он, и ему, кажется, неловко от такого проявления заботы.

– Ничего подобного, – выпрямляется Беатрис. Она не может перестать трястись. – Я думала, что он собрался убить меня, отчасти даже была в этом уверена.

Она ждет, что он успокоит ее, скажет, что ей никогда не угрожала опасность, но он этого не делает.

– Я тоже, – мягко признается он.

– И эта девушка! – она старается говорить шепотом на случай, если кто-нибудь пройдет мимо. – Она умрет из-за того, что подобрала немного блестящей пыли.

Паскаль кивает, глядя в сторону.

– Она не первая и не последняя. Буквально в прошлом месяце был мальчик, сын моего бывшего учителя, которому едва исполнилось двенадцать. Его казнили за то, что один из его друзей сказал, будто он говорил о звездной пыли. Все, что потребовалось для его смерти, – слова ребенка. Они убили и его отца, потому что он дал мальчику книгу на эту тему.

Беатрис снова тошнит. Она знала о нетерпимости Селларии к магии, о нравах короля Чезаре. Но одно дело – слушать сплетни и читать отчеты, а другое – испытать это самой.

– А ты?.. – начинает Паскаль, но затем умолкает. – Беатрис, ты знаешь мой секрет. Если у тебя тоже есть секрет, надеюсь, ты понимаешь, что я его защищу.

Беатрис почти готова рассмеяться при одной только мысли об этом. У нее так много секретов, но ни один из них не касается того, что он имеет в виду. Она не эмпирея, а просто шпион и саботажник, посланный, чтобы разрушить эту страну. Однако на секунду она задается вопросом, а не сможет ли он защитить и эту тайну, – он явно не любит своего отца и не одобряет, как тот правит Селларией. И, если оставить в стороне сложные чувства Беатрис к собственной матери, она не может отрицать, что императрица была бы намного лучшим правителем, чем Чезаре. Когда Селлария станет ее владением, больше не будет Дней сожжения, не будет больше детей, арестованных за ересь, не нужно будет ходить по тонкому льду в попытках умилостивить безумного короля. Возможно, если она все это расскажет Паскалю, он ее поддержит.

Она вытряхивает эту мысль из головы. Нет. Ей не нужно, чтобы он соглашался. Ей нужно сделать то, для чего ее сюда послали, чтобы она могла вернуться домой как можно скорее.

Словно вызванный ее мыслями, в коридор заходит мужчина с настороженным выражением лица, которое она сразу узнает по наброскам.

– Прошу прощения, Ваши Высочества, – кланяется лорд Савель. – Надеюсь, я вас не прерываю. Я лишь хотел узнать, все ли в порядке. Для вас это было настоящим испытанием.

Беатрис заставляет себя улыбнуться и вытереть глаза на случай, если в них остались слезы.

– Спасибо, это очень любезно, – говорит она, делая вид, что не знает, кто он. – Не думаю, что мы встречались, сэр.

– Трис, это лорд Савель, посол Темарина. Лорд Савель, моя жена, принцесса Беатрис, – представляет их Паскаль.

Лорд Савель снова кланяется.

– Приятно познакомиться.

– Мне тоже приятно, лорд Савель, – говорит Беатрис с, должно быть, ее первой искренней улыбкой за день. – Прошу прощения за то, что потеряла самообладание…

– Не нужно извиняться, принцесса, – говорит лорд Савель, отмахиваясь от ее слов. – Я нахожусь при селларианском дворе уже два десятилетия и лучше всех понимаю, как сильно… могут шокировать определенные обычаи. Вот почему я хотел выразить свое сочувствие. – Он делает паузу. – Еще у меня есть известия о вашей сестре. Леди Жизелла сказала, что вы ждете новостей.

– Софи? – спрашивает Беатрис, и ее сердце начинает стучать быстрее. – Она в порядке?

– Вышла замуж, – отвечает он. – Думаю, за день до вас. Мне сказали, что они с королем Леопольдом словно сошли со страниц любовной истории.

Беатрис улыбается, хотя в душе надеется, что Софрония держит себя в руках. И все же, если ее сестра смогла стать хоть немного счастливой, она этого заслуживает.

– Я очень рада это слышать. – Она делает паузу, как будто ей только что пришла в голову идея. – Прошу вас, вы должны присоединиться к нам за ужином в ближайшее время, чтобы мы с Паскалем могли выразить нашу благодарность.

Лорд Савель снова кланяется.

– Я буду польщен, Ваше Высочество.

«Возможно, – думает Беатрис с торжествующим трепетом, – дом все-таки не так уж и далеко».

Дафна

Послание от Клионы приходит незадолго до полуночи на следующий день после их похода по магазинам. Трепещущая на легком ветру записка привязана к открытому окну черной лентой. Поскольку спальня Дафны находится на третьем этаже, кто бы ее ни принес, ему пришлось незаметно залезть по стенам дворца. Даже по меркам Дафны это весьма впечатляюще. Короткое сообщение написано торопливым, но изящным почерком.

Укради брачный контракт. Он хранится в кабинете короля, но ты сказала, что это не проблема.

Она не удивлена, что Клиона хочет увидеть брачный контракт. После того, как Дафна сказала ей, что король Варфоломей и императрица объединяют страны, Клиона, конечно, требует доказательств. Доказательств не существует – официального соглашения нет, потому что король никогда не присоединит свою страну к Бессемии добровольно. Но Дафна может легко это исправить. Возможно, она не так хороша в подделках, как Софрония, но уверена, что справится.

Она натягивает на ночную рубашку халат и засовывает письмо в карман.

Когда она выходит в пустой коридор со свечой в руках и тихо закрывает за собой дверь, по ее спине пробегает дрожь. Как бы ни было опасно вести двойную игру и преследовать две цели, она не может отрицать, что отчасти ей нравится этот риск.

Через неделю после смерти Киллиана дворец снова ожил, поэтому она должна быть более осторожной, чем в свой прошлый тайный поход. Слуги всю ночь на ногах, они будут разводить огонь и убираться. В коридорах возле кухни будет особенно шумно.

Подойдя к двери кабинета, она ставит свечу, выдергивает из волос шпильки и приступает к работе. Теперь, когда она один раз уже взломала этот замок, второй раз все получается намного быстрее, и всего через несколько секунд она толкает дверь кабинета и проскальзывает внутрь.

Она направляется прямо к столу и начинает рыться в ящиках в поисках брачного контракта. Найдя его, садится за стол короля Варфоломея и берет из чернильницы его перо, а свободной рукой листает контракт до конца.

Это соглашение заключено по доброй воле в интересах Фрива и Бессемии.

Дафне достаточно легко заменить эту точку запятой. Она изучает почерк на всех листах, обращая внимание на четкий, ничем не украшенный шрифт, легко читаемый и легкий для повторения, но с несколькими маркерами, которые его отличают. То, как буквы «а» и «о» слегка наклонены, как черта пересекает буквы «з» и «в» немного ниже, чем у большинства людей, и небольшой изгиб у заглавной буквы «Б». Когда она наполняется уверенностью, что сможет повторить почерк, то делает глубокий, спокойный вдох и начинает.

Это соглашение заключено по доброй воле в интересах Фрива и Бессемии, а также единой страны, которую они однажды сформируют и которой будут править принц Байр и принцесса Дафна после смерти короля Варфоломея и императрицы Маргаро.

Трудно втиснуть пару лишних строк над местом, где мать Дафны и король Варфоломей поставили свои печати и оставили свои подписи, но когда Дафна кладет перо в горшочек и садится, чтобы просмотреть документ, все выглядит нормально.

В ожидании, пока высохнут чернила, она думает о приказе Клионы украсть контракт. Что, если король заметит его пропажу? Это повод для беспокойства, но не для Дафны – если король заметит, он не будет винить ее, так какое это имеет значение? Ее долг будет выполнен.

В коридоре раздаются шаги, и Дафна на мгновение замирает, а затем начинает стремительно двигаться. Она касается чернил и обнаруживает, что они высохли, поэтому сворачивает контракт с посланием Клионы, кладет его в карман и задувает свечу, оставляя кабинет в темноте.

Шаги становятся все громче и громче – сапоги. Тяжелые. Гвардеец? Шаги звучат достаточно упорядоченно, равномерно, ритмично. В голове у нее крутятся отговорки, причины ее присутствия в королевском кабинете, но все они звучат подозрительно даже для ее собственных ушей.

Когда шаги уже не могут стать громче, они следуют мимо кабинета и затихают дальше по коридору. Дафна выдыхает и прижимается к столу. Она ждет, пока шаги не стихнут полностью, а затем медленно идет к двери и проскальзывает обратно коридор. Но как только она закрывает дверь, шаги снова возвращаются. Ее пальцы возятся со шпильками, но нет времени снова запирать дверь. Когда шаги заворачивают за угол, она поспешно засовывает шпильки обратно в пучок.

– Привет? – зовет голос в темноте.

Знакомый голос.

– Байр? – шепчет она.

Звук чиркнувшей спички, затем пламя. Он зажигает свечу, которая освещает растерянное лицо. Его длинные каштановые волосы более растрепаны, чем обычно, и он отчаянно нуждается в расческе, но ему это даже идет.

– Дафна, – произносит он ее имя так, как всегда: будто одно только приветствие уже истощило его. – Что ты?..

Он замолкает, глядя на дверь позади нее. Морщинка на его лбу становится глубже.

– Я пыталась найти кухню, мне нужен стакан воды, – говорит она ему прежде, чем его мысли могут пойти дальше. Она закусывает губу, демонстрируя наивность в лучшем виде. – Я подумала, что, может быть, эта дверь ведет в коридор, но это похоже на какой-то кабинет. Этот дворец до сих пор остается лабиринтом, и в темноте почти ничего не разглядеть.

Дафна поднимает погасшую свечу и пожимает плечами.

– Она погасла несколько минут назад.

Байр тянется за ее спину, пытаясь открыть дверь в кабинет короля. Она легко поддается и распахивается.

– Здесь должно быть заперто, – говорит он больше себе, чем ей. На мгновение ее сердце замирает, но затем он качает головой. – Полагаю, в последнее время весь дворец слегка не в себе.

– Как прошла охота? – спрашивает она его, надеясь отвлечь внимание от незапертой двери. Последние два дня его не было, он охотился с главами горных кланов с того дня, как они с Клионой ходили за покупками.

Он хмурится и пожимает плечами.

– Достаточно хорошо. Мы охотились, поймали несколько оленей, даже кабана.

– Но ты был там не ради охоты, – говорит она. – Как сложились отношения с остальными?

– Почему тебя это волнует? – спрашивает он, хотя напряжение в его челюсти выдает ответ.

Дафна моргает. Почему она так обеспокоена? Она полагает, что после свадьбы они останутся вместе, и воображает, что, как только ее мать покинет трон, сама будет управлять, а он… а он что будет делать? Ей, кажется, все равно. Но он будет ее мужем, так что, возможно, ей стоит об этом задуматься.

– Потому что сама цель поездки заключалась в том, чтобы они увидели в тебе наследного принца, а не королевского бастарда. Но, видимо, ничего не вышло. – Пристально глядя на него, она делает паузу. – Нравится тебе это или нет, но ты принц.

– Никто меня им не видит, – он качает головой.

– Потому что ты сам не видишь себя им. Моя мать была дочерью портного и любовницей императора. Ее тоже никто не хотел видеть правительницей, но она не оставила им выбора.

Какое-то время он ничего не говорит, но затем кивает на коридор, обратно в том направлении, откуда она пришла.

– Это там.

Она смотрит в темный коридор, затем снова на него.

– Что? – спрашивает она.

Его брови приподнимаются.

– Кухня. Я думал, ты хочешь пить.

– Так и есть, – быстро отвечает она. – Да. Просто отвлеклась.

Дафна направляется в указанном направлении, и Байр идет рядом с ней. Хотя и не признает этого, но она благодарна за свечу, которую он несет.

– Знаешь, вообще-то есть звонок, – говорит он. – Если что-то понадобится, ты можете позвонить.

– Я так и сделала, – лжет она. – Никто не пришел.

Он, кажется, верит в это, и они молча идут на кухню.

– Оставайся здесь, – говорит он ей, когда они уже около двери. – Меня они знают, но вид принцессы в такой час заставит их волноваться.

Она кивает.

– Спасибо.

Он замолкает на секунду, неуверенно глядя на нее.

– Что-нибудь еще? – спрашивает он. – Сыр с трюфелями или пирожные с сахарной пудрой?

Икру?

– Вообще-то я нахожу икру безвкусной, – говорит она с вежливой улыбкой. – Воды будет достаточно.

– Уверена, что не хочешь, чтобы в ней была жемчужная пудра? – продолжает он, явно наслаждаясь. – Я слышал, твоя мама заваривает жемчуг в чае, чтобы придать ему блеск.

– Жемчуг не растворяется, – говорит Дафна прежде, чем успевает успокоиться. – Хотя, по правде говоря, при правильных обстоятельствах он растворяется в уксусе. Это весьма эффективно, если новой королеве, обедающей с иностранными высокопоставленными лицами, которые пытаются подорвать ее авторитет, необходимо продемонстрировать силу и богатство. Возможно, тебе это тоже пригодится.

Это стирает ухмылку с его лица, и он, не говоря ни слова, ныряет в кухню. Когда через мгновение он появляется, то сжимает в руке бокал с водой.

– Ты сможешь найти дорогу назад? – спрашивает он.

Она кивает, берет у него бокал и, не говоря ни слова, уходит.

Оказавшись одна у себя в комнате, Дафна достает из кармана свернутый брачный контракт. Она подходит к окну и открывает его, оставляя документ на подоконнике в том же месте, где было письмо, затем сбрасывает халат и, наконец, забирается в кровать.

Она так измотана, что должна быстро заснуть, но вместо этого ее мысли крутятся вокруг разговора с Байром. Дафна говорит себе, что достигла своей цели, она отвлекла его, и он не догадывается, что она на самом деле делала в кабинете короля, но ей не нужно было его поучать. Что двор думает о Байре, ее не волнует. Фрив ее не беспокоит. Ее забота – пережить свадьбу, украсть королевскую печать и сделать все, что требует от нее мать. Было бы лучше, если бы она понравилась Байру, но вряд ли это произойдет, если будет ему грубить.

Так почему она это сделала?

Дафна засыпает прежде, чем приходит к ответу.

Она просыпается на рассвете от сквозняка, идущего из открытого окна, хотя знает, что закрыла это окно накануне вечером и на всякий случай его заперла. Но теперь оно открыто, и на ее туалетном столике лежит еще одна записка и небольшой флакон с мерцающей пудрой.

Звездная пыль.

Дафна вылезает из постели, подходит к туалетному столику, берет флакон и вертит его в руках. Затем ставит его обратно, берет письмо, быстро разворачивает и просматривает. Всего четыре слова, но ощущение такое, словно ей на живот опустили свинцовую гирю.

Отличная работа. Скоро будет еще.

Софрония

Софрония не может заснуть. Стоящая высоко в небе луна светит в окно ее спальни и превращает позолоченную мебель в серебряную и призрачную. Ей кажется, что это уместно, потому что последние несколько дней она чувствовала себя скорее призраком, чем девушкой. С тех пор, как она поймала вдовствующую королеву вместе с сэром Диаполио, Евгения стала ее избегать. Больше не было приглашений на чай, прогулок по саду и сплетен. Когда они вынуждены находиться в одной комнате на банкетах или балах, Евгения даже не смотрит в ее сторону. И это в целом неплохо, потому что после прочтения письма, написанного братом вдовствующей королевы, девушка и сама не хочет с ней сталкиваться. Те слова до сих пор не дают ей покоя.

Моя дорогая сестра,

Я рад новостям из твоего последнего письма так же сильно, как буду рад тебе, когда ты вернешься домой, в Селларию. Мы уже почти готовы. Думаю, мы могли бы атаковать Темарин хоть завтра и выйти победителями еще до весны, и я хотел бы закончить с этим как можно быстрее. Но боюсь, что защита Темарина все еще слишком сильна, чтобы так легко пасть. Еще немного работы с твоей стороны, и она должна будет рассыпаться при малейшем ветре.

Пусть звезды благословляют и направляют тебя.

Чезаре

Софрония знает, что опасно действовать из расчета, что письмо настоящее. Ее мать всегда подчеркивала важность проверки любой полученной информации и достоверности ее источника. Софрония не доверяет сэру Диаполио, поэтому не уверена, что может доверять письму, каким бы ужасным оно ни было.

Но сэр Диаполио был прав в одном: она может проверить его достоверность, однако важно, чтобы она сделала это, не вызвав никаких подозрений. А если королева из чужой страны, которая пробыла на троне меньше, чем одну луну, потребует показать ей оборонные бюджеты, это определенно вызовет подозрения.

Последние два дня она пыталась получить информацию о тратах дворца более осторожными путями, но каждый раз, когда затрагивала тему денег на любом из своих обедов, чаев или ужинов, дворяне быстро меняли тему. Она не могла больше пытаться добыть информацию, не вызвав подозрений, поэтому была вынуждена оставить эти попытки.

Софрония перекатывается в постели, чтобы посмотреть на Лео, который, закинув одну руку за голову, крепко спит на спине. Во сне он выглядит как мальчик, которым она его считала, тот, которого она представляла, когда писала ему письма. Он выглядит открытым, добрым и мягким. Предательство его матери – если это правда – убьет его.

«Нельзя одновременно быть мягкосердным и носить корону, – неоднократно повторяла ей мать, когда Софрония во время уроков выражала какие-либо моральные опасения. – Или будешь раздавлен ее весом».

В этом есть доля правды. Не только для ее матери, или Леопольда, или королевы Евгении, но и для Софронии тоже. Она чувствует, как черствеет. Возможно, ее мать в конце концов была права: чтобы обладать властью, нужно быть грубым и готовым пролить кровь.

Она отворачивается от Леопольда и закрывает глаза, зная, что не уснет сегодня. Это случается время от времени, когда у нее в голове накапливается слишком много мыслей и она не готова променять их на сновидения. Дома, в Бессемии, она иногда спускалась на кухню, где кондитер мадам Девоне вставала задолго до рассвета, смешивая, скручивая и выпекая свои творения. Она с готовностью заставляла любознательную принцессу работать, научила ее складывать тесто так, чтобы торт оставался легким, и добавлять масло между слоями теста. Монотонные, повторяющиеся действия всегда помогали успокоить разум.

Жалко, что она не может сделать этого сейчас, думает Софрония, но затем возражает самой себе. Почему она не может сделать этого сейчас? Она королева Темарина, и единственный человек, который превосходит ее по рангу, крепко спит рядом с ней. Да и даже если бы Леопольд не спал, он определенно не сказал бы ей «нет».

Софрония встает с постели, обнаруживает, что ее халат висит в шкафу, и завязывает его поверх ночной рубашки, а затем выскальзывает из комнаты в коридор.

Странно снова оказаться на кухне, да еще и на чужой. Она хорошо знала кухню бессемианского дворца. Знала, где хранятся зерна, насколько свежие яйца, что печь своевольна и всегда нагревается на несколько градусов больше, чем должна. Эта кухня – отдельная, незнакомая страна, и нужно время, чтобы познакомиться с ландшафтом. Время как раз где-то между уходом ночной прислуги и прибытием утренней, поэтому на кухне довольно тихо. Единственные люди вокруг – несколько уборщиц.

Когда она спрашивает одну из них, не будет ли она мешать, если займет угол, служанка смотрит на нее широко раскрытыми глазами и вместо ответа выдает неуклюжий реверанс, который Софрония принимает за согласие.

Едва ей удается собрать ингредиенты, как появляется Виоли, все еще одетая в собственную ночную рубашку. Ее светлые волосы заплетены в одну длинную, перекинутую через плечо косу. Софрония ни капли не удивляется ее прибытию. В ту секунду, как только она пришла на кухню, одна из служанок наверняка поспешила найти ее личную прислугу. Хорошо, что они нашли Виоли, потому что, если Софрония все сделает правильно, она может быть полезна.

– Как ты относишься к торту? – спрашивает Софрония.

Виоли моргает уставшими глазами.

– Сейчас три часа ночи, Ваше Величество, – отвечает она. – Думаю, еще слишком рано для торта, ну, или уже поздно.

– Не говори глупостей. До того, как все будет готово, пройдет несколько часов, – Софрония начинает отмерять муку из мешка, который лишь вдвое ниже ее. – Торт на завтрак.

Виоли обдумывает вопрос, наклоняясь вперед и опираясь локтями о кухонную стойку.

– В таком случае я за торт. Есть какая-то конкретная причина для этого приключения?

Софрония пожимает плечами.

– Разве мне нельзя? – спрашивает она так, словно ей бросили вызов.

– Против этого нет никаких правил, хотя, возможно, это потому, что королева никогда раньше не ступала на эту кухню, – говорит Виоли. – Чем я могу помочь?

Софрония просит Виоли разбить яйца и налить молоко, и наступает непринужденная тишина. Когда Софрония начинает просеивать, взбивать и смешивать все вместе в густое тесто, ее разум успокаивается настолько, что она составляет план.

– Как долго ты в Темарине, Виоли? – спрашивает она.

Виоли, кажется, несколько удивляет этот внезапный вопрос.

– Уже год, Ваше Величество. Я нашла временную работу на кухне, а потом меня наняла герцогиня Бруна, как раз перед кончиной короля Карлайла.

– Так ты все время провела во дворце? – спрашивает Софрония.

– Я бегала по делам в Кавелле, но да, я живу во дворце с тех пор, как приехала.

– Тем не менее, ты видела Темарин больше, чем я, – Софрония качет головой. – Могу я признаться кое в чем, Виоли? – спрашивает она, понижая голос. Это одна из любимых уловок ее матери для сбора информации – раскрыть секрет, но не настоящий, а что-то, что создает иллюзию уязвимости. – Я беспокоюсь за Темарин. Люди кажутся недовольными. Не во дворце, а в городе. И, держу пари, в остальной части страны. Насколько я поняла, они голодны, а все, что мы делаем, – это увеличиваем им налоги. Последний раз, насколько я знаю, их подняли вдвое.

Виоли моргает, выглядя удивленной откровенностью Софронии.

– Да, – подтверждает она. – Думаю, это так.

Софрония качает головой, как будто пытается избавиться от этих неприятных мыслей, а затем продолжает:

– Я слышала об этом еще до своего приезда, но, насколько могу судить, во дворце не произошло никаких изменений: королевская семья и семьи дворян поцветают, как никогда. Я посмотрела счет за свой новый гардероб. Он стоил двадцать тысяч астр, не считая обуви и украшений. И, если судить по подаркам, которые были присланы на нашу с Леопольдом свадьбу, остальные дворяне тоже не бедствуют. Даже те, кого я считала должниками.

Виоли ничего не говорит, но в этом нет необходимости. Софрония видит, что она тоже обеспокоена.

– Бессемия тоже не идеальна, и я знаю, что бедняки там тоже страдают, но… – Софрония замолкает, качая головой.

– Если позволите, Ваше Величество, – говорит Виоли. – Вы помните… пять лет назад? Бессемия столкнулась с суровой зимой, за которой последовала жестокая засуха. Урожая почти не было.

Софрония кивает. В то время ей было одиннадцать – достаточно, чтобы участвовать в заседаниях совета матери. И невозможно было забыть, как Найджелус использовал свою силу, чтобы положить конец засухе.

– Последствия засухи затронули всю страну. Никто не тратил деньги, а значит, никто и не зарабатывал, – говорит Софрония.

– Я недостаточно знаю о текущей ситуации, – говорит Виоли. – Но полагаю, что здесь происходит нечто похожее. Такое случается. Экономика растет и падает. Экономика Бессемии снова поднялась, она процветает. И уверена, что Темарин тоже возродится.

Софрония обдумывает это, разливая тесто в две подготовленные сковороды. Возможно, Виоли и права, но, если верить письму, здесь происходит что-то более зловещее. Софрония смотрит на большие часы, висящие над плитой. Уже почти рассвет, а это значит, что весь дворец скоро проснется.

– Мы снизили налоги, – говорит Софрония, возвращая разговор в намеченное ей русло.

Виоли недоуменно смотрит на нее.

– Простите?

– В Бессемии, – поясняет Софрония, вспоминая, как она и ее сестры присутствовали на этих собраниях, как Беатрис было до смерти скучно, а Дафна больше сосредотачивалась на том, чтобы говорить то, что нужно, чтобы произвести впечатление на императрицу, чем на том, чтобы слушать. Софрония, однако, была очарована и читала о предлагаемых сокращениях бюджета дворца и новых налоговых законах, пока не запоминала их наизусть.

– Моя мать приказала снизить налоги. Также она использовала деньги из королевской казны, чтобы создать фонд помощи тем, кто из-за потери работы или по другим причинам не мог оплачивать предметы первой необходимости. Она обязала каждую дворянскую семью поступать так же. Им это не понравилось – они уже отказались от значительной части дохода, полученного от налогов, которые их поместья брали с деревень, – но она заставила их. Я вспоминаю день рождения своих сестер и свой день рождения в том году: вместо обычного тщательно продуманного бала мы устроили небольшое чаепитие. Моя мать сказала, что если Бессемия страдает, то страдаем все мы.

Виоли смотрит на Софронию, и ее глаза светятся пониманием.

– И Бессемия оправилась, – говорит она. – К следующему году почти все вернулось в норму.

Софрония кивает.

– Мне любопытно, Виоли, предпринимались ли аналогичные меры в Темарине. Но, похоже, никто из тех, с кем я разговаривала, почти ничего не знает о налогах или бюджете.

Виоли неуверенно закусывает губу.

– Вы просите меня найти эти документы? – спрашивает она.

Софрония улыбается.

– Мы обе чужие здесь, Виоли. Но теперь это наш дом, и я думаю, мы обе хотим для него самого лучшего.

Софрония не дала прямых указаний, но она знает, что Виоли ее поняла.

– Я посмотрю, что могу сделать.

– Отлично, – Софрония выпрямляется. – Королева Евгения сказала мне, что ей нравится вставать до восхода солнца, чтобы больше успеть за день. Не могла бы ты отправить ей приглашение позавтракать со мной в моей гостиной?

– Приглашения будет достаточно? – спрашивает Виоли, поднимая брови. Очевидно, то, что Евгения избегает Софронию, не осталось незамеченным.

Софрония поджимает губы.

– Это может звучать как приглашение, но убедись, чтобы она поняла, что это приказ. От ее королевы.

Софрония и Евгения сидят друг напротив друга в гостиной Софронии, на круглом столе между ними стоят чашки с горячим кофе и кусочки торта. Ни одна из них не заговорила с тех пор, как Евгения пришла десять минут назад, хотя обе допили свои первые чашки кофе и съели уже половину торта. Софрония встречает взгляд Евгении и одаривает ее безмятежной улыбкой, которая, кажется, только еще больше сбивает женщину с толку.

Наконец, Евгения сдается и нарушает молчание.

– Этот торт божественен, не правда ли? – она пытается придать голосу светский тон, который мог бы обмануть кого-нибудь другого, но Софрония слышит напряжение. – Повар, должно быть, пробует новый рецепт. Это корица, как думаешь?

– Корица и черника, да, – отвечает Софрония, когда слуга выходит вперед со свежим кофе, чтобы снова наполнить их чашки. Она добавляет к своему кубик сахара, а Евгения пьет его чистым. – На самом деле его испекла я, – добавляет Софрония.

Она ожидает, что Евгения будет удивлена, но та лишь приподнимает бровь.

– У каждой королевы есть свои хобби, – говорит она, пожимая плечами. – Я предпочитаю садоводство.

– Среди прочего, – говорит Софрония легким голосом.

Глаза Евгении сужаются, и она опускает вилку.

– Ты видела не то, о чем подумала, Софрония, – твердо произносит она.

– Было довольно темно, – соглашается Софрония. – Может, мне стоит рассказать Леопольду о том, что, как мне кажется, я видела – и слышала, – и спросить его мнение о том, что это означает?

– А, – Евгения откидывается на спинку кресла и настороженно смотрит на Софронию. – Итак, вот где мы оказались.

Софрония чувствует укол вины. Она не возражает против того, чтобы у Евгении был любовник: звезды знают, что у ее матери их было полно. Но если Софрония собирается обрести власть над Темарином, Евгении придется отказаться от своей. И если Евгения действительно замышляет с братом заговор с целью захватить Темарин, что ж… она вообще не будет чувствовать себя виноватой.

Софрония улыбается и наклоняется вперед.

– Друзья хранят секреты друг друга, не так ли? А я думаю, что мы друзья.

– Ты как дочь, которой у меня никогда не было, Софрония, – говорит Евгения, отвечая на ее улыбку, хотя за ней скрывается лед. – И я бы не хотела, чтобы какое-то из моих… неправильных решений… плохо отразилось на тебе и Леопольде, если они всплывут.

– О, тебе не стоит об этом беспокоиться, я уверена, что мы справимся, – пожимает плечами Софрония. – Но, как я уже говорила, друзья умеют хранить секреты. А также поддерживают друг друга, так ведь?

– Я полагаю, что так, – медленно говорит Евгения, поднося чашку с кофе к губам, и Софрония замечает, что ее руки слегка дрожат. Странно, какой прилив сил она от этого ощущает. И настораживает то, насколько ей это нравится.

– Леопольд попросил меня участвовать в заседаниях его совета, чтобы поделиться своими мыслями и мнениями о том, как управлять Темарином, – говорит Софрония. – Я надеюсь, что могу рассчитывать на твою поддержку в этих вопросах. Все вместе мы сделаем Темарин как можно лучше. Ты согласна?

Челюсти Евгении сжимаются, но ей удается улыбнуться и коротко кивнуть.

– Замечательно, – сияет Софрония. Она поднимает чашку с кофе и говорит тост: – За Темарин, сильный и процветающий.

Беатрис

Вечером, когда Беатрис и Паскаль должны поужинать с лордом Савелем, она находит Паскаля в постели с зеленым, мокрым от пота лицом. Он вцепился в пустой таз для воды. Беатрис останавливается в дверном проеме и задается вопросом, не перестаралась ли она, добавляя в его послеобеденный чай корень ревеля. Она лишь хотела, чтобы он почувствовал себя слишком больным, чтобы присутствовать на ужине, а не довести его до состояния полусмерти. Но ведь у Беатрис, в отличие от Дафны, никогда не было таланта к ядам.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашивает она, пытаясь не обращать внимания на мучающую вину. Он выглядит несчастным, и все из-за нее. Ей нужно побыть наедине с лордом Савелем, напоминает она себе. Но чувство вины все равно полностью не исчезает.

– Думаю, немного получше, – хрипло говорит Паскаль. – Кажется, последние пятнадцать минут меня ни разу не вырвало, это уже прогресс.

Она испускает легкий вздох облегчения. Если бы она переборщила с корнем, то с течением времени его рвало бы больше, а не меньше.

– Я чувствую себя ужасно из-за того, что оставляю тебя одного на весь вечер. Ты уверен, что не возражаешь, если я пойду на ужин без тебя?

Он отмахивается от ее беспокойства.

– Нет, я знаю, что ты хотела услышать побольше о Темарине и Софронии. Ты не могла бы спросить и о Леопольде? Мы потеряли связь в последние пару лет, но он все же мой кузен.

– Конечно, – говорит Беатрис и закусывает губу. – Может, мне о чем-нибудь попросить слуг? Может, теперь, когда желудок успокоился, поешь хлеба?

Он медленно кивает, хотя при упоминании о еде его руки слегка сжимаются.

– Может быть, через час или около того? Я не хочу забегать вперед.

– Конечно, – отвечает она, задерживаясь у двери. Часть ее хочет утешить его, как он утешал ее после раговора с его отцом в тронном зале, но она не знает, с чего начать. Когда она или ее сестры болели, ее мать всегда держала их в изоляции, не подпускала друг к другу, чтобы болезнь не распространялась. И изоляция обычно была хуже, чем сама болезнь. Следует ли ей подойти к его постели? Потереть ему спину, как делал он? Маленькая, незнакомая часть ее по непонятной для нее причине хочет поцеловать его в лоб. Но вместо того, чтобы не делать что-то из этого, она остается у двери и держится за дверную ручку.

– Поправляйся, – желает она с легкой натянутой улыбкой. – Я скоро вернусь.

Хотя ужин накрывают в малой столовой, которая примыкает к покоям Беатрис и Паскаля, «малая» – это весьма относительное описание. За столом могли бы удобно разместиться не менее дюжины человек, и когда Беатрис заходит, то видит в дальнем конце три стула, и слева от центрального места уже сидит лорд Савель. Увидев, что она входит, он поднимается на ноги и кланяется.

Она ждет, когда его взгляд скользнет по ней, особенно по ее обнаженным плечам и декольте, которые так великолепно демонстрирует ее платье. Беатрис знает, что насыщенный фиолетовый цвет оттеняет ее каштановые волосы, и тщательно применила целый арсенал пудры и кремов, чтобы наилучшим образом украсить черты лица. Но глаза лорда Савеля не задерживаются на ней, и он смотрит совсем не так, как другие мужчины. Видят звезды, она чувствует развратный взгляд короля, следящего за каждым ее движением, даже когда на ней самое скромное платье, и она задается вопросом, почему именно те двое мужчин, которых ей нужно поймать в ловушку, не проявляют к ней ни малейшего интереса?

Что ж, она потерпела неудачу с Паскалем, на этот счет нет никакой надежды, но она отказывается терпеть неудачу и в этот раз.

– Ваше Высочество, – приветствует лорд Савель. – Еще раз спасибо за приглашение.

– Спасибо, что присоединились к нам… – Она делает паузу. – Во всяком случае, ко мне. Боюсь, что принц Паскаль сейчас слегка нездоров, но он сожалеет и просил, чтобы мы поужинали без него.

– Мне жаль это слышать, – говорит лорд Савель. Когда Беатрис садится напротив него, он тоже садится. – Я раньше не был в этой части дворца, здесь потрясающе.

– Не были? – спрашивает Беатрис, хмурясь, как будто она этому удивлена, хотя на самом деле вполне могла предположить такое. Судя по тому, что она слышала, никто при дворе не стремился приглашать к себе лорда Савеля, и королевская семья особенно. Паскаль, кажется, достаточно хорошо к нему относится, но юноша не то чтобы известен своими обедами или вечеринками. Если бы она не предложила этот ужин, ему бы никогда ничего такого не пришло в голову.

– Что ж, я очень рада, что вы нас посетили.

Она жестом показывает слуге, стоящему у двери, принести вино, и когда их бокалы наполняются, она поднимает свой и одаривает Савеля своей самой соблазнительной улыбкой.

– За вас, лорд Савель, – говорит она. – И за начало новой дружбы.

Его щеки краснеют, но он поднимает свой бокал к ее, заставляя звенящее эхо пронестись по тихой комнате.

– Вы льстите мне, Ваше Высочество, но спасибо, – благодарит он и делает глоток вина. – Признаюсь, я был удивлен вашим приглашением.

– О? – спрашивает Беатрис, приподняв бровь. Встречаясь с ним взглядом, она неторопливо проводит пальцем по шее – трюк, которому она научилась от бессемианской куртизанки, утверждавшей, что с его помощью можно приманить к себе мужчину даже через многолюдный бальный зал. Но даже если лорд Савель обращает внимание на изгиб ее шеи или кокетливый взгляд, то не подает никаких признаков.

– Да. Я уверен, что у вас еще не было возможности это заметить, но я не очень популярен здесь, при дворе.

– Не могу представить почему, – говорит Беатрис с еще одной яркой улыбкой. – Я не вижу в вас ничего, что мне не понравилось бы, лорд Савель.

– Опять же, вы слишком добры, Ваше Высочество…

– О, вы должны называть меня Беатрис, – она протягивает руку через стол и кладет ее ему на плечо. Лорд Савель не отстраняется, но и не наклоняется к прикосновению.

– Хорошо, Беатрис, – он выглядит лишь слегка озадаченным. – Но, как я уже говорил, у людей долгая память. Здесь много тех, кто не забыл о прошлых… проблемах с Темарином, и они до сих пор считают меня врагом.

– Это глупо, – возражает Беатрис, забирая руку и делая еще один глоток вина, чтобы замаскировать растущее разочарование. – Война закончилась раньше, чем я родилась. Уверена, никто не будет так долго злиться.

– Вы очень молоды, Ваше… Беатрис, я имею в виду, – говорит он, качая головой, снова смотрит на нее, и на этот раз ясно, что в его взгляде нет желания. Беатрис начинает подозревать, что могла бы пройти по комнате совершенно голой, а он бы этого даже не заметил. Такое открытие ее раздражает. Это то, для чего она была воспитана – ее красота должна была стать ее главным оружием. Но до сих пор она не принесла ей никакой пользы. – На самом деле вы мне кое-кого напоминаете, – произносит он, слегка наклонив голову набок, глядя на нее. – Мою дочь.

– О? – спрашивает Беатрис, хмурясь и перебирая все, что знает о лорде Савеле. – Я не знала, что у вас есть дети.

– А с чего бы вам знать? – спрашивает он, качая головой, и Беатрис хочет ударить себя ногой. – Она родилась примерно через два года после того, как я приехал сюда, ее мать была моей… – он замолкает, осторожно глядя на нее. – Она была моей любовницей, – говорит он через секунду. – Я не очень горжусь тем, как она появилась на свет, но я дал ей свою фамилию и все привилегии, которые мог. Она росла в моем доме, получала те же уроки, что и все благородные дети. Честно говоря, я слишком ее разбаловал. Ее звали Фиделия.

– Звали? – повторяет Беатрис, и у нее сводит желудок. – Что с ней случилось?

Лорд Савель вздыхает.

– Почти два года назад ее привели к королю, как и вас. В глубине своей души я верю, что ее вина была не больше вашей, Беатрис, но она… я полагаю, ей не хватало вашего обаяния. Король Чезаре ей не поверил.

– О, – говорит Беатрис. – Вот почему вы пришли сегодня. Чтобы убедиться, что со мной все в порядке.

Лорд Савель кивает.

– Я думал, что он убьет и меня, – признается он. – Обычно король так ведет дела. Но полагаю, он не хотел рисковать и сердить Темарин.

Беатрис прикусывает нижнюю губу, внезапно чувствуя себя невероятной дурой, появившейся тут в откровенном платье со всеми своими кокетливыми выходками.

– Мне очень жаль. Я не могу представить, каково это. Не знаю, как вы это пережили. Безусловно, король Леопольд найдет вам замену, если попросите.

– Я уверен, что да, – соглашается лорд Савель, слегка улыбаясь. – Но, как бы трудно ни было иногда быть здесь, идея жить там, где никогда не жила она, кажется… непостижимой для меня.

Беатрис кивает.

– Думаю, я понимаю. Что ж, для меня большая честь, что вы думаете, будто я в чем-то похожа на нее. Я постараюсь заслужить это сравнение, лорд Савель.

Когда он одаривает ее еще одной легкой улыбкой, Беатрис внезапно понимает, насколько она растеряна. Она знает, как войти в роль кокетки, была готова играть в эту игру столько, сколько необходимо для достижения целей ее матери. Но это? Лорд Савель видит в ней дочь, и она совершенно не знает, как ведут себя в таких отношениях.

Ужин длится не больше часа, поэтому, когда Беатрис возвращается в комнату, которую делит с Паскалем, она приносит ему на тарелке несколько кусков теплого хлеба. Один из слуг предложил отнести его сам, но Беатрис настояла на том, чтобы сделать это самостоятельно. Вина за то, что она отравила его, пусть и незначительно, все еще не дает ей покоя. И хотя она знает, что хлеб – всего лишь мелочь, ей кажется это лучшей возможностью извиниться.

Однако, когда она входит в спальню, Паскаль оказывается не один. Эмброуз сидит в изножье кровати с раскрытой книгой на коленях и не обращает на нее никакого внимания. Вместо этого они с Паскалем смеются. Беатрис понимает, что никогда раньше не слышала, чтобы Паскаль по-настоящему смеялся. Приятный звук.

– Надеюсь, я не помешала, – говорит она, стоя в дверном проеме.

Эмброуз крепко сжимает в руках книгу и чуть не спрыгивает с кровати, а Паскаль выпрямляется, и его щеки становятся ярко-красными.

– Трис, – говорит Паскаль, проводя рукой по волосам.

«Он выглядит лучше, – отмечает она про себя. – С его кожи исчез зеленый оттенок».

– Извини, ты напугала меня… Нас… Ты знакома с Эмброузом?

Эмброуз не смотрит на нее и, делая шаг в ее сторону, низко кланяется.

– Приятно познакомиться, Ваше Высочество.

– О, пожалуйста, – говорит Беатрис. – Зови меня Трис. Я так много слышала о тебе от Паскаля, что мне кажется, будто мы давно знакомы.

Паскаль пристально смотрит на нее, но Эмброуз лишь неуверенно улыбается.

– Я зашел, потому что в библиотеку пришла новая партия книг из Фрива, и я хотел принести одну из них Пасу. Но когда он сказал, что плохо себя чувствует, то предложил почитать ему вслух.

– Ой? – спрашивает Беатрис, подходя к своему туалетному столику и снимая серьги, а затем и ожерелье. – Что это за книга?

– Сборник рассказов с высокогорья о привидениях, – отвечает Эмброуз. – Что касается Войны кланов, то, кажется, почти каждый квадратный дюйм Фрива – это бывшее поле битвы.

– Сестра Беатрис живет во Фриве, – добавляет Паскаль, переводя настороженный взгляд с одного на другого.

Что, по его мнению, она собирается сделать, недоумевает Беатрис. Сказать Эмброузу, что Паскаль испытывает к нему чувства? Даже если бы она это сделала, уже спустя несколько минут в их компании ей стало ясно, что эти чувства не так безответны, как полагает Паскаль.

– Дафна, верно?

– Верно, – Беатрис снова поворачивается к ним. – Хотя, между нами, я думаю, что Дафна намного страшнее любого призрака.

Они смеются, как будто она шутит, хотя Беатрис не совсем уверена в этом. Эта мысль вызывает у нее укол тоски. Какой бы колючей ни была Дафна, Беатрис ужасно скучает по ней.

Когда смех утихает, Эмброуз смотрит на книгу в своих руках.

– Ну, я просто хотел принести это. Уже поздно, мне пора. Трис, было приятно наконец познакомиться с тобой. Пас, надеюсь, тебе лучше.

– О, так и есть, – говорит Паскаль. – Хотя бы для того, чтобы я мог победить тебя на шахматном турнире завтра днем.

Эмброуз улыбается.

– До завтра, – прощается он и уходит.

Когда за ним закрывается дверь, Беатрис падает на кровать рядом с Паскалем. Она все еще одета в вечернее платье.

– Я понимаю, почему он тебе нравится, – говорит она, глядя на Паскаля, который стонет и кладет руку на свое багровое лицо.

– Прекрати.

Беатрис невольно улыбается. На мгновение это почти нормально – то же самое она чувствовала, когда они с сестрами собирались вместе в одной постели после долгой ночи танцев, выпивки и флирта с мальчиками, с которыми у них не могло быть ничего большего. Может, еще поцелуй. И они сплетничали о них, о тех, которые нравились им, и о тех, которым, как им казалось, нравились они.

Но это ненормально, напоминает она себе. Если бы это было так, она бы сказала Паскалю, что почти уверена в ответных чувствах Эмброуза. Но это знание никому не принесет никакой пользы. Во всяком случае, говорит она себе, хранить этот секрет – лучшее, что она может сделать для Паскаля.

Она перекатывается на бок и подпирает голову локтем:

– Однажды мы будем жить в лучшем мире.

Беатрис понимает, что это правда. Когда ее мать захватит Селларию, люди станут жить по бессемийским законам. Паскаля лишат титулов, но она не думает, что он будет большой угрозой правлению ее матери. Возможно, его даже не придется изгонять. Тогда ничто не помешает ему быть с тем, с кем он захочет.

– Однажды мы это сделаем, – мягко добавляет Паскаль.

У Беатрис в груди сжимается так сильно, что, кажется, действительно болит сердце. Она заставляет себя улыбнуться и откатывается на другую сторону кровати.

Дафна

Дафна находит короля Варфоломея в библиотеке. Флакон со звездной пылью глубоко запрятан в карман ее шерстяной юбки.

Когда стражники открывают дверь, она входит в библиотеку и на мгновение замирает в ошеломлении. Остальная часть здания, в противовес многовековому бессемианскому дворцу, вся пропитана молодостью. Многие стены стоят без отделки, некоторые комнаты недостаточно меблированы, помещения в целом не выглядят обжитыми. А вот библиотека – совсем другое дело.

Комната двухэтажная, вдоль каждой стены стоят полки с таким большим количеством книг, какое Дафна никогда не видела в одном месте. Книг так много, что у нее кружится голова при попытке прикинуть, сколько их может быть.

– Дафна, – приветствует король Варфоломей, вставая из кресла у потрескивающего огня. Мебель в комнате скудная, как и во всем замке, но уютная – вся обита изумрудно-зеленым бархатом. Когда Дафна ступает на ковер, расстеленный на каменном полу, ее ступни глубоко погружаются в ворс.

– Извините, что прерываю, – говорит она, робко улыбаясь. – Я еще не видела библиотеку, но надеялась найти сборник стихов.

По правде говоря, Дафна не терпит стихов, это Беатрис тайком сбегала в сад с небольшими томиками в кожаных переплетах, чтобы читать вслух в тени деревьев. Дафне нравилось слушать мелодичный голос читающей Беатрис, но она никогда не находила особого удовольствия в самих словах. Красота ради красоты, ничего ценного для нее.

Мысль о Беатрис омрачена последним письмом, которое Дафна получила от сестры, и, в частности, последней строкой.

В Селларии почему-то даже жарче, чем я ожидала. Я не могу выйти на улицу больше чем на пять минут, не пропотев платье насквозь. Уверена, что если бы ты могла, то избила бы меня до полусмерти за то, что я жалуюсь, но ты определенно создана для холодной погоды.

Дафна понимает, что здесь не на что обижаться, но слова сестры с намеком на то, что она холодная, зацепили ее. Беатрис и раньше говорила подобные вещи, часто называя ее холодной, безжалостной стервой. Это всегда было не всерьез, так же, как когда Дафна называла Беатрис бессовестной блудницей. Но на этот раз неприятное ощущение сохраняется дольше и в значительной степени потому, что Дафна начинает подозревать, что это правда. Она ни слезинки не пролила по Киллиану, а то сочувствие, которое испытывает к его родителям, в лучшем случае можно назвать поверхностным. И даже когда ей к горлу приставили нож и она думала, что может умереть, Дафна была скорее раздражена, чем напугана. Возможно, Беатрис права, и ее сердце замерзло, как холмы Фрива в середине зимы.

Она откидывает письмо сестры на задний план и сосредотачивается на поставленной задаче – еще один холодный маневр, чтобы воспользоваться скорбящим отцом.

Король Варфоломей любит поэзию, она помнит это из многочисленных встреч, которые провела со шпионами своей матери. Он и Киллиан часами сидели в библиотеке, читая стихи. Она предположила, что король будет здесь, оплакивать своего сына, и тоже пришла сюда.

Как она и думала, король улыбается и жестом подзывает ее ближе, поднимая книгу, которую он читает, чтобы показать ей обложку. Дафна делает вид, что удивлена, когда понимает, что это сборник стихов Верити Бейтс, одной из любимых поэтесс Беатрис. Та даже просила Дафну перевести несколько томов с оригинала на фривском, чтобы она могла сравнить их с официальным бессемианским переводом. Дафна прочесывает свою память в поисках чего-то, что она помнит.

– О, это та, что написала «Мое мрачное настроение»? – спрашивает она.

– Ты знакома с Бейтс? – удивляется король.

– Она одна из моих любимых, – отвечает ему Дафна, улыбаясь еще шире. – Мне кажется, что она крайне интересно использует цвета, чтобы показать эмоции.

То, как он отвечает на ее улыбку, подсказывает ей, что она попала в точку. «Спасибо, Беатрис, бессовестная блудница».

– У меня довольно много томов, там, на полках, – указывает он в угол у окна. – Пожалуйста, бери все, что нравится.

– Спасибо, это так много значит для меня.

Первый шаг ее плана выполнен, настало время для второго. Она направляется в указанную им сторону, но останавливается на полпути, чтобы чихнуть настолько драматично, что содрогается все ее тело.

– Будь здорова, дитя, – говорит король, снова отрываясь от книги.

– Спасибо, Ваше Величество. Извините, видимо, мне нужно привыкнуть к фривийскому воздуху, – вздрагивает она.

– Ну, это неудивительно. Где твоя накидка? – встревоженно спрашивает он.

Дафна бросает взгляд на свое домашнее платье: серая шерсть мягкая и достаточно теплая, чтобы задохнуться в Бессемии, но во Фриве это мало спасает от холода. Вопреки мнению Беатрис, ей совсем не нравится холод.

– Ой, – произносит она, изображая смех. – Я всегда ее забываю – в Бессемии нам никогда не нужны были накидки в помещении…

Она замолкает и снова чихает, на этот раз еще громче.

Король хмурит брови. Когда он смотрит на нее, в его глазах читается такое искреннее беспокойство, что она ощущает укол вины. Она пришла в то место, которое больше всего напоминает ему о его мертвом сыне, и теперь симулирует болезнь, которая, несомненно, также напоминает ему о Киллиане. Дафна играет на горе отца, используя его против него. Если бы Софрония была здесь, она бы посмотрела на Дафну взглядом, настолько переполненным разочарованием и неодобрением, что он следовал бы за ней еще несколько дней и недель, поедая ее.

Но Софронии здесь нет, поэтому то маленькое чувство вины, которое испытывает Дафна, ускользает, стоит королю Варфоломею встать и снять свою накидку, которую он опускает ей на плечи.

– Нам достаточно болезней в этой семье, Дафна, – говорит король твердым, но добрым голосом. – Ты должна лучше заботиться о себе.

– Спасибо, Ваше Величество, – благодарит она, опуская взгляд. Ее пальцы задевают печать в кармане накидки, и она изо всех сил старается выглядеть спокойной.

Король возвращается к своему креслу и сборнику стихов, но, когда она подходит к полке, он снова начинает разговор.

– Это из второго тома, – его взгляд все еще прикован к книге.

– Что? – спрашивает она через плечо.

– «Мое мрачное настроение», – поясняет он. – Это сборник, который она написала после смерти брата. Киллиан ненавидел его, считал, что он слишком темный и мрачный. Но все же иногда есть что-то утешительное в том, чтобы видеть свое отражение в горе другого человека. Это помогает нам чувствовать себя менее одинокими.

Дафна пытается придумать, что на это ответить, но не может подобрать подходящих слов. Секунду он смотрит на нее поверх своей книги.

– Ты бы ему понравилась, – говорит король. Дафна подавляет неловкость и пытается вспомнить, что Беатрис говорила о стихотворении.

– Думаю, «Мое мрачное настроение» напоминает мне об отце. Я не помню его, но иногда все равно скучаю.

Это еще одна ложь, еще одна выдуманная уязвимость, чтобы втереться в доверие к мужчине, которого она в конечном итоге предаст. Но Дафну это не расстраивает даже тогда, когда король нежно ей улыбается. Так, как мог бы улыбнуться ей отец. Возможно, Беатрис права, и она в конце концов просто холодная безжалостная стерва.

Она снова поворачивается к полкам, притворяясь, что рассматривает их, пока работает над следующей частью своего плана. Той частью, которой она действительно боится. Дафна не может загадать желание, пока он здесь, и сомневается, что он позволит ей куда-то уйти вместе с накидкой: помимо печати, она чувствует в карманах тяжелую связку ключей и раздавленные под ней свернутые кусочки пергамента. В накидке полно всевозможных вещей, которые ему, вероятно, понадобятся. Так что, если она не может уйти с накидкой, ей придется заставить его уйти от нее в такой спешке, что он об этом и не вспомнит.

Дафна направляется к библиотечной лестнице, переносит ее в секцию стихов и начинает подниматься. Ей не нужно забираться слишком высоко – достаточно нескольких ступенек. Оказавшись на высоте четырех футов от земли, она глубоко вздыхает и перекатывается на цыпочки, делая вид, что тянется за книгой, находящейся всего на дюйм дальше возможного.

А затем она падает на покрытый ковром каменный пол, вытянув левую руку, чтобы остановить падение. И, как бы там ни было, крик, который она издает, когда ее запястье ударяется о землю, не фальшивый. Боль пронзает тело, на мгновение ослепляя ее. Когда Дафна открывает глаза, король стоит рядом с ней, протягивая ей руку. Несмотря на то, что она готовилась к этому, была готова к боли, это все равно невыносимо. Каким бы нежным ни старался быть король, она все равно вскрикивает, когда он касается ее запястья.

– Я думаю, оно сломано, – говорит он, вставая на ноги. – Не двигайся, Дафна, я схожу за флаконом с пылью, чтобы его вылечить.

Когда король Варфоломей выходит за дверь, она сует правую рукой в карман плаща, вынимает печать и кладет ее себе на колени, а затем вытаскивает флакон со звездной пылью. Требуется приложить усилие, чтобы открыть его одной рукой, в то время как другую от малейшего движения пронзает боль, но она справляется и высыпает блестящую серую пыль на кожу своей поврежденной руки.

– Я хочу, чтобы таких печатей стало две, – говорит она, четко произнося каждое слово.

Время превращается в патоку, и воздух вокруг нее замирает. Когда это ощущение проходит, там, где раньше была одна печать, лежат две.

Она засовывает дубликат в карман королевской накидки, а затем берет оригинал и пустой флакон. Вдруг открывается дверь, и она торопливо сует их в карман, морщась от боли в сломанной руке.

Однако, когда снова поднимает глаза, то видит не короля, а Байра. То, как он смотрит на нее, – нахмурив брови и опустив уголки губ, с подозрением в глазах, – говорит о том, что он видел печать в ее руках.

– Я упала, – говорит она ему.

Выражение его лица не меняется, но он поднимает руку, показывая ей флакон со звездной пылью, идентичный тому, который она только что использовала.

– Я видел, как мой отец разговаривал с гвардейцами, но это случайно оказалось при мне, – говорит он, а затем останавливается. – Что ты положила в карман?

– Мой карман? – спрашивает она, хмурясь. – О, когда я упала, печать твоего отца выпала из накидки, которую он мне одолжил. Я просто засунула ее обратно. Кажется, она не пострадала от падения.

Она снова лезет в карман, чтобы вытащить дубликат печати в качестве доказательства.

Байр не выглядит полностью убежденным.

– Но я видел, как ты что-то положила в карман.

Дафна не обращает внимания на бешеное сердцебиение и раздраженно вздыхает.

– Я знаю, что не нравлюсь тебе, Байр, – говорит она, стиснув зубы. Ей так больно, что даже не надо притворяться. – Но если ты хочешь обвинить меня в чем-то, может, для начала все-таки вылечишь, чтобы я могла ответить, не обращая внимания на боль?

Хмурясь, Байр пересекает комнату и опускается рядом с ней. Он открывает флакон и высыпает пыль на тыльную сторону ладони, а затем берет ее за сломанное запястье.

– Эй, – огрызается она.

Он морщится.

– Извини, – мягко говорит он. Его прикосновения тоже мягкие – мягче, чем она ожидала, хотя подушечки его пальцев грубые и мозолистые.

– Я хочу, чтобы эти кости исцелились, – произносит он, прежде чем снова взглянуть на Дафну. – Извини.

– Чт… – начинает она, прежде чем боль в ее запястье переходит в невыносимую агонию. Она может чувствовать движение костей, как они сливаются вместе, и это больнее всего, что она когда-либо испытывала.

Через мгновение все утихает, но не исчезает полностью. Под кожей продолжает пульсировать острая, черно-синяя боль.

– Мне все еще больно, – говорит она, глядя на свое запястье. Он по-прежнему держит его, большим пальцем прощупывая ее пульс.

– Да, скорее всего, так будет еще несколько дней. Ты никогда раньше не лечилась с помощью звездной пыли? – спрашивает он.

Дафна качает головой. У Беатрис и Софронии такое было много раз – у первой от безрассудства, у второй – из-за неуклюжести. Но Дафна всегда была очень осторожна. Конечно, у нее было немало ссадин и синяков, но они всегда заживали естественным путем.

– О, ну, исцеление чего-то вроде сломанной кости требует много магии. Часто больше, чем может дать звездная пыль. Кости уже восстановлены, но потребуется еще несколько дней, чтобы они полностью зажили и боль утихла. Кстати, не думаю, что одно «спасибо» тебя убьет.

Дафна отдергивает руку.

– Спасибо, Байр, – слащавым голосом благодарит она. – За то, что выполнял приказы своего отца, но не за то, что назвал меня воровкой.

Он хмурится.

– Я видел, как ты что-то положила в платье, – говорит он. – Если я ошибаюсь, прошу прощения, но…

– Если ты так сильно хочешь заглянуть мне под платье, тебе придется подождать, – она поднимает брови. – Мы еще не женаты.

Его щеки заливает алый румянец.

– Я не это имел в виду…

Дверь в библиотеку снова открывается, и, держа в руке сверток ткани, входит король.

– Я слышал споры за дверью. В чем дело?

Дафна прикусывает нижнюю губу и смотрит на короля Варфоломея своими самыми невинными глазами.

– Байр думает, что я что-то украла. Но вот, проверьте свою накидку. Клянусь, все на своих местах.

Она сбрасывает накидку и вздрагивает, когда ее запястье проходит через рукав.

Король хмурится.

– Я послал тебя сюда, чтобы помочь девушке, Байр, а не чтобы ты ее допрашивал.

– Просто проверь, – говорит Байр, передавая отцу накидку. – Я видел, как она что-то взяла, клянусь.

Король Варфоломей вздыхает, но берет накидку и ощупывает карманы.

– Здесь все, – говорит он Байру. – А теперь извинись.

– Но я видел…

– Проси прощения, – твердо повторяет король.

Байр съеживается, но заставляет себя встретиться с Дафной взглядом:

– Мне очень жаль.

– Я принимаю твои извинения, – отвечает Дафна с улыбкой, которая, как она надеется, больше великодушная, чем самодовольная. – И спасибо тебе огромное за исцеление, мой принц.

В поисках чего-то он еще мгновение задерживает на ней взгляд, но она закрывается, не показывая ему ничего, кроме чистого листа.

В тот же день Дафна садится за свой стол с королевской печатью, письмом, которое отправил ей король с просьбой присутствовать на чаепитии, и чистым листом пергамента. Повторить почерк короля с нуля труднее, чем сделать приписку в брачном контракте. Хоть он и аккуратен, дрейфующие галочки над «й» и наклонные буквы выдают в нем бывшего простолюдина.

Переняв этот стиль, она начинает составлять письмо от короля Варфоломея к императрице Маргаро.

Дорогая Маргаро, я рад, что мы смогли заключить новый брачный контракт для Дафны и Байра. Знаю, что первоначально планировался другой брак, но я искренне верю, что однажды они станут достойными королем и королевой, способными возглавить объединенный Фрив и Бессемию.

Должен заметить, у меня есть все основания полагать, что во Фриве есть повстанцы, которые замышляют заговор против этого будущего и намереваются выступить против нас. Я смиренно прошу, чтобы в интересах нашего союза вы отправили войска, чтобы положить этому конец. Возможно, вы могли бы использовать и свое влияние на Темарин, поскольку об их военной мощи ходят легенды и они тоже кровно заинтересованы в нашем едином будущем.

Ваш верный союзник,

Варфоломей, король Фрива

Дафна снова читает письмо, задаваясь вопросом, не стоит ли ей указать, в чем может состоять интерес Темарина, но решает, что лучше дать волю воображению повстанцев. Одного этого будет достаточно, чтобы довести Клиону и ее группу до безумия. Удовлетворенная, она берет печать и мгновение держит ее над свечой, а затем прижимает к бумаге рядом с поддельной подписью и толкает вниз – она видела, что так делал король. Когда она поднимает ее, то видит желтую сургучную печать с пятном посередине.

После этого она закутывает королевскую печать вместе с образцом его почерка в толстый шерстяной шарф и прячет сверток в коробке, которую привезла с собой из Бессемии, – снаружи простая деревяшка, но в куполообразной крышке спрятано достаточно большое для ее целей тайное отделение. Затем Дафна заполняет основное отделение коробки вторым шерстяным шарфом, который купила в городе вместе с Клионой, и ее письмом к Софронии.

Софрония

Когда Софрония возвращается после обеда в свою гостиную, то обнаруживает, что вполне довольная собой Виоли ждет ее с охапкой бумаг.

– Пожалуйста, скажите мне, что это не моя корреспонденция, – говорит Софрония, глядя на пачку – там, должно быть, сотни бумаг. Она знает, что Беатрис склонна к бессвязному письму, но это кажется новой крайностью.

– Это счета, – отвечает ей Виоли, бросая их на круглый стол, за которым Софрония утром пила кофе с королевой Евгенией. – Я поспрашивала, и это все, что удалось получить. Тут только то, что касается королевской семьи, но я подумала, что это тоже может помочь.

– Ты еще не просматривала их? – спрашивает Софрония. Она знает, что не найдет военного бюджета рядом со счетом от ее портнихи, но Виоли права, это будет полезно. Тем более что до недавнего времени хозяйство Софронии принадлежало Евгении.

Виоли качает головой.

– Нет, Ваше Величество. Боюсь, что не умею читать, так что для меня все это будет тарабарщиной. Но госпожа Лэдслоу – она отвечает за вашу бухгалтерию – заверила меня, что здесь все необходимые документы.

– О, – щеки Софронии краснеют. – Прошу прощения, я не имела в виду…

– Ничего страшного. Вы хотите взглянуть? Или мне вернуть их госпоже Лэдслоу?

– Нет, я посмотрю, – Софрония садится за стол и тянется к самому верхнему листу бумаги.

– Хотите чаю? Кофе? – спрашивает Виоли.

– Нет, но некоторая помощь будет кстати, – говорит Софрония, указывая на место напротив нее.

Виоли колеблется.

– Как уже сказала, я не умею читать.

– Ничего страшного. Я прочитаю вслух, и вместе мы найдем решение. Ты в Темарине дольше, чем я. Уверена, тебе есть что добавить.

– Если вы так считаете, Ваше Величество, – говорит Виоли.

– Софи, – поправляет Софрония. – Ты сэкономишь дыхание, а мне не будет казаться, что позади меня стоит моя мать.

Виоли улыбается:

– Тогда Софи.

– Это для обеда, который я устроила на прошлой неделе в честь дня рождения дочери двоюродного брата Леопольда, – говорит Софрония, просматривая суммы. Она трижды просматривает числа, чтобы убедиться, что они верны. – Это обошлось в десять тысяч астр? Я и не подозревала, что мы раздавали покрытые звездной пылью золотые самородки в качестве сувениров.

Виоли смеется.

– На самом деле, вы не так далеки от истины. Игристое вино импортировали из Селларии. Пятьсот астр за бутылку, а гости пили много. Были и другие расходы, но я считаю, что эта статья – самая большая.

– Кто составлял меню? – спрашивает Софрония. – Я не помню, чтобы одобряла это.

– Королева Евгения сказала, что не стоит беспокоиться о таких мелких деталях, поэтому она повторно использовала меню из предыдущего обеда, который она организовала, – рассказывает Виоли.

Интересно, думает Софрония. Пятьсот астр за бутылку – это не редкость для игристого вина, но для обеда? И тот факт, что оно было импортировано из Селларии, вызывает у Софронии любопытство. Она задается вопросом, на что еще пошли эти деньги.

– Я помню то игристое вино, – говорит она через мгновение. – Ты можешь узнать название виноградника? Раз Евгения так его любит, я могу заказать бутылку на ее день рождения.

Если Виоли и сочла эту просьбу странной, то не показывает виду.

– Конечно, Ваше… Я имею в виду, Софи.

Софрония возвращается к чтению. Она решает разбить стопку счетов на группы: события, одежда, предметы декора, еда и прочее. Быстро становится ясно, что «прочее» в основном состоит из разнообразных подарков для знати. Она узнает счет за браслет, который она отправила герцогине Бруне, когда наняла у нее Виоли. Тысяча астр. Но есть и другие, о которых она не знает. Только за последние две недели она, кажется, подарила все – от импортного фривийского жеребца лорду Вериме до летнего поместья на юго-восточной границе семье Коуст.

– Половину этих людей мне еще только предстоит встретить, – говорит она Виоли. – Эти подарки тоже дело рук королевы Евгении?

Виоли хмурится.

– Если это так, то просьба поступила не через меня, хотя, возможно, все еще существует некоторая путаница между вашим и ее счетами. Возможно, счета за подарки были выставлены вам по ошибке.

«Или Евгения использует меня, чтобы замести следы», – думает Софрония. Не все подарки поступают из Селларии, но она замечает, что все предметы роскоши, такие как драгоценности, шелка, вино и, по-видимому, даже лошади, не были куплены в Темарине, а импортированы из других стран, а это означает, что потраченные деньги не были вложены в экономику Темарина. Может быть, это лишь совпадение, но совпадения накапливаются, и вместе с письмом сэра Диаполио в Софронии прочно укоренилось подозрение.

«Это еще ничего не доказывает», – напоминает она себе. Она не может пойти к матери ни с чем, кроме веских доказательств.

Дойдя до середины стопки, она останавливается и потирает виски, чтобы избавиться от головной боли, расползающейся у нее за глазами.

– Все так плохо? – спрашивает Виоли.

Мгновение Софрония ничего не говорит. Вместо этого она откидывается на спинку стула и смотрит в потолок. Она не может сказать Виоли о своих подозрениях касательно Евгении, но есть еще одна проблема.

– Моя мать считала важным разбираться в финансах, – объясняет она Виоли. – С тех пор, как мне и моим сестрам исполнилось десять лет, мы вели свои собственные бюджеты, сами оплачивали счета. Было несколько случаев, когда одна из нас перерасходовала деньги, и мать отказывалась давать нам еще вплоть до следующего месяца. Однажды у моей сестры Беатрис закончились средства за неделю до конца месяца, и ей пришлось есть с наших с Дафной тарелок, тайком отдавать свои платья в дворцовую стирку вместе с нашими, даже самой делать прически перед вечеринками. – Она качает головой. – Должно быть, это звучит так легкомысленно.

Виоли улыбается.

– Звучит как правильное воспитание.

Софрония закусывает губу.

– Мои сестры все это ненавидели, но, честно говоря, это был один из немногих уроков от моей матери, которые мне понравились. Это немного напоминает головоломку, а мне всегда нравились головоломки. О, звезды, если бы Леопольд знал, как управлять своими расходами, возможно…

Она замолкает, приходя в себя и вспоминая о Виоли, которая все еще скорее чужая, чем наоборот.

– Извини, – говорит она.

– Неужели все так плохо? – спрашивает Виоли, глядя между стопками бумаг, теперь занимающими весь стол.

Софрония издает в глубине горла неопределенный звук.

– Само по себе? Нет. Как бы много денег это все ни стоило, если распределить эти траты на налоги со всего Темарина, цена не слишком высока. Конечно, я могу многое сократить – и буду сокращать в будущем, – но что меня беспокоит, так это то, что я знаю, что это только начало. Если бы мы посмотрели на другие счета, на счета Леопольда, вдовствующей королевы и принцев, на счета каждого дворянина, который зарабатывает на жизнь, облагая налогом людей, живущих на его территории… Я беспокоюсь, что там будет все то же самое. А если сложить все вместе…

– В некоторых случаях все даже хуже, – бормочет Виоли. Когда Софрония поднимает бровь, Виоли пожимает плечами. – Когда я работала на герцогиню Бруну, казалось, что она всегда старалась превзойти своих друзей. Если у леди Кестер появлялось новое платье, украшенное сотней бриллиантов, то у герцогини Бруны должно было появиться платье с двумя сотнями. Так же все обстояло с вечеринками, летними домами, каретами. А мужчины еще хуже. Большинство из них теряют тысячи астр за одну ночь, играя в азартные игры, а торговля лошадьми и гончими – их отдельное и очень дорогое хобби. Это то, что я заметила с тех пор, как приехала. Я и раньше слышала, что война всегда была неотъемлемой частью культуры Темарина, но полагаю, из-за того, что войны не было уже несколько десятилетий, на смену ей пришел полный упадок.

– Но это не их деньги, – мягко говорит Софрония. – И все же я не могу запросить их счета, не вызывая враждебности, – добавляет она. – Они сочтут меня иностранкой, которая вмешивается в их дела.

– Технически так и есть, – говорит Виоли, прежде чем споткнуться на слове и побледнеть. – Извините, Ваше Величество.

Софрония смеется.

– За что? Ты права. Но я бы не хотела, чтобы мои люди думали обо мне как о своем враге.

На мгновение она замолкает. Она знает, что ей нужно делать, – просто ей это не нравится.

– Не могла бы ты связаться с камердинером Леопольда и узнать, сможем ли мы найти в наших расписаниях время на пикник?

Виоли встает и поправляет платье.

– Займусь этим прямо сейчас.

Когда она уходит, Софрония бросает еще один взгляд на стопки счетов и берет следующий.

Прежде чем графики Софронии и Леопольда позволяют им устроить пикник, проходит несколько дней. Но, по крайней мере, звезды, кажется, на ее стороне, потому что погода идеальная: солнечная и яркая, но достаточно ясная, чтобы Софрония не задыхалась от тяжести своего атласного платья, на этот раз цвета ярко-синего сапфира.

Леопольд красив, Софрония не может этого не признать. Его темно-зеленый пиджак подчеркивает цвет его глаз, а бронзовые волосы в солнечном свете выглядят позолоченными.

– Ты злишься на меня, – говорит он, вырывая Софронию из ее мыслей. Он произносит эти слова тихо, хотя их стража держит подальше даже самых любопытных придворных.

Софрония смотрит на него, готовая это отрицать и сказать ему, что все в порядке, но, как только ее глаза встречаются с его, она понимает, что это будет бесполезно. Она злится на него, и, возможно, ей стоит сказать ему об этом.

– Да, – признается она, не сводя с него взгляда. – Я полагаю, что да.

Он качает головой.

– Если бы я мог начать все сначала, то сделал бы все по-другому.

Какой-то безрассудный уголок ее сердца растапливается.

– Правда?

Он кивает.

– В тот день я бы выбрал другой маршрут. Может быть, вокруг северной стороны дворца.

Тот уголок ее сердца снова темнеет.

– О, – произносит она, отворачиваясь от него и глядя на силуэт дворца. – Думаю, тогда я бы не стала злиться на тебя хотя бы потому, что была бы слишком несведуща, чтобы знать, что мне следует злиться. Ты бы предпочел, чтобы я оставалась в незнании?

Леопольд тяжело вздыхает.

– Я не это имел в виду, Софи.

– Нет? – спрашивает она. – Эти мальчики все равно были бы мертвы, не так ли? И лишь звезды знают, сколько других таких же. Исчезло бы только мое знание об этом. Может быть, еще не поздно, поговори со своим эмпиреем, спроси у него, сможешь ли ты пожелать более глупую жену.

– Ты шутишь, – говорит он ей. – Желания даже так не работают.

– Я знаю, – огрызается Софрония. – Потому что я не дура, Леопольд. Я сержусь на тебя не за то, что видела казнь. А за то, что они вообще состоялись.

– Как бы ты поступила? – спрашивает он после долгого молчания.

Софрония колеблется. Неважно, как бы поступила она. Ей не суждено надолго стать королевой, это все временно. Вскоре Темарин окажется под властью Бессемии, под властью ее матери, а Леопольд, его братья и мать будут отправлены в изгнание в какое-нибудь далекое место. Все это не имеет значения.

Но, может, и имеет. Пройдет еще несколько недель, прежде чем Темарин и Селлария вступят на войну, еще несколько месяцев до того, как эта война настолько истощит Темарин, что ее мать сможет захватить власть. И это даже без учета того, что может замышлять Евгения. Сколько людей умрет от голода и казней, а когда придет зима – от холода? Это имеет значение. И нет причин, по которым Софрония не может и выполнять приказы своей матери, и помогать темаринцам.

– Ты сказал, что уровень преступности в Темарине очень высок. Снизился ли он с тех пор, как ты ужесточил наказания?

– Это не я ужесточил наказания. Мой совет решил…

– В приказе написано твое имя, – перебивает она. – Эти казни произошли по твоему приказу. Не по приказу твоей матери или твоего совета. По твоему.

Он морщится, но не возражает.

– Нет, – отвечает он. – В последние недели уровень преступности даже вырос. Я только что узнал, что казни теперь будут проводить дважды в неделю, потому что камеры в тюрьме переполнены.

Софрония кивает.

– Итак. Все эти люди, да и не только они, решили, что готовы пойти на грабеж, даже если расплатятся за это жизнью. Насколько отчаянным должен быть человек, чтобы сделать такой выбор, Леопольд? Эти мальчики были детьми. Они должны были играть со своими друзьями, как это делают твои братья. Вместо этого они решили рискнуть своей жизнью, обкрадывая людей, которым повезло больше, чем им. Ты должнен попытаться понять, почему. – Он молчит, поэтому она продолжает. – Это вопрос, над которым я много думала, – признается она в своем открытии. – И я даже взяла на себя смелость просмотреть свои счета по хозяйству. Я потратила более пяти миллионов астр всего за две недели с тех пор, как приехала.

– Это… много? – спрашивает он, хмурясь.

Софрония сдерживается, чтобы не закатить глаза.

– Да, – отвечает она. – Даже одного миллиона астр хватило бы, чтобы накормить всех жителей Кавелле на месяц вперед. Я проверяла. Кроме того, большая часть этих денег пошла на подарки людям, которых я никогда не встречала, вечеринки, которые я даже не хотела устраивать, и услуги, о которых я никогда не просила. Ты знаешь, что шторы в нашей спальне пропариваются три раза в день по сто астр за пару? А это много, – добавляет она, потому что он все еще выглядит сбитым с толку. – Я думаю, большая часть этих платежей регулярно выполняется каждую неделю или месяц с тех пор, как хозяйство ведет твоя мать. Эту ситуацию достаточно легко исправить, но я подозреваю, что то же самое наблюдается и в твоих счетах, и в счетах дворянских хозяйств, которые корона финансово поддерживает. Твоя мать, твоя тетя, твои братья, все, кто полагается на твою доброту. Нашу доброту.

Леопольд хмурится.

– Ты хочешь проверить их счета? – спрашивает он. – Сомневаюсь, что они будут довольны, что ты хочешь следить за их расходами.

– Им не нужно об этом знать, – говорит Софрония, слегка улыбаясь. – Если, конечно, я не найду того, что может вызвать сильное беспокойство.

– Я не знаю, Софи, – колеблется Леопольд. – Это наши деньги, и мы можем позволить себе роскошь, которая соответствует нашему статусу.

– Наши деньги, – повторяет она, долго глядя на Леопольда, и у нее в голове складывается картина. – Леопольд… как ты думаешь, откуда у нас деньги? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Честно говоря, никогда особо не задумывался об этом, но, наверное, есть какое-то хранилище. Может быть, оно под дворцом?

Ей требуется все ее самообладание, чтобы не встряхнуть его.

– Мы получаем их с налогов, Лео, – говорит она. – Каждый месяц мы собираем с людей налоги за право жить в нашей стране. Они также платят налоги своим землевладельцам – герцогу или графу, которому принадлежит земля, где стоит их дом. И все деньги до последней астры приходят во дворец из карманов тех же самых людей, которые так отчаянно нуждаются в деньгах, что готовы рисковать своей жизнью, идя на грабеж.

Он смотрит на нее так, словно она несет тарабарщину. Он садится прямее, и его лоб хмурится.

– Ты уверена? – спрашивает он.

– Да.

– Я и понятия не имел, – бормочет он. Между ними воцаряется тишина. Леопольд глубоко задумался, а Софрония наблюдает за ним. Возможно, думает она, он не жесток. Ему просто все равно. И она не знает, что хуже.

– Леопольд, ты можешь запросить последние налоговые законы со всей страны? – спрашивает она его.

Он кивает.

– Я спрошу об этом сегодня, – говорит он.

– Также я хотела бы воспользоваться твоим предложением и присоединиться к собраниям совета. Когда будет следующее?

Беатрис

Беатрис находит Жизеллу в весьма деликатном положении: ее спина прижата к стене тускло освещенного коридора, а ее руки обвиваются вокруг шеи красивого юноши, в котором Беатрис смутно узнает сына графа.

Когда Жизелла слышит, как Беатрис откашливается, то отрывает свой рот от рта юноши и моргает, глядя на нее и словно выходя из оцепенения. Она, кажется, совсем не смущена обстоятельствами. Напротив, во весь рот улыбается Беатрис. Вокруг ее губ размазана помада.

Она сразу же начинает нравиться Беатрис еще больше.

«Ты не должна ни к кому привязываться», – шепчет голос матери в ее голове, но Беатрис игнорирует его. Как всегда, с переменным успехом.

– Ваше Высочество, – приветствует Жизелла, отталкивая юношу за плечо и делая короткий реверанс.

Возможно, она и не смущена, но юноша – определенно да. Его лицо становится таким же красным, как губы Жизеллы, и он поспешно опускается в глубокий поклон.

– Леди Жизелла, – говорит Беатрис, пытаясь подавить ухмылку. – Можно вас на пару слов?

Юноша снова кланяется, бормоча извинения, на которые Беатрис не обращает внимания. Жизелла берет ее за руку и одаривает мальчика блестящей улыбкой.

– Я уверена, мы скоро снова увидимся, лорд Элио, – произносит она, прежде чем последовать за Беатрис по коридору.

– У тебя помада размазалась, – указывает ей Беатрис.

– О, – она вытаскивает из кармана платья компактное серебряное зеркало, открывает его, рассматривая свое отражение, и проводит пальцем по линии губ, убирая красные пятна. – Спасибо.

– Прошу прощения, что прервала. Похоже, все идет хорошо. Пас сказал, что ты ищешь мужа, и, похоже, нашла весьма симпатичного.

– Ну да, если я не найду его в ближайшее время, мой отец выберет его за меня, а этого я точно не хочу, – поясняет Жизелла, закатывая глаза. – Элио достаточно богат, чтобы успокоить моего отца, но достаточно молод и красив, чтобы брак не стал утомительной работой. Кроме того, он боится меня и вряд ли ограничит в свободе. И правильно сделает.

Беатрис приходит в голову, что Жизелла могла бы найти кого-то получше, чем юноша, который ее боится, но она не может отрицать, что в этом есть определенная логика. И она даже не может заставить себя пожалеть девушку за такой выбор – у Беатрис не было никакого.

– Я хотела поблагодарить тебя, – говорит она Жизелле. – За то, что послала ко мне лорда Савеля. Наконец-то я смогла с ним познакомиться и получить новости о моей сестре.

И, хоть она этого и не добавляет, после первого знакомства поддерживать это общение оказалось легко. Она стала сопровождать его на утренних прогулках по морскому саду. Первые пару раз было трудно заставить себя встать с постели, но она быстро начала ждать этих прогулок с нетерпением. Они нечасто разговаривают, но им комфортно вместе помолчать, а разговоры, которые они ведут, освежают Беатрис после фальшивого дружелюбия придворных селларианцев. Он совершенно честно рассказал ей о своих первых годах в Селларии, о том, что ему пришлось сделать, и о том, что он чувствовал. Лорд Савель рассказал ей о Темарине, стране, которую, как она думает, она может однажды увидеть. Хотя к тому времени под властью ее матери там все изменится. Он рассказал ей и о своей дочери – о таких мелочах, как ее любимый цвет, и о том, что у нее был ужасный музыкальный слух, но ему все равно не хватает ее пения. Он так свободно этим всем делился, что Беатрис понимает – ему одиноко. Но со временем она осознает, что ей так нравятся их утренние прогулки, потому что она тоже одинока.

– О? – спрашивает Жизелла. – Как там маленький еретик?

Беатрис, должно быть, выглядит встревоженной, потому что Жизелла смеется.

– Так ты ее назвала, не так ли? Даже их обеих.

– Да, конечно, – смеется и Беатрис. – У нее все хорошо. Очевидно, она безумно влюблена в своего нового мужа.

– Не говори так, словно завидуешь. Вы с Паскалем, кажется, хорошо ладите, – отмечает Жизелла, прежде чем сделать паузу. – Его, может быть, трудно узнать, и при дворе ходили недобрые слухи, но я правда думаю, что ему с тобой хорошо. Ему просто нужно немного смелости.

– Спасибо, – благодарит Беатрис, хотя не совсем уверена, что это был комплимент. – Что… что говорит двор?

Жизелла смущенно улыбается.

– О, я не должна была этого говорить. Ничего особенного. С приближением зимы здесь становится так скучно, что им нужно как-то развлекаться.

– Что именно, Жизелла? – снова спрашивает Беатрис. Глаза Жизеллы расширяются, и Беатрис успокаивающе сжимает ее руку. – Я не сержусь, и уж точно не на тебя. Но я хотела бы знать, с какой ложью мне приходится бороться. Уверена, что на моем месте ты бы хотела того же.

Жизелла поджимает губы, обдумывая ее слова.

– Я уверена, что хотела бы, – признается она через секунду. – И правда ничего особенного, Ваше Высочество. Паскаль просто… такой тихий. Большинство людей не знают о нем самого главного, а когда тайна настолько велика, неизбежно возникают предположения.

– Какие предположения? – спрашивает Беатрис, пытаясь подавить растущую панику по поводу того, о чем именно они могут болтать и насколько близко это может оказаться к правде.

Жизелла закусывает губу.

– Люди задаются вопросом, не безумен ли он, как его мать, – тихо признается она. Когда Беатрис молчит, она продолжает: – На самом деле, это довольно легко исправить. Возьми его с собой в следующий раз, когда пойдешь в морской сад, убедись, что он не прячется в углу на следующем банкете. Я люблю своего кузена. И уверена, что все остальные тоже полюбили бы его, если бы только узнали.

Беатрис медленно кивает. На самом деле, не имеет значения, нравится ли кому-нибудь Паскаль. Через пару месяцев, если все пойдет по плану, он перестанет быть наследным принцем. Эти слухи будут неважны. Для Паскаля даже лучше, если у него не будет поддержки, потому что тогда мать Беатрис не увидит в нем угрозу. Но все же это так просто исправить.

– Я посмотрю, что смогу сделать.

– Дамы! – раздается голос позади них, и Жизелла на короткое время закрывает глаза и делает резкий вдох, крепче сжимая руку Беатрис. Но затем выражение ее лица меняется, и она расплывается в широкой улыбке. Когда она поворачиваются на голос, Беатрис удается сделать то же самое.

К ним идет король Чезаре, окруженный толпой приближенных, которые одеты в яркие шелка и драгоценности. Беатрис едва может разглядеть идущего за ними Николо с королевским кубком с вином, но когда он видит их, его брови изгибаются. Кажется, они с Жизеллой разговаривают без слов, и это вызывает у Беатрис укол грусти. Она вспоминает, как делала так же со своими сестрами.

– Леди Жизелла. Принцесса Беатрис. Вы обе сегодня особенно красивы, не так ли? – говорит король Чезаре, оглядываясь на свою свиту, которая быстро кивает и соглашается с ним.

Беатрис чувствует, как его взгляд скользит по ее телу, задерживается на груди. Ее платье не особенно откровенно – возможно, даже одно из ее самых скромных, – но внезапно она чувствует себя обнаженной. Ей требуется все ее самообладание, чтобы не скрестить руки на груди.

– Ваше Величество, – говорит Жизелла, делая глубокий реверанс, и Беатрис через мгновение следует ее примеру. – Сегодня прекрасный день, не правда ли? Я как раз говорила принцессе Беатрис, что мы должны подышать воздухом в морском саду. Она сказала, что у нее немного разболелась голова, правда, принцесса?

Беатрис понятия не имеет, о чем она говорит, но решает подыграть.

– Да, – она застенчиво улыбается королю. – Воздух здесь, в Селларии, намного свежее, чем в Бессемии, но я думаю, что все еще приспосабливаюсь к изменению высоты.

– О, в этом нет необходимости, – говорит король Чезаре, отмахиваясь от ее слов. – Знаешь, что всегда лечит головную боль? Бокал вина. Николо! Дай принцессе вина.

Николо выглядит взволнованным.

– Ваше Величество, у меня только ваш кубок и…

– Никаких возражений! – рявкает король Чезаре.

Как только Николо, нахмурив брови, выходит вперед, Беатрис улыбается королю.

– Это очень любезно, Ваше Величество, хотя боюсь, что вино оказывает на меня противоположное действие, – говорит она, тихо добавляя про себя «как и на большинство людей».

Окружающие его люди вздыхают, и одна женщина начинает энергично обмахиваться своим шелковым веером. Даже Жизелла делает еще один резкий вдох.

– Ты отказываешь своему королю? – спрашивает король Чезаре низким голосом без нотки веселья.

– Нет, – быстро отвечает Беатрис. – Нет, конечно нет, Ваше Величество. Просто мне не хотелось бы доставлять вам неудобства.

– Предложил бы я это, если бы это было неудобно? – спрашивает он, и его глаза проникают в нее так глубоко, что она чувствует его взгляд до самых своих костей.

Беатрис никогда не считала, что ее легко запугать. Видят звезды, она всегда была единственной из своих сестер, кто был готов выступить против матери. Даже когда императрица была очень строга, даже когда она подвергала их изнурительным урокам или применяла самые кошмарные наказания, Беатрис никогда по-настоящему ее не боялась. Но теперь небольшая часть ее боится короля Чезаре. Ее мать хотя бы находится в своем уме и благодаря этому становится предсказуемой. В отличие от короля Чезаре. Так что Беатрис принимает кубок, который предлагает ей Николо, и, стараясь не сморщиться, делает небольшой глоток. От осознания того, что ее губы коснулись того места, где был его рот, ей становится плохо, но, опуская кубок, она заставляет себя улыбнуться.

– Спасибо, Ваше Величество. Вы были правы, это было очень здорово, – благодарит она, передавая кубок Николо.

– Вот видишь? Ты должна помнить, принцесса Беатрис, твой король прав во всем. Разве не так? – спрашивает он, и его окружение снова быстро соглашается. Беатрис подозревает, что он мог бы объявить небо зеленым, и они наперебой стали бы ему твердить, насколько он гениален.

– Вперед, пойдем гулять.

Прежде чем Беатрис понимает, что происходит, король Чезаре одной рукой берет ее за руку, а другую кладет сверху, так что она чувствует себя пойманной в ловушку. Она оглядывается назад и видит, что Жизелла смотрит на нее широко раскрытыми глазами и следует за свитой короля. Беатрис знает, что Жизелла ей не поможет, но не может даже расстроиться из-за этого. В конце концов, чем может помочь она или кто-то еще? Король уже однажды был близок к тому, чтобы ее казнить. Она не может провоцировать его во второй раз. Поэтому, пока король Чезаре ведет ее по длинному коридору, она заставляет себя продолжать улыбаться.

– Скажи мне, принцесса Беатрис, – говорит он достаточно громко, чтобы все его окружение могло услышать. – Как тебе семейная жизнь? Я уверен, что такая девушка, как ты, просто создана для этого.

Придворные хихикают. Беатрис смотрит прямо перед собой, но чувствует взгляд короля Чезаре, сфокусированный на передней части ее платья. Желчь поднимается к горлу, но она заставляет ее отступить.

– О да, – отвечает она так вежливо, как только может. – Мы с принцем Паскалем очень счастливы. Я так благодарна Вашему Величеству и моей матери за организацию свадьбы. Он такой муж, о котором девушка может только мечтать, так что вы должны им гордиться.

Беатрис надеется, что, говоря о Паскале, напомнит ему, что теперь она его дочь, и он перестанет пялиться на ее грудь. Но, похоже, это имеет противоположный эффект. Во всяком случае, его ухмылка растет.

– Уверен, ты так думаешь, потому что никогда не была с настоящим мужчиной, – замечает король Чезаре, вызывая у окружающих еще больший смех. Беатрис и представить себе не могла, что смех может показаться ей таким раздражающим, но от него головная боль, которую придумала Жизелла, даже стала казаться реальной. – Стоит тебе захотеть, и мы всегда сможем исправить это, Беатрис. Я уверен, что Паскаль не будет возражать.

Он скользит по ее руке, и ей кажется, словно этот жест оставляет за собой слизистый след. Она могла бы принять дюжину ванн и все равно еще чувствовать его на своей коже.

– О, я не знаю… – она замолкает. Она всегда отлично флиртовала, лучше, чем Дафна или Софрония, но внезапно ей кажется, что ее бросили в какую-то новую, непонятную игру. А ставки – жизнь и смерть, и ей приходится балансировать на тонком канате.

Что-то врезается ей в спину, и внезапно она чувствует, как сквозь юбку просачивается жидкость.

– Прошу прощения, Ваше Высочество, – говорит Николо.

Беатрис оглядывается назад и обнаруживает, что он пролил вино на ее платье, оставив темно-красное пятно на аквамариновом шелке. Она так рада, что ей хочется рыдать – ей придется вернуться в свои комнаты, чтобы переодеться. Быстрый взгляд на Николо говорит ей, что он тоже это знает и что он намеренно пролил на нее вино.

– Ты неуклюжий дурак! – рычит король Чезаре, схватив кубок с пола и швыряя его Николо в голову. Позолоченный ободок скользит по виску, и его рука взлетает, чтобы прикрыться, но вскоре Беатрис видит струйку крови.

– Извините, Ваше Величество, – говорит Николо, низко кланяясь. – Разрешите мне принести вам новый кубок вина, и я могу проводить принцессу обратно в ее комнаты, чтобы она переоделась во что-нибудь чистое.

– Да, да, – рявкает король, отпуская руку Беатрис. Она так рада избавиться от его рук, что, спотыкаясь, идет к Николо, и он поддерживает ее под локоть. – Скоро увидимся, принцесса! – кричит ей вслед король, когда она и Николо идут по коридору, а Жизелла спешит за ними.

– Спасибо, – благодарит Беатрис Николо, когда они заворачивают за угол и оказываются вне поля зрения короля Чезаре и его свиты. Жизелла сумела их догнать и идет по другую сторону от Беатрис.

– В последнее время ему стало хуже, – говорит Жизелла шепотом, хотя в коридоре никого кроме них нет. Беатрис не может обвинить ее в паранойе – любое слово в адрес короля может означать измену. – Ему всегда… нравились более молодые женщины, – осторожно произносит она.

– На самом деле, дети, – отмечает Николо. – Служанке леди Эмилии было всего четырнадцать. Но я думал, что к жене своего сына он не притронется.

Беатрис тоже так думала, даже после того, как он щупал ее при их первой встрече. Она думала, что он ограничится непристойной болтовней и неуместными комментариями. Даже после того, как он ухмылялся, проверяя ее простыни после свадьбы. Она, конечно, чувствовала себя неуютно, но никогда не опасалась. Сегодня же она чувствовала себя в опасности, несмотря на то, что ее окружали люди, которые могли бы высказаться, могли бы ей помочь. Но это сделал только Николо и заплатил высокую цену.

– Дай мне взглянуть на твою голову, – просит Беатрис, вставая посреди коридора и останавливая Николо рядом.

– Поверь, он не в первый раз в меня что-то кидает, – отвечает Николо, пытаясь смеяться, но смех звучит фальшиво.

– Его настроение все ухудшается, – Жизелла смотрит через плечо Беатрис на рану на виске Николо. Порез неглубокий, и на него достаточно просто наложить повязку. В Бессемии при таких травмах даже не прибегают к помощи звездной пыли.

– Я уверена, что мы сможем найти в моих покоях бинты, – говорит ему Беатрис, отрывая одну из нескольких оборок на рукаве своего платья. Она прижимает ее к ране, а затем поднимает его руку, чтобы он удерживал ткань на месте. – Если ты не хочешь испачкать свою рубашку и испортить ее, держи это, пока мы не придем.

– Вместо нее ты решила испортить свое платье? – спрашивает он, хотя и делает так, как она говорит.

Беатрис фыркает.

– Прошу тебя. Когда мои горничные будут удалять пятно, они могут заодно починить рукав, – уверяет она. – Вы все время говорите, что ему становится хуже. Что вы имеете в виду?

Николо и Жизелла еще раз обмениваются взглядами, снова разговаривают без слов, хотя на этот раз Беатрис может достаточно точно представить суть разговора.

– Если вы думаете, что я кому-то расскажу… – начинает она.

– Дело не в этом, – говорит Жизелла, качая головой. – Но это сложный вопрос. Король всегда был… темпераментным.

Беатрис кивает – это она знала. Когда она еще жила в Бессемии, сообщения о непостоянном настроении короля Чезаре были обычным явлением, и она была к этому готова. Но все хуже, чем она думала. Кажется, что для короля Чезаре нет никаких запретов, и это неудивительно, учитывая, что с ним рядом всегда находится его кубок с вином. Когда Беатрис говорит это Николо и Джиджи, они еще раз переглядываются.

– Дело в том, что мы с другими виночерпиями стали разбавлять его вино, – признается Николо. – Мы начали понемногу, чтобы он не заметил, но сейчас его вино примерно наполовину состоит из виноградного сока.

– Когда вы начали разбавлять вино? – спрашивает Беатрис, хмурясь.

Николо пожимает плечами.

– Должно быть, около шести месяцев назад. Кажется, как раз к тому времени его поведение стало совсем непостоянным.

Получается, это было весной. Беатрис вспоминает сообщения, полученные ее матерью от селларианских шпионов: обычные скандалы, романы с юными девушками, одну-две вспышки гнева. Она вспоминает историю, как король Чезаре объявил, что в комнате слишком жарко, и снял рубашку прямо во время банкета по случаю дня рождения. Для кого-то другого это, возможно, было бы дурным знаком, но для короля Чезаре в этом нет ничего необычного.

Но, возможно, о некоторых действиях короля не сообщалось, говорит себе Беатрис, прежде чем ей в голову приходит еще одна мысль. Возможно, что ее мать делилась с ней не всеми отчетами. Это нелепая мысль, у Беатрис может быть много личных сомнений в отношении своей матери, но ни одной из них не пошло бы на пользу, скрывай императрица от дочери какую-то информацию. И все же ее мать не рассказала ей о дочери лорда Савеля, хотя эта информация могла бы ей помочь. Возможно, ее мать не знала, хотя это сомнительно. Императрица ведет свою игру, Беатрис знает это лучше своих сестер, и для этого должна быть причина.

Они останавливаются перед дверью в ее покои.

– Заходи, я осмотрю твою рану.

Николо кивает, а затем смотрит на пустой кубок, который он несет. Жизелла прослеживает его взгляд.

– Я пойду на кухню и наполню его, – она забирает у него кубок. – Мы же не хотим, чтобы король подумал, что ты бездельничаешь.

Беатрис ведет Николо в свою небольшую гостиную, где находит горничную, чистящую камин. Когда они заходят, горничная встает и делает реверанс.

– Даниэлла, – обращается к ней Беатрис. – Лорд Николо споткнулся на лестнице и ударился головой. Можешь позвать лекаря?

Взгляд Даниэллы мечется к Николо, к порезу, который он прикрывает клочком кружева.

– Конечно, Ваше Высочество, – говорит она, делая еще один быстрый реверанс, и спешит к двери.

Николо пристально смотрит на Беатрис.

– Мне не нужен лекарь, – ворчит он. – И, если я скоро не вернусь с новой порцией вина, король оторвет мне голову.

Беатрис не до конца уверена, что это преувеличение.

– Я знаю, – она закатывает глаза. – Но как еще я могла объяснить, что привела юношу к себе в комнату, когда моего мужа нет дома? Срочная помощь может быть единственным объяснением, – поясняет она.

Николо прочищает горло и отводит от нее взгляд.

– Это разумно, но я не могу оставаться и ждать лекаря.

– Знаю, – повторяет она, указывая на стул с высокой спинкой рядом с огнем. – Сядь, я сейчас вернусь.

Он идет к стулу, и она ускользает из гостиной в спальню, через мгновение возвращаясь с чистой полоской льняной ткани, оторванной от одной из ночных рубашек Паскаля, тазом с водой и чистой мочалкой. Приближаясь, она чувствует на себе настороженный и любопытный взгляд Николо.

– Ты знаешь, что делаешь? – спрашивает он ее. Она смотрит ему в глаза, и он поднимает руки, изображая капитуляцию. – Я лишь хотел сказать, что не ожидал, что принцесса знает, как лечить раны. Кроме того, разве у вас в Бессемии не валяются повсюду флаконы со звездной пылью, готовые залечить каждую занозу и царапину?

Беатрис фыркает, окунает мочалку в воду и подносит ее к ране на виске Николо.

– Я никогда не использовала звездную пыль, помнишь?

– Ах да, потому что ты была в ужасе от кощунственных обычаев Бессемии, – говорит он, и в его голосе слышатся нотки веселья.

– Кроме того, – перебивает она, – я знаю, как промыть рану, потому что моя сестра Софрония часто бывает неуклюжей, а наша мать читала ужасные нотации каждый раз, когда с ней что-нибудь случалось. Так что мне приходилось об этом заботиться.

Это правда лишь отчасти – раны Софрония обычно получала во время тренировок. С кинжалом в руках она была безнадежна и могла поцарапаться несколько раз за тренировку. Но гнев императрицы не выдумка, хотя часто он не ограничивался лекциями. Однажды, когда Софрония уронила кинжал в середине боя, императрица на полчаса выгнала ее босиком на снег.

– Софрония – это та, которая в Темарине? – спрашивает Николо.

Беатрис кивает.

– Забавная штука вышла с нами тремя. Я одинаково люблю своих сестер, но думаю, что Софрония мне нравится больше. Дафна так похожа на нашу мать, как в хорошем, так и в плохом смысле. Но Софрония мягче. Я всегда была ей нужна.

Встречая ее взгляд, он медленно кивает.

– Я думаю, всегда легче любить тех, кто в нас нуждается, чем тех, кто нужен нам. Необходимость делает человека сильным, а нужда делает уязвимым.

Беатрис обдумывает это, промокая его рану тканью и тщательно очищая ее.

– Думаю, в этом есть доля правды, – соглашается она перед тем, как сделать паузу. – Спасибо, что помог мне уйти от него.

Ей не нужно говорить, кого она имеет в виду. Николо хмурится еще больше.

– Тебе следует избегать его, когда ты не с Паскалем.

– Теперь я его дочь, – Беатрис усмехается, хотя все еще чувствует руку короля Чезаре на своей руке, как его взгляд прожигает дыру в ее платье. Он словно смотрел прямо сквозь нее. – Он может болтать, но, я уверена, никогда не зайдет дальше.

– У него есть склонность зацикливаться на девушках, – говорит Николо, понизив голос. – И когда это происходит, он становится… целеустремленным в своей погоне. Несколько месяцев назад ему понравилась дочь лорда Энцо, и тот послал ее в Сестринство в горах, чтобы держать подальше от короля. Через несколько дней король вернул ее ко двору. А спустя еще несколько дней после этого она была в его постели.

Желудок Беатрис резко сводит.

– По доброй воле? – спрашивает она.

Николо пристально на нее смотрит.

– Ты видела, что он делает с теми, кто ему отказывает. Я думаю, все зависит от того, что ты имеешь в виду под «доброй волей».

Беатрис сглатывает.

– Спасибо за предупреждение, – произносит она, чувствуя тошноту, хотя не совсем понимает почему. Она ведь для этого и выросла, не так ли? Воспитана, чтобы ловить взгляды мужчин, и обучена, как использовать их интерес к ней против них самих. Обучена флиртовать с могущественными мужчинами и соблазнять их в своих целях.

Паскаль не хочет ее. И лорд Савель тоже. Ну и что, что ее хочет король Чезаре? Она знает, что, если напишет матери о его внимании, императрица посоветует ей ответить взаимностью и использовать его, чтобы посеять еще больше хаоса при селларианском дворе. Это было бы так просто, правда? Использовать его влечение к ней, чтобы он выглядел еще более неконтролируемым и чтобы иметь возможность шептать ему на ухо и спровоцировать на войну с Темарином, когда придет время.

Да, она точно знает, что бы ее мать сказала ей сделать, будь она здесь. Но она далеко, и Беатрис понимает, что это та черта, которую она не может пересечь, часть себя, от которой она не может отказаться.

– Я не хочу тебя пугать, – мягко говорит Николо.

– Ты не напугал, – она заставляет себя улыбнуться. – Я справлюсь, обещаю.

– Я в это верю, – медленно произносит он, глядя на нее.

Беатрис опускает мочалку, он ловит ее взгляд и удерживает его.

Вот, думает она. Вот, как она хотела, чтобы на нее смотрел Паскаль. Вот как на нее должен был смотреть лорд Савель. И даже король Чезаре смотрит на нее не так. В отличие от него, Николо смотрит на нее не как на вещь, которой хочет обладать, а как на девушку, которую он желает. Тогда Беатрис приходит в голову, что все не так просто.

Она быстро прикрывает его рану сухой тканью, надавливая на нее и стараясь не обращать внимания на трепет в животе.

«Бесстыдница», – шепчет у нее в голове голос Дафны, но она пытается его игнорировать. Как бы там ни было, она должна признать, что ощущение приятное. Беатрис не настолько глупа, чтобы довериться воле чувств, но она хотя бы может насладиться. Разве она этого не заслуживает?

Дверь в гостиную открывается, и входит Жизелла с вином. Ее взгляд мгновение скачет с Беатрис на Николо, но, если она и встревожена их близостью, то не показывает этого.

– Давай, надави на нее, – говорит ему Беатрис, поднимая его левую руку, чтобы накрыть ею ткань. – Кровотечение слабое, подожди несколько минут, и я уверена, что оно остановится.

Николо прочищает горло.

– Да, спасибо, – благодарит он, поднимаясь на ноги. – И тебе спасибо, Джиджи, – поспешно добавляет он, выхватывая у нее кубок с вином и поспешно выходя за дверь.

Когда он уходит, Жизелла смотрит на Беатрис, приподняв брови.

– Что ты с ним сделала? Угрожала поджечь? – спрашивает она. – Я никогда раньше не видела, чтобы он двигался так быстро.

– Я думаю, он опасается нрава короля, – отмечает Беатрис, но вряд ли убеждает в этом собеседницу.

Жизелла закатывает глаза.

– Он служит у короля виночерпием уже почти целый год. Надеюсь, осталось недолго. Ты знаешь, тот, кого он заменил, теперь входит в состав королевского совета.

– Кажется, это опасная карьерная лестница, – замечает Беатрис.

Жизелла пожимает плечами.

– Возможно, но именно поэтому это так весело, – ухмыляется она. – Ой! Пока не забыла! Я перехватила гонца по пути сюда. Тебе письмо.

Жизелла залезает в карман платья и вытаскивает кремовый конверт, запечатанный желтым воском с фиолетовым пятном.

Когда Беатрис протягивает руку, чтобы его взять, у нее сводит живот. Это письмо от ее матери.

Софрония

Не прошло и пяти минут с начала первого заседания совета, как Софрония убеждается в одном: Леопольд не имеет никакого отношения к управлению Темарином. Она догадывалась, что он о многом не знает, но теперь сомневается, что хоть одно решение было принято им самостоятельно, а не нашептано ему на ухо. Он мог носить корону, мог даже верить, что он главный, и, если бы членов его совета спросили, они наверняка согласились бы с ним, но ее мать была права. От морского побережья и до границы с Бессемией Темарином управляет королева Евгения, и делает она это с помощью других членов совета, лорда Вернинга и лорда Ковье, чья основная функция, похоже, состоит в том, чтобы соглашаться со всем, что она говорит.

– Мы получили известие от лорда Савеля, – говорит лорд Вернинг после того, как представился. Он смотрит на Софронию. – Это наш посол, находящийся при дворе Селларии, Ваше Величество, – добавляет он тем же тоном, которым обычно объясняют что-то маленькому ребенку. Софрония заставляет себя благодарно улыбнуться, как будто она еще не знает этого и не получила сегодня утром письма от Беатрис, в котором подробно описывалась ее привычка прогуливаться по утрам с лордом Савелем. Это не похоже на соблазнение, которое планировала их мать, но Беатрис всегда справлялась со всем по-своему.

Лорд Вернинг прочищает горло и продолжает:

– Он выразил беспокойство за короля Чезаре… за его здоровье.

– Мой брат болен? – спрашивает королева Евгения, наклоняя голову. Софрония изучает ее как можно более небрежно, выискивая признаки чрезмерного беспокойства, но Евгения не выдает ничего, что могло бы свидетельствовать о ее контакте с ним. С таким же успехом она могла слушать новости о случайном знакомом, а не о своем брате или сестре.

– Он скорее не болен… а слишком темпераментен, – осторожно поправляется лорд Вернинг.

– Это не новость, – смеется королева Евгения. – Чезаре всегда был темпераментным.

– Да, но в последнее время он отправляет в тюрьму и казнит любого, кто с ним не согласен. Насколько я знаю, последней жертвой его своенравия стал герцог Доринфский, – говорит лорд Вернинг.

Брови королевы Евгении поднимаются.

– Он казнил герцога? – спрашивает она.

– Верно. Лорд Савель также упомянул, что король ведет себя неподобающе по отношению к новой невестке.

– Беатрис? – не может не спросить Софрония. Это первое, что она сказала за время встречи, и она была полна решимости держать язык за зубами и слушать, но упоминание ее сестры сделало это невозможным. Софрония знает, что Беатрис может справиться сама, но все же мысль о том, что ее сестре придется бороться с развратным и, возможно, безумным королем, заставляет ее чувствовать себя плохо.

– Что ж, он вряд ли будет первым королем, который попытается увести молодую невесту у ее мужа, – отмечает лорд Ковье.

– Из того, что говорит лорд Савель, принцесса Беатрис оказалась весьма искусной в том, чтобы дать ему отпор. Но его внимание было оказано… на публике.

– Он выставляет себя дураком, – говорит королева Евгения.

– Он теряет уважение своего двора, – отвечает лорд Вернинг. – В семьях, близких к престолу, ходили разговоры о перевороте, но никто не может договориться о том, кого они поддержат, кем заменят короля.

– Почему бы не Паскалем? – спрашивает Леопольд, вторя мыслям Софронии. – Он наследный принц.

– У принца Паскаля нет своих союзников при дворе, – поясняет лорд Вернинг. – И есть много семей, жаждущих власти, которые не раздумывая перешагнут через него, чтобы ее захватить.

«О, будь осторожна, Трис», – думает Софрония, хотя знает, что сестра посмеялась бы над ее беспокойством. И не без причины. Если кому и удастся привлечь селларианцев на свою сторону, так это Беатрис.

– У него есть друг в Темарине, – объявляет Леопольд. – Он мой двоюродный брат, его жена – сестра моей жены. Если до этого дойдет, мы окажем им всю возможную поддержку.

Софрония искоса смотрит на него, удивленная страстью в этом заявлении. Когда придет время объявить войну Селларии, она сомневается, что ей не удастся убедить Леопольда сделать это.

Лорд Вернинг обменивается взглядами с королевой Евгенией так быстро, что Софрония почти не замечает этого. Может быть, он тоже причастен к заговору Евгении с Селларией? Прежде чем она успевает обдумать эту возможность, лорд Вернинг с мягкой улыбкой поворачивается к Леопольду.

– Конечно, Ваше Величество, мы будем держать вас в курсе ситуации.

– Хорошо, – успокаивается Леопольд, прежде чем взглянуть на Софронию. – Мы с королевой хотели бы обсудить финансы дворца, – объявляет он.

– О? – спрашивает лорд Ковье, садясь и листая лежащую перед ним стопку бумаг. – Ах да, похоже, в следующем месяце мы готовы повысить налоги на два процента, и это существенно увеличит королевскую казну. Но также мы можем повысить городской налог Кавелле, если вы хотите еще…

– Нет, – прерывает Леопольд, широко распахивая глаза. – Нет, вообще-то наоборот. Мы обсуждали возможность сократить расходы на дворец, чтобы снизить налоги.

Лорд Ковье, лорд Вернинг и королева Евгения обмениваются взглядами.

– Я не понимаю, Ваше Величество, – говорит лорд Ковье, наклоняясь вперед. – Вы хотите быть менее богатым?

Леопольд хмурится, глядя на Софронию в поисках помощи, поэтому она присоединяется.

– Мы узнали о тяжелом положении, с которым сталкиваются многие простолюдины в Темарине, – говорит она. – Они с трудом могут позволить себе те налоги, которые платят сейчас. При изучении счетов дворца выяснилось, что только за этот месяц мы потратили более тридцати миллионов астр. Многие из наших людей не могут позволить себе еду. Зачем нам забирать те небольшие деньги, которые у них есть, чтобы покупать себе бриллианты?

– Бриллианты? – со смехом спрашивает королева Евгения. – Уверена, мы не потратили тридцать миллионов астр на бриллианты, Софрония.

– Нет, – соглашается она, глядя на стопку бумаг, которые принесла с собой и в которых содержатся основные сведения о бухгалтерии. Они с Леопольдом провели над ними последние несколько ночей, просматривая и пересчитывая каждую цифру. – Нет, похоже, в этом месяце бриллианты и другие драгоценности стоили три миллиона. Различных вечеринок и торжеств насчитывается на десять миллионов…

– Ну, свадьба обошлась дорого, – прерывает лорд Ковье.

– Свадьбу сыграли на деньги с моего приданого, – отвечает ему Софрония. – Так что это не было учтено в моих расчетах. Поговорим о подарках?

– Каких подарках? – спрашивает королева Евгения.

Софрония снова просматривает свои бумаги.

– Среди них был охотничий домик в миллион астр, который вы купили для лорда Хеверилла, ожерелье в шестьсот тысяч астр, которое вы подарили леди Ривз, и… – Софрония притворяется, что прищуривается, чтобы добавить драматизма, хотя она точно знает, что ищет, – теннисная ракетка из чистого золота, изготовленная для сэра Элдрика, которая стоила особенно великодушных девятьсот тысяч астр.

Взгляд королевы Евгении ожесточается, и она встречается глазами с Софронией.

– Я думаю, что щедрость по отношению к друзьям – это положительная черта, Софи.

«Друзья», – думает Софрония. При дворе друзей у Евгении нет. Что делает экстравагантные подарки еще более странными.

– Возможно, было бы большей щедростью оставить часть этих денег в Темарине, – отвечает Софрония. – Но домик находится прямо за границей с Бессемией, ожерелье пришло из Селларии, а теннисная ракетка была сделана на заказ во Фриве. Я уверена, что их экономики очень благодарны за вашу щедрость.

Королева Евгения поджимает губы, будто съела что-то кислое.

– Звучит так, словно это делалось целенаправленно, – говорит она напряженным голосом. – Прошу прощения, Джен, – произносит Софрония с ослепляющей улыбкой, прежде чем повернуться к мужчине слева от нее. – Лорд Ковье, насколько я понимаю, вы повысили налоги на своих землях более чем на десять процентов за последний год? Давайте углубимся во впечатляющие игровые долги, которые вы накопили и за которые платят ваши арендаторы?

Леопольд фыркает, пытаясь скрыть это кашлем, в то время как лорд Ковье приобретает странный бледно-красный оттенок.

– Вы слишком упрощаете дело, Ваше Величество, – говорит лорд Вернинг. – Принятию решения о повышении налогов способствуют и многие другие факторы. Расходы на инфраструктуру, зарплаты тех, кто обслуживает дворец… и наша военная казна, если она нам когда-нибудь понадобится. Это намного сложнее, чем вы думаете.

– Вы так думаете? – спрашивает Софрония, нахмурив брови и перетасовывая бумаги, чтобы вывести на передний план другую. – Потому что у меня есть цифры по всем тем статьям расходов, которые вы упомянули, а также бюджет Темарина по нескольким другим важным статьям. Давайте разберем каждый пункт, один за другим? Меня особенно интересует этот, где указано, что значительные суммы денег были изъяты из военной казны Темарина без каких-либо указаний на то, на что их потратили.

Внимательно наблюдая за Евгенией, она подталкивает листок бумаги к центру стола, чтобы они могли его разглядеть. После того, как вчера вечером Леопольд вручил ей все документы, она сама подчеркнула соответствующие разделы. Все было хуже, чем предполагала Софрония. Когда умер король Карлайл, военная казна Темарина насчитывала более пяти миллиардов астр. Сейчас – меньше пятидесяти миллионов. Этого едва ли достаточно, чтобы платить за продовольственные пайки для своих войск в течение двух месяцев. И точно недостаточно, чтобы вооружить их или построить оборонительные сооружения. И если Селлария нападет с моря, как они сделали это во время Целестийской войны, Темарин не сможет позволить себе использовать флот, на сборку которого отец Леопольда потратил столько времени и денег. На данный момент они беззащитны.

И вот она – вспышка страха на лице Евгении. Не страх перед ситуацией или тем, к чему она может привести. Страх человека, которого поймали. Это еще не совсем вина, но что-то близкое. Она быстро сглаживает это улыбкой.

– Уверена, что это недоразумение, – говорит она, поднимая листок бумаги, чтобы рассмотреть его поближе. – Я поговорю с нашими бухгалтерами по этому поводу, но уверена, что пропаже средств есть вполне разумное объяснение. В конце концов, Темарин не нуждался в своей военной казне уже два десятилетия, и, как ты сказала, мы находимся в разгаре финансового кризиса. Возможно, было решено, что деньги пригодятся в другом месте.

– Кем именно? – спрашивает Леопольд. Софрония понимает, что никогда раньше не слышала, чтобы он злился, даже вчера вечером, когда она объяснила, что именно означают эти документы. Но сейчас он зол. Его голос тих и ровен, но глаза горят. – Потому что, судя по документам, эти изъятия были сделаны после смерти моего отца, но я их определенно не подписывал.

Наступает тревожная тишина, которая нарушается только тогда, когда королева Евгения наклоняется через стол, чтобы взять сына за руку.

– О, Лео, – говорит она с мягкой улыбкой. – Твой отец был бы так горд, что ты взял все под свой контроль, но, дорогой, ты должен помнить, что он доверял лорду Ковье, лорду Вернингу и мне и хотел, чтобы мы помогли тебе править. Иногда нам приходилось принимать небольшие решения в твое отсутствие, это наш долг перед тобой и перед Темарином. Это было последним желанием твоего отца.

Софрония улавливает момент, когда Леопольд начинает смягчаться и сомневаться в числах, которые он видел собственными глазами. Она готовится тому, что он сменит сторону, но вместо этого он качает головой.

– Последним желанием моего отца было, чтобы я стал королем. Не думаю, что до сих пор у меня это хорошо получалось, но все изменится. И я намерен начать с выяснения, что именно случилось с военной казной, и немедленно ее пополнить.

Он выдергивает руку из руки матери и откидывается на кресло.

– Если хотите, мы можем просмотреть счета постатейно, но в следующем месяце я вдвое снижу общенациональные налоги Темарина, а также городской налог Кавелле.

Трое членов совета фыркают.

– Ваше Величество, это слишком много, – говорит лорд Ковье. – Возможно, постепенно мы сможем к этому прийти, но один процент был бы более…

– В половину, – повторяет Леопольд. – Мы с Софронией проверили наши счета, и нам придется пойти на некоторые жертвы, но я уверяю вас, что это выполнимо и необходимо, учитывая ущерб, который наши неосторожные траты нанесли нашим подданным за последний год. Кроме того, я хотел бы сообщить, что региональные налоги ни одного дворянина не могут превышать десяти процентов дохода простолюдина.

Это план, который он и Софрония разработали вместе после просмотра счетов. Это достаточно небольшая сумма, чтобы люди могли возместить свои убытки за прошлые месяцы, позволяя им также жить и откладывать на будущее, но достаточно большое, чтобы покрыть расходы первой необходимости и начать восстановление военной казны на случай, если эти средства не удастся вернуть. То, с каким пронзительным взглядом Леопольд рассказывал план, и то, что он не выказал никакой слабости, способно слегка вскружить Софронии голову.

– Это слишком, Ваше Величество, – твердит лорд Вернинг, качая головой. – Ваш двор будет опустошен потерей дохода.

– Это одно из преимуществ благородного происхождения, – добавляет лорд Ковье. – Вы понимаете это, Ваше Величество. Какой смысл быть королем, если ты не можешь жить в роскоши?

Леопольд хмурится:

– Мой отец мог умереть до того, как научил меня многому относительно того, как быть королем. Но он позаботился о том, чтобы я знал, что это долг, а не подарок. Это долг перед людьми Темарина, и его нельзя игнорировать.

– Евгения, – говорит лорд Ковье. – Вы же можете объяснить им, почему это ужасная идея?

Королева Евгения открывает рот, но, поймав взгляд Софронии, быстро закрывает его. Хотя Софрония и не произносит ни слова угрозы, королева Евгения все равно все понимает, и на мгновение кажется, что ей ничего не хочется сильнее, чем броситься через стол и задушить Софронию голыми руками. Вместо этого она заставляет себя улыбнуться и поворачивается к сыну.

– Это блестящий план, и я уверена, что Темарин будет тебе за него очень благода-рен, дорогой.

Той ночью, когда Софрония возвращается к себе, то, пока Виоли помогает ей снять платье, надеть ночную рубашку и заплетает ей волосы, она рассказывает ей о встрече. Она пропускает некоторые моменты, которые Виоли не нужно знать: например, как шантажировала королеву Евгению, чтобы она с ней согласилась, или что ее подозрения о сговоре Евгении с братом почти подтвердились, – но она не видит вреда в том, чтобы рассказать Виоли об остальном. Если бы девушка не добыла для нее ту первую стопку счетов, она, возможно, никогда бы не узнала, насколько плохи у Темарина дела.

– Ты должна была видеть Леопольда, – говорит ей Софрония. – Он был великолепен. Я его едва узнала.

– Похоже, вы и сами были великолепны, Софи, – говорит Виоли, закрепляя косу Софронии лоскутком желтой ленты.

Софрония краснеет, но она знает, что Виоли права – она была великолепна. Она выстояла против трех самых влиятельных людей в Темарине, заставила их взять ответственность за свои действия, настаивала на том решении, которое они ненавидели, и даже шантажировала королеву, чтобы она с ней согласилась. Она не могла не вспомнить все те случаи, когда пасовала перед своей матерью при малейшем намеке на конфликт. Она никогда не могла постоять за себя.

Но она понимает, что сейчас дело не в том, чтобы постоять за себя. Речь идет о защите других, о людях Темарина, у которых нет возможности сделать это самостоятельно. Она сделала это и гордится собой.

– Держу пари, императрица не обрадовалась, – рассуждает Виоли, отвлекая Софронию от мыслей. Она хмурится, ловя взгляд Виоли в большом позолоченном зеркале.

– Императрица? – медленно спрашивает она. – При чем тут моя мать?

Виоли дважды моргает и качает головой.

– Извини, я имела в виду королеву Евгению. Полагаю, это старая привычка, – смеется она. – Императрицы, королевы, иногда это немного сбивает с толку. Почему вообще есть разные названия для одного и того же?

– Ой, – несколько удивленно говорит Софрония. В детстве она слышала эту историю так часто, что та прочно укоренилась в ее голове, но даже несмотря на то, что Виоли выросла всего в нескольких милях от Софронии, они словно из разных миров. – Что ж, около пяти веков назад Бессемийская империя включала в себя весь континент: и Темарин, и Селларию, и Фрив. Спустя несколько войн земли были утеряны, они обрели независимость, и Бессемия стала маленькой, но гордой нацией, которой она является сегодня. Но титул остается. Как ты и сказала, старые привычки.

Виоли улыбается.

– Ну, я имела в виду, что королева Евгения вряд ли довольна. Она послала свою горничную с просьбой о встрече с тобой завтра утром, хотя «просьба» – слишком мягкое слово.

– Ой, – говорит Софрония, и у нее сжимается все внутри. Евгения вряд ли из тех, кто сдается без боя. – Что ты ей ответила?

– У тебя довольно плотный график, и ты не сможешь встретиться с ней по крайней мере три дня, – подмигивает Виоли. – Было разумно дать ей время, чтобы позволить гневу перейти от кипения до легкого бурления.

– И это напомнит ей, что она больше не королева, – добавлет Софрония. – Великолепно исполнено, Виоли.

Настала очередь Виоли краснеть.

– Софи, ты мне льстишь.

Когда Софрония прощается с Виоли и проскальзывает за дверь, соединяющую ее гардеробную со спальней, которую она делит с Леопольдом, он уже в постели, сидит на куче подушек с раскрытой книгой на коленях. Услышав, как она вошла, он поднимает яркие глаза на нее.

– Ты знаешь о пошлинах? – спрашивает он.

Софрония не может не улыбнуться. За последние несколько дней он начал читать все, что попадалось ему в руки, постоянно засыпая ее вопросами о налоговых законах и экономических теориях. Ей все это кажется очевидным, эти вопросы она изучила уже много лет назад, и теперь они кажутся детской забавой. Но Леопольда все это восхищает. Она замечает стопку книг на его прикроватной тумбочке, и многие страницы отмечены закладками.

– А что насчет пошлин? – спрашивает она, забираясь в кровать рядом с ним.

– Что ж, видимо, если кто-то – скажем, лорд Фрискан – купит лошадь из Фрива вместо прекрасной лошади из Темарина, мы могли бы взимать с него плату за ее ввоз. Похоже, что в Темарине были пошлины около пятидесяти лет назад, но их отменили. Что, если мы снова их вернем? Это побудило бы богатых вкладывать свои деньги в экономику Темарина.

Софрония сомневается, что его мать одобрит это.

– Я думаю, что это блестящая идея. Однако лорд Фрискан может не согласиться, – добавляет она.

Леопольд снисходительно машет рукой.

– Если лорд Фрискан желает купить еще одну лошадь из-за пределов Темарина для своих и без того переполненных призовых конюшен, он должен взять на себя эти расходы.

– Но эти деньги он заплатит нам, – отмечает Софрония.

– Ах да, но я подумал об этом, – говорит он, откладывает книгу в сторону и тянется за другой, листая ее, пока не находит нужное место. – Общественный фонд. У нас был такой примерно двести лет назад, во время Великого голода. Мой пра-пра… прадедушка выделял из казны средства на раздачу продуктов питания и предметов первой необходимости тем, кто не мог их себе позволить. Мы могли бы вернуть его и…

Софрония прерывает его поцелуем, застигнув их обоих врасплох. Когда она отстраняется, они оба краснеют.

– Что… для чего это было? – спрашивает он. – Не то чтобы я жалуюсь, но…

Но с момента той казни она не вступала ни в какие физические контакты, и каждый раз, когда он касался ее, ей приходилось сдерживать себя, чтобы не отшатнуться. Она думала, что хорошо постаралась скрыть это, но, видимо, нет.

Она пожимает плечами.

– Все эти разговоры о пошлинах и благотворительности очень соблазнительны, – говорит она.

– Я запомню это, – смеется он и становится серьезным. Он кладет обе книги на тумбочку и поворачивается к ней.

– Софи, если бы я мог обернуть время вспять, то сделал бы все по-другому. Когда отец так внезапно умер и совет сказал, что они обо всем позаботятся, я… почувствовал облегчение. Мне было пятнадцать, и я не хотел, чтобы моя жизнь менялась. Я не был готов стать королем и знал это. Я был рад, что у меня появился повод не брать на себя ответственность, рад, что это сделает кто-то другой. Если бы я мог вернуться, это было бы то, что я изменил. В том, в каком состоянии сейчас находится Темарин, виноват я.

Софрония видит, как больно ему произносить последние слова, видит, что заключающаяся в них правда пронзает его прямо в грудь. Она не знает, простила ли ему все это, не знает, сможет ли когда-нибудь взглянуть на него, не увидев тех свисающих с виселицы тел, но также она понимает, что у них было совершенно разное воспитание. Он был мальчиком, которого не подготовили к тому, чтобы быть королем, и виноват в этом не только он.

– Мы не можем изменить то, что было в прошлом, – говорит она ему, прикладывая ладонь к его щеке. – Но я верю, что ты изменишь будущее.

– Мы изменим, – поправляет он, снова целуя ее, и она рада, что он не видит ее лица, потому что уверена, что на нем в мгновение отразилось вся ее бесчисленная ложь. Когда он отстраняется, ей удается изобразить на лице улыбку.

Леопольд засыпает, обняв ее за талию, и она может чувствовать его глубокое, даже мягкое дыхание на своей шее. Но она не может заснуть.

«Мы изменим будущее». Она снова и снова слышит в голове слова Леопольда и начинает представлять, как могло бы выглядеть это будущее, если бы плана ее матери не существовало. Она видит их бок о бок на темаринском троне, видит, что они, старше и мудрее, едут по более чистому и счастливому Кавелле, а люди выкрикивают их имена; видит, что они вместе проводят собрания совета, как и сегодня, но с советниками, которые их уважают. Она видит, как они правят вместе всю оставшуюся жизнь, и знает, что они могут это сделать. Она уверена в этом до мозга костей.

Единственное, чего она не знает, так это того, как это будущее и то, что замышляет ее мать, могут сосуществовать.

На следующее утро Софрония садится писать матери письмо, которое ей, вероятно, следовало написать сразу после разговора с сэром Диаполио. Но она говорит себе, что сначала ей нужно было доказать, что послание короля Чезаре подлинное. Только она знает, что это не вся правда. Она боялась сказать матери, что Евгения и Чезаре замышляют вырвать Темарин из ее рук. Боялась, что ее мать найдет способ исказить это и выставить виноватой Софронию.

Но она не только подтвердила эти подозрения, но и начала подрывать планы Евгении, и знает, что теперь мать не сможет найти, к чему придраться. Она может даже начать ей гордиться, хотя это слишком многое и на это не стоит надеяться.

Тем не менее, Софрония гордится собой, и этого вполне достаточно.

Она подробно описывает события прошлой недели, включая письмо Чезаре к Евгении, слово в слово, а затем рассказывает матери о шагах, которые она предпринимает, чтобы исправить ущерб, нанесенный Евгении. Она знает, что ее мать хочет, чтобы Темарин пал, но на их условиях, а не на условиях Евгении и Чезаре. Если Селларии удастся получить контроль над Темарином, Бессемии будет трудно одолеть обе страны.

Чувствуя себя вполне довольной, Софрония использует обфускацию Хартли, чтобы закодировать сообщение в мягкое и скучное письмо о темаринской погоде, и дает его Виоли для доставки в Бессемию.

Дафна

Когда за месяц до их шестнадцатилетия императрица вызвала принцесс на поле для стрельбы из лука, Дафна была в восторге. С тех пор, как она впервые взяла в руки лук в возрасте восьми лет, – это случилось после того, как шпионы ее матери узнали, что принц Киллиан любит стрельбу, – она почувствовала, что это часть ее. Большую половину дня она проводила в поле, натянув тугую тетиву и касаясь оперенным хвостом стрелы своей щеки, а затем позволяла ей взлететь в воздух. Мало что было так приятно ее слуху, как звук острия стрелы, пронзившего цель.

Но мать пригласила не только их. С ней была группа из пяти молодых людей, которых Дафна сразу узнала – лучники. Она видела, как они выступали на последнем турнире, хотя ни один из них не прошел в полуфинал. Все они, по мнению Дафны, были среднего уровня.

– Похоже, это твой счастливый день, – сказала Беатрис, взяв Дафну за руку и быстро усмехнувшись, прежде чем ее взгляд переметнулся к юношам. – Хотя, возможно, и мой тоже, – добавила она.

– Если ты проживешь хоть день без флирта, я подарю тебе свои новые туфли. Те бледно-лиловые на каблуке с бантами, которые ты так хотела, – сказала ей Дафна, главным образом потому, что знала – Беатрис с треском провалится, хотя было бы весело наблюдать, как она пытается контролировать себя.

– Эти туфли великолепны, но я не настолько сильно хочу их, – ответила Беатрис со смехом.

– Добавьте к этому мою новую шляпку, – вставила стоящая с другой стороны от Беатрис Софрония, глядя на Дафну заговорщическим взглядом.

Глядя на Софронию, Беатрис нахмурилась, но на самом деле боролась с улыбкой.

– Добавьте к этому то домашнее фиолетовое платье и по рукам.

Софрония посмотрела на Дафну с приподнятыми бровями и веселой улыбкой.

– Договорились, – заключила она. – Но если ты взмахнешь ресницами или будешь использовать какие-то другие намеки, мы месяц сможем брать из твоего гардероба все, что захотим.

– Два месяца, – поправила Дафна.

Беатрис поджала губы.

– Хорошо. Но, в любом случае, это будет легко. Я могу вести себя прилично.

Когда они подошли к императрице, она встретила дочерей своей обычной натянутой улыбкой.

– Я решила, что сегодня мы немного повеселимся, голубки мои. Давайте устроим соревнования по стрельбе из лука, ладно?

Когда она говорила, ее глаза задержались на Дафне, и та выпрямилась, пытаясь скрыть собственную улыбку. Беатрис всегда преуспевала в уроках по соблазнению, в то время как Софрония преуспевала в шифровании и изучении книг. Умения Дафны были выдающимися в том, что касалось ядов и взлома замков, но эти таланты не были очень уж яркими. А вот победа в турнире по стрельбе из лука, несомненно, произведет впечатление на ее мать.

Тогда они были разделены на пары, и Дафна легко победила своего первого соперника. Софрония и Беатрис тоже одержали победу, хотя ни одна из них не попала так близко к цели, как Дафна. В следующем раунде она обыграла Беатрис, даже не стараясь, а Софрония изящно уступила последнему из мужчин.

Он прицеливался лучше, чем ожидала Дафна, хотя его стрела имела привычку отклоняться влево.

– Хорошо, – сказала императрица с любезной улыбкой, которая не показала зубов. – Наш последний раунд. Сэр Олдрик, вы первый.

Сэр Олдрик выступил вперед и поднял лук.

«Его правое плечо слишком высоко, – подумала Дафна. – Ему нужно расслабить его, прежде чем он…».

Едва она об этом подумала, он выпустил стрелу, и она, как и ожидалось, отклонилась, едва попав в цель.

Дафна подавила улыбку, шагнула вперед и направила стрелу. Это будет легче, чем она ожидала, но это не значило, что она не собиралась покрасоваться.

Глядя на цель, она прищурилась, глубоко вздохнула и выпустила стрелу.

Стрела попал прямо в середину, идеально по центру мишени.

Дафна повернулась к сестрам, больше не пытаясь скрыть ухмылку, расползающуюся по ее лицу. Беатрис и Софрония с поздравлениями бросились к ней и обняли, образуя комок шелка, оборок и кружева. Однако, когда они разошлись, глаза Дафны тут же стали искать мать, желая увидеть ее одобрение.

Вместо этого выражение лица ее матери было как всегда каменным, а уголки рта опущены.

– Сэр Олдрик, – сказала она, поворачиваясь к мужчине. – Скажите, как вы себя почувствовали при таком исходе?

На мгновение сэр Олдрик удивился этому вопросу. Он взглянул на Дафну, затем снова на императрицу.

– Турниров много, Ваше Величество, нельзя рассчитывать, что выиграешь их все. У принцессы меткая рука и зоркий глаз.

– Я не об этом спрашивала, – императрица, нахмурилась еще больше. – Что вы почувствовали в результате?

Сэр Олдрик пожал плечами, обдумывая ответ.

– Я признаю, что ни один мужчина не любит проигрывать.

– Конечно нет, – согласилась императрица, глядя на Дафну, но продолжая обращаться к сэру Олдрику. – Моя дочь вас превзошла – могу добавить, довольно солидно. Что вы о ней думаете?

– Как я уже сказал, у нее настоящий талант, – осторожно ответил он.

– Она это знает. – Это именно то, что Дафна хотела услышать, но только не голосом, похожим на проклятие. Дафна затаила дыхание, ожидая, когда опустится второй ботинок. – Но вы ведь не полюбите ее за это, не так ли?

После этих слов сэр Олдрик выглядел еще более сбитым с толку, и Дафне от стыда захотелось провалиться под землю. Всего несколько минут назад она была гордой победительницей. Теперь же она такая неудачница, какой еще никогда себя не чувствовала.

– Она не привлекает вас, – продолжила императрица, шагая к Дафне. – У вас нет желания произвести на нее впечатление, ухаживать за ней. Вы не хотите, чтобы она лежала в вашей постели.

Слова приземлялись, как удары. Софрония поддержала Дафну, положив руку ей на плечо и успокаивающе его сжав, но Дафна почти не почувствовала этого. Все ее внимание было сосредоточено на матери, которую ей удалось еще раз разочаровать, на этот раз добившись успеха.

– Нет, – сказал сэр Олдрик через мгновение. – Полагаю, что нет, Ваше Величество.

– Спасибо, сэр Олдрик. И все остальные. Теперь вы можете нас оставить.

Когда юноши разошлись, воздух стал тихим и неподвижным.

– Это был турнир, – сказала Беатрис, когда они ушли. – Дафна выиграла. Что не так?

– Есть только один турнир, только один приз, – ответила императрица, не сводя глаз с Дафны. – Если вы надеетесь контролировать своих принцев, то должны не забывать быть теми, кем они хотят вас видеть. И ни один мужчина не захочет женщину, которая в чем-то лучше его.

Дафна нахмурилась, пытаясь осмыслить урок, а это был именно урок. С ее матерью всегда было так. Но это… Императрица потратила годы на то, чтобы ухаживать за ними, обучать, делая из них лучшее, на что они способны. Теперь она хотела, чтобы они поддавались, защищая чье-то хрупкое эго?

– Сэр Олдрик – неудачник, – продолжила Беатрис, качая головой. – Не все мужчины такие.

– Если ты в это веришь, то ты наивнее, чем я думала, – усмехнулась императрица. – И вы забываете, мы говорим не о всех мужчинах. Они принцы – избалованные мальчики, которые привыкли получать все, что хотят. Если вы не понимаете своего оппонента, то уже проиграли. Ты понимаешь, Дафна?

Дафна взглянула на мать и заставила себя кивнуть.

– Я понимаю, мама.

Через неделю после кражи королевской печати Дафна начала проводить больше времени, исследуя территорию дворца. Все началось с конюшни, работники который всегда быстро седлали для нее лошадь.

Эти утренние прогулки освежают – она не осознавала, как сильно ей этого не хватало, пока она их не возобновила. И это позволило ей исследовать больше территории: лесную чащу на севере, луга на юге. На ее взгляд, все это не сравнить с Бессемией. Деревья в основном безлистные, и, хотя сейчас только осень, землю уже покрывает толстый слой снега. Но свежий воздух есть свежий воздух, и Дафна вдыхает его полной грудью. Ее самым счастливым открытием стало восточное поле с большими соломенными мишенями, мало чем отличавшимися от тех, которые она раньше использовала для стрельбы из лука.

Вернувшись после этого открытия во дворец, она попросила у горничной лук и стрелы, и он появился у изножья ее кровати в тот же вечер – новенький и отполированный, вырезанный из дерева настолько темного, что оно казалось почти черным. Он отличался от того, который она оставила дома, этот более жесткий, менее привычный для ее рук. Но в ту секунду, когда она вышла на поле, подняла лук и оттянула тетиву назад, какая-то часть ее почувствовала себя на своем месте. Впервые с тех пор, как она приехала во Фрив.

Прошли месяцы с тех пор, как она в последний раз брала в руки стрелу. Она не делала этого с того самого урока, который преподала ей мать. Тогда она испытывала одновременно и ярость, и смущение, и была наполнена чувством, которое не могла описать иначе, как стыд. Дафна настолько утратила навыки, что первые несколько раз даже не попала в мишень. Но постепенно все стало получаться, и она начала вспоминать, почему так любит все это: ощущение натянутой в руках тетивы, напряжение мышц на руках и спине, заставляющее ее чувствовать себя сильной и всемогущей. И, конечно, то ощущение, когда она выпускает стрелу, – это похоже на выдох всей грудью.

Всего через несколько дней после начала занятий она вернула утраченные навыки. Стрелы не только попадают в мишень, но и продвигаются все ближе к цели. Ей приятно видеть прогресс, чувствовать, что она что-то смогла, даже если рядом нет никого, кто мог бы это увидеть.

Дафна вставляет новую стрелу и снова поднимает лук, сосредоточившись на цели, после чего делает глубокий, спокойный вдох и…

– Опусти плечо.

Она поворачивается на голос и случайно выпускает стрелу. Та пролетает прямо мимо левого уха Байра.

Байр не вздрагивает. Вместо этого смотрит на нее и просто приподнимает бровь.

– Если ты хочешь убить меня, тебе нужно поработать над своей меткостью.

– Если бы я надеялась тебя убить, – говорит она ему, вставляя другую стрелу, – это был бы незаметный яд. Так меньше грязи.

Она поворачивается к мишени и снова целится. Через секунду Дафна понимает, что Байр был прав – ее плечо настолько напряжено, что почти касается уха, поэтому она заставляет себя расслабиться и пускает стрелу.

Не в цель, но очень близко. Она бросает лук в сторону и поворачивается к Байру.

– Ты пришел сюда, чтобы снова обвинить меня в воровстве?

– Я уже извинился за это, – качает он головой.

– Только потому, что твой отец приказал тебе, – отмечает Дафна.

Он этого не отрицает, вместо этого заводит руку за спину и достает лук, вырезанный из того же темного дерева, что и ее.

– Не возражаешь, если я присоединюсь? – спрашивает он.

Дафна пожимает плечами.

– Это большое поле, здесь достаточно места для нас обоих, – отвечает она, прежде чем мысленно себя одернуть. Ее мать упрекала бы ее за резкий тон, потому что нужно, чтобы она нравилась Байру, чтоб он желал ее. Как бы то ни было, они не могут вести разговор дольше нескольких минут и обойтись без оскорблений друг друга.

Он движется к мишени и встает рядом с ней, поднимает лук и вытаскивает стрелу из колчана за спиной. Какое-то время она за ним наблюдает, а потом заставляет себя снова начать разговор.

– Я не знала, что тебе нравится стрельба из лука. Я слышала, что Фрив проводит одни из лучших турниров в мире. Ты участвовал в соревнованиях?

Он удивленно смотрит на нее и качает головой.

– Для меня это просто хобби. Киллиан этому обучался, так что мы иногда тренировались вместе. В этом есть что-то… расслабляющее.

Она удивлена, услышав, как с его губ слетают ее собственные мысли.

– Трудно поддаваться переживаниям после стрельбы по цели из остроконечного оружия, – соглашается она.

– Особенно, если ты можешь представить, что вместо мишени – мое лицо?

Дафна открывает рот, чтобы это отрицать, но, взглянув на него, с удивлением обнаруживает, что он почти улыбается. Уголки его рта слишком кривые, чтобы считать это настоящей улыбкой, но все же он никогда раньше не был так близок к этому.

– Ну, главное, что помогает, – говорит она ему перед тем, как пустить еще одну стрелу.

Однако на этот раз она слышит в голове голос матери. «Есть только один турнир, только один приз». Как бы сильно она ни хотела доказать Байру, что может за себя постоять, ей нужно ему понравиться, а это значит, что нужно поддаться.

Как бы ни было тяжело, она намеренно опускает стрелу, и та приземляется у внешнего края мишени с ударом, который отдается у Дафны в душе. Эта игра, напоминает она себе, – средство для достижения цели. Но все же от огорчения у нее на душе скребут кошки.

– Не повезло, – говорит он, наводя стрелу и целясь в мишень.

Его стойка ужасна: локоть слишком низко, а ноги слишком близко друг к другу. Сила вылетающей стрелы выведет его из равновесия.

– Подожди, – вздыхает она и подходит к нему, приподнимает ему локоть, чтобы он не провисал и не посылал стрелу слишком высоко. – Теперь выровняй бедра.

– Что? – спрашивает он, нахмурившись и глядя на нее через плечо.

Она толкает его переднюю ногу еще вперед, а затем, чувствуя, как к щекам приливает тепло, кладет руки ему на бедра, выравнивая их так, чтобы все его туловище смотрело в сторону мишени.

– Вот, – она быстро убирает руки. – Попробуй.

Его скептический и неуверенный взгляд задерживается на ней еще на секунду, а затем он снова поворачивается к мишени, целится и выпускает стрелу. Та приземляется в нескольких сантиметрах от центра. Пару секунд он просто удивленно смотрит на стрелу.

– Как ты это сделала? – спрашивает он ее.

Она пожимает плечами.

– У меня был хороший учитель в Бессемии.

– Понятно, – он прочищает горло. – Тогда твоя очередь.

Натянув на лицо улыбку, она снова прицеливается, на этот раз выпуская стрелу так слабо, чтобы она даже не достигла цели, а вместо этого зарылась в траву на два фута ближе.

– Не твой день, да? – спрашивает он.

Она щетинится, но подавляет гордость.

– Видимо, нет.

Дафна ждет, когда Байр нанесет следующую стрелу, но вместо этого он просто смотрит на нее с еще более озадаченным выражением лица, чем обычно.

– Если бы я тебя не знал, подумал бы, что ты специально стараешься хуже стрелять.

– Значит, ты знаешь меня хуже, чем я думала. Запястье все еще немного болит после падения.

Это ложь, но правдоподобная.

– Могу я посмотреть? – спрашивает он, протягивая руку.

Дафна дает ему свою левую руку, позволяя расстегнуть кожаную перчатку и стянуть ее с бледного запястья. Он поворачивает ее ладонь, проводя большим пальцем по пульсу, и это заставляет ее сердце биться быстрее. Она хочет отодвинуться от него, натянуть перчатку на руку прежде, чем он сможет сделать это снова, но не двигается. Вместо этого она вспоминает свои тренировки и делает шаг ближе, поднимая глаза и закусывая губу.

– Ну как? – спрашивает она.

– Все еще в синяках. Тебе следует отдохнуть еще пару дней.

– Ты прав, – соглашается она с маленькой тайной улыбкой, которую ей пришлось неделями совершенствовать перед зеркалом. – Но я не люблю долго сидеть без дела.

Он улыбается в ответ, но через мгновение – слишком рано – отворачивается и отпускает ее руку.

– Киллиан всегда говорил, что ты умная. Говорил, что твои письма были одними из самых остроумных вещей, которые он когда-либо читал, а читал он много, так что это достойная похвала.

Эти слова стягивают ее внутренности, словно смола. Ей не хочется думать о мертвом принце, которому она писала письма при свечах и которого даже не может оплакивать.

– О? – заставляет она себя ответить. – И ты согласен?

Он смеется, но смех звучит слегка наигранно.

– Может быть, даже в ущерб себе самой. Скажи, а ты бы и Киллиану поддавалась в стрельбе из лука? Или это из-за того, что я плохо стреляю?

Дафна замирает.

– Я не думала, что это вопрос победы или поражения. Думала, что мы только тренируемся.

– Правда? – спрашивает он, поднимая брови. – Потому что твои глаза говорят об обратном. И ты вздрагиваешь, как только пускаешь стрелу, – можно подумать, что ты точно знаешь, куда она попадет. Это из жалости? Или желания польстить? Потому что в последние две недели мне хватает и того, и другого.

Это заставляет ее задуматься, и на мгновение она просто смотрит на него, заглядывая сквозь нахмуренные брови, сердитую линию подбородка и негодование в его глазах. Впервые она видит в нем просто мальчика, который потерял брата и жизнь которого в одно мгновение перевернулась с ног на голову.

– Мне очень жаль, – говорит она, и на этот раз в ее голосе нет издевки. – Я не хотела… попробуем еще раз?

Мгновение он колеблется, а затем кивает и достает еще одну стрелу.

На этот раз его стойка лучше. Она видит, что он учел все ее замечания, но часть ее все еще ищет повод, чтобы положить руку ему на плечо или бедро, да куда угодно. О, звезды, она становится такой же бесстыжей, как Беатрис!

Когда он выпускает стрелу, она задевает мишень, но приземляется за ее пределами.

– Молодец, – серьезно говорит она.

– Лучше, чем обычно, – признает он. – Постановка локтя помогла.

– Всегда пожалуйста, – отвечает Дафна, прежде чем занять собственную стойку и поднять лук.

Она пролистывает свой внутренний контрольный список, проверяя, что ее плечи опущены, локоть на месте, а бедра расположены прямо. Она прицеливается и выпускает стрелу, направляя ее точно в цель.

Когда она замечает выражение лица Байра, то на мгновение ее охватывает паника. Выражение его лица невозможно прочесть, и она вспоминает, как выглядел сэр Олдрик, когда она его одолела, и как он сказал ее матери, что из-за этого она его не привлекает. На секунду Дафна переживает, что ее гордость разрушила все чувства, которые могли быть у Байра, если они вообще когда-то существовали. Переживает, что полностью разрушила планы своей матери.

Но затем что-то в его лице меняется, и он почти улыбается.

– Впечатляет. Ты могла бы даже бросить вызов Киллиану. Он был бы от тебя без ума. Да он уже был, но только по письмам, а при встрече у него точно не было бы и шанса.

Дафна отводит взгляд, а затем заставляет себя посмотреть ему в глаза.

– А ты? – спрашивает она его. – У тебя есть шанс?

Байр на мгновение задерживает на ней взгляд, а затем отворачивается и сжимает челюсть.

– Оставляю тебя в покое, – говорит он через мгновение. – Не хотел мешать.

Она открывает рот, чтобы сказать ему, что он не мешает, попросить его остаться, но Байр уже идет обратно во дворец, а ее вопрос так и остается без ответа.

Софрония

Софрония макает миниатюрный бисквит в чашку с кофе и кусает, не отрываясь от страницы, которую изучает уже почти час. Проект нового налогового кодекса вышел очень громоздким, и Сфорония подозревает, что это было сделано намеренно. Кроме того, она обнаруживает ошибку за ошибкой. Лорд Ковье решил, что она упустит важную информацию, если он скроет ее среди множества ненужных слов?

На самом деле, она не удивится, если он и правда так решил.

Она отставляет кофе с бисквитом в сторону и, взяв перо, обводит особенно многословное предложение, которое тянется так долго, что занимает половину страницы.

– Какой смысл объявлять о снижении налогов, если люди не поймут ни слова из нового закона? – громко ворчит она.

Леопольд смотрит на нее с другого конца гостиной, склонившись с пером в руке над куском пергамента.

– Может, дело в языковом барьере? – спрашивает он.

Она бросает на него раздраженный взгляд.

– Уверяю тебя, Леопольд, мой темаринский запас слов больше, чем у многих сельских жителей. Думаешь, многие из них смогут дать определение слову «имманентность»?

Он хмурится.

– Это Ковье туда вписал? Я даже не знаю, что это слово значит.

– По-видимому, и он тоже, потому что использовал его неправильно, – говорит Софрония, полностью вычеркивая все предложение. – Можно подумать, будто он надеется, что никто не поймет из этого ни слова. Нам действительно стоит подумать о замене их с Вернингом, – добавляет она. Она знает, что лучше даже не предлагать ему заменить его мать, да и, кроме того, Евгению удобнее держать рядом. Софрония еще не получила ответа от своей собственной матери и уверена, что у императрицы будут идеи касательно того, как не дать Евгении разрушить их планы.

– Давай сначала переживем этот день, – говорит Леопольд.

Сегодня днем они должны отправиться в Кавелле вместе с его братьями и Евгенией, чтобы объявить о снижении налогов. Она одновременно и ждет этого, и страшится. И знает, что Леопольд тоже беспокоится. Все утро он репетировал свою речь и съел почти всю тарелку бисквитных пирожных, которые она приготовила.

– Ты сообщаешь хорошие новости, – напоминает она ему. – К тому времени, как ты закончишь, они будут скандировать твое имя.

В дверь гостиной стучат, и, не дожидаясь ответа, в комнату вбегает Евгения. Сначала ее взгляд падает на Леопольда, и она приветствует его широкой теплой улыбкой, но когда замечает Софронию, та сходит с ее лица.

– О, вы оба здесь. Как чудесно.

– Вообще-то, – говорит Леопольд, глядя на часы, висящие над мраморным камином, – я опаздываю на встречу с Гидеоном и Ридом. Я обещал, что сегодня обо всем им расскажу. Ничего, если я возьму остальные пирожные с собой? Может помочь успокоить их нервы.

– Да, их нервы, – поддразнивает Софрония.

Леопольд целует ее в щеку.

– Ты закончила с этим? – спрашивает он, кивая в сторону ее бумаг. – Я могу занести их Ковье по дороге.

– Секунду, – говорит Софрония, вычеркивая еще одно предложение и передавая стопку Леопольду. – Скажи ему, что это должно быть написано проще, языком, который могут понять даже дети. Мы не хотим, чтобы что-то было истолковано неправильно.

– Я скажу ему.

Проходя мимо своей матери, Леопольд останавливается, чтобы быстро поцеловать ее в щеку.

– Не давай братьям слишком много сладостей! – кричит ему вслед Евгения, но дверь закрывается прежде, чем она заканчивает предложение. Она вздыхает и поворачивается к Софронии, и девушка видит момент, когда маска спадает и Евгения превращается из любящей матери в ее врага.

– Софи, – говорит она, наклоняя голову.

– Джен, – отвечает Софрония на холодную улыбку женщины. – Сегодняшний день должен быть весьма захватывающим, хоть Леопольд и нервничает. Я не могла поверить своим ушам, когда он сказал мне, что никогда раньше не выступал с речью в Кавелле! Создавалось впечатление, что он хорошо знает своих подданных.

Евгения не отвечает. Вместо этого она склоняет голову набок и критически смотрит на Софронию:

– Ты знаешь, что это не сработает.

Софрония хмурится.

– Снижение налогов? Не понимаю, почему ты так думаешь, но если хочешь, мы можем еще раз пересчитать цифры…

– Они никогда не полюбят тебя, – перебивает Евгения, подходя и садясь напротив нее. Она наливает себе чашку кофе так, как будто они обсуждают последнюю моду. – О, может быть, сейчас Леопольд и влюблен, но мы посмотрим, как быстро он устанет от тебя, стоит тебе раздвинуть ноги – не оскорбляй меня ложью, слуги болтают, ты это знаешь.

Софрония, которая действительно уже собиралась солгать, снова закрывает рот.

– И Темарин, – продолжает Евгения, щелкая языком. – Если сердца королей непостоянны, то сердце Темарина просто буйное, особенно по отношению к иностранцам.

Что-то в ее словах проникает в самое сердце Софронии, и это ее раздражает. Эта горечь в голосе Евгении, но более того – ненависть. Она и раньше слышала, как та говорила о Темарине с осторожностью, но так язвительно – никогда. Софронии приходит в голову, что это и есть настоящая Евгения, та, которая замышляет с братом захват страны, которую ненавидит. И если она позволяет Софронии взглянуть на нее сквозь все иллюзии, значит, она знает, что игра окончена.

– Я не ты, – говорит ей Софрония.

Евгения смеется.

– Нет, – соглашается она. – В том-то и дело. Мой муж никогда не любил меня, как и эта забытая звездами страна, но истинная разница между нами, Софи, в том, что я никогда в этом и не нуждалась. Ты так отчаянно хочешь быть любимой, что готова перерезать себе горло, чтобы понравиться стервятникам.

Софрония старается не показывать, насколько сильно ее задевают эти слова. Она подозревает, что они ранят так сильно, потому что в них есть доля правды.

– О, не беспокойся за меня, Джен, – говорит ей Софрония с улыбкой, которую даже не пытается выдать за искреннюю. – Уверяю тебя, я довольно хорошо умею распознавать стервятников.

Виоли помогает Софронии одеться для поездки в Кавелле, и они обсуждают между собой, какое платье лучше всего подойдет для этого случая. Ничего вычурного, что исключает большую часть ее гардероба, но все же что-то величественное и сильное. Наконец, они останавливаются на простом бархатном платье темно-сливового цвета с едва заметной серебряной вышивкой на лифе и отказываются от всех украшений, кроме тиары, хотя даже это самое простое из имеющихся у нее украшений сделано из тонкого, изящного серебра и усыпано жемчугом.

– Ты совсем не модная, – заявляет Виоли, заправляя конец косы Софронии в простой пучок и закрепляя его булавкой. – Но все же королева до кончиков ногтей.

Софрония фыркает.

– Честно? Мне все нравится, – признается она, разглядывая свое отражение в зеркале. – Не могла бы ты попросить других горничных начать работать над остальной частью моего гардероба? Уберите все драгоценности и украшения. Ведь двор наверняка недоволен мной, и я хотела бы подать пример. И… – говорит она, кусая губу и думая о разговоре, который у нее состоялся с Евгенией. Софи не удивило бы, если бы Евгения запрятала еще один туз в рукаве, так что, впав в отчаяние, она может стать еще опаснее. Софрония достаточно уверилась в своих подозрениях, чтобы поделиться ими с матерью, но ей нужно быть готовой представить неопровержимые доказательства на случай, если ей понадобится раскрыть измену Евгении Леопольду.

– Ты что-нибудь узнала об игристом вине с того обеда? Откуда оно взялось? – спрашивает она.

Виоли моргает.

– Боюсь, я наткнулась на небольшую загадку. Я спросила у слуг с кухни, и они сказали, что оно из виноградника Козелла с юга Селларии.

– Никакой тайны. В этой местности производятся лучшие игристые вина.

Закусив губу, Виоли кивает.

– Но они не смогли сообщить адрес. В итоге я нашла адрес другого виноградника в том районе, откуда дворец часто заказывает игристое вино. Они не слышали ни о каком винограднике с названием Козелла.

Софрония хмурится.

– Это любопытно. Если они берут так много за бутылку, можно подумать, что у них есть репутация.

– Как я и сказала, загадка.

– Я напишу сестре. Возможно, это вино подают у них во дворце.

– Возможно, – говорит Виоли, поджимая губы. – Не слишком ли много хлопот из-за бутылки игристого вина?

Софрония качает головой, смущенно улыбаясь Виоли.

– Боюсь, это моя причуда. Как только я натыкаюсь на загадку, уже не могу успокоиться, пока не найду ответ. Для моего собственного спокойствия.

Прежде чем Виоли успевает ответить, в комнату вбегает горничная.

– Ваше Величество, герцогиня Бруна здесь, хочет вас видеть…

Не дожидаясь, пока горничная закончит, герцогиня Бруна протискивается мимо нее к туалетному столику Софронии. Ее лицо почти такое же пурпурное, как платье девушки.

– Тетя Бруна, – ласково улыбается Софрония. – Я опаздываю, но, думаю, мы сможем поговорить сегодня вечером…

– Эта селларианская потаскуха сократила мне содержание! – взрывается герцогиня Бруна. – Ты можешь поверить в такую наглость? Она всегда ненавидела меня, Софи, но это новый уровень. Ты должна немедленно положить этому конец.

Софрония смотрит на Виоли и, кивнув, отпускает ее, а затем снова поворачивается к Бруне.

– На самом деле, тетя Бруна, – начинает она как можно мягче, – решение приняла не Евгения, а мы с Леопольдом.

Бруна смотрит на Софронию так, словно та только что начала говорить по-фривски.

– Я сестра покойного короля, Софи, – говорит она холодным голосом. – Относиться ко мне так совершенно неприемлемо. Мне положены эти деньги.

Глядя на висящие на стене часы, Софрония тяжело вздыхает.

– К сожалению, тетя Бруна, экономика Темарина в упадке, и это касается не только вас. Вся королевская семья будет сокращать расходы, а мы с Леопольдом сильнее, чем кто-либо. Я надеюсь, что это лишь временная мера, пока Темарин не встанет на ноги, но это необходимо.

Сжав челюсти, Бруна качает головой.

– Это… незаконно, – отрезает она.

Софронии приходится закусить губу, чтобы не рассмеяться: это наверняка еще больше расстроит герцогиню.

– Уверяю вас, что это не так. Нам всем придется принести жертвы, тетя Бруна. Вам нужна помощь в просмотре ваших домовых книг, чтобы скорректировать траты? – спрашивает она – Конечно да, – огрызается герцогиня Бруна, хотя Софрония с облегчением видит, что ее лицо вернулось к более естественному оттенку. – Знаешь, ты отняла мою единственную горничную с разборчивым почерком.

Софрония хмурится, уверенная, что, должно быть, неправильно поняла.

– Виоли?

– Все остальные пишут, как курица лапой. Почему у бессемианской простолюдинки темаринское письмо лучше, чем у тех, кто здесь родился и вырос?

Бруна, кажется, говорит больше сама с собой, чем с Софронией, но девушка обдумывает этот вопрос. Действительно, как? Особенно учитывая, что Виоли сказала ей, будто не умеет читать.

От входа во дворец до городских ворот экипаж сопровождают гвардейцы. Софрония насчитывает по крайней мере двадцать человек. По другую сторону от ворот стоит трибуна. Они едут в двух экипажах: первый везет Софронию и Леопольда, второй – Евгению, Гидеона и Рида.

Шум толпы достигает их еще до того, как карета останавливается у ворот.

– Готов? – спрашивает Софрония Леопольда.

Он колеблется и слегка отодвигает шторы, чтобы увидеть, что их ждет.

– Я никогда не выступал перед таким большим количеством людей.

– У тебя все получится. Все любят хорошие новости.

Он кивает и снова поворачивается к ней.

– Поцелуй на удачу? – говорит он с усмешкой.

Софрония смеется и наклоняется, чтобы быстро поцеловать его в губы, пытаясь не обращать внимания на слова Евгении, эхом отдающиеся в ее голове: «Посмотрим, как быстро он устанет от тебя, стоит тебе раздвинуть ноги». Она заставляет себя улыбнуться.

– Давай не будем заставлять их ждать.

Он стучит костяшками пальцев по окну, и гвардеец открывает дверь, помогая им выйти из экипажа на яркое полуденное солнце. Софрония берет протянутую руку Леопольда, и они направляются к высоким воротам, ведущим в Кавелле. Сквозь золотые завитушки Софрония видит собравшуюся толпу людей. Леопольд был прав: их здесь больше, чем она может сосчитать.

Стена стражников ведет их через ворота на трибуну, и Софрония в последний раз успокаивающе гладит руку Леопольда, а затем отпускает ее и отступает, чтобы встать рядом с его матерью и братьями. Шум толпы оглушает, но она не может сказать, приветствия это или проклятия. Возможно, и то, и другое. Но когда Леопольд прочищает горло и поднимает руку, толпа замолкает.

На долгое время он замирает, глядя в толпу. Хотя она не видит его лица, Софрония замечает напряжение в его плечах, то, как они приподнимаются. Кажется, он не дышит.

– Добрый день, славные люди Кавелле, – говорит он, прежде чем снова прочистить горло. – Я знаю, что Темарин переживает трудные времена, и особенно это заметно здесь, в столице. Но, как ваш король, я сделаю все, что в моих силах, чтобы мы смогли пройти через это.

– Бред собачий! – кричит мужчина из толпы. Софрония быстро находит его взглядом. Как и гвардейцы, уже пробирающиеся сквозь толпу. Когда один из них грубо хватает мужчину за плечо, Леопольд снова поднимает руку.

– Отпустите его, пожалуйста, – приказывает он, и после секунды замешательства гвардеец выполняет то, что ему сказали. Даже мужчина выглядит сбитым с толку.

– Я был… С тех пор, как взошел на престол, я относился к своим обязанностям недостаточно серьезно. И не могу винить вас за то, что вы мне не верите, но уверяю, что говорю серьезно. Начиная со следующего месяца ваши налоги сократятся вдвое.

После его слов слышится шепот, волна тихих голосов, которые гудят все громче, пока почти полностью не заглушают Леопольда.

– Мы также создадим систему распределения еды, с помощью которой нуждающиеся смогут бесплатно получать пайки.

Ропот толпы становится еще громче. Софрония оглядывает ее, пытаясь понять, довольны люди или нет, и ее взгляд упирается в знакомое лицо. Там, рядом с толпой, стоит Виоли. В этом нет ничего удивительного – есть и другие дворцовые слуги, которых она смутно узнает. Они пришли услышать новости, которые затрагивают их не меньше, чем кого-либо другого. Но удивительно то, что Виоли не одна. За ее левым плечом стоит юноша лет восемнадцати и шепчет ей на ухо что-то, что, кажется, раздражает ее. Она хмурится и что-то отвечает – кажется, думает Софрония, что-то не слишком вежливое. Возможно, это любовная ссора. Еще один секрет, который хранит Виоли.

Софрония обращает внимание на лицо юноши: острые скулы и темно-карие глаза, черные волосы, которые пора подстричь, позолоченная солнцем кожа, светлый шрам на левой щеке. Виоли ловит ее взгляд и краснеет, а затем улыбается ей. Софрония заставляет себя ответить на ее улыбку, а затем снова поворачивается к Леопольду.

– Темарин и раньше сталкивался с трудными временами, и мы всегда проходили через них, становясь еще сильнее и сплоченнее.

Раздаются аплодисменты – некоторые даже кажутся искренними, но этого недостаточно, чтобы скрыть насмешки. И недостаточно, чтобы скрыть голос женщины, пробивающейся сквозь толпу и изо всех сил кричащей «Лжец!». Она небольшого роста, с жесткими, зачесанными назад и отчасти прикрытыми пыльным голубым платком седыми волосами. Ее морщинистое лицо от крика стало ярко-красным, но глаза сосредоточены на Леопольде.

Находящиеся среди толпы гвардейцы начинают двигаться к ней, но Леопольд снова поднимает руку, чтобы остановить их, позволяя ей выйти на трибуну.

– Сколько людей доживет до этого момента, Ваше Величество? – спрашивает она насмешливым голосом. – Сколько наших сыновей было убито за то, что они грабили, чтобы выжить, пока вы грабили нас, чтобы наполнить свою казну? Сколько родителей умерли с голода, чтобы накормить своих детей? Моя собственная дочь умерла во время родов, потому что не могла позволить себе платить за врача после того, как ваши люди забрали ее последний пенни. У скольких еще людей есть истории, подобные ее?

Люди стоят достаточно близко, чтобы было слышно – они согласны, и Софрония задается вопросом, сколько из них из-за наивности Леопольда потеряли тех, кого любили. Одно дело – смотреть на цену, написанную чернилами на бумаге, и совсем другое – увидеть ее отражение в глазах стольких людей.

Леопольд, должно быть, тоже это чувствует, потому что ничего не отвечает женщине. Софрония и сама не знает, что ей думать, но прежде чем осознает, что делает, она подходит к Леопольду и кладет руку ему на плечо.

– Нам жаль слышать о ваших потерях, обо всех ваших потерях, – говорит она, удивленная тем, насколько ясным и ровным звучит ее голос. – Король Леопольд и я сделаем все от нас зависящее, чтобы…

Прежде чем она успевает закончить, кто-то из толпы бросает камень – маленький, размером с толстую виноградину, – и тот ударяет ее по щеке. Это приводит ее в недоумение, но, когда она поднимает пальцы к лицу, они нащупывают кровь.

– Софи! – восклицает Леопольд, увлекая ее за собой, когда к первым камням присоединяются новые.

– Смерть за смерть! – кричит человек, стоявший впереди, который бросает большой камень и попадает Леопольду прямо в плечо, заставляя его отступить.

– Возвращаемся к воротам, – говорит ей Леопольд, когда гвардейцы начинают продвигаться в их сторону, а толпа становится более взволнованной. Он берет ее за руку, и они спешат к Евгении и принцам. Когда они встречаются, Софрония хватает Рида за руку, и они пятеро сбиваются в кучу. Еще один камень попадает в бедро Софронии, третий ударяет ее по затылку с такой силой, что из глаз сыплются искры. Она заставляет себя игнорировать пульсирующую боль и продолжать двигаться, обнимая Рида за плечи, чтобы защитить его от атак.

Гвардейцы встают вокруг них плотным кругом, но барьер выдерживает недолго. Еще до того, как они сходят с трибуны, троих гвардейцев уже нет рядом. Один получил удар кинжалом, второго ударили по голове, а третьего утащили в толпу. Сердце Софронии бешено колотится в груди – люди приближаются, выкрикивая проклятия, угрозы и темаринские слова, которые она не понимает, но они явно не предвещают ничего хорошего. Кто-то хватает ее платье, рвет подол. Другой человек тянет Леопольда за руку, выводя его из равновесия, но человека отталкивает гвардеец.

Они уже почти у ворот, но вдруг Рид отрывается от нее. В один момент он стоит рядом, а в следующий его уже нет, и рука Софронии внезапно оказывается пустой.

– Рид! – Софрония кричит, но стража уже проталкивает их в ворота. Как только они проходят, железные прутья захлопываются, но даже этого недостаточно, чтобы остановить толпу. Они протягивают руки через решетку, бросают камни, кричат.

– Рид, – говорит она, поворачивая Леопольда к себе лицом.

– У тебя кровь, – ошеломленно замечает он. Его тоже ранили, из виска течет струйка крови. – А что с Ридом? – спрашивает он, хмурясь. – Где он?

– Толпа оттащила его от меня, – ее глаза заливаются слезами. – Он исчез!

Леопольд выкрикивает проклятие и отворачивается, чтобы позвать стражу.

– Найдите его, – говорит он ломким голосом. – Сейчас же.

Гвардейцы обнажают мечи и снова уходят в разъяренную толпу.

– Леопольд, – говорит Евгения, спеша к нему. Ее глаза красные от слез. – Где он? Что случилось? – требует она. – Я видела его всего несколько секунд назад, а потом…

Она переводит взгляд на Софронию.

– Ты.

– Толпа, – слабо произносит Софрония. Чувство вины внутри нее уже перевешивает любую логику. – Они схватили его… Я пыталась удержать, но…

– Это была твоя идея, – шипит Евгения, подступая к Софронии, пока они не оказываются в нескольких дюймах друг от друга. Она ждет, что Евгения ее ударит, но прежде чем та успевает это сделать, между ними встает Леопольд.

– Хватит. Если тебе надо кого-то винить, вини меня, – твердо говорит он матери, проводя рукой по перепачканным кровью волосам.

– Ваше Величество, – зовет приближающийся гвардеец. – Вы ранены, королева Софрония тоже. Вас нужно осмотреть.

– Я в порядке, – рявкает Леопольд. – Но забери Софи, мою мать и Гидеона.

Впервые Софрония смотрит на другого брата Леопольда. Гидеон невредим, но его лицо бледно, а глаза широко раскрыты. Он выглядит намного моложе своих четырнадцати лет.

– Я останусь, – говорит Софрония, сжимая руку Леопольда. – Я тоже в порядке.

Это правда лишь отчасти – затылок пульсирует, и ее, вероятно, стоит осмотреть, – но ей определенно не хуже, чем Леопольду. Если он не получит помощи, то и она тоже.

– Ваше Величество! Ваше Величество! – раздается голос у ворот, и через секунду стража расступается. Софрония видит испуганного, но невредимого Рида с чужими руками на плечах. Вернее, не совсем чужими. Софрония узнает юношу со шрамом на щеке, с которым до этого разговаривала Виоли.

– Он со мной, он не пострадал.

Гвардейцы открывают ворота, и юноша с Ридом проходят через них. Рид тут же, рыдая, подбегает к Евгении.

– Прими мою благодарность, – обращается Леопольд к незнакомцу, протягивая руку. – Я боялся… – он качает головой. – Спасибо. Как твое имя?

– Ансель, Ваше Величество, – говорит юноша, склоняя голову, берет Леопольда за руку и трясет ее. – И никакой благодарности не требуется, любой поступил бы так же.

Леопольд оглядывается назад, на ворота, где все еще можно увидеть и услышать разгневанную толпу.

– Не думаю, что это так.

– Скажи мне, Ансель, – произносит Софрония, выйдя из оцепенения. – Мне показалось, я что видела тебя с моей служанкой, Виоли. Она в безопасности?

– Думаю, что да, Ваше Величество. Я видел, как она и несколько других дворцовых горничных проскользнули через ворота как раз перед тем, как все началось. Насколько я понял, половина толпы пришла вооруженной и готовой к бою. Я сказал Виоли, чтобы она отвела всех в безопасное место, а затем попытался предупредить гвардейцев, но было уже слишком поздно. – Он качает головой. – Прошу прощения, если бы я был быстрее…

– Не нужно извиняться, Ансель, – останавливает его Леопольд. – Ты сделал все, что мог, и даже больше. Мой брат жив благодаря тебе. Прошу, прими в качестве благодарности приглашение на обед. Следующая неделя подойдет? Я попрошу кого-нибудь связаться с тобой позже.

Ансель улыбается и снова кланяется.

– Если вы настаиваете, Ваше Величество, я буду польщен.

Когда стражники ведут Софронию и Леопольда ко дворцу, она оглядывается на Анселя. Он стоит и просто машет рукой, но это мало помогает развеять гложущие ее подозрения. Если она не может доверять Виоли, то определенно не может доверять и ему. Она не уверена, что может вообще кому-либо по-настоящему доверять.

Прежде чем Софрония возвращается в свои покои, проходит почти час. Все ее мышцы болят, а тело истощено, хотя раны на теле залечены несколькими щепотками звездной пыли от придворного эмпирея. Она хотела остаться и подождать, пока тот вылечит голову Леопольда, но Леопольд, эмпирея и королевский врач настаивали, что ей нужен отдых.

Но, как только она видит Виоли, сидящую у огня, она понимает, что отдыху придется подождать еще немного.

– Ты вернулась, – говорит Софрония, скидывая туфли и снимая перчатки. – Я слышала, что ты в порядке, но рада сама в этом убедиться.

Произнося это, она понимает, что не лжет. Может, это и делает ее дурой – ее мать, конечно, так и сказала бы, – но независимо от того, кто на самом деле Виоли и кому она подчиняется, Софрония рада, что она в безопасности.

Виоли качает головой.

– Я никогда не была по-настоящему в опасности. Как ты?

Софрония все еще чувствует тупую боль от удара камня по затылку. Врач сказал, что с ней все будет в порядке, но шок не проходит. Кто-то ударил ее. Кто-то, какой-то незнакомец, ненавидит ее так сильно, что хочет ее смерти. И, судя по возгласам толпы, таких людей много. От мысли об этом ее тошнит, но она заставляет себя улыбнуться.

– Жить буду. Рана Леопольда была хуже, и его все еще осматривают. – Она делает паузу. – Рид пропал, его оттеснила толпа.

Глаза Виоли расширяются.

– Он же просто ребенок. С ним все в порядке?

– Да, – говорит Софрония, внимательно наблюдая за выражением ее лица. – Все благодаря твоему другу.

Виоли хмурит брови:

– Моему другу?

– Кажется, его зовут Ансель. Я видела, как вы разговаривали с ним за мгновение до того, как вспыхнул бунт.

В глазах Виоли вспыхивает слабая искра узнавания.

– А, он. Я никогда раньше его не встречала, он подошел и заговорил со мной. Точнее, начал флиртовать. Я сказала ему, что мне это неинтересно. Вот и все.

Софрония наклоняет голову, тщательно подбирая следующие слова. Не следует сообщать Виоли о своих подозрениях, но она хотела бы получить несколько ответов.

– Он сказал, что предупредил тебя и других дворцовых слуг, что вот-вот начнется бунт, и вам следует поспешить во дворец.

Виоли колеблется ровно столько, чтобы Софрония могла видеть, как она меняет свою историю, – это тонкое мерцание в глазах, то, чего Софрония не заметила бы, если бы сама не делала так много раз.

– Конечно, он это сказал, – говорит Виоли с легким смехом. – Некоторым мальчикам, Софи, нравится играть роль героев, и я полагаю, одного только спасения принца было для него недостаточно. В придачу к этому он решил заявить, что спас нескольких служанок.

Софрония вынуждена признать, что это хорошая ложь, но все же ложь.

– Тогда как ты узнала, что оттуда надо уходить? Кто-то еще рассказал вам о бунте?

Виоли вздыхает и одаривает Софронию легкой натянутой улыбкой.

– Мне не привыкать к меняющемуся настроению толпы. В Бессемии я часто такое видела.

Софрония хмурится.

– В Бессемии бывали беспорядки?

– Не такие, – быстро говорит Виоли и немного колеблется. – Моя мать была… и сейчас… она куртизанка. Иногда мужчины, приходившие в дом увеселений, в котором она работала, сердились на девочек. А иногда группа наших соседей собиралась, чтобы попытаться, как они говорили, «стереть пятно греха с наших улиц». Нет, не подумай, это случалось нечасто, но, полагаю, я научилась распознавать признаки надвигающейся бури, чтобы обратиться за помощью. Это словно меняющаяся энергия. Я почувствовала это в толпе, поэтому собрала остальных слуг, и мы пошли обратно. Едва мы добрались до черного входа, как тот человек бросил первый камень.

Пока она говорит, Софрония смотрит на нее, отмечая каждую легкую дугу ее бровей, каждое движение ноздрей, каждое изменение интонации ее голоса. Она задается вопросом, где Виоли так хорошо научилась лгать. Или это просто природный дар?

– Что ж, я рада, что ты в безопасности, – говорит ей Софрония, садясь. – Я хочу немного отдохнуть, это был тяжелый день.

– Конечно, – Виоли подходит к шкафу и находит одну из ночных рубашек Софронии. За несколько коротких тихих минут Виоли помогает ей переодеться и расчесывает волосы. Софрония все это время просто смотрит на отражение своего лица в зеркале туалетного столика.

Кто эта девчонка? И, что более важно, на кого она работает? Мать Софронии кажется весьма вероятным вариантом, хотя Софрония думает, что для нее было бы слишком очевидно послать в качестве шпиона бессемиансую служанку. Возможно, герцогиня Бруна, но все же Виоли помогала Софронии действовать против интересов герцогини. Другая возможность, которая приходит на ум, – это Евгения, хотя это тоже не имеет смысла.

– Ой, – спохватывается Виоли, вырывая Софронию из своих мыслей. – Пока я не забыла, тебе пришло письмо от твоей матери.

Сердцебиение Софронии учащается, но она старается выглядеть равнодушной.

– Да? Думаю, я посмотрю его перед сном.

Софрония дожидается, пока Виоли уходит спать, открывает письмо и, садясь на подушки, вчитывается в слова. Она отмечает, что письмо не закодировано, и нет никаких признаков того, что оно было подделано, что вызывает только больше вопросов.

Судя по твоим словам, Евгения справляется с дестабилизацией Темарина лучше, чем ты. Оставь ее мне. Похоже, у тебя возникли проблемы с самыми простыми заданиями, поэтому позволь мне быть откровенной: меня не волнуют финансы Темарина. Меня не волнуют крестьяне Темарина, и, следовательно, тебя это тоже не волнует. Не обманывай себя, полагая, что ты настоящая королева, моя дорогая. Тебе не подходит эта роль.

Софрония тут же мнет письмо в ладони, ей не нужно будет читать второй раз – слова отпечатались у нее в памяти.

Дело не в жестокости со стороны матери, к этому она уже привыкла. И даже не в том, что императрица следит за Софронией и что у нее есть кто-то достаточно близко к ней, чтобы передать письмо, которое дошло до нее нераспечатанным. Софрония достаточно хорошо знает свою мать, чтобы ожидать и того и другого. Нет, больше всего ее поражает то, что это заставляет ее утратить надежду. И Софрония чувствует себя дурой из-за того, что вообще осмелилась надеяться.

Может быть, ее мать права, может, она мягкосердечная и слабая?

Но дело в том, что Софрония не чувствует себя слабой. Впервые в жизни неодобрение матери не кажется смертельным. Ее мать написала, что Софронии не подходит роль королевы. Но, судя по последним дням, это не так.

Софрония опускает письмо матери в чашку горячего чая, которую Виоли оставила на прикроватной тумбочке, и наблюдает, как слова тают, пока не становятся совсем неразборчивыми. В этот момент она чувствует удовлетворение, но знает, что ей не удастся так просто заставить императрицу замолчать.

Беатрис

Звездная пыль.

Это подарок, который мать Беатрис прислала ей, спрятав под фальшивым дном небольшой, украшенной драгоценностями музыкальной шкатулки вместе с запиской:

Твое время пришло. Спрячь это у лорда Савеля. Когда его поймают, совет Чезаре попробует убедить его проявить милосердие и отправить Савеля обратно в Темарин, чтобы избежать войны. Надеюсь, ты сможешь убедить его в обратном. Действуй быстро, я бы не хотела, чтобы тебя с этим поймали, голубка моя.

Беатрис ни капли не удивлена. И за два дня, прошедшие после получения подарка, она осознала, что это в любом случае было неизбежно. Императрица не позволила бы Беатрис приблизиться к лорду Савелю без причины, и нет более верного способа начать войну, чем казнить посла страны.

И все же в течение двух дней Беатрис не ходила на утренние прогулки по морскому саду с лордом Савелем, хоть и знала, что пока звездная пыль остается в ее комнате, ее собственная жизнь каждое мгновение находится под угрозой. Кроме того, ей напрямую угрожала ее мать – она прекрасно понимает, что именно об этом была последняя строчка письма. Беатрис говорит себе, что выжидает лишь для того, чтобы придумать план, что она ждет подходящего момента. Но это не вся правда.

Однако сегодня Беатрис заставляет себя встать вместе с восходом солнца. Она выходит в морской сад и находит его пустынным, за исключением одного-единственного человека, стоящего среди ярко раскрашенных водных растений. Он стоит к ней спиной, руки спрятаны в карманах.

Беатрис подходит к лорду Савелю, и каждый шаг кажется ей тяжелее предыдущего. Добравшись до мокрого песка, она снимает туфли и остаток пути держит их в руках.

– Ах, принцесса, – говорит лорд Савель, поворачиваясь к ней и выглядя слегка удивленным. – Я подумал, что надоел вам.

– Ни в коем случае, – с улыбкой отвечает Беатрис. – Просто я плохо спала последние несколько ночей и не была расположена к ранним прогулкам.

Это не совсем ложь. С тех пор, как она два дня назад прочла письмо матери, мысли не давали ей уснуть. Но она больше не чувствовала того странного беспокойства, как в ту ночь перед тем, как ее вызвал король.

– Признаюсь, я рад. Я начал о вас беспокоиться.

Это заставляет Беатрис чувствовать себя неловко, хотя она не может сказать почему. Она не уверена, что кто-то раньше о ней переживал. Возможно, ее сестры, но не больше, чем она о них. И она сомневается, что ее мать беспокоилась лично о ней.

Лорд Савель обращает свой взор к горизонту, на котором только-только встает солнце.

– Знаете, многие вещи в Селларии утратили для меня свое очарование, но эта – никогда.

Беатрис стоит рядом с ним, и в тишине они смотрят, как солнце встает, окрашивая небо и море в оттенки апельсинового и розового цветов.

– Я брал Фиделию с собой посмотреть восход солнца, – говорит он ей через мгновение. Беатрис смотрит на него, слегка нахмурившись. Он довольно часто упоминал Фиделию во время прогулок, но этого никогда еще не говорил. – Это был наш ритуал. У нее тоже имелись проблемы со сном, – добавляет он, глядя на Беатрис. – Обычно после этого она спала до полудня, и у меня никогда не хватало духу заставить ее встать раньше.

– Вы были хорошим отцом.

Может, она мало знает об отношениях отца и дочери, но определенно не может представить себе, что пойдет к матери, если не сможет заснуть. Императрица Маргаро ценит восемь часов сна превыше всего, в том числе и дочерей.

– Полагаю, был… пока не перестал, – его улыбка становится грустной. – Трудно быть родителем, неспособным защитить своего ребенка, принцесса.

Беатрис думает о флаконе со звездной пылью в ее кармане. Она знает, что ей нужно сделать – притвориться, что теряет равновесие, а затем, когда он протянет ей руку, чтобы поддержать, бросить его в карман. Это можно сделать в считаные секунды. Но она застыла на месте.

– Я не помню своего отца, – вместо этого говорит она. – Он умер, когда мне было всего несколько дней от роду. Ходят слухи, что он даже не держал меня или моих сестер, потому что был разочарован рождением дочерей.

Лорд Савель удивленно на нее смотрит, и Беатрис тоже удивлена самой себе. В этих трех предложениях она сказала об отце больше, чем за всю предыдущую жизнь.

– Я не верю, что смерть вашей дочери была вашей виной, – продолжает она, снова поворачиваясь к солнцу. – Если бы у вас был способ защитить ее, я уверена, вы бы его нашли.

Какое-то время лорд Савель ничего не говорит. Наконец, он глубоко вздыхает.

– Спасибо, принцесса.

– Я же говорила, зовите меня Беатрис, – произносит она с мягкой улыбкой.

Он улыбается в ответ, но не обращает внимания на ее слова.

– Вчера вечером я получил письмо от короля Леопольда. С вашей сестрой все в порядке, но в городе был бунт. На королевскую семью напала толпа разъяренных крестьян.

Беатрис смотрит на него с тревогой.

– Но Софрония в безопасности? – задает она вопрос, на который он уже дал ответ.

– Видимо, ее ударили камнем по голове. Здесь такая травма могла бы быть серьезной, но мне сказали, что королевский эмпирей использовал звездную пыль, чтобы быстро ее вылечить. Она в порядке.

– Слава звездам, – шепчет Беатрис.

– Скажите мне, принцесса… – начинает лорд Савель.

– Беатрис, – напоминает она ему, но он только улыбается, прежде чем продолжить.

– У ваших сестер тоже есть проблемы со сном по ночам?

Беатрис моргает.

– Прошу прощения?

– Вы сказали, что вам бывает сложно уснуть, – напоминает он ей. – Хотел узнать, есть ли у ваших сестер такая же проблема.

– Нет, – отвечает Беатрис через мгновение. – Ну, иногда у Софронии, но она всегда говорит, что это из-за того, что, несмотря на физическую усталость, у нее в голове полно мыслей. Для меня все по-другому. Наступает ночь, и я совсем не чувствую усталости, но иногда мне кажется, что я могу проспать целый день.

– В последнее время это случается чаще? – продолжает он.

Беатрис обдумывает его вопрос.

– Думаю, что так, – отвечает она, заставляя себя рассмеяться. – Это все из-за того, что я еще не совсем привыкла к Селларии. Солнце ведь светит здесь дольше, а ночь коротка.

Лорд Савель уклончиво хмыкает.

– Как я уже сказал, у моей дочери были похожие проблемы. Вы придете ко мне, если станет хуже?

Беатрис хмурится.

– Хуже?

– Раньше я готовил травяной чай для Фиделии, возможно, он и вам поможет, – говорит он, пожимая плечами. Беатрис хмурится еще сильнее.

– Почему? – спрашивает она, прежде чем успевает остановиться.

– Потому что я бы хотел, чтобы кто-то сделал это для нее, – просто говорит он. – И потому что я верю, что ваш отец хотел бы, чтобы кто-то о вас заботился.

Судя по всему, что Беатрис слышала о своем отце, это неправда, но она не может заставить себя поправить его.

Дворцовая башня с часами начинает отбивать время.

– О, я должен вернуться, – говорит лорд Савель. – У меня за завтраком встреча с королевским советом, надо сообщить им новости из Темарина.

Он поворачивается, чтобы пойти обратно во дворец, и Беатрис чувствует, что ее шанс ускользает.

– Подождите! – говорит она.

Он поворачивается к ней, приподняв брови. Он достаточно близко, чтобы сделать все, как она и планировала. Просто немного споткнуться. Он ее подхватит. Она сунет ему в карман флакон с пылью. Это должно быть легко.

Но это не так. Внезапно это кажется невыполнимой задачей.

– Спасибо, – вместо этого говорит она.

Лорд Савель быстро ей кивает, разворачивается и идет во дворец.

Беатрис пытается выбросить из головы лорда Савеля и его заботу о ее благополучии, от которой она чувствует себя неловко. Завтра утром она вернется в морской сад, говорит она себе, и на этот раз сделает то, что должна. Однако каждый раз, когда она это повторяет, то верит себе немного меньше. Особенно потому, что с наступлением сумерек она обнаруживает, что в ее теле появляется знакомое покалывание, та настороженность, которая говорит ей, что сегодня ночью она не заснет.

Она решает, что в таком случае не будет скучать и проведет как можно больше времени в компании других людей. Вот почему она приглашает Паскаля, Эмброуза, Жизеллу и Николо на импровизированный ужин на пляже. Это превращается в роскошное мероприятие, трапезу на свежем воздухе с расстеленным на песке шелковым одеялом. Оно достаточно большое, чтобы с комфортом разместить втрое больше людей. Королевские повара положили в корзину жареного фазана, булочки, морковь и пастернак, а также крошечные, помещающиеся в ладонь пирожки с начинкой из ягод. И, конечно же, Жизелле удалось добыть достаточно вина.

Ужин съедается достаточно быстро, все пятеро жадно поглощают блюда, но вина хватает немного дольше. Когда луна уже высоко в небе, Беатрис чувствует, что вечеринка идет на спад, а сидящий рядом с ней Паскаль начинает ерзать. Она знает, что скоро он предложит пойти спать.

В какой-то момент Беатрис начинает объяснить правила бессемианской игры с выпивкой, «Признания и блеф». Последние пару лет она часто играла в нее на балах и вечеринках, хотя ей никогда не удавалось сыграть в нее со своими сестрами – в конце концов, это ужасно неинтересно: играть с людьми, которых ты знаешь вдоль и поперек. Но этих людей она не знает, за исключением, может быть, Паскаля, но иногда ей кажется, что и он остается загадкой.

Она говорит себе, что предлагает это ради развлечения, чтобы лучше узнать своих новых друзей, но знает, что это не вся правда. Мать воспитывала ее не для развлечений и уж точно не для того, чтобы заводить друзей. «Признание и блеф» – хороший способ собрать информацию.

– Это происходит примерно так, – объяснет она, сидя на одеяле со скрещенными ногами. Ее темно-зеленая юбка раскинулась вокруг шелковой пеной. Бутылка вина, которую она держит в руках, наполовину пуста, но осталось еще несколько.

– Я начну первой и признаюсь в чем-то, это должно быть что-то интересное, никаких скучных фактов о том, какие десерты вы предпочитаете или как звали домашних животных, которые были у вас в детстве. А вы решите, правдиво ли это признание, или я блефую. Я делаю глоток за каждого человека, который угадывает, но если вы ошибаетесь, то пьете. Просто, не так ли?

– Обманчиво просто, – говорит Николо, сидя слева от нее и вытянув длинные ноги перед собой. Он опирается локтями за спину, так что его лицо обращено к небу. Беатрис пытается не замечать, насколько близко его нога к ее ноге, но ей было бы легче игнорировать пламя, поднесенное к ее ладони.

– Опасно просто, – добавляет Жизелла тихим мурлыканьем в ночи. Она прижимает ноги к груди, опираясь подбородком на колени. Ее светлые волосы как обычно распущены и волнами ниспадают на плечи.

Беатрис подмигивает ей.

– Разве не все лучшие игры на выпивание опасно просты? Я начну, и вы увидите, как это делается. Однажды на балу в Бессемии я пробежала по саду в одной сорочке.

Все четверо обмениваются взглядами, но Паскаль говорит первым:

– Правда. Я думаю, смелости тебе не занимать.

После секунды размышлений Жизелла и Эмброуз соглашаются с Паскалем, но Николо хмурится.

– Блеф, – наконец говорит он.

Беатрис поджимает губы и через секунду подносит бутылку к губам, чтобы выпить, а затем передает ее удивленному Пасу.

– Вы трое проиграли, – говорит она, кивая также Жизелле и Эмброузу.

Паскаль смеется, но он делает глоток и передает ее дальше:

– Я был уверен, что это похоже на тебя и ты могла бы такое вытворить.

Беатрис пожимает плечами, опираясь на руки.

– Почти так и было. Но на самом деле я обежала по саду в корсете. Моя сестра не думала, что я с этим справлюсь, но, как ты и сказал, смелости мне не занимать.

– Как ты узнал, что она блефует? – спрашивает Паскаль Николо, качая головой.

Николо пожимает плечами.

– Думаю, просто повезло.

– А теперь твоя очередь, – говорит ему Беатрис. – Каким будет твое признание?

Забирая бутылку вина у сестры, Николо удерживает взгляд Беатрис, и она понимает, что эти слова прозвучали более кокетливо, чем следовало бы. Не то чтобы кто-то еще это расслышал, но, в конце концов, Беатрис со многими так разговаривает.

– Знаете казначея суда? – спрашивает Николо, наклоняясь вперед и отрывая взгляд от Беатрис, чтобы посмотреть на остальных. – Лорда Нодрено?

– Мерзкий человек, – говорит Жизелла, наморщив нос. – Однажды я застала его, когда он приставал к служанке. Увидев меня, он остановился, но я сомневаюсь, что это был первый или последний раз.

– Да, он самый, – подтверждает Николо. – Он противостоял идеям, которые мой отец пытался донести до короля, поэтому я… подсыпал немного трав в его полуденный бокал вина. Это не привело ни к чему серьезному, но в течение следующих нескольких часов он не мог отойти от туалета дальше, чем на фут, и пропустил заседание совета.

Жизелла фыркает не по-женски громко.

– Не знаю, правда ли это, но надеюсь, что это так, поэтому поверю тебе.

Паскаль на мгновение задумывается, и Беатрис практически видит, как крутятся шестеренки в его голове. Видимо, он думает и о правдоподобности этой ситуации, и о моральной стороне решения.

– Какие травы? – спрашивает он через секунду.

Николо смотрит на Беатрис:

– Можно задавать вопросы?

Она наклоняет голову.

– Любой хороший обманщик знает, как защитить свою ложь. Я разрешаю.

Николо снова обращает внимание на Паскаля:

– Бихтервудские листья и хелва.

Паскаль хмурится:

– Блеф.

Эмброуз наклоняется вперед:

– Пас разбирается в травах. Я с ним.

Беатрис прикусывает нижнюю губу и задумчиво смотрит на Николо.

– Правда, – говорит она через мгновение.

Николо улыбается, делает два быстрых глотка из бутылки и протягивает их через одеяло Паскалю.

– Нет, – говорит Паскаль, но берет бутылку. – Бихтервуд и хелве так не подействовали бы.

– И не подействовали. Они просто должны были замаскировать аромат корня сильксена, – раскрывает секрет Николо.

– Но ты не сказал…

– Ему и не пришлось, – говорит невольно удивленная Беатрис. – Он не был обязан говорить вам всю правду в последующих вопросах.

Паскаль стонет и берет бутылку, а потом передает ее Эмброузу, который хмурится, глядя на Николо и Беатрис, но выпивает.

– Вы двое слишком хороши в этой игре. Это несправедливо, – жалуется он, вытирая красное пятно с губ.

– Это игра на выпивание, она не должна быть справедливой, она нужна для того, чтобы вас напоить, – говорит Жизелла, забирая бутылку из его рук. – Теперь моя очередь. Я никогда никого не целовала.

Беатрис приходится сдерживать смех, так как она воочию убедилась, что Жизелла откровенно лжет. Но она держит язык за зубами, позволяя другим ответить первыми, чтобы не испортить игру. Остальные немедленно объявляют Жизеллу лгуньей, и она усмехается, делая четыре глотка.

– Прекрасно, – говорит она с громким вздохом. – Думаю, это было слишком просто. Пас? Эмброуз? – спрашивает она, протягивая им бутылку.

Эмброуз берет ее первым, стучит кончиками пальцев по стеклу и думает, что загадать. Но еще до того, как он начал говорить, Беатрис знает, что это будет правда. Она не думает, что Эмброуз вообще способен солгать. Мысли об этом вызывают у нее смутное беспокойство. В конце концов, она знает, чего ожидать от лжецов, а честность – совсем другое дело.

– Я не умею плавать, – наконец говорит он.

На секунду Беатрис испытывает искушение сказать ему, что это не достаточно скандальное признание. Но когда она смотрит на Эмброуза, то чувствует, как ее сердце слегка смягчается. Скандалы – это явно не его, так что неумения плавать вполне хватит.

– Правда, – говорит она.

– В правилах есть что-нибудь насчет того, можем ли мы бросить его в океан для проверки? – спрашивает ее Жизелла.

Все смеются, кроме Эмброуза, который сначала не понимает, что это шутка, и смотрит на нее широко открытыми глазами.

– Неважно, – обрывает себя Жизелла, снисходительно махнув рукой. – Я уже получила ответ.

Правда.

Поразмыслив, Паскаль и Николо тоже голосуют за правду, и с натянутой улыбкой Эмброуз делает четыре быстрых глотка вина из бутылки.

– Боюсь, у меня не особо получается, – говорит он, передавая бутылку Паскалю.

– Тут все зависит от твоей цели, – с ухмылкой говорит Паскаль. – Вы с Джиджи пьете больше всех, и некоторые сказали бы, что вы выигрываете.

В тусклом лунном свете нельзя сказать точно, но Беатрис кажется, что щеки Эмброуза покрывает легкий румянец.

Одной рукой Паскаль упирается в землю, а другой держит бутылку вина. Его лицо обращено к небу.

– Я не хочу быть королем, – наконец произносит он, встряхивая головой.

После его слов наступает тишина, но затем Жизелла смеется.

– Каждый хочет быть королем. Блеф.

Эмброуз и Николо соглашаются с ее оценкой, и оба голосуют за блеф, но Беатрис колеблется. Он никогда не говорил ей именно таких слов, но она уверена, что это часто оставалось между строк. Паскаль не хочет быть королем, он даже не хочет быть принцем.

– Правда, – мягко произносит она.

Паскаль встречает ее взгляд над догорающим костром, и на одно мгновение он выглядит удивленным и уязвимым, но затем скрывает это за ухмылкой и качает головой.

– Конечно, это блеф. Как и сказала Джиджи, каждый хочет быть королем.

Он делает три глотка и передает бутылку Беатрис, чтобы она тоже могла выпить.

Секунду она думает о том, чтобы вывести его на признание. В конце концов, она разбирается в лжецах, и ложь, которую только что сказал Паскаль, была настолько ощутимой, настолько очевидной, что она удивлена, что никто другой не уловил ее. Но, возможно, они просто не хотят этого видеть. Ничего хорошего из того, о чем она думает, не выйдет, поэтому она заставляет себя улыбнуться и безропотно выпивает.

– У тебя все так хорошо шло, Трис, – качает Жизелла головой. – Но я полагаю, что победил Нико, так ведь?

– Я не знал, что здесь есть победители или проигравшие. И, как сказал Пас, я не чувствую себя победителем, будучи здесь самым трезвым. Передашь бутылку, Трис?

Она делает это, и на секунду их пальцы соприкасаются, и он задерживается. А может, это она – Беатрис не знает, но уверена, что это длилось на секунду дольше положенного. И когда она убирает руку, то понимает, что хотела бы оставить ее там.

Часы на башне отбивают полночь, и Эмброуз говорит, что уже ночь, а ему завтра рано вставать. Через полчаса Жизелла сообщает, что ей нужно достаточно сна, чтобы оставаться красивой, и следует за ним. Паскаль досиживает почти до двух часов ночи, но затем начинает засыпать прямо на пляже, и Беатрис приходится настоять, чтобы он пошел спать, пообещав вскоре присоединиться к нему.

После этого остаются только Беатрис и Николо, которые передают друг другу последнюю бутылку вина. В конце концов темы для разговора у них заканчиваются, и они просто сидят в тишине.

– Уже поздно, – наконец говорит Беатрис. – Ты проводишь меня обратно?

Николо кивает и встает, протягивая руку, чтобы помочь ей встать. Она неуверенно стоит на ногах – учитывая, сколько вина они выпили, в этом нет ничего удивительного, – и Николо держит ее за руку. Даже когда она находит равновесие, он не отпускает ее еще несколько секунд. Она и не хочет, чтобы он это делал, но все же в итоге юноша отступает назад.

Бок о бок они идут обратно ко дворцу.

– Я уверен, Пас по тебе уже соскучился, – говорит Николо, когда между ними повисает тишина.

Беатрис фыркает, но затем берет себя в руки и робко ему улыбается.

– Честно говоря, было неплохо отдохнуть друг от друга несколько часов, – качает она головой. – Никто не предупреждает, что после замужества времени побыть наедине с собой совсем не остается. Я думала, что быть тройняшкой – тяжело, но у меня хотя бы была своя комната, своя кровать. – Она понимает, как горько это звучит, и, чтобы не выдать правду о своем браке, быстро продолжает: – Я искренне люблю Паскаля, но приятно провести мгновение наедине со своими мыслями.

– Я уверен, что они удивительны, – с легкой улыбкой говорит ей Николо.

Глядя, как лунный свет очерчивает его скулы, Беатрис колеблется. Он красивый: темные глаза и полные губы. Он весь состоит из острых углов.

Софрония всегда любила говорить, что в присутствии милого личика Беатрис начинает вести себя глупо, и сейчас сказала бы, что ей следует держаться подальше от этого опасного красавца.

Но Софронии здесь нет, так что высказать здравую мысль некому. Пока они возвращаются в уснувший дворец, кажется, даже слуги спят, потому что вокруг кроме них нет ни единой души. Это почти жутко, учитывая ту жизнь и энергию, которые обычно наполняют дворцовые залы. Но отчасти от этого становится спокойнее.

– Ты еще скучаешь по ним? По своим сестрам? – спрашивает Николо, вырывая ее из мыслей.

– Разве ты не скучал бы по Джиджи? – спрашивает она.

– Думаю, иногда. Но точно не все время.

Беатрис закусывает губу.

– Раньше я мечтала о личном пространстве, – признается она. – Когда мы росли, меня очень раздражало, что сестры так близко. Иногда мне казалось, что они душат меня. Я не могла дождаться, когда стану достаточно взрослой, чтобы уехать, оказаться здесь и увидеть столько всего нового и захватывающего.

– Ты до сих пор так думаешь? – спрашивает он.

Она тщательно обдумывает вопрос, понимая, что, несмотря на симпатию к Нико, не может ему доверять. Он просто юноша, который мечтает преуспеть, получив расположение короля. Она подозревает, что, будь у него шанс, он бы ее предал. И, хоть она уважает его за это, у него определенно не будет такой возможности.

– Я скучаю по ним, конечно, скучаю. Но Селлария – это место мечты, оно просто опьяняет. Здесь все так, как я и представляла себе в детстве. Мне всегда хотелось повидать мир.

Он смеется.

– Забавно, я тоже, но, на мой взгляд, нет ничего экзотичнее Бессемии. Как по мне, Селлария – скука смертная. Мне подавай мягкую погоду, сухой воздух да сияющие белые дворцы. Звучит, словно сказка.

– Это да, – говорит она, мягко улыбаясь и качая головой. – Есть так много мест, которые я хотела бы увидеть, если смогу: Фрив, Темарин и восточные острова, не говоря уже обо всех тех местах, для которых у нас даже нет названий.

Мгновение Николо молчит, и она беспокоится, что сказала слишком много, была слишком открыта, что она как-то напугала его.

– Иногда, – наконец заговаривает он, – мне кажется, что я настолько изголодал по миру, что, если бы мог, проглотил бы его целиком.

Рот Беатрис растягивается в ухмылке.

– Тебе придется поделиться им со мной. Половина на половину.

Он искоса смотрит на нее, и его губы растягиваются в широкой улыбке. И Беатрис кажется, что он видит ее всю, каждый дюйм внутри и снаружи. Они идут по королевскому крылу и кивают гвардейцам, стоящим у входа, которые кажутся полусонными, когда едва ли одаривают их взглядом.

– Половина на половину, – соглашается он.

Они останавливаются перед дверью в покои, которые она делит с Паскалем, но ни один из них не собирается уходить. На противоположной стене большие окна оставлены открытыми, поэтому луна и звезды заливают зал неземным сиянием.

Она хочет, чтобы он поцеловал ее, так сильно этого желает, что, кажется, может пожертвовать чем угодно ради ощущения его губ поверх своих.

– Я хочу, чтобы ты поцеловал меня.

Она не осознает, что произнесла эти слова вслух, пока не замечает, как на его лице отражается удивление. Но затем он делает шаг к ней навстречу и протягивает руку к ее щеке. Кончики его пальцев касаются ее кожи так нежно, что она едва их чувствует.

– Я надеялся, что ты это скажешь, – выдыхает он.

– Мы не должны, – говорит она, но в то же время наклоняет лицо к нему.

– Мы не должны, – соглашается он. – Но я надеялся, что это случится.

Поцелуй неизбежен. Как только его губы касаются ее, она понимает, что этого нельзя было избежать. Они приближались к этому моменту с тех пор, как он поцеловал ее руку на свадьбе. Было глупо пытаться сделать вид, что это не так. И теперь, когда это происходит, когда его руки обвились вокруг ее талии, ее руки запутались в его волосах, а поцелую нет конца, она не может вспомнить, почему пыталась противиться этому.

В ее голове проносится шепот куртизанки Сабины. «Если ты сможешь стать тем, кем они хотят тебя видеть, во имя тебя они сожгут мир дотла».

Но в этот момент Николо, кажется, хочет ее такой, какая она есть. И ей не нужно никем становиться. И это – совершенно новая сила. Та, в которой она утонула бы, если бы могла.

Однако, когда они отрываются друг от друга и ее глаза встречаются с его, от осознания ситуации ее пронизывает дрожь. Он хочет ее, да, но она тоже хочет его. Так же сильно. А ее мать и куртизанки никогда не говорили ей, что с этим делать.

– Извини, мне не следовало… – Нико смолкает, и у Беатрис возникает чувство, что он снова хочет ее поцеловать. Однако на этот раз его разум побеждает, он отворачивается и спешит обратно по коридору, оставляя ее одну.

Она поворачивается, чтобы пройти в свои покои, но, когда ее рука хватает дверную ручку, то замечает на каменном полу под ногами что-то блестящее. Беатрис приседает, протягивая руку, чтобы прикоснуться к этому, и подушечки ее пальцев тоже начинают блестеть. У нее скручивает живот.

Что она там сказала? «Я хочу, чтобы ты поцеловал меня». Достаточно простые слова, достаточно обычная фраза. В этих словах нет никакой реальной силы.

Но в свете звезд она загадала желание, и оно сбылось. А теперь на полу, там, где она стояла, звездная пыль, и в пространстве между ее глазами уже начинает расползаться острая боль. Это похоже на похмелье, но намного хуже. Как тогда утром, когда Паскаль разбудил ее, чтобы сказать, что король хочет с ней поговорить, потому что на ее подоконнике была обнаружена звездная пыль. В такую ночь, как эта, когда она не могла уснуть.

Беатрис идет к одному из узких коридорных окон и смотрит в ночное небо, по которому пробирается Танцующий Медведь. А вон Шипастая Роза. И Руки Влюбленных, сложенные прямо над головой, но что-то с ними не так. Ей требуется время, чтобы понять, но, когда это происходит, земля уходит у нее из-под ног: на большом пальце одной из рук не хватает звезды.

Она отшатывается от окна, и ей приходит в голову дюжина оправданий. Кто-то другой мог спустить звезду, так ведь? И тот, кто раньше оставлял пыль на ее подоконнике, теперь мог оставить ее за дверью спальни – это еще одна уловка, чтобы подставить ее. Головная боль может быть просто головной болью из-за слишком большого количества вина. Есть дюжина оправданий, но она знает, что лжет самой себе.

Она загадала желание и сняла с неба звезду. И это не впервые. Она вспоминает прошлый раз, когда смотрела на заезды Колеса Странника и мечтала.

Она пожелала оказаться дома, но этого не произошло. Только желания не всегда сбываются в один миг, так ведь? И вскоре после того желания она встретила лорда Савеля, ключ к ее возвращению домой.

Лорд Савель. Он спросил о ее бессонных ночах, и, похоже, они особенно заинтересовали его, потому что его дочь страдала от того же недуга. Что он сказал? «В глубине своей души я верю, что ее вина была не больше вашей, Беатрис». Она решила, что это означало, будто он считал их обеих невиновными, но, возможно, он имел в виду обратное. Он знал, что его дочь – эмпирея, и что Беатрис – тоже.

Неужели она и правда?.. Это кажется невозможным, совершенно непостижимым, но доказательства есть и у нее в руках, и на небе. Снять звезду с неба может один человек из десяти тысяч, и лишь небольшой части из них действительно удается подчинить себе эту силу. И все же вот она.

Беатрис ясно осознает две вещи. Во-первых, ей нужно как можно скорее выбраться из Селларии. Прежде, чем ее сила будет обнаружена. А во-вторых, то, что лорд Савель обо всем знает, делает его угрозой.

Она собирает остатки звездной пыли с пола и, пытаясь не обращать внимания на распускающуюся головную боль, приносит в свои покои. Желание, чтобы Николо поцеловал ее, было мелким – определенно, не большим, чем ее желание вернуться домой, – поэтому она подозревает, что эффект будет таким же. Она уже чувствует, как нарастает головная боль. Ей нужно действовать сейчас. В спальне горит слабый огонь, и она бросает взгляд на крепко спящего Паскаля, а затем кидает звездную пыль в огонь и смотрит, как она горит. Затем берет из своей косметички флакон, который прислала ей мать, а также несколько банок с пигментами и кремами. Она садится за свой туалетный столик и приступает к работе.

Беатрис никогда не считала себя трусихой, но, пробираясь в покои лорда Савеля сразу после восхода солнца, пока тот гуляет в морском саду, она понимает, что вполне может ей оказаться. Она знает, что не может подкинуть звездную пыль ему лично: если попытается, то потеряет самообладание, как в прошлый раз. Поэтому Беатрис покрыла лицо достаточным количеством кремов и пудр, чтобы выглядеть как женщина минимум в три раза старше ее. В своем самом простом сером платье ей удается сойти за горничную. Главное, чтобы никто не всматривался слишком внимательно.

В своей маскировке – согнувшись, чтобы соответствовать полностью, потому что Беатрис ничего не делает наполовину – она с легкостью получает доступ в покои лорда Савеля и замечает, что стражи здесь меньше, чем у королевского крыла, поэтому, когда слуги начинают заниматься своими делами, она легко сливается с ними.

Возможно, это трусость, думает она, помещая флакон со звездной пылью в один из сапогов лорда Савеля, но предпочитает быть живой трусихой, чем мертвой героиней.

Она покидает его покои так же быстро, как и вошла, и бродит по коридорам снаружи до тех пор, пока не встречает гвардейца и не врезается в него будто бы случайно.

– Смотри, куда идешь, – рявкает он.

– Ой! – говорит она, притворяясь взволнованной. – Мне очень жаль, сэр, я отвлеклась.

Гвардеец не заглатывает наживку, как, по мнению Беатрис, он мог бы сделать, если бы она все еще выглядела самой собой, но он совершенно спокойно игнорирует женщину более старшего возраста.

– Сэр, пожалуйста. – Она закусывает губу. – Вы знаете, как выглядит звездная пыль? – спрашивает Беатрис, понижая голос до шепота.

Это привлекает внимание гвардейца, и он устремляет к ней взгляд, словно видит впервые.

– Почему ты хочешь знать?

Она снова делает вид, что колеблется.

– Думаю, я могла видеть кое-что в комнатах лорда-посла Темарина. Там был небольшой флакон с какой-то серебряной пылью…

– Где? – перебивает он, выпрямляясь.

– Спрятан в одном из его сапогов. Высокая черная пара в шкафу.

Едва слова срываются с уст Беатрис, как гвардеец спешит мимо нее к дверям, из которых она только что вышла.

Когда Беатрис возвращается в свои покои, то внезапно чувствует себя ужасно уставшей. У нее стучит в голове и болит каждый мускул, поэтому, забравшись в постель рядом с Паскалем, она тут же погружается в сон. Она спит до самого вечера, а ко времени ее пробуждения все говорят только об одном – об аресте лорда Савеля.

Дафна

Дафна находит Клиону в лесу около дворца. Облокотившись о ствол дерева, она сидит с раскрытой книгой на коленях и недоеденным яблоком в руке. Когда она слышит приближение Дафны верхом на лошади, то не удивляется.

– За тобой следили? – спрашивает Клиона, набив рот яблоком.

Дафна закатывает глаза и, держась за поводья, слезает с коня. Ее обычная кобыла, Манот, повредила ногу, а лошадь, которую вместо нее дал конюх, не так хорошо обучена. По пути сюда она еле удержалась в седле.

– Конечно нет. Король считает, что территория дворца безопасна, и говорит, что мне не нужна стража, пока я остаюсь в ее пределах.

– Хорошо, – Клиона закрывает книгу и поднимается на ноги. – Мой отец был впечатлен тобой.

Дафне приходится прикусить язык, чтобы не дать саркастический ответ касательно того, насколько она дорожит мнением отца Клионы. «Не забывай держать своих врагов поближе, голубка моя, а наших общих врагов – еще ближе», – написала императрица в ответ на еженедельное сообщение Дафны, рассказывающее о повстанцах и их недовольстве королем Варфоломеем.

У них ничего не получится, но если Дафна сумеет поддерживать их гнев, они смогут ослабить хватку Варфоломея над Фривом и облегчить задачу Маргаро.

– Ты не лгала о брачном контракте, – мягко говорит Клиона.

Дафна качает головой.

– Вообще-то… – она прерывается и лезет в карман, чтобы вытащить поддельное письмо короля к императрице, на котором стоит его печать. Она передает его Клионе. – Я собиралась отправить кое-что своей сестре и заметила это на столе у почтмейстера вместе с другой корреспонденцией. Когда он повернулся спиной, я забрала его.

– Молодец, – произносит впечатленная Клиона. Она открывает письмо и просматривает его, морщинка на ее лбу становится глубже. – Ты его читала? – спрашивает она, глядя на Дафну, которая делает вид, что колеблется перед тем, как кивнуть.

– Варфоломей знает о вашем маленьком восстании. Он готовится к войне, – говорит Дафна.

Клиона просто пожимает плечами.

– Тогда он ее получит.

Дафна поднимает брови. Как бы ни соответствовала реакция Клионы цели ее матери дестабилизировать правление Варфоломея, она удивлена тем, как быстро девушка отреагировала.

– Думаешь, это будет так просто? – спрашивает она, гадая, не недооценивала ли силу повстанцев и стоит ли это беспокойства ее матери. – В этом письме говорится, что он просит помощи не только у Бессемии, но и у Темарина.

– И? Большая часть высокогорья готова к восстанию.

Или, возможно, повстанцы не обладают такой уж большой властью, как думала Дафна, а Клиона просто дура. Она сравнивает лужу с морем. В этом нет ничего удивительного: Фрив гордится тем, что остается изолированным и самобытным, и ведет себя так, будто остального мира не существует. Никто при дворе не говорит о том, что происходит в Темарине, Бессемии или Селларии, – она расспрашивала, пытаясь узнать, чем занимаются ее сестры и мать, но безуспешно. В то время как Дафна с детства изучала весь континент и удивилась бы, знай Клиона названия столиц, не говоря уже о репутации Темарина как жестокой военной державы.

– Варфоломей может знать о восстании, но не знает о тебе, – говорит Клиона. – Ты можешь помочь нам. Ты украла это письмо, но когда он не получит ответа, то напишет ей снова. Ты могла бы написать ей первой и убедить не посылать войска.

Дафна смеется.

– Почему я должна еще как-то тебе помогать?

Она, конечно, сделает это, потому что это соответствует целям ее матери, но ей интересно посмотреть, что предложит Клиона.

– С тебя еще одна услуга – с меня еще звездная пыль.

Дафне требуется все свое самообладание, чтобы не усмехнуться.

– Как много?

– Флакон, – отвечает Клиона. – На этот раз.

– И все, что мне нужно сделать, это написать маме? – спрашивает Дафна.

– Что ж, я не собираюсь верить тебе на слово, – Клиона закатывает глаза. – Я напишу письмо, ты скопируешь его и подпишешь, а потом я сама отдам его почтмейстеру. И еще кое-что – я хочу, чтобы ты потанцевала, – говорит она, и ее лицо медленно расплывается в улыбке.

Дафна моргает.

– Прошу прощения?

– Завтра вечером на балу в честь вашей помолвки. Король пригласил на встречу глав высокогорных кланов. Некоторые из них на нашей стороне, другие верны королю, но есть несколько человек, которые, как мы полагаем, могут присоединиться к восстанию. Вообще их всего три.

– Думаешь, я смогу переманить их на вашу сторону за одну ночь? – спрашивает Дафна, поднимая брови. – Я искренне польщена, но думаю, что ты переоцениваешь мои навыки.

– Я так не думаю. И не пытайся их переманить, просто выясни, возможно ли это вообще, и скажи мне, что думаешь.

Дафна делает вид, что обдумывает это целую минуту. Она знает, что ее преданность проверяется больше, чем чья-либо другая.

– Как их зовут?

– Список ты получишь вместе с письмом, которое должна будешь скопировать слово в слово.

– Что-нибудь еще? – спрашивает Дафна, хотя она уже собирается садиться на лошадь.

– Просто хочу напомнить, что мы повсюду и наблюдаем за тобой, так что не делай глупостей.

– Да, да, поверь мне, я в ужасе, – говорит Дафна. Она пытается встать в стремени и сесть на коня, но стоит ей перенести вес, подпруга щелкает пальцами, и седло соскальзывает, сбивая Дафну на спину и выбивая воздух из ее легких. Она поднимает взгляд как раз вовремя, чтобы увидеть, как над ней нависают черные копыта, и слышит ржание лошади. Инстинкт берет верх, и она отворачивается, крепко закрыв глаза и ожидая неминуемого удара. Но Клиона хватает ее за руку и с удивительной силой оттаскивает в сторону.

Передние копыта ударяются о землю в том месте, где мгновение назад лежала Дафна, а затем лошадь уносится прочь, в лес. Дафна садится, вздрагивая.

– Нет необходимости в демонстрации, – рявкает она Клионе. – Я и так верю твоим угрозам.

– Ты думаешь, это моих рук дело? – спрашивает Клиона с таким злым видом, что Дафна ей верит. – Это был несчастный случай.

Дафна качает головой, глядя на скинутое седло, которое лежит рядом с ней. Она берет подпругу и показывает ее Клионе, чтобы та увидела – три четверти кожи разрезано, а остальная часть разорвана.

– Это не случайность, – ноги Дафны дрожат. – Конюх сказал, что моя обычная кобыла подвернула ногу, но, если подумать, я не узнала этого человека.

– И ты не нашла это подозрительным?

– Тогда – нет, – хмурясь, признает Дафна. – Я здесь не так долго, чтобы знать всех конюхов. И я точно не ожидала покушения на убийство.

– «Покушение на убийство» звучит ужасно драматично.

– Извини, меня чуть не насмерть затоптала лошадь. Как именно ты бы это назвала?

Клиона закатывает глаза.

– Ты задаешь неправильный вопрос. Кто хочет твоей смерти, принцесса?

– Кроме тебя?

– Если бы я хотела, чтобы ты умерла, то не спасла бы тебя. Кстати, всегда пожалуйста, – возражает Клиона.

Это твердый аргумент.

– Тогда я не знаю, – говорит Дафна. – Но непременно выясню.

Она наклоняется, чтобы поднять порванное седло, закидывает его на плечо и направляется в лес, обратно к замку.

– Небольшая благодарность тебя не убьет, – кричит ей вслед Клиона.

– Может, и нет, но мне было достаточно одного почти смертельного опыта, и я не хотела бы рисковать, – кричит Дафна через плечо.

Некоторое время Дафна думает о том, чтобы рассказать королю о покушении на ее жизнь, но сразу же отвергает эту идею. Он никогда больше не оставит ее без охраны, а это сделает невозможным выполнение любых новых приказов, которые посылает ей мать. И, кроме того, порезать ее седло? Если кто-то действительно хочет ее смерти, ему придется постараться получше.

Вернувшись в конюшню, она оглядывается в поисках конюха, который седлал лошадь этим утром, но его нигде нет. Вместо этого в ее стойле стоит Манот без видимых признаков повреждений и один из конюхов, которого она узнает.

– Гавриил, – зовет она, улыбаясь, когда видит, что он чистит другую лошадь. – Похоже, Манот чувствует себя лучше.

– Лучше, Ваше Высочество? – спрашивает он, хмурясь.

– Да, сегодня утром конюх сказал, что она подвернула ногу. Боюсь, я не узнала его имени.

– Сегодня утром был только я, – хмурится он еще больше. – Йен сегодня заболел и остался дома, поэтому я был занят больше, чем обычно. Вы говорите, что вам помогал кто-то другой?

Дафна продолжает улыбаться, пытаясь прочесть выражение лица Гавриила, но если он и имеет какое-то отношение к ее поврежденной подпруге, то из него лгун лучше, чем из нее, в чем она сомневается.

– Да, должно быть, это другой слуга пытался помочь, – говорит она, снисходительно махнув рукой. – Он оседлал для меня другую лошадь – выше Манот, каштановую, черногривую.

При этих словах лицо Гавриила бледнеет.

– Врейна? – спрашивает он. – Но он не годится для езды. Он только что прибыл как подарок на помолвку. Отличная родословная, но дикий.

– Подарок для меня? – спрашивает Дафна, и Гавриил кивает. – От кого?

– От короля Варфоломея, – отвечает он, прежде чем отвести взгляд. Его щеки краснеют. – Извините, Ваше Высочество, кажется, это должен был быть сюрприз.

Дафна улыбается, хотя ее мысли путаются – она пытается сложить кусочки воедино.

– О, я не скажу ему, – обещает она. – Однако во время нашей поездки конь сбежал от меня. Я остановилась поправить седло… и что ж, надеюсь, он не ушел далеко.

– Я сейчас же пошлю на поиски, – обещает ей Гавриил. – Хорошо, что больше ничего не произошло. Врейн сбросил несколько последних наездников, которые пытались его оседлать.

– Да. Действительно очень повезло.

Той ночью Дафна находит список и письмо, обещанное ей Клионой. Она решает сначала заняться письмом для матери и читает, что Клиона написала для нее.

Моя дорогая мама, я надеюсь, что с тобой все в порядке. Я пишу тебе, потому что боюсь, что король Варфоломей не оставил войну позади – он повсюду видит врагов, всегда говорит о группах мятежников, которые строят заговоры против него. Он даже упомянул, что писал тебе с просьбой послать войска! Я знаю, что в свое время он был великим героем, но прошу тебя игнорировать его мольбы. Никто ничего против него не замышляет – все, кого я встречала, были ко мне очень добры, и все они, кажется, с нетерпением ждут нашего с принцем Байром восхождения на престол.

Дафна.

Это совсем не похоже на то, что Дафна могла бы написать своей матери, но это даже хорошо – императрица поймет, что это подделка, как только увидит письмо. Дафна переписывает все своей рукой, добавляя лишь завершение: «Пусть звезды сияют над тобой и Бессемией», а затем переворачивает пергамент и ищет в ящике стола банку с чернилами. Она начинает писать настоящее сообщение.

Дорогая мама, не обращай на это внимания, это уловка. Наши друзья-повстанцы у меня под контролем. Скоро.

Дафна

Когда она заканчивает, чернила высыхают и становятся невидимыми. Так будет до тех пор, пока мать не присыпет их специальным порошком, изобретением Найджелуса, в котором используется звездная пыль, о чем и говорится в той последней строке, которую Дафна добавила к письму.

Она откладывает письмо в сторону и разворачивает список имен. Все трое известны ей только по разговорам.

«Лорд Ян Мейвс», – написала Клиона. Дафна мысленно представляет зятя королевы, близкого друга короля.

Нет никакой вероятности, что лорд Мейвс встанет на сторону повстанцев, и Дафна подозревает, что Клиона включила его в свой тест, чтобы проверить, достоверна ли информация Дафны. Она переходит к следующему имени.

«Лорд Руфус Кэдрингал».

Один из тех, кого можно переманить. Новый лорд Кэдрингал едва старше Дафны, у него пять младших братьев и сестер. Его отец внезапно умер, и Дафна держит пари, что юноша потерян и его легко впечатлить. Третье имя в списке заставляет Дафну задуматься.

«Хеймиш Талмадж».

Не лорд – по крайней мере, пока, – но Дафна знает, что его отец был одним из самых преданных генералов короля Варфоломея во время войны. Тот прошел путь от третьего сына кузнеца до лорда одной из самых процветающих частей Фрива. Если бы в списке Клионы было имя лорда Талмаджа, Дафна отказалась бы от этой идеи, не задумываясь. Но здесь имя его сына, и она понимает, что вообще мало что знает о Хеймише Талмадже.

Видимо, пора это изменить.

Софрония

Посылка, которую послала Дафна, была тщательно изучена. Это Виоли объясняет Софронии, извиняясь за задержку с ее доставкой. Но как бы тщательно персонал дворца ни обследовал ее, они не обнаружили печати короля Варфоломея и образца его письма, спрятанного за фальшивым дном. Дафна выполнила свой долг, и, как только Беатрис выполнит свой, настанет очередь Софронии. Но пока что она прячет всю коробку в глубине своего гардероба. Отчасти она надеется, что Беатрис скоро закончит, и она сможет снова увидеть своих сестер, но Софрония удивлена, осознав, что в глубине души боится этого. Резкие слова матери из письма до сих пор отзываются эхом в ее голове, напоминая, что королева – не та роль, которую она должна выполнять, но Софрония знает, что могла бы стать Темарину хорошей королевой, и, более того, Леопольд уже на пути к тому, чтобы стать хорошим королем. Теперь, когда он по-настоящему старается.

Темарин – разрушенная земля, и отчасти в этом виноват он. Но Софрония знает, что они могут это исправить. Увидев своими глазами, как страдают люди, она обнаруживает, что не стремится переложить ответственность или корону на свою мать. Корона ощущается ее.

Бунт отбросил их назад, но, оглядываясь, Софрония понимает, что им вообще не следовало организовывать речь.

– Мы хотели получить признание, – сказала она Леопольду в ночь после беспорядков, когда они легли спать, оба измученные и задумчивые.

– Мы пытались помочь, – ответил он, качая головой. – Они этого не захотели.

– Мы могли бы вдвое снизить их налоги и ничего не сказать, наши действия говорили бы за нас. Но мы этого не сделали. Потому что хотели получить признание и одобрение. Но, Лео, мы не можем получить признание, не беря на себя вину. И вина за плохое намного перевешивает то хорошее, что мы пытались сделать, чтобы противодействовать этому.

– Но мы пытаемся, – сказал он ей тревожно близким к детскому голосом, хотя, возможно, в этом не было ничего удивительного. Во многих отношениях Леопольд больше походил на ребенка, чем им когда-либо была Софрония. – Разве они не понимают, что мы пытаемся?

– Мы хотели получить признание за попытку, – сказала она с тяжелым вздохом. – Но после стольких предательств, стольких обид, стольких смертей – почему они должны отдавать нам должное за то, что мы сделали минимум, чтобы навести порядок, который мы сами нарушили?

Леопольд промолчал.

– Так как же нам изменить их мнение?

– Не знаю, – призналась она. – Но я полагаю, что мы начинаем с признания. Возьмем на себя вину и признаем, что ущерб может быть непоправимым. А потом мы все равно попытаемся все исправить. Не ради славы, а потому, что так правильно.

Леопольд молчал так долго, что Софронии показалось, он заснул. Однако, когда она почти уснула сама, он снова заговорил.

– Ты все время говоришь, что это были мы. Но это были не мы, а я. Мне жаль, что тебе сделали больно из-за меня.

Софрония перекатилась к нему так, что они оказались лицом к лицу. Лунный свет, льющийся из окна, отбрасывал серебряное сияние на лицо Леопольда, делая его призрачным. Он выглядел старше, чем накануне, как будто за последние несколько часов прожил целую жизнь.

– Мы вместе, Лео, – мягко сказала она ему.

Она думает об этом сейчас, оставшись одна в своей комнате, – прекрасная возможность вынуть печать, чтобы подделать письмо почерком короля Варфоломея и вовлечь его в неизбежную войну. Ее мать говорит, что всегда надо быть во всеоружии, и Софрония уверена, что Беатрис со дня на день заставит Селларию начать готовиться к войне. Она должна написать письмо, чтобы, когда придет время, сразу передать его. Беатрис должна сделать так, как сказала ее мать, не беспокоясь о Евгении и ее заговорах, а позволить той сделать еще больше, чтобы ослабить Темарин. Ей все равно, если Евгения сровняет его с землей. Она должна следовать плану матери.

Вместо этого она шифрует письмо Беатрис, спрашивая о происхождении селларианского вина, на которое королева тратила миллионы астр, а затем зовет слугу, чтобы тот отправил его с дневной почтой.

Единственное, что есть хорошее в обеде с Анселем, – это то, что Евгения доверяет ему еще меньше, чем Софрония. Каждый раз, когда он глотает суп или использует не ту вилку, она вздрагивает так, как будто он ее ударил. Ансель этого не замечает, так как слишком занят тем, что очаровывает принцев рассказами о том, как он был учеником рыбака и плавал по океану Виксания.

– Я слышал, что в этих водах водятся морские чудовища! – восклицает Рид, и его глаза расширяются.

Ансель усмехается.

– То, во что хотят заставить вас поверить фривийские моряки, чтобы они могли оставить всю рыбу себе. Худшим монстром, которого я встретил в тех плаваниях, был мой капитан. Он храпел, как разъяренный медведь, и любил помахать кулаками.

– Он бил тебя? – спрашивает Гидеон.

Евгения вскакивает, и от яростного взгляда, который она бросает на Анселя, в комнате становится прохладнее.

– Это неподходящий разговор для обеденного стола.

– Приношу свои извинения, – говорит Ансель, робко улыбаясь, что не совсем соответствует веселью в его глазах.

– Ты все еще рыбак? – спрашивает Леопольд, используя нож и вилку, чтобы разрезать кусок стейка. То, как он держит золотые столовые приборы, как он точно знает, как резать пищу, даже то, как он ее пережевывает, делает его королем. Леопольд, вероятно, даже не осознает, что делает это, но Ансель замечает все. Он держит столовые приборы неуклюже, и, если бы Софронии пришлось догадываться, она бы сказала, что он никогда раньше не ел стейки.

– Нет, Ваше Величество, – отвечает он. – В основном мы ловили огнехвоста – хорошую рыбу по умеренной цене, – но за последний год она стала слишком дорогой для низших классов и при этом остается недостаточно хороша для такой знати, как вы. Капитан распустил большую часть команды.

Леопольд смотрит на Софронию, и, хотя ее радует стыд и желание что-то сделать в его глазах, она слишком настороженно относится к их гостю. Ансель был вежлив с тех пор, как прибыл на обед, и, возможно, его разговор с Виоли и правда был случайностью, но Софрония ему не доверяет. Она научилась прислушиваться к своим инстинктам.

– Чем ты теперь занимаешься? – спрашивает Софрония, берет бокал с вином и, не сводя глаз с Анселя, делает небольшой глоток.

Ансель выдерживает ее взгляд.

– В основном случайные заработки, – пожимает он плечами. – Полагаю, последнее, что я делал, – чистил виселицу после казни.

Он произносит слова достаточно обыденно, но Софронии приходится подавлять дрожь. Евгению же ничего не подавляет.

– Достаточно, – рявкает она, изящно вытирая рот салфеткой. Судя по выражению лица, ее тошнит. – Это плохой тон – обсуждать такие неприятности во время ужина.

Софрония не может не закатить глаза. Пусть Евгения сколько угодно делает вид, что ничего плохого не происходит, но она сама же и является источником многих плохих вещей. А если она это забудет, Софрония с радостью ей напомнит.

– О, Джен, – говорит она, закусывая губу. – Ты выглядишь нездоровой… Я знаю, какой ты, должно быть, чувствуешь себя виноватой. Хочешь прилечь?

Леопольд бросает на нее предостерегающий взгляд, ведь он все еще верен своей матери. Вот почему Софронии нужно, чтобы Беатрис подтвердила подозрения относительно виноградника. Без доказательств он не поверит, что его мать способна на измену и предательство.

– Я в порядке, – отрезает Евгения.

– Рада это слышать, – говорит Софрония, прежде чем повернуться к Анселю. – Ты много времени провел во Фриве, пока работал на корабле? Или, может быть, в Бессемии?

Ансель переводит взгляд с Софронии на все еще яростную Евгению.

– Не могу сказать, что это так. Я проработал на корабле всего год, и, как нового члена команды, меня никогда не отпускали на берег. Я никогда не ступал на чужую землю.

Софрония кивает и кусает булочку. Она хотела бы, чтобы Дафна была здесь – та могла выпытать информацию у кого угодно, их мать всегда так говорила. Например, спросить человека о погоде и к концу разговора каким-то образом узнать его самые темные секреты. Софрония, с другой стороны, даже не уверена, что Ансель – его настоящее имя, не говоря уже о том, на кого он работает.

– Мы можем найти для вас работу, – неожиданно произносит выглядящий вполне довольным собой Леопольд. – Может, где-нибудь во дворце? У тебя есть какие-нибудь навыки, кроме рыбалки?

Меньше всего Софрония хочет, чтобы Ансель ошивался во дворце, но молчит.

– Это слишком любезно с вашей стороны, Ваше Величество, – говорит Ансель, качая головой.

– Это недостаточно, – возражает Леопольд. – Скорее всего, ты спас жизнь моему брату, – добавляет он, глядя на Рида, который с красными ушами вжимается в кресло.

– Что ж, я все равно очень ценю вашу любезность, – говорит Ансель перед тем, как сделать паузу. – Я хорошо разбираюсь в лошадях. Вам в конюшне не нужны люди?

Леопольд улыбается.

– Я лично поговорю с управляющим конюшни завтра утром.

– Леопольд, я действительно не думаю… – начинает Евгения, но ее прерывает открывающаяся дверь столовой. Вбегает взволнованный посыльный. Ему удается быстро поклониться.

– Ваше Величество, Ваше Величество, – говорит он Леопольду и Софронии по очереди. – Мы только что получили тревожные новости из Селларии. Наш посол, лорд Савель, арестован за магию, говорят, его собираются казнить.

Остальные сидящие за столом – даже Евгения – шокированы, но Софрония новости не удивлена. Она видит в этом следы заговора своей матери, видит на горизонте неизбежную войну. Войну, в которую она должна ввязать Темарин. Дафна выполнила свой долг, теперь Беатрис выполнила свой. Наконец-то настала очередь Софронии.

После новости о лорде Савеле все сразу же приходит в движение. Слуги отправляются на поиски лорда Ковье и лорда Вернинга, принцев отправляют обратно в свои комнаты, а Софронию, Леопольда и Евгению провожают в палаты совета. Только когда они подходят к двери, Софрония замечает, что Ансель все еще с ними.

– Мне жаль, что наш ужин был прерван, Ансель, но, если ты вернешься завтра, мы сможем устроить тебя в конюшню, – говорит она ему, надеясь, что он воспримет эти слова как прощание.

Ансель смотрит на Леопольда.

– На самом деле, Ваши Величества, я надеялся, что смогу присоединиться к вам.

Евгения громко фыркает и даже не пытается этого скрыть.

– Почему, во имя звезд, ты так решил? – спрашивает она. – Это вопрос огромной государственной важности, который не касается… рыбака-неудачника.

– Мама, – Леопольд бросает на нее предупреждающий взгляд, прежде чем снова повернуться к Анселю. – Но я боюсь, что она права.

– При всем уважении, Ваше Величество, но вы принимаете решения, которые затрагивают всю страну, при этом обсуждая их с очень небольшой ее частью. Может быть, вам пригодится голос кого-то менее знатного происхождения?

Софрония хочет возразить, но она знает, что это верный аргумент. В совете ее матери есть несколько членов торгового класса Бессемии, и она всегда говорила, что разные точки зрения могут быть полезны. Софронии просто не нравится точка зрения Анселя. Брови Леопольда на мгновение нахмуриваются, и он неуверенно смотрит на мать, а затем на Софронию.

– Леопольд, – обращается к нему Евгения. – Ты не можешь об этом даже думать.

– Он прав, – возражает Леопольд. – Мы обсуждаем здесь возможность войны, мама. Войны, которая затронет в основном тех, кто находится за стенами дворца. Если я хочу создать лучший Темарин, мне нужно услышать мнение тех, кто в нем живет. Он остается.

С этими словами Леопольд входит в комнату и опускается в кресло во главе большого дубового стола.

– Спасибо, Ваше Величество, – благодарит Ансель, склоняя голову, перед тем как последовать за Леопольдом в комнату и занять место слева от него – сиденье, которое обычно принадлежит Евгении. Со сжатой челюстью и убийственным огнем в глазах Евгения садится рядом с Анселем, а Софрония занимает свой обычный стул справа от Леопольда.

Через несколько секунд появляются лорд Ковье и лорд Вернинг, занимающие два оставшихся места за столом. Они оба озадаченно смотрят на Анселя, но вслух не сомневаются в его присутствии. Вместо этого лорд Ковье прочищает горло и начинает.

– Согласно нашим источникам, лорд Савель был арестован несколько дней назад. Среди его вещей нашли флакон со звездной пылью, и они говорят, что он хранил его, потому что является эмпиреем, использующим звездную магию, чтобы навредить королю Чезаре. Никогда не было никаких доказательств того, что Савель – эмпирей, а что касается звездной пыли… ну, он знал, что ему потребуется отказаться от магии, когда получил свой пост. Он занимал его в течение двух десятилетий без малейшего намека на проблему, если не считать того несчастного случая с его незаконнорожденной дочерью. Мне трудно поверить, что все так внезапно изменилось.

Евгения вскакивает.

– Как я уже говорила, Чезаре всегда был непостоянным, и мы слышали, что его паранойя все усиливается. Эти обвинения – в лучшем случае плод его воображения, в худшем – надуманный предлог, чтобы заставить нас вступить в новую войну. А если он хочет войны, мы можем ее ему дать.

– На какие деньги, Евгения? – спрашивает Софрония, прежде чем успевает остановиться. Это может входить в план ее матери, но это также входит в планы Евгении, а она лучше всех знает, насколько плохо экипирован Темарин. Они не выиграют войну.

– Мы найдем деньги, – заявляет Евгения, как будто их можно просто достать из-за дивана в гостиной. – Казнив лорда Савеля, они объявят войну. У нас нет выбора, кроме как защищать себя и своих соотечественников.

– Ваши соотечественники возьмут на себя все расходы и бремя, – говорит Ансель, наклоняясь вперед. – Во время последней войны с Селларией я еще не родился, но слышал истории от родителей, и они сказали, что налоги значительно выросли. В некоторые месяцы они даже удваивались.

– Конечно, вы не хотите сказать, что есть цена, которую вы не готовы платить за свою страну… – начинает лорд Ковье, но потом хмурится. – Вы кто?

Леопольд быстро и рассеянно его представляет, а лорд Ковье и лорд Вернинг обмениваются презрительными взглядами.

– Ваше Величество, Темарин не может позволить себе войну, – снова говорит Ансель, – люди уже страдают.

Леопольд хмурится.

– Сколько стоит война? – спрашивает он, оглядывая стол.

– Что ж… э… сложный вопрос, – откашливается лорд Вернинг.

– Тогда давайте не будем усложнять. Назовите мне среднюю ежемесячную стоимость последней войны с Селларией, а также подробно рассмотрите, откуда поступили деньги на ее оплату. Сколько из казны, сколько из налогов, сколько из других источников.

Лорд Вернинг моргает.

– У меня сейчас нет этой информации, Ваше Величество.

– Тогда идите и найдите, – ворчливо велит Леопольд и проводит рукой по волосам. Лорд Вернинг колеблется несколько секунд, но потом отталкивается от стола и, бросив через плечо на Леопольда сбитый с толку взгляд, спешит прочь из комнаты.

– А где посол Селларии? – продолжает Леопольд. – Я хочу, чтобы его постоянно охраняли.

– Вы хотите сделать лорда Фиорелли пленником? – спрашивает лорд Ковье, неуверенно глядя на Евгению.

– Лорд Фиорелли может оказаться единственным козырем, который у нас есть, и я не собираюсь позволить ему ускользнуть обратно в Селларию, когда он узнает обо всем этом беспорядке, – говорит Леопольд, глядя на одного из гвардейцев, стоящих у двери. – Иди, приставь к нему одного из своих людей.

Перед уходом гвардеец быстро кланяется.

– Как бы я ни сочувствовал вопросу стоимости, Ансель, – поворачивается к нему Леопольд, – на карту поставлены более важные факторы. Король Чезаре планирует убить моего посла. Моя мать права – это уже война. Кто сказал, что в следующий раз он не пересечет границы Темарина? Есть и еще один аспект, более личный.

– Да, что касается принцессы Беатрис… – начинает лорд Ковье, глядя на лежащие перед ним бумаги, и сердце Софронии спотыкается. Беатрис в порядке, она должна быть в порядке.

– От наших шпионов поступали сообщения, что лорд Савель и принцесса Беатрис сильно… сблизились. Они ужинали вдвоем и гуляли вместе в морском саду, когда никого не было рядом. Один из наших шпионов предполагает, что эта близость могла стать настоящей причиной его заключения.

Софрония изо всех сил пытается сохранить бесстрастное лицо, хотя знает, что в этих слухах есть правда. Беатрис сама сказала ей об этом, когда написала, что ей нравились их совместные прогулки, даже нравился этот мужчина. Но все же она предала его, думает Софрония, потому что выполняла свое задание.

Точно так же, как задача Софронии – подтолкнуть Леопольда к объявлению войны. Как только с помощью печати короля Варфоломея она заключит союз между Фривом и Темарином, Фрив сразу же следом вступит в войну, и это сделает все три страны настолько уязвимыми, что бессемианские силы смогут победить их без особых усилий.

Софрония представляла в голове эти события с участием холодных, мраморных фигур на шахматной доске. Но теперь, когда оказалась здесь, то увидела цену, которую за это платят. Она знает, что эта война не просто разрушит безопасность и экономику Темарина, но убьет его людей – они погибнут как в бою, так и от голода.

Да, ее мать будет собирать осколки. Да, со временем она восстановит страну. Да, со временем Темарин может стать сильнее. Но сколько темаринцев не доживут до этого дня?

Эта мысль не должна ее беспокоить. Бессемия превыше всего. Но даже при том, что корона, которую она носит, фикция, и что она просто играла роль королевы, Софрония не может не чувствовать, что это ее люди. Что она их предает.

Не замечая беспокойства Софронии, лорд Ковье продолжает:

– Как я уже упоминал на нашей последней встрече, есть множество коварных аристократов, которые хотят лишить Паскаля наследства, и я считаю, что они будут использовать связи принцессы Беатрис с Савелем против нее, а также против принца Паскаля. Я согласен с вашей матерью. Если мы выступим первыми, нанесем удар сейчас, то сможем застать их врасплох. Мы можем сотрудничать с принцем и принцессой, свергнуть короля Чезаре и вместо этого посадить на трон их. Это нужно сделать прежде, чем они потеряют поддержку. От этого все выиграют.

«Не все выиграют», – думает Софрония. Может быть, если бы Евгения не истощила военную казну Темарина, если бы императрица не собиралась объявить войну, как только Темарин ослабнет, тогда, может быть, план лорда Ковье сработал бы. Софрония знает, что когда все будет сказано и сделано, победит только императрица. Софрония думала, что выиграет вместе с ней, вместе с Дафной и Беатрис – разве не так выглядит победа? Все трое снова вместе, снова дома. Она думает о том, как сильно удивятся ее сестры, когда они воссоединятся, – Софрония так хорошо научилась давать отпор, что они едва ли ее узнают. Может, и она не узнает их.

Именно так выглядела победа раньше. Но сейчас ее цена слишком высока.

– Софи? – спрашивает Леопольд, отвлекая ее от мыслей. – Ты необычно молчалива. Что думаешь?

Софрония смотрит на него и тут же сожалеет, что сделала это. Его лицо такое открытое, а глаза совершенно бесхитростны. Он доверяет ей, ждет ее помощи, а она без тени сомнения знает, что совет, который она должна ему дать, погубит его. Погубит Темарин. Возможно, ей не нравится Ансель, но он прав – Темарин не может позволить себе эту войну. И люди, которые пострадают больше всего, окажутся самыми уязвимыми. Все для того, чтобы ее мать могла претендовать на корону – еще одну корону – и заполучить больше земли, больше власти.

Раньше она думала, что Темарину будет лучше под властью матери, и, может быть, когда-то это было правдой. Но теперь? Леопольд, возможно, не идеален, но он старается. Ему не все равно. И Софрония знает, что вместе они могут вытащить Темарин из той ямы, в которой он сейчас находится. Знает, что они могут сделать его лучше, даже лучше, чем могла бы ее мать, хотя бы потому, что им не придется сначала его сломить.

Софрония знает ответ, который должна дать. Она воображает, что говорит это: «Мы должны объявить войну». Четыре слова. Это на самом деле даже не ее слова, так как они были написаны для нее еще до того, как она сделала свой первый вдох. Это слова, которые ей всегда суждено было сказать.

– Ансель прав, – вместо этого произносит она. – Темарин не может позволить себе войну, это нас уничтожит.

Леопольд хмурится.

– Даже если это подвергнет опасности Паскаля и Беатрис?

Софрония сглатывает.

– Беатрис может позаботиться о себе, – говорит она, надеясь, что это правда. – Темарин – не может.

Беатрис

Беатрис пытается игнорировать постоянно терзающее ее чувство вины, но в течение нескольких дней после ареста лорда Савеля оно становится ее постоянным спутником. Оно следует за ней в дворцовый солярий, где они с Жизеллой встречаются за чаем, идет рядом с ней, когда они с Паскалем гуляют по морскому саду, даже лежит рядом с ней в постели, не давая ей уснуть часами и преследуя во снах, когда ей удается заснуть.

Его не казнили, пока нет. Король Чезаре, кажется, участвует в переговорах с Темарином, зная, что казнь их посла будет расценена как военное действие. Но, тем не менее, он испытывает соблазн рискнуть.

Письмо от матери, которое Беатрис находит в лепестках сухой розы, которую та прислала, не спасает положение.

Ты расставила все костяшки домино, моя голубка. Все, что осталось сделать, это сбить первую с ног. Проследи, чтобы лорду Савелю не было пощады.

Императрица проявляла терпение почти два десятилетия, но теперь оно на исходе. Беатрис знает, как легко было бы убедить короля казнить лорда Савеля. Она представляет, что могла бы сделать это за завтраком с королем и Паскалем: драматично вздохнуть и проговориться о том, как ужасно лорд Савель заставлял ее себя чувствовать, когда пытался убедить использовать магию. И как она, конечно же, противилась ему.

Все, что может разжечь праведную ярость короля Чезаре против этого человека, все, что может вызвать войну с Темарином, того стоит.

Но вместо этого она держит язык за зубами, ест свои яйца-пашот и позволяет королю Чезаре болтать о варварских темаринцах, о том, какие придворные, по ему мнению, замышляют против него сегодня заговор, и о том, пытается ли кто-то его убить. Хотя последний пункт – что-то новое.

– Кто захочет вас убивать, Ваше Величество? – спрашивает Беатрис, одаривая его своей очаровательной улыбкой. Она не забыла о его блуждающих руках или яростном взгляде, хотя он, кажется, держит их при себе. По крайней мере, когда рядом Паскаль.

Но вместо того, чтобы улыбнуться ей в ответ, король Чезаре только кидает сердитый взгляд.

– Я могу назвать двух человек, которые могли бы многого добиться, убив меня, – холодно отвечает он.

Беатрис переглядывается с Паскалем и заставляет себя рассмеяться. Нет ничего смешного в том, что ее обвиняют в попытке убийства короля, но Беатрис знает о гвардейцах, стоящих у двери, и о слугах, которые суетятся, раздавая и собирая тарелки. Она знает, что, если не выставит все шуткой, у слухов вырастут ноги, а это последнее, что ей нужно.

– Вы такой веселый, Ваше Величество. Воистину, ничто не сделает нас счастливее, чем если бы вы жили вечно. Правление кажется ужасной рутиной. Я предпочитаю быть принцессой, а не королевой. Светская жизнь и никакой ответственности. Не так ли, Пас?

Паскаль кивает, но он не умеет думать под давлением так быстро, как она. Хотя, видят звезды, он старается изо всех сил.

– Я не могу представить, чтобы кто-то захотел убить тебя, отец, – произносит он, хотя вид у него такой, словно он читает по инструкции. – Без тебя Селлария наверняка прекратила бы свое существование.

Возможно, это было чересчур, но король Чезаре фыркает и снова тянется за своим вином. Он выглядит уже более умиротворенно.

– Ты чертовски прав, Паскаль, – заявляет он, допивает бокал и жестом просит виночерпия принести ему еще. Это не Николо, замечает Беатрис со смесью облегчения и разочарования, а другой юноша. Она вспоминает, что это троюродный брат или какой-то другой дальний родственник Паскаля.

– Моя потаскуха сестра из Темарина продолжает писать мне о Савеле, – говорит король, когда его бокал снова наполняется. – Хочет, чтобы я помиловал его. По крайней мере, она так говорит.

Вот он, шанс Беатрис – прекрасная возможность подтолкнуть его к казни лорда Савеля, – но ее охватывает смятение. На следующий день после ареста лорда она получила от Софронии письмо, в котором говорилось о том, что Чезаре и Евгения вместе сговорились захватить Темарин, и спрашивала о названии вина. Беатрис не особо задумывалась об этом – в любом случае, учитывая надвигающуюся войну, это все не так важно. Но если Чезаре и Евгения вместе замышляют заговор, вспышка короля не имеет смысла. Разве они не согласовывали бы свои действия? Конечно, возможно, что Чезаре уже теряет рассудок, но если он способен планировать заговор, то все не может быть так плохо, разве нет?

И та винная этикетка… Беатрис пробовала в Селларии много разного вина, но не из Козеллы, и несколько случайных расспросов слуг просто привели их в замешательство.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Беатрис, гадая, не получает ли Софрония ложную информацию. Король Чезаре машет рукой и смеется, и его мрачное настроение уже улетучилось. В этом нет ничего необычного – оно всегда похоже на селларианские ливни: жестокие, но мимолетные.

– Евгения, должно быть, считает меня идиотом. Говорит мне, что хочет, чтобы я освободил Савеля, чтобы он мог вернуться в Темарин, но при этом все время напоминает мне о причинах, по которым я должен просто сжечь его и покончить со всем этим. Я начинаю подозревать, что она хочет его смерти.

Это заставляет Беатрис нахмуриться. Если они сговорились вместе начать войну, зачем Евгении делать вид, что она говорит ему не казнить Савеля? И более того, зачем ей вообще пытаться его в чем-то убедить? Если бы Чезаре действительно хотел войны с Темарином, как думает Софрония, почему бы ему сразу не казнить Савеля?

– Возможно, она просто вас подстегивает, – предполагает Беатрис, хотя шестеренки у нее в голове все еще крутятся. – Так и поступают братья и сестры, разве нет? Я знаю своих сестер, и мне всегда доставляло огромное удовольствие поддразнивать их. Возможно, она просто не осознает всей серьезности ситуации.

– А ты? – спрашивает ее король Чезаре с насмешливыми нотками в голосе. – Расскажи мне о всей серьезности ситуации, Беатрис.

Она чувствует, как его настроение снова ухудшается, и взгляд Паскаля ее в этом убеждает.

– Хорошо, – начинает она, чувствуя себя так, словно идет по разваливающемуся мосту: один неверный шаг заставит ее провалиться. Но она слышит, как эхом в ее голове отзываются слова матери: «Ты расставила все костяшки домино, моя голубка. Все, что осталось сделать, это сбить первую с ног». – Это кажется очень серьезным делом. Посол чужой страны, пришедший в ваши земли – даже в ваш дом – с таким неуважением. И он не просто заговорил вне своей очереди или не проявил к вам должного почтения, Ваше Величество. Он нарушил то, что многие назвали бы самым серьезным законом Селларии. Он проявил неуважение не только к вам, но и к звездам. Разве это не серьезно?

Ей кажется, что вся комната затаила дыхание – не только они с Паскалем, но и слуги со стражниками. Даже сам воздух кажется особенно неподвижным.

– Ты совершенно права, Беатрис, ты почти так же умна, как и красива, – хвалит король, и Беатрис вздыхает. Затем он внезапно ударяет ладонью по столу, и звук эхом разносится по комнате, заставляя всех подпрыгнуть. – Преступления лорда Савеля не могут продолжаться, он будет казнен на следующем Дне сожжения. Если Темарин хочет вступить в войну, пускай. Мы будем готовы.

Беатрис должна почувствовать облегчение, потому что сделала все, что должна была. Она расставила домино и сбила первую костяшку, и теперь осталось лишь посмотреть, как рушится Селлария. Она должна почувствовать облегчение, даже гордость. Но она чувствует только страх и вину.

– С тобой все в порядке? – спрашивает ее Паскаль, когда после завтрака они возвращаются в свои покои.

– Все прекрасно, – отвечает она, качая головой. – Я просто… Думаю, я никогда не верила, что он действительно сделает это. Знаю, что это глупо, но…

– Вы с лордом Савелем провели некоторое время вместе. Ты нравишься отцу. Но если бы ты сказала что-то другое, то тебя казнили бы рядом с ним, и ты это прекрасно знаешь.

Беатрис колеблется, но кивает.

– Он сказал, что я напомнила ему его дочь, – признается она.

В глазах Паскаля вспыхивает узнавание.

– Я помню Фиделию. Знаешь, я ведь все видел.

Беатрис хмурится.

– Ее смерть? – спрашивает она. Есть много людей, которым нравится наблюдать за сожжениями и которые делают из этого событие. Они устраивают вечеринки до и после казней. Но Паскаль не произвел на нее подобного впечатления.

– О нет, не это, – говорит Паскаль, глядя в сторону и понижая голос. – Я видел, как она… ну, ты знаешь… использовала магию.

Беатрис почти что перестает дышать.

– Ты видел? Что… что она сделала?

– Это была ночь летнего солнцестояния. Она была примерно на год старше меня, и, ну, ты же знаешь моего отца и его внимание.

Беатрис слегка дрожит, но Паскаль, должно быть, это замечает, потому что продолжает:

– Он пытался увести ее с вечеринки, но она не хотела уходить. Я видел это и уверен, что многие другие тоже это видели, но никто ничего не сделал. Я хотел, Трис, но просто замер. Даже не мог пошевелиться. Она что-то сказала, не знаю что, но видел, как шевелились ее губы, а глаза бешено оглядывались в поисках помощи. Думаю, в поисках звезд, чтобы позвать их. Дальше все произошло очень быстро. Свечи потухли, хотя ветра не было. В другом углу зала завязалась драка. Дерево снаружи врезалось в окно. Что-то одно могло быть совпадением, но все вместе?

Он качает головой.

– Я хочу, чтобы ты меня отпустил. Думаю, так она и сказала. Мой отец никогда точно не говорил, он просто назвал ее эмпиреей и казнил, но я думаю, что она должна была сказать именно это. Она настолько сильно хотела, чтобы он убрал от нее руки, что сбила звезду. Ты можешь увидеть, что в Сердце Героя не хватает одной звезды. И это сработало. Он отпустил ее, но лишь чтобы стражники могли ее арестовать.

Беатрис сглатывает, не в силах говорить. Фиделия знала, что делает, говорит она себе. Это был выбор, последствия которого она понимала.

Слова короля до сих пор терзают Беатрис, и все вокруг нее противоречит словам Софронии. Беатрис знает, что ей следует забыть их, что они больше не имеют значения, но не может.

– Пас, ты слышал о винограднике Козелла? – спрашивает она его.

Он хмурится.

– Козелла? – повторяет он, качая головой. – Это звучит очень знакомо, но я не думаю, что есть такой виноградник. А что?

– Ничего такого, – она сжимает его руку. – Это не имеет значения.

Той же ночью король Чезаре устраивает импровизированный банкет. Праздник, говорит он, хотя для него это может означать любой повод, многие из которых – плохие. Тем не менее, они с Паскалем одеваются по этому случаю, как и полагается, и садятся за праздничным столом справа от короля. Когда Беатрис оглядывает переполненный зал, то замечает, что большинство людей тоже выглядят несколько сбитыми с толку, хотя никто, кажется, не хочет расспрашивать, по какому поводу все собрались.

Когда подаются бокалы с вином, король берет свой у Николо – который, кажется, изо всех сил старается избежать взгляда Беатрис – и встает. В комнате воцаряется тишина, и король Чезаре откашливается.

– Как вы, возможно, знаете, мы обнаружили среди нас еретика, – говорит он, вызывая несколько насмешек. – Было не совсем понятно, что делать с лордом Савелем, ведь для любого другого это закончилось бы казнью, но мне сказали, что я должен подумать о последствиях такого решения. Несомненно, казнь посла приведет жаждущих войны темаринцев к нашим границам. В моем совете много тех, кто желает избежать этого, даже если это означает, что я позволю нарушить законы Селларии в моем собственном дворце.

Король Чезаре делает паузу, его взгляд падает на Беатрис. Она чувствует, как остальная толпа следит за его взглядом, и ощущает на себе взгляды всей комнаты.

– Но, как и сказала… божественно манящая принцесса Беатрис, – начинает он, и Беатрис с трудом воздерживается от комментариев, – еретикам не может быть пощады. Звезды увидят, как лорда Савеля сожгут за его кощунственное поведение.

Эти слова встречаются подавленными аплодисментами, что дает Беатрис возможность наклониться к Паскалю и спросить сквозь вымученную улыбку:

– Я так сказала?

– Не думаю, – отвечает Паскаль, скорее усталый, чем сбитый с толку. Хотя Беатрис не знает короля так же долго, как Паскаль, она тоже немного устала от всего этого – от ощущения, будто она идет по тонкому канату, от того, что ее слова искажаются, от того, что она никогда не знает, на чьей стороне, по мнению короля, они будут сегодня.

Беатрис снова готова утонуть в чувстве вины, но небольшая ее часть испытывает облегчение, как будто ее собственная броня выросла на целый слой. Кто посмеет обвинить ее в магии теперь, когда сам король выставляет ее самым главным защитником звезд?

С другой стороны, думает она, искоса взглянув на короля Чезаре, она дальше всех от состояния безопасности. Ей остается только надеяться, что привязанность короля к ней не ослабеет. И не усилится, если уж на то пошло. Действительно, хождение по канату.

Паскаль, Николо и Жизелла говорили, что он не всегда был таким, что с годами ему становилось хуже. Она знает, что зачастую умы людей могут начать умирать раньше, чем их тела, но королю Чезаре нет и пятидесяти. Это не может быть связано с возрастом, а если бы это была какая-то болезнь, наверняка кто-нибудь поставил бы ему диагноз.

Когда аплодисменты стихают, Беатрис видит, как король снова тянется за своим бокалом вина. Ее глаза следят за бокалом – за ночь его наполнили столько раз, что она уже сбилась со счета. Николо упомянул, что виночерпии стали разбавлять его. Как только она думает об этом, ей в голову приходит другая мысль: если бы она хотела отравить короля, его вино было бы отличным средством. Если отравлена сама бутылка, виновника невозможно отследить. И, может быть, когда Нико и виночерпии разбавляли вино, они фактически разбавляли яд, и поэтому оно не убивало его сразу, а лишь разлагало разум.

Беатрис понимает, что даже если все так, это не имеет значения. Но что-то в этой идее ее не отпускает, а ее мать всегда говорила ей и ее сестрам доверять своим инстинктам. Единственное, о чем она жалеет, так это о том, что она мало знает о ядах и никогда не разбиралась в них так хорошо, как Дафна, поэтому не склонна рисковать, когда дело касается таких важных вещей.

Она смотрит на бокал, когда король Чезаре передает его Николо.

– Поэтому я говорю: смерть еретику, посмевшему пробраться в мой дом, и смерть любому темаринцу, который хочет за него отомстить. И, о чудо, – продолжает король, с театральным рвением вынимая из кармана кремовый конверт. Беатрис достаточно близко, чтобы разглядеть расплывчатую форму печати – солнце, отлитое из желтого воска, с фиолетовым пятном в центре, и понимает, что это письмо действительно отправил король.

– Похоже, мой молодой племянник достаточно глуп, чтобы объявить войну прежде, чем я пролил кровь! Что ж, если король Леопольд хочет сразиться с нами, мы покажем этому мальчику, что такое война. За Селларию! – кричит он, снова поднимая бокал. Остальная часть двора следует его примеру, повторяя тост, в том числе и Беатрис, хотя в ее голове проносится целая вереница мыслей.

Война с Темарином – это именно то, чего хотела ее мать. Это была их с Софронией цель. Она лишь смутно догадывается о том, чем занимается Дафна во Фриве. Ей некогда об этом думать, она уверена, что их мать наверняка гордится Дафной. Так же, как и Беатрис, так же, как и Софронией, раз она убедила Леопольда объявить войну. Ее мысли возвращаются к лорду Савелю – его смертный приговор уже подписан, но она заставляет себя забыть об этом. Скоро Селлария падет, и Бессемия заберет ее земли себе. Скоро Беатрис отправится домой.

Когда она подносит кубок с вином к губам и делает глоток, ее фальшивая улыбка кажется несколько более реальной.

Беатрис решает, что в общем-то неважно, травит ли кто-то короля Чезаре или нет и был ли он в сговоре со своей сестрой. Селлария скорее всего окажется под контролем ее матери задолго до того, как этот мифический отравитель добьется успеха. Это неважно… но любопытство Беатрис берет верх. В конце банкета она говорит Паскалю вернуться в покои без нее, потому что она оставила в банкетном зале свою шаль. Конечно, Паскаль не замечает, что на ней с самого начала ее не было, он может даже не знать, что такое шаль.

После этого довольно легко подождать за углом, пока она не услышит громкий приближающийся голос короля Чезаре. Она выходит в самый подходящий момент и врезается прямо в него.

– Ой! – она смотрит на короля Чезаре широко раскрытыми глазами. – Мне очень жаль, Ваше Величество, я думала о том, насколько замечательной была ваша речь, и немного отвлеклась, – говорит она с яркой улыбкой.

Его обычная свита из самодовольных аристократов начинает над ним суетиться, как будто столкновение с Беатрис могло причинить ему серьезные телесные повреждения. Не отрывая от нее взгляда, он нетерпеливо от них отмахивается. Беатрис приходится заставлять себя не отшатнуться от его ухмылки и удержать улыбку.

– Это была чудесная речь, не так ли? – говорит он, довольный собой.

– Да, действительно, – отвечает Беатрис, прежде чем закашляться. – Ой, простите, у меня просто пересохло в горле…

– Нико! – зовет король Чезаре, протягивая руку к бокалу.

Николо смотрит на нее, нахмурив брови, но передает бокал королю, а тот передает его Беатрис. Она думает, что объяснит все Николо потом, когда узнает наверняка.

Беатрис берет вино, затем хмурится, как будто ей только что пришла в голову мысль.

– О, если я заболею, последнее, чего я хотела бы, – это чтобы Ваше Величество тоже заболел, – она оглядывается на придворных, держащих каждый свой стакан. Одна женщина, герцогиня Лекси, держит его так, что становится очевидно – в нем ничего нет. – Герцогиня Лекси, могу я взять ваш бокал? Кажется, вы все выпили, – говорит она.

– Я… конечно, Ваше Высочество, – соглашается женщина, хотя, похоже, ей это не нравится. Но когда король жестом просит ее поторопиться, она быстро передает бокал Беатрис, которая наливает себе небольшое количество королевского вина. Беатрис делает вид, что отпивает, и улыбается королю.

– Спасибо, Ваше Величество. Это очень освежает.

Вернувшись в свои покои, она быстро здоровается с рассеянно читающим книгу Паскалем и идет в свою гардеробную, где на фальшивом дне своей шкатулки для драгоценностей находит небольшой стеклянный флакон. Она переливает вино из кубка туда и начинает писать письмо Дафне.

Софрония

Леопольд ведет Софронию по лабиринту дворцовых коридоров, в которых она плохо ориентируется даже спустя месяц пребывания во дворце. Они поднимаются по такому количеству винтовых лестниц, что у нее начинают болеть мышцы ног, а дыхание становится прерывистым.

– Еще немного, – обещает он через плечо, хотя тоже кажется запыхавшимся.

Софрония гримасничает, но сдерживается и продолжает следовать за ним вверх и вверх, пока, наконец, он не толкает деревянную дверь и не вводит ее в маленькую комнату, освещенную только полуденным солнцем, льющимся через единственное широкое окно.

Комната круглая и, возможно, самая маленькая из тех, что она видела во дворце. Если они с Леопольдом возьмутся за руки, то другой рукой вполне могут дотянуться до противоположных стен. В ней вообще нет мебели, только на каменном полу расстелен изношенный цветной ковер.

– Это самая высокая сторожевая башня в королевстве, – говорит он ей, отвечая на вопрос, который она не задавала. – С тех пор, как закончилась война с Селларией, от нее мало толку, но вид отсюда прекрасный.

Он тянет ее к открытому окну и делает полукруг рукой. Когда Софрония смотрит наружу, то от открывающегося вида у нее перехватывает дыхание. Такое ощущение, что перед ней, простираясь до самого горизонта, раскинулся весь Темарин. Все настолько маленькое, что она внезапно снова чувствует себя ребенком, играющим с меленькими фигурками. Она с трудом различает точки внизу, которые должны быть людьми, проходящими по переполненным улицам Кавелле.

– Они похожи на муравьев, – удивленно произносит она. – И все они выглядят одинаково. Сразу и не скажешь, кто простолюдин, а кто герцог.

– Я сомневаюсь, что есть герцоги, которые осмеливаются бродить по Кавелле, – тихо говорит Леопольд. Он стоит позади нее, и его голова находится прямо над ее плечом, так близко, что, когда он говорит, она может чувствовать его дыхание на своей щеке.

Софрония указывает на особенно большое скопление точек. Наверное, сотни человек.

– Что там происходит?

– Ах, вот что я хотел тебе показать, – довольно спохватывается он. – Ты помнишь, как мы говорили о возможности создания общественного фонда? Теоретически, потребуется некоторое время, чтобы ввести пошлины, которые будут его обеспечить, но я решил, что медлить нельзя. Ты урезала значительный объем бюджета дворца за месяц, и мне удалось… побудить многие благородные семьи при дворе пожертвовать…

– Побудить? – спрашивает Софрония, оглядываясь на него через плечо и приподняв бровь.

– Пришлось оказать значительное давление, – признает он с нерешительной, робкой улыбкой. – Возможно, я очень неопределенно угрожал некоторым из них лишить их титулов или отобрать поместья. Я сказал тете Бруне, что подумываю о том, чтобы сделать ее своим новым послом в Селларии. Заметь, это очень высокое положение.

– Неважно, что их король сумасшедший, магия вне закона и они заключили в тюрьму последнего посла, которого мы к ним отправили, – говорит Софрония, закусывая губу, чтобы не рассмеяться. Она может только представить, как Бруна приняла это предложение.

– Она была… не совсем в восторге, – признает он. – Дала мне триста тысяч астр, чтобы я передумал. Я даже не подозревал, что у нее было столько денег, учитывая, что она постоянно просит увеличить ей пособие.

– Держу пари, что у нее их гораздо больше, раз она была готова расстаться с ними так быстро, – отмечает Софрония. – Сколько всего ты собрал?

– Почти два миллиона, – сообщает он с немного самодовольным видом. – Достаточно, чтобы заложить в бюджет пять продовольственных складов по всему Темарину, прямо как этот, – он направляет внимание Софронии обратно на собравшуюся толпу. – Сейчас они есть в пяти крупнейших городах, но я надеюсь, что скоро мы сможем распространить программу на более мелкие города и деревни.

– Как это работает?

– Каждое утро будет формироваться очередь, и каждый будет брать определенное количество пайков в зависимости от количества людей в их семье: набор продуктов, мяса и зерна, закупаемых у местных фермеров-темаринцев.

Софрония оглядывается на Леопольда.

– И как успехи?

Он пожимает плечами.

– Это работает. Мы открыли первый пункт только вчера утром, и царил полный хаос, потому что никому не хотелось выстраиваться в аккуратную и упорядоченную очередь. Но когда стало ясно, что это единственный способ получить еду, все немного успокоилось. Сейчас возникают некоторые проблемы относительно того, как проверить, что люди берут только необходимое. Я слышал, что есть люди, которые брали дополнительные пайки и пытались продать их с астрономической наценкой тем, кто пропустил раздачу. Это не идеальная система, но мы над ней работаем.

Софрония чувствует, как ее губы трогает улыбка.

– Посмотри на себя.

Его щеки краснеют, но он тоже улыбается.

– Да, что ж, оказывается, у меня есть к этому талант. Никто не удивлен больше, чем я сам, – замечает он, прежде чем снова указать туда, где несколько более крупных фигур движутся к пункту раздачи. Ей требуется секунда, чтобы понять, что это такое.

– Повозки? – спрашивает она, нахмурившись.

– Именно. Везут свежую дичь. Ансель познакомил меня с группой безработных из разных слоев общества. У них разный опыт, но оказывается, что после небольшой подготовки моего кухонного персонала все они вполне способны приготовить приличное тушеное мясо.

Софрония наблюдает за приближением фургонов и оглядывается на Леопольда.

– Их так много. Где ты нашел столько дичи?

– Я бросил вызов, – говорит он, практически сияя. – Конец недели, знатные господа хотят поохотиться. Я сказал, что тот, кто за три часа поймает большое всего, получит приз. Все они были весьма азартны.

– Как ты убедил их пожертвовать добычу? – спрашивает она.

Он пожимает плечами.

– Технически это не их добыча. Ее поймали на территории дворца, значит, она принадлежит мне. Вернее, нам. И кроме того, я разрешил им оставить шкуры, и они знают, что у них достаточно еды, поэтому ни у кого не было никаких жалоб.

– А приз? Как ты сказал, они были весьма азартны. А денег у нас так мало…

– Приз нам ничего не стоил. Я решил, что нам могут пригодиться твои ночные вылазки на кухню: они были очень заинтересованы в возможности подать на их следующем приеме пирог, испеченный самой королевой.

– О, мне нравится эта идея, – ухмыляется Софрония.

– Я знал, что ты оценишь, – после этих слов выражение его лица становится более растерянным. – Что ты думаешь обо всем этом? – спрашивает он так неуверенно, словно боясь ее ответа.

Софрония подходит ближе к нему и кладет руку ему на щеку.

– Я считаю, что это великолепно. Ты великолепен.

Он накрывает ее руку своей и вздыхает.

– Спасибо, что сказала мне не объявлять войну Селларии. Вы с Анселем были правы. Мне невыносимо от того, что все случилось так, как случилось. Не знаю почему… – он умолкает, качая головой. – Это неправда. Я знаю почему.

– Твой отец умер так внезапно. Он был молод и здоров, никто не ожидал, что он упадет с лошади…

– И все же ты была хорошо подготовлена. Даже несмотря на то, что твоя мать не собиралась передавать тебе трон, она тебя подготовила, – отмечает он.

Софрония закусывает губу, чтобы не выпалить правду: что ее готовили к чему-то совершенно другому. Тому, против чего она теперь пошла. Она до сих пор не может поверить, что сделала это, но все именно так. И она не настолько глупа, чтобы верить, что не будет никаких последствий.

– Мой отец никогда не готовил меня стать королем, – продолжает он. – Не думаю, что он верил в меня.

– Если он считал тебя ребенком, Лео, то это потому, что ты им и был, – тихо говорит она. – Он собрал совет…

– Совет собрала моя мать, – прерывает он. – Оказывается, мой отец не смог даже этого.

Софрония хмурится.

– Она сказала, что твой отец лично просил Ковье и Вернинга направлять тебя, – вспоминает она. Более того, Евгения обвинила короля Карлайла в их некомпетентности.

Леопольд пожимает плечами.

– Я тоже так думал. Полагаю, она пыталась защитить меня, не хотела, чтобы я плохо думал об отце. Но Ковье сегодня утром проговорился, что она привела его и Вернинга в совет уже после смерти отца. Я знаю, что это не лучший выбор, но моя мама такая же, как я. Ей тоже никогда не приходилось заниматься политикой, и я не удивлен, что она не знала лучшего.

Софрония ничего не говорит, но в ее голове проносятся мысли. У нее уже были подозрения, что Ковье и Вернинг работают вместе с Евгенией, но с какой целью? Зачем им, чтобы Темарин оказался под властью Селларии?

– Но ты была права, – отвлекает ее Леопольд от мыслей. – Прошлое нельзя изменить. Только будущее. Мне нужен новый совет, в который будете входить вы с Анселем. И, может быть, кто-нибудь из торгового класса?

При упоминании о наделении Анселя такой властью Софрония старается сохранить нейтральное лицо. Наверное, это первый простолюдин, с которым Леопольд когда-либо разговаривал. Она должна признать, что Ансель блестяще смог приблизиться к королю, спасая его брата и противостоя Леопольду ровно настолько, чтобы казаться храбрым и смелым. Конечно, Леопольд достаточно наивен, чтобы влюбиться в него, но Софрония – нет.

– И мои братья, – продолжает Леопольд. – Я хочу быть уверенным, что не совершу ошибок моего отца. А сейчас Гидеон – следующий в очереди на престол. Если со мной что-то случится, я хочу, чтобы он был готов.

– Думаю, это прекрасная идея, – соглашается Софрония, гладя большим пальцем его щеку. – Хотя Гидеон не всегда будет следующим в очереди, – добавляет она.

Леопольд качает головой.

– Я не хочу на тебя давить, Софи, – говорит он, наклоняясь и прижимаясь лбом к ее лбу. – Все так, как я и сказал тебе в первую брачную ночь. Никакой спешки. И я знаю, что подорвал твое доверие.

Софрония молчит. Он не ошибся, его действия ранили ее так же, как и Темарин. Юноша, которого она знала по письмам, оказался не тем, кого она встретила, за кого вышла замуж. Он не идеален, но пытается.

Ее мать предупреждала ее о том, чтобы она не отдавала ему свое сердце. Но перспектива не делать этого сейчас кажется нелепой. Не потому, что она предала свою мать, не потому, что оставила все планы и заговоры против него, а потому, что она понимает, что уже влюблена в него. Она не знает, когда это произошло и что их ждет в будущем. Все, что она знает, – между ними сейчас нечто более сильное, чем идеальный образ из чернил и бумаги. Потому что это реально.

Она поднимает голову и ловит его губы в поцелуе, который ощущается до самых пальцев ног. Софи понимает, что могла бы целовать его так каждый день до конца их жизни, и эта идея вызывает у нее головокружение. Она отступает на долю дюйма и улыбается ему:

– Почему бы нам не провести остаток вечера наедине?

Леопольд в замешательстве хмурится.

– Еще даже для ужина рано, ты устала?

Софрония ловит его взгляд и качает головой.

– Нет. – И снова целует его. – Я совсем не устала.

Держась за руки, Софрония и Леопольд уже почти добираются до своих покоев, когда вдруг слышат из коридора крики. Хмурясь, Леопольд смотрит на Софи.

– Я знаю этот голос, – говорит он, таща ее по коридору на звук. Софрония следует за ними, хотя сейчас ей больше всего хочется затащить Леопольда в спальню и на несколько часов закрыться от всего остального мира. Она тоже знает этот голос и нутром чует, что ничего хорошего из этого не выйдет.

Они заворачивают за угол и обнаруживают, что вырывающегося Анселя держат двое дворцовых гвардейцев. Когда он видит Леопольда, то начинает вырываться еще сильнее.

– Ты лжец! – кричит он. Один из держащих его гвардейцев тянется к мечу, но Леопольд поднимает руку.

– Стой, – приказывает он. – Отпустите его.

Гвардейцы обмениваются взглядами, но делают то, что он говорит. Ансель выглядит таким же сбитым с толку, как и они. Он отмахивается от их рук, но не подходит к Леопольду и Софронии.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Леопольд ровным и спокойным тоном.

Ансель хмурится, переводя взгляд между ним и Софронией.

– Вы шутите, – говорит он, но, когда Леопольд не отвечает, встает немного прямее. – Вы объявили войну Селларии после того, как сказали, что не будете этого делать. Это все, о чем сейчас говорят в Кавелле.

– Значит, это слух без оснований, – заявляет Леопольд, качая головой. – Ты был там, когда я принял решение этого избежать. Ничего не изменилось.

Один из гвардейцев откашливается:

– При всем уважении, Ваше Величество, я был одним из тех, кто сегодня утром вывесил в городе объявления о войне. Пока мы это обсуждаем, дворец набирает солдат.

Сбитый с толку Леопольд смотрит на неподвижную Софронию.

– Твоя мать, – говорит она достаточно тихо, чтобы другие не слышали ее. – Она действовала у нас за спиной.

Леопольд качает головой.

– Она бы не стала. Ковье или Вернинг, может быть…

– Ковье и Вернинг не смогли бы и ботинки себе застегнуть без руководства. Руководства твоей матери. Она хотела войны, и, когда ты не сдался, решила действовать за твоей спиной, – говорит Софрония. К ее губам подступают и другие слова: о письме Чезаре, о том, что целый год с тех пор, как Леопольд занял трон, Евгения растрачивала военную казну Темарина, о том, как она тихо замышляла заговор против него и всей страны, – но она держит язык за зубами. Пока они не одни, не время для таких разговоров. Тем не менее, ее слова шокируют его.

Она смотрит на стражу и Анселя.

– Мы не собираемся воевать. Это… недопонимание. Сейчас мы с этим разберемся.

– Слишком поздно, – произносит новый голос позади них. Софрония и Леопольд поворачиваются и видят приближающуюся Евгению, вокруг нее развевается шелковая ярко-фиолетовая юбка. Софрония понимает, что она не выглядит самодовольной. Это странно, ведь она получила то, над чем работала как минимум год.

– Я надеюсь, ты не имеешь к этому никакого отношения, мама, – тихо говорит Леопольд.

– Я? – спрашивает Евгения, поднимая брови. – Не я отправила объявление войны Селларии.

– И не я! – огрызается Леопольд.

– И все же они его получили. Я так понимаю, его подписал ты.

– Подпись можно подделать, – говорит Софрония. Она это знает, потому что должна была подделать подпись короля Варфоломея, чтобы втянуть в войну и Фрив, хотя сама по себе подпись ничего не значит.

– Судя по тому, что мне рассказали мои шпионы при дворе Селларии, письмо было с печатью, – добавляет Евгения, словно читая мысли Софронии. – Отмеченной каплей крови.

– Это не моя кровь, – говорит Леопольд.

Евгения пожимает плечами.

– Эмпирей смог бы легко это прояснить.

– Но в Селларии магия вне закона, – заканчивает Софрония, понимая, что хочет сказать Евгения. – Так что они никогда не узнают правды. И теперь у них печать и подпись, отмеченная якобы кровью Леопольда, и безумный параноик-король на троне, который воспользуется любым предлогом, чтобы снова разжечь Целестийскую войну.

На всем этом явно находятся отпечатки пальцев ее матери, но Софрония не понимает, как они туда попали.

Не в силах сдержать улыбку, Евгения медленно кивает.

– Это означает, что, нравится тебе или нет, сейчас мы с Селларией находимся в состоянии войны.

Леопольд качает головой.

– Я скажу им, что это была ошибка.

Евгения смотрит на нее, и Софрония видит, что теперь она выглядит самодовольной.

– Ты не можешь, – обращается Софрония к Леопольду, и ее сердце наполняется страхом. – Подобные разговоры лишат тебя всякого доверия со стороны народа. А Селлария не поверит, что это была ошибка. Мы можем отказаться от войны с ними, но они все равно нападут на нас.

Блестящий ход – загнать Темарин в угол. Евгения утверждает, что она этого не делала, и Софрония ей верит. Она узнает работу своей матери, когда видит ее, и с замиранием сердца она понимает, что точно знает, как она провернула это и кто ей помогал. Не говоря ни слова, она проталкивается мимо Евгении, оставляя Леопольда, стражников и Анселя позади, и спешит в свои покои. Она смутно слышит, как Леопольд зовет ее по имени, но игнорирует его. Она бежит через свою гостиную, в спальню, к шкафу, где спрятала печать короля Варфоломея.

Там, в ящике, который прислала Дафна, она находит письмо сестры и образец почерка короля Варфоломея. Но печати с его кровью больше нет.

Печать Фрива, Северная звезда, отличается от Палящего солнца Темарина, но Софрония представляет их обе, поэтому понимает, как можно поднести иглу к воску печати прежде, чем он затвердеет, и провести солнечные лучи. Если бы кто-то присмотрелся, то смог бы увидеть разницу, но зачем им вообще смотреть? На письме стоит имя и подпись Леопольда, а само письмо сообщает новости, которых король Чезаре, должно быть, долго ждал.

Именно так поступила бы Софрония. Но она этого не сделала. Значит, это сделал кто-то другой.

Софрония находит Виоли в маленькой комнатке у королевских покоев, которую ей дали, когда она стала служанкой королевы. Софрония не стучится, поэтому Виоли удивленно вскакивает с кровати, на которой сидит с раскрытой на коленях книгой. Книгой, которую, как Виоли сказала Софронии, она не смога бы прочесть.

Но Виоли, кажется, не помнит этого. Или же надеется, что этого не помнит Софрония, потому что продолжает держать книгу перед собой и улыбается.

– Софи. Извини, я тебе понадобилась? Я думала, ты с королем.

Софрония переводит взгляд на книгу, затем снова на Виоли.

– Я хочу, чтобы ты ушла, – произносит она холодным и спокойным голосом. – Сейчас же. У тебя будет несколько минут, чтобы собрать свои вещи, а потом я прикажу стражникам вывести тебя из дворца.

Виоли делает к ней шаг, но Софрония останавливает ее, подняв руку.

– Софи, – начинает Виоли.

– Для тебя – Ваше Величество. Надеюсь, ты найдешь дорогу обратно в Бессемию самостоятельно. И когда увидишь мою мать, передай ей привет. Надеюсь, все то, что она тебе предложила, того стоило.

Софрония поворачивается и направляется к двери. Когда ее рука уже на ручке, Виоли подает голос.

– Жизнь моей матери, – мягко говорит она.

Софрония оглядывается через плечо.

– Что?

– Это то, что она мне предложила. Моя мать больна, врач сказал, что у нее вексис.

Софрония морщится. Вексис – это заболевание мозга, и по мере его развития больной теряет рассудок, и никто не знает, что вызывает эту болезнь. Прошлое становится настоящим, настоящее становится прошлым. Часто люди не знают, кто они такие, или не узнают лица своих ближайших друзей и родственников. Это почти всегда приводит к летальному исходу, и есть только одно лекарство.

– Мы не могли позволить себе звездную пыль, да и в любом случае нет гарантий, что она помогла бы, – объясняет Виоли. – Я подумала, что раз уж собираюсь ее украсть, то лучше достать самую сильную, какая только есть. Тогда я проникла в лабораторию Найджелуса во дворце. Меня сразу поймали, – горько смеется она. – Я заранее знала, что так и будет. Мне просто… было все равно. Я думала, что меня посадят в тюрьму, но представь, каково было мое потрясение, когда меня вместо этого привели к императрице.

– И она предложила вылечить твою мать в обмен на что? Слежку за мной? За моими сестрами тоже наблюдают?

– Нет, только за тобой, – отвечает Виоли, и ей явно становится стыдно, хотя это мало успокаивает гнев Софронии. – Ты была слабым звеном. Единственной, на кого она не могла положиться. Я должна была просто наблюдать за тобой, чтобы убедиться, что ты не сойдешь со своего пути.

– Но ты помогла мне в этом. Ты нашла для меня те счета.

– Потому что ты попросила, – возражает Виоли. – Что я должна была сделать, отказать тебе? Я думала, что когда твоя мать скажет тебе бросить это, ты…

– Но я этого не сделала.

Виоли выдыхает и резко опускается на кровать.

– Нет. Тогда твоя мать попросила меня сделать еще кое-что, прежде чем она вылечит мою мать. Найти печать, которая, по ее словам, была у тебя, написать записку почерком короля Леопольда и объявить войну Селларии. Это была такая мелочь, мне удалось закончить все за несколько минут.

– Как? – спрашивает Софрония. – Как тебе удалось подделать его подпись?

– Думаю, так же, как и тебе. Прежде, чем приехать сюда, я два года работала у твоей матери. Многие из уроков, которые получила ты, получила и я. Подделка, взлом замков, маскировка.

– И ты умеешь читать, – говорит Софрония, кивая в сторону книги.

Виоли печально ей улыбается.

– Никто не будет подозревать необразованную служанку. Ты была так занята, пытаясь спасти меня, что даже не подумала… – она замолкает, закусив губу. – Мне жаль. Я не хотела этого делать. У меня не было выбора.

Софрония крепче сжимает дверную ручку.

– У тебя был выбор, Виоли. Ты променяла жизнь своей матери на жизни миллионов темаринцев, которые не переживут эту войну, не переживут осаду моей матери. Они погибнут в бою, от голода или болезней. Ты спасла свою мать, но сколько матерей ты убила?

Виоли бледнеет, но продолжает твердо стоять на своем.

– Мне очень жаль, – повторяет она снова, и Софрония знает, что если бы могла, то она опять сделала бы это.

– Гвардейцы будут здесь через полчаса, чтобы проводить тебя, – Софрония открывает дверь, выходя из комнаты. – Если я когда-нибудь увижу тебя снова, прикажу арестовать.

С этими словами она захлопывает дверь.

«Осталась последняя надежда», – думает она, возвращается в свою комнату, садится за стол и начинает писать сестрам.

Дафна

Когда входит горничная с небольшой коробкой в руках, Дафна сидит на кровати и надевает свои атласные туфельки.

– От вашей сестры, – говорит она и, когда Дафна приподнимает бровь, быстро добавляет: – Принцессы Беатрис.

Дафна пытается казаться довольной, но она уже опаздывает на бал в честь помолвки, и ее сильнее всего волнует список имен Клионы. Чего бы ни хотела Беатрис – а Дафна знает свою сестру достаточно хорошо, чтобы быть уверенной, что она чего-то хочет, – у Дафны сейчас нет на это времени.

– Спасибо, – говорит она горничной, забирая у нее коробку. – Ты принесешь мою накидку? Сегодня вечером особенно холодно.

Когда горничная идет к шкафу, Дафна открывает коробку, находит письмо и небольшой флакон с чем-то вроде красного вина. Похоже, что коробку не вскрывали, но Дафну это не удивляет: система безопасности во Фриве намного слабее, чем в Бессемии. Она думает, что все дело в том, что это молодая монархия и они еще не научились видеть врагов за каждым углом. С одной стороны, это должно облегчить ей жизнь, но с другой – это привело к покушению.

Она отбрасывает эту мысль и открывает письмо.

Дорогая Дафна, я наткнулась на селларианское лекарство от мигрени и хотела передать его тебе. Я знаю, что у тебя бывают проблемы с давлением. Сам король пользуется этой смесью, хотя понятия не имею, что в ней содержится. Конечно, я не удивлюсь, если ты разгадаешь рецепт. С радостью пришлю тебе еще, если понадобится.

Твоя сестра, Беатрис

Дафна ищет знак, который указывал бы, как разгадать шифр, но ничего не обнаруживает. Она закатывает глаза. Видимо, Беатрис решила вообще не использовать его, все равно она никогда не была так одарена в этом, как Софрония и Дафна. Дафна снова перечитывает письмо, отметая ложь и пытаясь увидеть правду.

Во-первых, Дафна никогда в жизни не страдала мигренью, и, насколько ей известно, король Селларии тоже не страдает от них. Наверняка это упоминалось в шпионских отчетах.

«Не удивлюсь, если ты разгадаешь рецепт». Вот и все. Король пьет то, что налито в этот флакон, и Беатрис хочет узнать, что это. Она понимает, что в письме была пропущена пара логических шагов, но она прекрасно знает своих сестер. Иногда им не нужна логика. В Бессемии они часто разговаривали вообще без слов. Приятно осознавать, что, хоть они и далеко друг от друга, некоторые вещи не изменились. Но раздражение берет верх. У нее много и своих дел, а сейчас ей надо заняться работой Беатрис?

Она кладет флакон в ящик стола и бросает письмо в огонь. Ей нужно проникнуть в сердце мятежа, думает она, пока ее горничная накидывает ей на плечи горностаевую накидку. Беатрис придется разобраться во всем самой.

С тех пор, как Дафна прибыла во Фривийский дворец, он был тихим, как склеп. Но она не осознавала, насколько там было тихо, пока не ступила в банкетный зал, где проходит ее бал в честь помолвки. Большой зал забит членами двенадцати посетивших их высокогорных благородных семей, шести низинных благородных семей и каждого дворянина, проживающего во дворце, который соблюдал предписанный месячный траур.

Дафна слышала, что Фрив – дикое, неотесанное место, но она до конца не понимала, что это значит, до этого момента, когда ее не окутывают ошеломляющие запахи эля, жареного мяса и звуки бесчисленных разговоров. Все они громкие, а некоторые звучат с таким сильным акцентом, что она не может разобрать ни слова.

Большая комната забита телами, большинство из которых намного выше любого бессемианца, и все они в шерстяных и бархатных одеждах. Все мужчины выглядят отчаянно нуждающимися в стрижке, а женщины почти не носят драгоценностей. Дафна провела большую часть своей жизни, изучая фривские обычаи и праздники, но оказаться в их эпицентре – совсем другое дело. Она старается превратить свое выражение лица в вежливую улыбку и скрыть любой намек на отвращение, пока оглядывает комнату в поисках знакомого лица.

– О, Дафна! – доносится до нее голос. Она поворачивается и находит взглядом короля Варфоломея, стоящего недалеко от центра комнаты, с Байром и двумя мужчинами, которых она не узнает. Когда она подходит, король быстро их представляет:

– Лорд Ян Мейвс и лорд Вэнс Панлингтон.

Дафна делает реверанс каждому из мужчин по очереди. Она почти исключила лорда Мейвса из списка Клионы, но все же хорошо знать его в лицо, а лорд Панлингтон, должно быть, отец Клионы.

– Было очень любезно с вашей стороны послать леди Клиону сопровождать меня в моем путешествии в Фрив, – говорит она ему со своей самой очаровательной улыбкой. – Мы сразу же подружились.

Она внимательно наблюдает за выражением его лица. Госпожа Наттермор говорила о том, что он глава повстанцев, поэтому должен знать о том, что случилось в ателье, и о том, какие ей давали задания. Но в то же время Дафна задается вопросом, знает ли он что-нибудь о покушении на нее. Она поверила Клионе, когда та поклялась, что не причастна к нему, но, возможно, лорд Панлингтон просто не хотел втягивать свою дочь в такое отвратительное дело.

Но если лорд Панлингтон вообще что-нибудь о ней и знает, то не подает виду. Вместо этого он низко кланяется и целует ее руку.

– Я очень рад это слышать, Ваше Высочество.

Наконец, она поворачивается к Байру. За последнюю неделю, с тех самых пор, как они встретились на поле для стрельбы из лука, она его почти не видела. Он часто пропадал на встречах со своим отцом, пытаясь за несколько коротких дней восполнить весь недостаток королевского воспитания и наладить связи.

Байр выглядит довольно хорошо. Он одет в темно-синий бархат, который подходит ему больше, чем все остальное, что она на нем видела, и она задается вопросом, не первая ли это одежда, сшитая специально на него. Его волосы причесаны, но они все еще слишком длинные. Дафна обнаруживает, что рада этому. Ему идет.

– Принц Байр, – кланяется она.

Байр, в свою очередь, кланяется и бормочет что-то, похожее на ее имя. Она понимает, что он нервничает, и не может его в этом винить. Дафна привыкла к таким событиям и знает, как надо улыбаться, общаться и производить благоприятное впечатление. Байр же все время оставался где-то на окраине, наблюдая, но не участвуя. Вряд ли он сейчас особенно счастлив.

– Дети должны станцевать, Варфоломей, – говорит лорд Мейвс, хлопая короля по плечу.

Дафна думает, что если бы кто-нибудь посмел так прикоснуться к ее матери, он бы потерял руку, но Варфоломей только улыбается.

– Конечно, – он высоко поднимает кубок, и через несколько секунд все замолкают. Когда он заговаривает вновь, его голос громок достаточно, чтобы доноситься до самых дальних углов зала.

– Я не буду долго говорить и мешать вам есть, пить и веселиться, – говорит он, оглядывая комнату. Дафна тоже оглядывает ее, ища малейшие намеки на недовольство. И она видит немало, но Варфоломей не показывает, что замечает его.

– Это было трудное время для моей семьи и для нашей страны, но я надеюсь, что теперь все изменится для всех нас. Надеюсь, что вы присоединитесь ко мне, приветствуя принцессу Дафну во Фриве и моей семье, и присоединитесь ко мне в пожелании ей и моему сыну, принцу Байру, счастливого союза. За Дафну и Байра.

– За Дафну и Байра, – отзывается толпа, поднимая к ним свои кубки. Пока все взгляды прикованы к ней, она решает устроить им представление. Она вкладывает свою руку в ладонь Байра и одаривает его обожающей улыбкой. Мгновение он шокирован, но затем осторожно отвечает.

– Танец! – кричит Варфоломей, и квартет берет свои инструменты и начинает играть мелодию. Она узнает в ней каррандел и тихо стонет. Байр слышит это и смотрит на нее, приподняв брови.

– Я не очень хороша в этом танце, – признается она. Ее учили традиционным фривским танцам наряду с бессемианскими, но ее ноги так к ним и не приспособились. Она находила их грубыми и непоследовательными, лишенными мягкости и изящества тех, что танцуются в бессемианских бальных залах.

– Тогда, полагаю, тебе придется повторять за мной, – он поднимает их сцепленные руки, чтобы проводить ее к тому месту, где в центре комнаты образовалось небольшое пространство.

– Если ты наступишь мне на ногу, – говорит она ему с показной улыбкой, – будь уверен, я отомщу.

– Ничего другого я и не ожидал, – отвечает он. Байр переплетает свои пальцы с ее, а другую руку кладет ей на талию. Она кладет руку ему на плечо, чувствуя твердые мышцы под его бархатным пиджаком.

Байр шагает к Дафне, а она подходит к нему, и его подбородок сталкивается с ее лбом.

– Ой, – она убирает руку с его плеча, чтобы потереть голову.

– Сначала я шагаю вперед, а ты – назад, – объясняет он ей, сосредоточенно нахмурив брови.

– Почему у тебя такой острый подбородок? – хмуро спрашивает она. Раньше она никогда не замечала, насколько он острый, но теперь почти уверена, что у нее на лбу навсегда осталась вмятина.

– А у тебя голова твердая, как мрамор, – выпаливает он. – Все, следуй за мной.

Он говорит, что это легко, но на самом деле на каждые два шага, которые делает он, Дафна спотыкается о его ноги в лучшем случае один раз. В Бессемии ее считали хорошей танцовщицей, хотя и не такой грациозной, как Софрония, и не такой энергичной, как Беатрис, но фривские танцы – совсем другое дело.

Она спотыкается, запинается и каждые несколько секунд наступает на пальцы Байру, хотя он ни разу не выказывает недовольства. К счастью, как только они начинают танцевать, к ним присоединяются другие пары, поэтому вряд ли многие замечают ее неудачу. А через некоторое время она даже начинает получать удовольствие. Быстрый ритм музыки разливается у нее под кожей, шаги становятся более уверенными, а рука Байра якорем лежит на ее спине. Когда он отпускает ее талию, чтобы закружить, она не может сдержать дикий, безудержный вздох восторга, вырывающийся из груди.

К тому времени, как мелодия достигает своего пика, Дафна запыхалась и так широко улыбается, что ее щеки болят. Байр тоже улыбается, и это самая искренняя улыбка, какую она когда-либо у него видела. Она решает, что ей это нравится, – улыбка, на которую она не может не ответить. Хотя танец заканчивается, его рука все еще лежит на ее талии, твердая, уверенная и теплая сквозь ее бархатное платье.

– Ты танцуешь лучше, чем я думала, – говорит она ему, не пытаясь выйти из его объятий, даже когда пары вокруг них расходятся.

Когда чары музыки стихают, маска бесстрастности начинает возвращаться на место.

– Да, что ж, даже бастардам дают уроки, – отвечает он, убирая руки с ее талии.

Она делает шаг назад, и ее руки падают по бокам.

– Не надо искажать мои слова. Я пыталась сделать тебе комплимент.

– Ваше Высочество, – прерывает их чей-то голос. Дафна оборачивается и видит приближающегося молодого человека лет двадцати. Его темные волосы зачесаны назад и перевязаны кожаным шнурком, подчеркивая его острые как ножи черты лица. – Хотел поинтересоваться, могу ли я иметь честь танцевать с принцессой Дафной.

Пожимая плечами, Байр отрывает взгляд от Дафны.

– Тебе придется спросить об этом у нее, Хеймиш, – говорит он, прежде чем повернуться на каблуках и уйти.

«Хеймиш», – думает Дафна, улыбаясь мужчине и беря его под руку. Третье имя из списка Клионы. Она знает, что должна сосредоточиться на нем, но не может отвести глаз от Байра. Тот идет по залу, ссутулив плечи и готовый снова ускользнуть в тень. Но он больше не бастард, поэтому глаза собравшихся следят за каждым его движением. Дафна почти жалеет его.

– Значит, танец, принцесса? – спрашивает Хеймиш, снова привлекая внимание к себе. Она натягивает на себя яркую улыбку.

– Мне бы очень этого хотелось, – отвечает она, закусывая губу. – Но боюсь, что я подвернула лодыжку во время последнего танца. Уверена, что все в порядке, – успокаивает она, когда его глаза расширяются от беспокойства. – Но думаю, что будет лучше, если я присяду ненадолго, чтобы убедиться в этом.

– Конечно, – говорит он, предлагая ей руку. Дафна принимает ее и позволяет подвести ее к дальней стене, где расставлены стулья. Он помогает ей сесть, а затем поворачивается, чтобы уйти.

– Подождите! – зовет она. Когда он поворачивается к ней, она робко улыбается. – Вы не посидите со мной немного? Боюсь, что я здесь совсем никого не знаю.

– Меня вы тоже не знаете, – замечает он, но все же садится рядом с ней.

– Тогда нам придется это изменить, не так ли? Хеймиш, да?

Он кивает.

– Мой отец – лорд Талмадж.

Дафна улыбается еще ярче.

– О, я знаю его, по крайней мере, о его репутации, – она внимательно наблюдает за лицом Хеймиша. – О его победах в последней из Войн кланов ходят легенды, даже в Бессемии о нем пели баллады.

– Действительно? – спрашивает Хеймиш, глядя на нее, приподняв брови.

– О да. В Бессемии столетиями не было войн, люди всегда жаждали историй о доблестных героях, сражавшихся за свою страну.

Вот оно – насмешка, которую он не может сдержать, хотя ему удается поймать себя на этом и он закатывает глаза.

– Что такое? – спрашивает она, не стирая с лица широкую улыбку. – Вы не думаете, что он был героем?

– Я думаю, что война – более сложная вещь, чем вы можете себе представить по сказкам и балладам, – поясняет он, путешествуя глазами по бальному залу.

Она замечает снисходительную нотку в его голосе, но игнорирует ее. Он не ошибается – она не знает о войне столько же, сколько фривийцы.

– А вы? – спрашивает она его. – Судя по вашему возрасту, вы не застали последнюю Войну кланов.

Он улыбается, хотя его глаза все еще прикованы к толпе.

– Когда Варфоломея короновали, мне было два года. Хотя есть те, кто говорит, что война на самом деле так и не закончилась. Есть те, кто считает, что война – такая же часть Фрива, как земля, деревья и снег.

Дафна искоса на него смотрит с вопросом в глазах, но затем видит, что его блуждающий взгляд остановился, и она следует за ним туда, где стоят Клиона и Байр. Склонив голову, девушка бормочет что-то, что заставляет его улыбнуться. Не по-настоящему улыбнуться, как он это делал на поле для стрельбы из лука или даже мгновение назад, но это все же поднимает в глубине живота Дафны какое-то уродливое чувство. Она уверена, что Клиона использует их дружбу только ради своих целей, и ее не должно беспокоить то, что Клиона им манипулирует – видят звезды, Дафна делает то же самое, – но странная, чужая часть ее чувствует, что она должна защитить Байра. Никто не смог бы назвать его наивным, и она сомневается, что королевский бастард вообще может быть таким, но он еще не привык к тому, что все от него чего-то хотят.

– Клиона сказала, что они дружат с детства. И с Киллианом тоже, – говорит Дафна Хеймишу, пытаясь уйти от этой тревожной мысли. – Я рада, что они могут положиться друг на друга в своем горе.

Как только она произносит эти слова, то задается вопросом, насколько они верны. Байр любил своего брата, она это знает, но Клиона? Если она активно работала против королевской семьи, значит, работала и против Киллиана. И болезнь, которая его убила, ускользнула от всех обследовавших его врачей. Она не понаслышке знает, что фривийцы не стесняются покушений. Что, если в смерти Киллиана виноваты повстанцы? И что теперь будет с Байром? Может, она права, что хочет его защитить. В конце концов, их помолвка – единственное, что позволяет ее матери посягать на Фрив, а у Варфоломея, насколько ей известно, нет других незаконнорожденных сыновей.

– Он был хорошим человеком, принц Киллиан, – говорит Хеймиш, отвлекая ее от мыслей. Он пытается это скрыть, но она видит, как его глаза, словно притянутые какой-то невидимой силой, продолжают смотреть на Клиону.

– Да, думаю, это так, – соглашается Дафна и смолкает. Она тщательно подбирает следующие слова. – Байр тоже хороший человек. Ужасно, если и с ним что-нибудь случится.

Это привлекает его внимание. Он смотрит на нее и удивленно приподнимает брови.

– Ваша преданность принцу Байру трогательна, Ваше Высочество.

– Правда? – спрашивает Дафна, наклоняя голову. – Я думаю то же самое о вашей преданности Клионе.

Хеймиш застывает, и Дафна сомневается, что он вообще дышит. Единственное, что меняется, – это его шея, которая приобретает красный оттенок.

– Да ведь вы весь вечер не могли оторвать от нее глаз. А она, кажется, делает все возможное, чтобы не смотреть на вас. Кто из ваших родителей этого не одобряет? Держу пари, что это ее отец. Я слышала, он очень ее защищает, а также слышала о вашем верном отце, герое войны. Вот почему вы присоединились к восстанию? Чтобы доказать, что вы больше, чем просто сын своего отца?

Хеймиш молчит еще несколько секунд, но затем удивляет Дафну улыбкой.

– Я полагаю, что-то вроде этого. Как вы это поняли?

Она пожимает плечами.

– Вы недооценили меня и стали небрежны. На самом деле это было довольно просто. Почему Клиона внесла вас в мой список? Она должна знать о вашей преданности больше, чем кто-либо.

Хеймиш потирает затылок.

– Мы поспорили. Я проиграл.

– Значит, для вас это все игра, – говорит Дафна, закатывая глаза. – Хотите верьте, хотите нет, но у меня есть дела поинтереснее.

– Расслабьтесь, – фыркает он. – Это еще не игра. Считайте меня испытанием. Отличная работа. Два других имени настоящие.

– Что ж, я сомневаюсь, что вы сможете привлечь на свою сторону лорда Мейвса. Он даже ближе к королю, чем ваш отец, не говоря уже о том, что он зять королевы. Было бы глупо даже пытаться.

Хеймиш издает уклончивый звук из глубины горла, и Дафна заставляет себя не закатить глаза. Если он хочет попытаться обратить лорда Мэйвса, пускай.

– А Руфус Кэдрингал? – нажимает он.

Дафна отмечает, что Хеймиш не использует его титул. Лорд Кэдрингал только недавно получил его, но она задается вопросом, насколько они должны быть близки, чтобы он привык называть его просто по имени.

– Исходя из того, что я уже знаю, то думаю, что у него большой потенциал. Но я еще не встречалась с ним, поэтому сложно сказать наверняка, – говорит Дафна, оглядывая толпу. – Вы его видите?

– К сожалению, у них в дороге возникли проблемы, и они задержались. Я слышал, они послали гонца, чтобы сообщить, что прибудут к рассвету.

– Это прискорбно, – соглашается Дафна, но ее мысли заняты другим. На другом конце зала Байр что-то говорит Клионе и выскальзывает прямо через главный вход.

– Спасибо, что составили мне компанию, Хеймиш. Если вы не возражаете, мне нужно поговорить с моим женихом.

Она находит Байра прислонившимся к каменной стене у выхода из банкетного зала, острые черты его лица подсвечены мерцанием свечи на стене. Он выглядит более диким, чем когда-либо, но когда его глаза находят ее, в них появляется вспышка нежности – на такой короткий миг, что она сомневается, действительно ли она там была.

– Ты здесь прячешься? – спрашивает она его. – Горцы не кажутся такими уж неконтролируемыми, какими они могли бы быть.

Он качает головой, и на его губах мелькает улыбка.

– Мне просто нужна была минута. Что ты думаешь о Хеймише? – спрашивает он ее.

Дафна закатывает глаза, чтобы показать, каким тяжелым человеком она его сочла, и Байр усмехается.

– Достаточно честно.

– Кстати, он упомянул, что одна из семей, Кэдрингалы, задерживается. Я подумала, что завтра мы могли бы взять их на охоту, чтобы наверстать упущенное.

– Кэдрингалы? – спрашивает Байр, его глаза загораются. – Я не видел Руфуса с тех пор… с тех пор, как у нас у обоих были другие титулы.

– И за это время вы оба потеряли близких, – добавляет она.

Глядя в сторону, он кивает.

– Знаешь, в этом нет необходимости.

– В чем? – спрашивает Дафна.

– В попытках его очаровать, – говорит Байр, пожимая плечами. – Кэдрингалы были одними из первых семей, присягнувшими моему отцу в верности, а Руфус дружил и со мной, и с Киллианом. Когда он жил при дворе, мы учились вместе. Он никогда не относился ко мне иначе, чем к Киллиану. Если и есть кто-то, на чью верность я могу положиться, так это он.

Дафна обдумывает это, добавляя к той информации, которую она уже собрала о Руфусе Кэдрингале, а также к тому, что она собрала о Байре: несмотря на суровую внешность, он многого не понимает о своем новом положении. Если кто-то пытается убить ее, если кому-то уже удалось убить Киллиана, он вполне может оказаться следующей мишенью. Она прислоняется к стене напротив него.

– Сильный правитель знает, что нельзя полагаться на чью-либо преданность, Байр, – мягко говорит она. В конце концов, он не знает, что Клиона работает против его семьи. Он ничего не знает о самой Дафне. Его незнание ее мотивов – благо, но если он смотрит на лица окружающих его людей и не видит врагов, это вполне может его убить. Она уверена, что ее мать посчитает это виной Дафны.

Не говоря ни слова, он качает головой.

– Как ты это делаешь? – наконец спрашивает он.

Она хмурится.

– Что делаю?

Он пожимает плечами.

– Смотришь на людей и понимаешь, кого бы ты могла использовать, а кто может тебя предать. Вы с моим отцом оба говорите о людях в этой комнате так, словно ценность их жизни может быть записана цифрами на листе бумаги. Я всегда думал, что он корыстолюбив, но в тебе этого даже больше.

Дафна какое-то время наблюдает за ним, пытаясь придумать ответ. Куртизанки в Бессемии научили ее, что ключ к соблазнению – это понять, чего хочет мужчина, и стать такой. Но какой ее хочет видеть Байр? Извиняющейся за свой характер? Или же ему нравится ее сила? В этом проблема с Байром – она никогда не знает, чего он от нее хочет. Поэтому она решает хоть раз раскрыть ему правду.

– В отличие от тебя, даже в отличие от твоего отца, я с самого рождения была воспитана, чтобы носить корону, – медленно объясняет она. – Ты, наоборот, должен был оставаться на заднем плане, где-то с краю. Может быть, Киллиан и дал бы тебе какую-то должность в своем совете, даже титул, но у тебя никогда не было бы реальной власти. И то, что ты должен быстро понять с обретением реальной власти, – это то, что каждый в какой-то степени хочет ее у тебя отнять. О, они могут никогда не признаваться себе в этом и никогда не показывать это действием, но они все равно хотят того, что есть у тебя. Благодаря этому их легче понять и легче решить, как вести себя с ними, но в то же время это делает их более опасными. Каждый человек в этой комнате, Байр, нанес бы нам удар в спину, если бы думал, что это сойдет ему с рук.

Мгновение он думает над ее словами, а затем его пухлые губы вытягиваются в ухмылку.

– А они называют тебя очаровательной, – сухо говорит он.

– Ты не хочешь, чтобы я была очаровательной. Ты хочешь, чтобы я была честной, – он этого не отрицает. – И вот она правда – все хотят власти.

– Не все, – возражает он, прислонившись головой к камню. – Я не хочу. Я был абсолютно счастлив оставаться в тени Киллиана, абсолютно счастлив быть бастардом.

Дафна мгновение смотрит на него, и ее взгляд прослеживает линии его лица, напряжение в челюсти, раздувающиеся ноздри.

– Ты лжец, – говорит она, отталкиваясь от стены и подходя к нему.

– Прости? – не понимает он, его глаза встречаются с ее.

Она машет перед ним рукой.

– Вся эта грусть и печаль. Это не обида, это вина. Потому что ты не был счастлив в тени своего брата, потому что отчаянно хотел всего этого. А теперь у тебя есть все, что ты хотел, а твой брат мертв.

Потерявший дар речи Байр смотрит на нее с такой сильной ненавистью в глазах, что у нее перехватывает дыхание.

– Ты меня не знаешь.

– Нет, – соглашается она. – Думаю, по-настоящему тебя не знает никто.

Дафна делает паузу, и что-то внутри нее ломается. Она знает, что значит завидовать братьям и сестрам: всю свою жизнь она завидовала уверенности Беатрис и непринужденной доброте Софи. Но от одной мысли о том, что с ними может что-то случиться, у нее перехватывает дыхание.

– Ты не убивал его, – мягко говорит она. – Если бы одной зависти было достаточно, чтобы убить, в мире никого не осталось бы. Может быть, он был рожден для этого, может, он был бы лучшим принцем, но он мертв, а ты – нет. Ты можешь прятаться и жалеть себя или можешь сыграть эту роль так, чтобы он гордился. Выбор за тобой.

Долгое время он ничего не говорит, опустив глаза. Наконец, он снова смотрит на нее, и выражение его лица отражает чистую, обнаженную уязвимость, от которой что-то в ее груди трескается.

– Я не знаю как, – тихо признается он.

Дафна протягивает к нему руку и делает шаг вперед. Она говорит себе, что это часть ее плана – завоевать его доверие, соблазнить его. Это часть долгой игры. Но в глубине души она знает, что это не все.

– Ну, как ты уже заметил, я знаю. Так что завтра мы отправимся на охоту с лордом Кэдрингалом, и я помогу тебе вести себя как принц, которым ты и являешься.

Мгновение он смотрит на ее руку так, как будто она держит в ней нож, но в конце концов берет ее в свою. Она чувствует на своей ладони его грубые мозоли. Это не так неприятно, как должно быть.

Беатрис

Беатрис столько раз перечитывает письмо Софронии, что выучивает его наизусть, но слова все равно не приобретают смысла.

Я не смогла осуществить наш план. Знаю, мама из-за этого сочтет меня слабой, но я верю, что ты поймешь. Это было неправильно, и это не стоило таких жертв. Я не могла этого сделать. Но, похоже, мама слишком хорошо меня знает и поэтому лишила меня этого выбора. Уверена, что к этому времени вы уже получили известие об объявлении Леопольдом войны. Это подделка, но это не имеет значения. Я могу надеяться лишь на то, что ты освободишь лорда Савеля и отправишь его домой. Я не имею права просить тебя об этом, знаю, но думаю, что в глубине души ты тоже понимаешь, что это неправильно. Не думаю, что у кого-то из нас есть шанс противостоять маме. Не в одиночку. Но если мы будем работать вместе – если каким-то чудом Дафна будет заодно с нами, – я думаю, у нас есть шанс вырваться из маминой хватки. Освобождение лорда Савеля – это первый шаг, и я обещаю тебе, что буду рядом с тобой, невзирая на последствия.

Я люблю тебя, я доверяю тебе, и я скучаю по тебе.

Отчасти в этом нет ничего удивительного, их мать всегда называла Софронию мягкой, хотя Беатрис считает, что более подходящим было бы слово «чувствительная». В любом случае, это качество не служит бессемианской принцессе на пользу, и императрица сделала все возможное, чтобы укрепить Софронию. Но это не помогло.

Нет, что удивляет Беатрис, так это сила, заключенная в словах Софронии. Это не просто чувство вины или сомнения по поводу того, правильно ли они поступают, – этого Беатрис, возможно, и ожидала от своей сестры. Но действия? То, что Софрония действительно пошла против воли их матери? Это непостижимо для девушки, которую знала Беатрис.

Но, конечно, это восстание было напрасным, Софронии следовало этого ожидать. Всю их жизнь мать была на шаг впереди. Им всегда казалось, что она все видит и все знает. Но, с другой стороны, думает Беатрис, она всегда сопротивлялась и восставала.

«Я думаю, что в глубине души ты тоже понимаешь, что это неправильно». Эти слова остаются в голове Беатрис еще долгое время после того, как она сжигает письмо в камине и готовится ко сну. Она знает, что это неправильно? Да, ее мучает чувство вины за то, что она подставила лорда Савеля. Да, ее преследовали мысли о том, что он в тюрьме, о том, что его сожгут из-за нее. Но ведь это просто ужасающая необходимость, разве нет? Да, это способ спасти ее собственную жизнь, но также и способ спасти Селларию, спасти других людей вроде нее и дочери лорда Савеля, а также всех тех, кто был или будет казнен за действия против строгих законов страны. Беатрис может не соглашаться со своей матерью во многом, но она считает, что Селларии будет лучше при ее правлении. Разве это не стоит жизни одного человека?

Беатрис больше в этом не уверена.

– Ты выглядишь встревоженной, – замечает все еще разодетый к ужину Паскаль, входя в комнату. Он ужинал со своим дядей, отцом Жизеллы и Нико, а также с некоторыми другими членами королевского совета. Судя по выражению его лица, она сомневается, что все прошло хорошо.

– Ты тоже, – отмечает она. – Хотела бы я быть там с тобой.

– Поверь, я тоже, но они очень настаивали на том, чтобы поговорить со мной наедине. Они могли решить, что тебе удастся переманить некоторых из них на нашу сторону, – говорит он с кривой улыбкой.

– Наша сторона? – спрашивает Беатрис. – Мы приняли чью-то сторону?

– Я думаю, что с моим отцом что-то не так. И считаю, что война с Темарином – это последнее, что нам нужно. Перемирие принесло пользу обеим нашим странам, и крайне важно, чтобы оно соблюдалось. Они не согласны. В частности, мой дядя, похоже, полон решимости пойти на войну. Так что, я полагаю, теперь есть две стороны, – говорит Паскаль, опускаясь на кровать рядом с ней. – Я знаю своего отца, Трис. Знаю его настроение. Знаю его характер. Но это другое. Он болен. Я знаю это и, думаю, они тоже это знают, но не хотят этого признать.

– Конечно нет, – фыркает Беатрис. – Их власть зависит от его воли. Вот почему никто не говорит ему «нет».

Беатрис вдруг задается вопросом, не ее ли мать несет ответственность за ухудшение состояния короля. Безумный король вполне мог послужить бы ее целям. Было бы легче завоевать лояльность враждебной страны, если бы она освободила их от такого тирана. «Я думаю, в глубине души ты тоже знаешь, что это неправильно». Слова Софронии снова эхом отдаются в голове Беатрис.

– Ты хочешь быть королем? – спрашивает Беатрис. Хотя они одни в комнате, она все равно понижает голос.

Паскаль смотрит на нее, нахмурив брови.

– Что это еще за вопрос? – спрашивает он.

Беатрис вспоминает игру на пляже, как он сказал, что его слова о нежелании быть королем – блеф, и как Беатрис знала, что это правда.

– Я думаю, ты был бы хорошим королем, – мягко говорит Беатрис. – Может быть, не таким сильным, каким был твой отец в расцвете сил, но ты был бы справедливым, самым справедливым. Ты смог бы создать лучшую Селларию.

Паскаль хмурится еще больше.

– Мы не говорим об этом, – произносит он более твердо, чем необходимо.

Беатрис смотрит на него, на мальчика, за которого вышла замуж, зная, что в конце концов предаст его. На мужа, который совсем не такой, как она ожидала, не похожего на то, на что она надеялась, но каким-то образом – на друга, который ей нужен.

– Мы говорим об этом, – настаивает она, глядя ему в глаза. – Именно об этом мы и говорим. Твой отец нездоров. Он принимает плохие для Селларии решения. Единственный способ сделать так, чтобы все закончилось хорошо, – тебе занять трон. Итак, я спрашиваю тебя, ты этого хочешь?

Паскаль глубоко выдыхает и отворачивается от нее, но, когда его взгляд возвращается, она вспоминает, что во время их первой встречи ей показалось, будто он похож на испуганного щенка. Но теперь она думает, что у щенка выросли клыки.

– Я никогда не знал, так ли это. И все еще не знаю. Но я думаю, это то, что мне нужно сделать, точнее говоря, то, чего от меня ждут. А когда ты рядом со мной, перспективы кажутся менее пугающими.

Беатрис медленно кивает, ее план обретает форму. План безумный и, возможно, невыполнимый, но это единственный шанс помочь сестре. Звезды тебя побери, Софи. Все ты и твоя проклятая совесть. Она смотрит на юношу, жизнь которого безвозвратно связала со своей, и на ее губах появляется хрупкая улыбка.

– Что ж. Полагаю, нам придется устроить переворот.

Доверие – это не то, что дается Беатрис легко. Ее мать никогда его не поощряла, даже между ней и ее сестрами, хотя это было неизбежно. Но у нее, Дафны и Софронии никогда не было друзей. Каждый раз, когда они сближались с другими ровесниками, их мать делала то, что разрушало зародившуюся дружбу. Беатрис вспоминает, что, когда ей было восемь, она подружилась с дочерью графа, разделявшей ее любовь к моде и театру. Вскоре семья девочки переехала из дворца в свое загородное поместье, и Беатрис никогда больше о ней не слышала. Хотя в то время это казалось жестоким поворотом судьбы, теперь Беатрис ясно видит почерк своей матери. Это касается не только этого инцидента, но и многих других подобных событий.

Казалось, их мать всегда говорила: «Не доверяйте никому, кроме меня», – хотя на самом деле никогда и не произносила этих слов в точности. Тем не менее, урок был усвоен. У Беатрис и ее сестер нет друзей, нет людей, которым они доверяли бы, у них есть только они сами и их мать.

«Я люблю тебя, я доверяю тебе, и я скучаю по тебе», – написала Софрония в своем письме, и это те слова, которые Беатрис повторяет снова и снова в своей голове, пока они с Паскалем сидят в гостиной и ждут прибытия гостей. Она действительно доверяет Софронии, может быть, больше, чем кому-либо. Определенно больше, чем Дафне, которая, как совершенно уверена Беатрис, никогда не скажет плохого слова о своей матери, не говоря уже о том, чтобы действовать против нее. Насчет этого Софрония точно ошибается, Беатрис это знает. Но эту проблему можно оставить на другой день.

Глядя на дверь, она думает о том, что доверяет Паскалю, как и он ей. Отчасти это вынужденное доверие, потому что у них нет другого выбора, кроме как довериться друг другу, по крайней мере, на данный момент. Но это не совсем так. Она доверяет ему, потому что он Паскаль, и с того момента, как они соединились, их судьбы были решены.

А когда Жизелла и Николо входят в комнату, а за ними идет Эмброуз, Беатрис понимает, что им она тоже доверяет, отчасти потому, что у нее нет выбора, но также и потому, что они ее друзья. Может быть, в том, что касается Эмброуза, доверие скорее косвенное, так как ему доверяет Паскаль, но Жизелла и Николо доверяли ей достаточно, чтобы предупредить о склонностях короля, а Нико даже рискнул собственной безопасностью, чтобы защитить ее от него.

Когда все рассаживаются вокруг камина, Беатрис и Паскаль обмениваются взглядами. Они не обсуждали эту часть, но Беатрис знает, что ей придется взять бразды правления в свои руки. Она оглядывается на троих гостей и откашливается.

– Король Чезаре нестабилен. Мы все это знаем, не так ли?

Эмброуз выглядит неуверенно, в то время как Жизелла и Николо ведут бессловесный диалог, но никто не возражает. Через мгновение все трое кивают. Беатрис думает упомянуть, что, по ее мнению, кто-то отравил его вино, что это могло бы оказаться смертельным, если бы Николо и другие не разбавляли его, но она держит язык за зубами. Она ждет ответа от Дафны, чтобы сказать наверняка.

– Если его и дальше не сдерживать, он разрушит Селларию, – продолжает Беатрис. – Эта война с Темарином будет только началом.

– Это Темарин объявил нам войну, – мягко возражает Эмброуз. – Теперь ее вряд ли можно избежать.

Беатрис закусывает губу.

– Я получила известие от моей сестры Софронии. Объявление войны – подделка. У них с Леопольдом нет желания воевать с нами, как и у нас не должно быть желания воевать с ними. Мы семья во многих отношениях. Сохранение перемирия отвечает интересам как Темарина, так и Селларии. – Беатрис делает глубокий вдох и продолжает: – Как только лорда Савеля казнят, назад пути не будет, эту войну невозможно будет остановить.

«И моей матери ничего не помешает объявить обе разоренные страны своей собственностью», – добавляет она про себя. Потому что, если она поддерживает Софронию, то идет против матери. Беатрис не раз восставала против нее, но то были небольшие восстания, бессмысленные бунты, показное упрямство и ничего больше. Но в этот раз пути назад не будет. Беатрис это знает, но, как бы страшно ни было перечить императрице, отвернуться от Софронии просто невозможно. Она берет себя в руки и снова продолжает:

– Если король Чезаре желает перейти эту черту и навлечь на всех нас беду, мы должны его остановить.

Нико смотрит на каждого из них по очереди.

– Мы обсуждаем измену.

– Нико… – начинает Жизелла.

– Я не возражаю, – быстро поясняет он. – Просто хочу все прояснить. Мы обсуждаем измену. За это людей сжигают.

– В наши дни людей сжигают и за куда меньшее, – замечает Беатрис.

Николо осаждает ее взглядом.

– Это не смешно.

– Нет, не смешно, – соглашается она, не отводя от него взгляда. – Ты считаешь, это правильно? Сжигать людей за то, что они используют магию?

Она обнаруживает, что отчаянно хочет знать, что он ответит, не просто знать, будет ли он с ними, но знать, что он подумает, если узнает о ней правду. Посмотрит ли он на нее иначе? Будет ли он с удовольствием смотреть, как она горит? Она так не думает, но не может быть уверена.

– Даже если они ее не используют, – вставляет Паскаль. – Мы все знаем, что доказательства, представленные против большинства из них, неубедительны.

Беатрис отмахивается от его слов.

– Но помимо этого. Когда мы говорили об этом раньше, Джиджи и Нико, вы, казалось, считали это не столько богохульным, сколько скандальным. Паc, ты никогда не выражал такой ненависти, какую я слышала от других. Если лорд Савель виновен в том, в чем его обвинил король, как вы думаете, он должен за это умереть?

Мгновение никто из них ничего не говорит, но, к удивлению Беатрис, первым тихо говорит Эмброуз.

– Это слишком большая сила для одного человека. Но я прочитал много книг – скорее всего, даже слишком много, – и, надо признаться, многие из них здесь незаконны. Я читал истории об ужасных вещах, которые эмпиреи совершали с помощью этой силы, но также и о хороших вещах. Великих делах. Чудесах.

Он колеблется, оглядываясь на остальных с некоторым недоверием. Беатрис не может его винить. Слова, которые он говорит, могут его убить. Но он продолжает:

– Нет. Я думаю, что если лорд Савель обладает силой снимать с неба звезды и подчинять их своей воле, то, возможно, нам следует подумать о том, что это звезды решили благословить его. Если это так, не будет ли его убийство считаться богохульством?

Это многословный ответ, скорее даже спор с самим собой, и Беатрис не может сразу его осмыслить, но, насколько она понимает, Эмброуз не стал бы желать ей смерти, и этого для нее достаточно. Она смотрит на остальных.

– Я не уверена во всем этом, – говорит Жизелла, глядя на Беатрис. – Но я бы солгала, если бы сказала, что сама ни разу не загадывала звездам желания. Просто чтобы узнать, есть ли у меня дар. Ты тоже так делал, Нико, и не притворяйся, будто это не так.

Николо хмуро смотрит на сестру, а затем переводит взгляд на Беатрис.

– Она права. Я тоже так делал, – признает он. – Думаю, так делало большинство людей, и не только в Селларии. Это не то, за что человек должен гореть.

Отчасти Беатрис чувствует, что ее слова нашли поддержку, хотя и не в той степени, в которой она хотела. Но она решает, что этого достаточно. Она поворачивается к Паскалю, который встречает ее взгляд с удивительной твердостью.

– Я давно понял, что законы моего отца неправильные, и я часто думаю о дочери лорда Савеля. Она не заслуживала смерти за то, что сделала. Хотел бы я чем-то помочь ей тогда, но сейчас обязательно помогу ее отцу.

Николо переводит взгляд с Паскаля на Беатрис.

– Итак? – спрашивает он. – Что у тебя на уме?

Беатрис смотрит на Паскаля. Это та часть плана, которую он счел безумием, но он готов ей доверять. Она надеется, что и другие тоже.

– Мы собираемся вытащить лорда Савеля из тюрьмы и отправить его обратно в Темарин.

Дафна

Дафна сидит у камина в своей комнате с письмом от Софронии в руках. Она уже прочитала его, но не может заставить себя сделать это снова. «Мне нужна твоя помощь, Даф, – написала Софрония, рассказывая о том, как в Темарине все пошло не так, как Софрония все перевернула и пошла против плана императрицы. – Теперь ты видишь, как она была неправа, и как неправы были мы, когда выполняли ее приказы».

Дафне это кажется смехотворным, потому что ничего подобного она не видит. Она видит, что Фрив – дикая страна, нуждающаяся в более сильной руке, чем король Варфоломей. Она не может понять, почему Софрония не могла просто выполнить то, что ей приказали. Дафна выполнила свой долг. Ей приставили нож к горлу, но она все же украла печать короля Варфоломея и проникла в ряды мятежников, которые, она уверена, хотят ее смерти. Дафна сделала все, что ей было сказано. Софронии не удалось даже просто подделать письмо, чтобы повести короля, который якобы безумно влюблен в нее, на войну.

«А как же Байр», – шепчет голос в ее голове, хотя она быстро его успокаивает. А что Байр? Он не хочет править, он сам ей это сказал. В некотором смысле она окажет ему услугу.

«Я не могу полагаться на твоих сестер, – сказала императрица Дафне незадолго до их отъезда навстречу своей судьбе. – Софрония слаба, а Беатрис непостоянна. Ты, моя голубка, та, на кого я могу положиться, и единственная, кому я могу доверить трон после моего ухода».

Дафна думает послать письмо их матери, чтобы та могла разобраться со всем тем, что натворила Софрония, но колеблется. Похоже, что императрица уже взяла ситуацию в свои руки, и, как бы Дафна ни злилась, она не хочет, чтобы у Софронии было еще больше неприятностей с их матерью. Но ответить Софронии она тоже не может, и уж точно не может ей помочь. Бросая письмо в огонь, она чувствует лишь легкий укол вины, а затем зовет горничную, чтобы она помогла ей переодеться в костюм для верховой езды.

– Ты должен помнить, что не можешь ничего ему обещать, ни единой астры. Я знаю, что вы с лордом Кэдрингалом были друзьями, но все изменилось. Теперь вы оба несете ответственность не только за себя, но и за множество людей, – говорит Дафна Байру, пока они ждут, когда Кэдрингалы встретят их на границе дворцовых охотничьих угодий. Лорд Кэдрингал и пять его братьев и сестер прибыли за час до рассвета, и охота была назначена на вторую половину дня, чтобы они могли отдохнуть и восстановить силы после тяжелой поездки. Дафна изо всех сил пытается выбросить из головы Софронию и ее письмо, чтобы не отвлекаться на чувство вины. Ей приходит в голову, что совет, который она дает Байру, применим и к ней – она нежно любит свою сестру, но, если Софрония сошла с их пути, Дафна не может пойти следом. Ее мать нуждается в ней. Софрония одумается, говорит она себе. Она поймет свою ошибку, и их мать в конце концов ее простит.

Она выкидывает Софронию из своих мыслей и сосредотачивается на Байре, который хмуро на нее смотрит. Она так привыкла к этому выражению его лица, что оно даже начало ей нравиться. Последние несколько минут он ходит взад и вперед, заложив руки за спину.

– Ты не знаешь Руфуса. Он ничего у меня не попросит.

Дафна знает, что она должна чувствовать лишь раздражение, и она удивлена, что почувствовала укол ревности из-за того, что он, похоже, искренне в это верит. Может быть, он был прав насчет нее. Возможно, она и корыстолюбива, но только потому, что ей пришлось быть такой. Слова Софронии снова врываются в ее мысли: «Мне нужна твоя помощь, Даф». Но Дафна снова их отгоняет.

– Уверяю, что еще до окончания охоты от попросит тебя поговорить с отцом по поводу снижения налогов на его землях, – говорит она Байру.

Байр это обдумывает.

– Не вижу причин, почему бы нам не сделать этого. Я слышал рассказы о том, что прошедшая зима была более трудной, чем ожидалось. Многие горные кланы недовольны.

Дафна думает о том, что они не просто недовольны. Они уже замышляют переворот.

– Просто не давай обещаний, которые не сможешь сдержать, – просит она, и ее мысли снова возвращаются к сестре. Софрония обещала их матери, что будет ей верна, она обещала сделать так, как ей сказали. Теперь эти обещания нарушены, и хотя Дафна жалеет Софронию, она также и злится на нее. Неужели было так сложно просто следовать приказам?

– Дафна? – зовет Байр, странно глядя на нее.

Она качает головой, еще раз пытаясь выкинуть Софронию из головы, хотя чувствует, что она паутиной окутала ее разум.

– Извини, что ты сказал?

– С тобой все в порядке? – спрашивает он, хмурясь. – Ты словно не в духе.

– Я в порядке, – она натянуто улыбается. – Думаю, я плохо спала прошлой ночью.

Байр открывает рот, чтобы ответить, и она подозревает, что он зацепится за этот надуманный предлог, но его взгляд устремляется поверх ее головы. Выражение его лица меняется, и он машет рукой. Дафна поворачивается, чтобы проследить за его взглядом, и видит группу из шести человек, идущих к ним: все с одинаковыми ярко-рыжими волосами. Она насчитывает трех девочек и трех мальчиков, старший из которых, должно быть, Руфус. Дафна знает, что они с Байром одного возраста, но когда он подходит ближе, она понимает, что он почти на фут выше Байра, а ее и того больше.

– Руфус, – приветствует Байр, протягивая к нему руку, но Руфус игнорирует ее и вместо этого обнимает его.

– Рад тебя видеть, Байр, – отвечает он, когда они расходятся. У него такой сильный горный акцент, что Дафна едва может разобрать слова.

– Мне было так жаль услышать о Киллиане.

– Мне тоже было жаль слышать о твоем отце.

Руфус кивает в знак благодарности и поворачивается к Дафне.

– А ты, должно быть, очаровательная принцесса Дафна, о которой мы так много слышали за эти годы, – говорит он, берет протянутую ею руку и целует ее тыльную сторону, а затем отступает и выпрямляется. – Позволь представить моих сестер. Лиана, Делла, Зени. А это мои братья, Верн и Тедди, – продолжает он, кивая на каждого по очереди.

– Я Теодор, – настаивает младший, Тедди.

– Верно, – с ухмылкой соглашается Руфус. – Теодор. Вы помните Байра. Принца Байра. А это его будущая жена, принцесса Дафна.

Группа из братьев и сестер склоняет головы к ней и Байру.

– Ваши Высочества, – бормочут они.

Дафна улыбается в ответ.

– Итак. Давайте поохотимся?

Дафна ощущает в руках приятную тяжесть лука. В ту секунду, когда она выпускает свою первую стрелу, поражающую жирного фазана в середине полета, то чувствует, как на нее опускается странный покой. Все остальное может быть запутанным и беспорядочным, но сейчас она в своей стихии.

– Хороший выстрел, принцесса, – говорит Руфус, оценивающе улыбаясь через плечо.

– Просто Дафна, – отвечает она ему, опуская руку за спину, чтобы вытащить еще одну стрелу из колчана.

– Дафна, – повторяет Руфус, поворачиваясь к Байру. – Довольно хорошо стреляет, не так ли?

– В самом деле, – подтверждает Байр, пока его глаза осматривают лес вокруг в поисках каких-либо признаков движения. – Дафна смертельно опасна.

То, как он это говорит… Дафна не знает, считать это комплиментом или оскорблением. Она решает принять за первое.

– Ты часто охотишься, Руфус? – спрашивает она. – Я слышала, что на севере дичи еще больше.

Она до сих пор не до конца в нем разобралась и не понимает, симпатизирует ли он повстанцам. Его привязанность к Байру кажется искренней, но Дафна знает, что человек вполне может в один момент улыбаться, а в следующий ударить тебя ножом в спину.

– Наши олени вырастают почти в два раза больше, чем здесь. Хотя последние несколько месяцев их было мало.

– Тише, – говорит Делла, средняя сестра Руфуса. Она смотрит на них через плечо. – Ты спугнешь дичь.

– Делла у нас очень серьезная, – поясняет Руфус Дафне мрачным шепотом. Тем не менее его сестра слышит и снова бросает на него взгляд. – У тебя тоже есть сестры, не так ли? – спрашивает он Дафну.

– Да, две, – отвечает Дафна тихим голосом, ища в лесу хоть какой-то намек на движение. Упоминание о сестрах заставляет ее сердце сжаться, хотя она старается этого не показывать.

– Старше или младше? – спрашивает Руфус.

Она удивленно смотрит на него и понимает, что раньше никто никогда не задавал ей этот вопрос. Все всегда считали ее и сестер единым целым.

– Мы тройняшки. Хотя технически я средняя. Беатрис – самая старшая, Софрония – самая младшая, но разница всего в пару минут.

«Мне нужна твоя помощь, Даф». Голос эхом звучит в сознании Дафны, как бы она ни пыталась его заглушить.

– Должно быть, ты по ним скучаешь, – предполагает Руфус, не замечая, что она погружена в свои мысли. – Хотя признаю, что много раз хотел оказаться за несколько сотен миль от моих братьев и сестер.

Лиана – единственная из них, кто это услышал, пристально на него смотрит – Как тебе нравится быть новым лордом? – спрашивает Дафна, меняя тему. Ей кажется, если она не уведет разговор от темы сестер, то сойдет с ума. Ей нужно сосредоточиться на поставленной задаче и собрать информацию для Клионы. – Я уверена, что это тяжело – вдруг взять на себя такую ответственность.

Руфус морщится.

– Это роль, к которой меня готовили, но я никогда не думал, что это произойдет так скоро. – Он делает паузу. – И этот год выдался трудным даже до того, как умер мой отец. Урожай был скудным, и, как я уже говорил, популяция оленей и другой дичи, похоже, уменьшилась. Нашему народу приходится тяжело.

Дафна ловит взгляд Байра и еле заметно пожимает плечами, словно сказав «я же говорила».

– Мне жаль это слышать.

Руфус немного выжидает, чтобы увидеть, скажет ли она еще что-нибудь, предложит ли разговор, но когда он понимает, что она не скажет – ей нечего сказать, – он пожимает плечами.

– Фрив – упрямая страна, Дафна. Мы переживали и худшее, так что я уверен, что мы переживем и это.

Однако он не уверен. Дафна не сомневается, что, если отец Клионы обратится к нему, если он пообещает Руфусу то, что Байр и Дафна дать не в силах, Руфусу придется рассмотреть его предложение. Еще большее сокращение числа союзников у Варфоломея тоже будет способствовать достижению целей ее матери.

– Мы можем остановиться, чтобы попить воды? – перебивает их Зения, надув губы. Она самая младшая, ей всего десять. Она держит свой лук за тетиву, которая так сильно провисает, что Дафна съеживается. Она не выпустила за весь день ни одной стрелы и, кажется, вполне довольна этим.

– Мы еще не видели оленей, – говорит Верн. – Мы должны поймать хотя бы одного перед тем, как делать перерыв.

– Мы поймали бы и больше, если бы все остальные замолчали, – замечает Делла.

Из братьев и сестер Руфуса Делла нравится Дафне больше всех. Должно быть, потому что она тоже средняя сестра.

– Зения права, – вздыхает Байр. – Давайте возьмем перерыв на пять минут, а потом попробуем еще.

Делла хмурится, но опускает лук и втыкает острую стрелу обратно в колчан.

Лиана открывает сумку, которую несла с собой, вынимает несколько бурдюков с водой и протягивает их остальным. Передавая один из них Дафне, она на нее не смотрит.

– Скажи мне, Дафна, твои сестры доставляют тебе столько же боли, как и мои мне? – спрашивает Руфус, из-за чего Лиана бросает в него бурдюк и чуть не попадает ему по лицу.

– О, конечно, – отвечает Дафна, отвинчивая крышку. – Однажды Беатрис так разозлилась на меня, что вошла в мою комнату и выкинула весь мой гардероб на лужайку под окном. Когда я вернулась из ванной, это стало большим сюрпризом.

«А другая моя сестра, едва ей представился шанс, решила выкинуть в мусор полтора десятилетия тщательного планирования», – добавила она про себя.

Все смеются, даже угрюмая Лиана. Удовлетворенная, Дафна подносит бурдюк к губам и делает большой глоток. После часа ходьбы и езды верхом прохладная вода очень освежает. Она делает еще глоток, но прежде чем успевает закончить, слева от нее хрустит ветка, и она замирает с бурдюком на полпути к губам.

Там, посреди густого леса, стоит самый красивый олень, которого Дафна когда-либо видела. В Бессемии было много оленей, но они были изящными и скорее жилистыми, чем мясными. Этот олень вдвое больше тех существ, а из-за венчающих его голову рогов он возвышается еще выше. Это очень красивое создание, и он еще не видел их, почему-то не услышал их болтовню и продолжает пастись, низко склонив голову над клочком травы.

Дафна медленно опускает свой бурдюк, мягко ставит его на землю у своих ног, тянется за стрелой и натягивает тетиву.

– Что… – начинает Верн, глядя на нее недоумевающим взглядом, прежде чем Руфус прикрывает ему рот ладонью и кивает в сторону оленя. Остальные следят за его взглядом, но никто не двигается, чтобы достать стрелу.

Так что все достается Дафне.

Не сводя глаз с оленя, с его длинной шеи, она отводит стрелу назад. Мышцы ее руки напрягаются и сжимаются, но она заставляет себя сделать глубокий вдох, сосредотачиваясь на олене и ни на чем больше.

Затем она выпускает стрелу, и та с легким свистом вращается в воздухе.

Она промахивается на ярд, и стрела врезается в ствол дерева позади оленя. Услышав звук, животное выпрямляется, его глаза находят Дафну. Секунду он смотрит на нее, не двигаясь, а затем скрывается в лесу.

Делла и Руфус уже готовы броситься вслед за своими братьями и сестрами, но ноги Дафны прикованы к земле. Они внезапно становятся очень тяжелыми. Все ее тело кажется тяжелым. У нее кружится голова, и она роняет лук.

– Дафна? – спрашивает Байр. – С тобой все в порядке?

– Все хорошо, – слишком быстро отвечает она и качает головой, пытаясь прояснить мысли, но он лишь начинает смотреть на нее еще более странно. – Почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты не должна была упустить этого оленя, – говорит он перед тем, как сделать паузу. – И ты выглядишь так, словно вот-вот упадешь.

– Не говори глупостей, – отвечает она, хотя ей приходится проталкивать слова сквозь туман, окутывающий ее разум. Почему она так устала? Секунду назад все было нормально, но теперь все, чего она хочет, – это найти где-нибудь на земле мягкое местечко и прилечь хоть на мгновение.

«Я в порядке», – пытается она ему сказать, но слова не выходят из ее рта, а потом ее ноги вдруг подгибаются, а разум становится тихим и темным. Последнее, что она помнит, – это руки Байра, схватившие ее прежде, чем она падает на землю.

Дафна

Сознание ускользает сквозь пальцы Дафны, как дым, но время от времени она цепляется за него достаточно крепко, чтобы открыть глаза. Каждый раз, когда она это делает, то оказывается не одна. Байр сидит на стуле рядом с ее кроватью. Иногда он выпрямляется, сцепив руки на коленях и нахмурив брови. Иногда лежит, откинув голову назад и закрыв глаза, а его грудь поднимается и опускается в долгих, ровных вдохах. В такие моменты он словно незнакомец со спокойным, умиротворенным и открытым лицом. И ее затуманенный, лихорадочный разум задается вопросом, каково было бы прикоснуться к его щеке, запустить пальцы в его растрепанные волосы, прижаться губами к его губам.

Однажды она открывает глаза и видит, что он наблюдает за ней, его серебряные глаза смотрят прямо на нее.

– Почему ты здесь? – спрашивает она его. Ее голос звучит хрипло, и он быстро берет со стола рядом стакан с водой и протягивает ей. Она не пьет из него, а смотрит на его содержимое.

– Воду проверили, – говорит он, замечая ее настороженность. – Ты помнишь, что случилось?

Дафна хмурится и делает небольшой глоток воды, затем еще один. Она не полностью ему доверяет, но жажда берет верх над разумом. Через несколько секунд она осушает бокал и возвращает ему. Он тянет за веревку, висящую рядом. Вдали она слышит звон колокольчика.

– Смутно, – отвечает она. Ее голос по-прежнему звучит грубовато, но в горле скребет меньше. Она откидывается на подушку. – Вода в бурдюке, она была отравлена.

Эта мысль, словно заноза под ее кожей. Как разочаровалась бы ее мать, особенно после всех уроков по обнаружению и изготовлению собственных ядов, которые Дафна получила вместе с сестрами. Особенно если учесть, что Дафна всегда преуспевала в этих уроках. Она не может поверить, что ее отравили, и чувствует себя странно.

Он кивает.

– Мой отец допрашивает всех, пытаясь выяснить, кто виноват.

– Полагаю, что это те же люди, которые пробовали сделать это раньше, – говорит она.

Только когда он с тревогой смотрит на нее, она понимает, что говорила вслух. Она съеживается и садится чуть прямее.

– Что ты имеешь в виду? Раньше? Кто-то еще тебя отравил? – спрашивает он.

– Нет, – быстро отвечает она и делает паузу, ища правдоподобную ложь, но ничего не выходит. Ее разум заполнен туманом, свозь который не видно ничего, кроме того, что находится прямо перед ней. В данном случае это правда. – Но на прошлой неделе подпруга моего седла была порезана, и меня чуть не затоптали.

Байр глубоко вздыхает.

– Возможно, ты просто упала.

Она смотрит на него.

– Уверяю тебя, что нет. Ты можешь спросить Клиону, она была там.

О, звезды, что было в этом яде? Сыворотка правды? Она на мгновение закрывает глаза и снова открывает их.

– Не говори отцу. Это не такая большая проблема, как кажется. Оба раза они потерпели неудачу.

– И ты согласна позволить им попробовать в третий? – огрызается он.

Дафна открывает рот, затем снова закрывает его, проглатывая слова. Она знает, что он прав, но почему-то ей кажется, что из-за этих покушений неудачу потерпела именно она. Как будто она уязвима и поэтому слаба. Мысль о том, что кому-то об этом известно, наполняет ее стыдом.

– Если они попытаются снова, то потерпят неудачу в третий раз.

– Единственная причина, по которой они потерпели неудачу на этот раз, – это то, что ты случайно заметила этого оленя до того, как закончила пить воду. Врач сказал, что еще пара глотков, и мы с тобой сейчас бы не разговаривали.

Дафна внезапно чувствует тошноту. Любой ответ, который она могла бы дать, стирается осознанием того, как близко она была к смерти.

Дафна вспоминает девушку, которая передала ей воду. Старшая сестра Руфуса, Лиана. Она помнит, что девушка не смотрела на нее, и вспоминает слова матери. «Мужчины говорят, что яд – это женское оружие. Они говорят это как оскорбление, потому что считают за трусость, но яд скрыт, и потому чист. Гораздо легче контролировать действие яда, чем кончик клинка в пылу боя. Это легко сойдет с рук, и при правильном использовании его невозможно отследить. Яд – это оружие женщины, потому что это умное оружие».

– Лиана, – медленно говорит она. – Я заметила ее неприязнь.

Байр глубоко вздыхает.

– Зения призналась.

Зения. Дафна вспоминает самую юную девочку, ее волосы были заплетены в две косы, свешивающиеся по обе стороны от круглого веснушчатого лица. Ей не больше десяти лет.

– Мне показалось, ты сказал, что твой отец все еще ищет виновного, – говорит Дафна.

– Зения только выполняла приказы. Она не знала, как подействует яд. Все, что ей нужно было сделать, это вылить в воду жидкость из флакона, который ей дали. Кто-то предложил ей желание настолько сильное, что вернет ее отца из мертвых. Этого человека мы и пытаемся найти.

– Желание не может этого сделать.

– Нет, но она была в таком сильном отчаянии, что поверила в это, – он проводит рукой по волосам. У него уставшие глаза – сколько бы он ни спал, этого было недостаточно. – Ее будут держать в покоях их семьи, пока не решат, что с ней делать. Руфус, конечно, умолял о пощаде.

– Конечно, – говорит Дафна. Она пытается сесть, но боль рикошетом проходит по ее телу, и она опускается обратно.

– Осторожно, – предупреждает Байр, наклоняясь вперед. Он протягивает руку, как будто хочет прикоснуться к ней, но на секунду задумывается и позволяет своей руке снова повиснуть.

– Она просто ребенок, – игнорирует его Дафна. – Она не знала, что делала.

– Она пыталась тебя убить, – возражает Байр, и его глаза вспыхивают чем-то, что она не может назвать.

– Если бы кто-то сказал тебе, что они могут вернуть Киллиана, готова поспорить, ты бы сделал то же самое.

Он качает головой.

– Ты сама сказала – это невозможно.

– Но если бы ты думал, что это так, если бы имелся хотя бы малейший шанс, ты бы это сделал.

Он этого не отрицает.

– Не спускай с нее глаз. Допроси как можно более тщательно и выясни, кто ее к этому подтолкнул. И пусть брат накажет ее так, как посчитает нужным.

Байр, кажется, готов возразить, но в дверь стучат.

– Войдите, – говорит Байр, и входит слуга с кувшином воды на подносе. Он пытается налить его в бокал, который держит Байр, но тот останавливает его.

– Сначала выпей, – приказывает Байр.

Мужчина делает паузу, и его лицо бледнеет.

– Ваше Высочество…

– Необходимая мера предосторожности, – объясняет Байр с улыбкой, хотя с таким же успехом можно было бы натянуть колючую проволоку. – Ты же понимаешь. Я уверен, что бояться нечего.

Слуга сглатывает и делает глоток из кувшина. Удовлетворенный, Байр протягивает стакан Дафне и позволяет ему наполнить его, прежде чем поставить поднос на стол.

– Требуется ли… требуется ли что-то еще? – спрашивает слуга дрожащим голосом.

– Не сейчас, – произносит Байр, передавая бокал Дафне. – Спасибо.

Слуга убегает, закрывая за собой дверь, а Дафна делает глоток из бокала с охлажденной водой, наблюдая за Байром поверх его края.

– Почему ты здесь? – спрашивает она снова.

Он хмурится.

– Кто-то пытался тебя отравить, помнишь?

Она качает головой.

– Почему ты не допрашиваешь остальных?

– Этим занимается мой отец.

– Тем не менее, тебе лучше потратить время на то, чтобы помочь ему, а не играть со мной в няньку.

Он качает головой.

– Зения не сама приготовила этот яд, ее просто использовали. Это значит, что кто-то – может быть, много кто – все еще хочет твоей смерти. Я не собирался оставлять тебя на их милость даже до того, как узнал о первой попытке.

– У нас есть стража, – отмечает она.

– Не уверен, что могу им доверять.

Дафна вспоминает свою поездку в ателье и что Клиона говорила, будто трое из четырех гвардейцев, сопровождавших их, были на стороне мятежников. Байр прав в своих подозрениях.

– Как ты себя чувствуешь?

– Мне кажется, что моя голова расколота пополам. И мне очень холодно. Но при этом такое чувство, что все мое тело горит.

Байр наклоняется вперед, касаясь ее лба тыльной стороной ладони.

– Ты до сих пор горячая. Тебе стоит попытаться еще поспать.

Он берет со стола тряпку и проводит ею по ее лбу, щекам и шее. Она вся пропитывается ее потом. Байр так близко, что она может видеть усталость в его глазах и бледность его кожи.

– Сколько прошло времени? – спрашивает она.

– Один день.

Дафна удивленно моргает. Прошел целый день.

– Тебе тоже нужно поспать.

– Я в порядке. Не меня же отравили.

– Нет, – соглашается она. – Но ты почему-то два дня подряд сидишь тут и заботишься обо мне. Вряд ли, сидя на таком стуле, можно выспаться.

– Стул и правда маленький, – признает он. – Но я в порядке. Тебе нужно поспать.

Она выдерживает его взгляд и допивает второй стакан воды.

– Я не лягу спать, пока ты не ляжешь.

– Да ты шутишь, – поднимает он брови.

Она похлопывает по месту на большой кровати рядом с ней.

– Ты же не захочешь проверять, блефую я или нет. Давай, здесь полно места, и я не хочу завтра выслушивать твои жалобы на боль в спине.

– Это неприлично.

Она смеется, но получается очень тихо. Дафна уже чувствует, как ее разум снова затуманивается и как она погружается в сон.

– Не думала, что тебя это сильно волнует. Кроме того, мы помолвлены, и я не могу представить, что тебе будет трудно держать свои руки при себе. Я, должно быть, выгляжу ужасно.

– Это еще мягко сказано, – он тяжело вздыхает, встает со стула и ложится на кровать рядом с ней, но остается поверх одеяла. – Ты выглядишь так, словно находишься на волосок от смерти.

Дафна пытается оттолкнуть его, но ее рука такая тяжелая и слабая, что это не имеет никакого эффекта.

– Просто спи, – говорит он ей, перекатываясь на бок лицом к ней и прижимаясь щекой к подушке.

Ей следовало бы поспать – усталость готова одолеть ее в любую секунду, – но вместо этого она позволяет своему взгляду исследовать его лицо, обводя острые скулы и нависшие над ними веером длинные темные ресницы. Его подбородок покрыт щетиной. Через секунду он снова открывает глаза, встречаясь с ней взглядом с такой спокойной уверенностью, что она не может отвести взгляд.

– Знаешь, я рад, что ты не такая, – тихо говорит он.

– Какая?

– Не мертвая.

Она плотнее закутывается в одеяла, обнимая себя, чтобы защититься от холода.

– А ты? Я думала, это будет облегчением для тебя. Ты сам это сказал. Ты ведь обо всем этом не просил, не хотел нашей помолвки.

– И ты тоже, – напоминает он ей. – Ты не просила о помолвке с Киллианом и тем более о том, чтобы переехать во Фрив. У тебя не было выбора. Ты ни о чем таком не просила.

Ты ни о чем таком не просила.

Ей впервые пришло в голову, что она этого не хотела. Она никогда не протестовала, никогда не боролась с этим, но и не просила об этом. Ее мать решила ее судьбу до того, как она сделала первый вдох, и она была не против, но это разные вещи. У нее никогда не было выбора. В ее взбудораженный разум проникает мысль, поразительно правдивая: если бы у нее был выбор, она могла бы выбрать другой путь, жизнь без ядов и уловок, без взламывания замков и изучения шифров, жизнь без лжи.

Внезапно Дафне приходит в голову, что она устала от лжи и притворства. Она хочет прикоснуться к Байру, поэтому так и поступает: кладет руку ему на щеку и чувствует шероховатую щетину под своей ладонью.

– Дафна, – произносит он шепотом ее имя. Сначала она думает, что это предостережение, но он не отстраняется.

– Я уверена, что мне бы понравился Киллиан, – говорит она ему, не успевая подумать. Слова срываются с ее губ прежде, чем она успевает их остановить. – Но не думаю, что он смотрел бы на меня так, как ты.

– А как я на тебя смотрю? – спрашивает он. Похоже, он не знает, действительно ли ему нужен ответ.

Дафна улыбается, хотя сейчас даже это дается с трудом.

– Как будто я вспышка молнии, – отвечает она, проводя пальцами по линии его подбородка. – И ты не можешь решить, убью ли я тебя или верну к жизни.

Он ничего не говорит, но она чувствует, как его горло дрожит под ее прикосновением, когда он сглатывает.

– Дафна, – повторяет он снова, и на этот раз невозможно ошибиться. Вздох в его голосе, смысл, скрывающийся прямо под поверхностью.

– Я почти уверена, что тоже смотрю на тебя так, – тихо произносит она.

Он закрывает глаза, а затем снова их открывает.

– Ты нездорова. Тебе нужно поспать. Ты обещала, что поспишь.

Дафна кивает, крепче обнимая себя.

– Мне просто так холодно, Байр. Почему так холодно?

– Это не так. Здесь душно. Это яд покидает тебя, вызывая лихорадку.

Она смутно понимает, что это имеет смысл, но дрожь от этого не утихает. Дафна глубже зарывается под одеяло.

– Так, – вздыхает Байр. – Перевернись на другую сторону.

Когда она это делает, он обнимает ее, прижимая к своей груди.

– Лучше? – спрашивает он.

На самом деле это не так, но ей нравится, как он ее обнимает. Может, это и не спасает от холода, но она ощущает себя в безопасности. Она чувствует его дыхание, ровное и глубокое, чувствует ритм его сердцебиения, и это успокаивает ее.

– Намного, – отвечает она, закрывая глаза.

Их окутывает тишина, и ее начинает клонить в сон.

– Почему ты здесь? – слышит она свой собственный голос, хотя и не помнит, как решила задать этот вопрос. Слова сами соскальзывают с ее губ, пока она зевает.

Байр не отвечает, и она думает, что он уже спит. Но прежде, чем успевает присоединиться к нему, она чувствует движение его груди. Он говорит, и его голос мягко звучит у нее над ухом:

– Я здесь, потому что так хочу. Потому что ты молния – устрашающая, красивая, опасная и яркая одновременно. И я бы не хотел, чтобы ты была кем-то другим.

Софрония

Бал – это последнее место, где Софрония хотела бы оказаться сегодня вечером. Толпа вокруг нее легкомысленна и шумна, потягивает напитки и ведет светскую беседу, обсуждая предстоящую войну с Селларией, словно это лакомый кусочек последних сплетен, а не разрушительная ошибка для всей страны. Если еще хоть один гость подойдет к Софронии, чтобы с этим поздравить, она не уверена, что сможет удержаться от удара. Но она понимает, как важно создать видимость: если они окажутся втянуты в войну с Селларией, это, несмотря ни на что, должно выглядеть так, как будто это был их выбор. Никто не должен знать о подделке Виоли или о том, что Леопольд пытался все отменить. Поэтому она продолжает уверенно улыбаться, когда ей хочется кричать.

Леопольд передает ей хрустальный бокал с шампанским.

– Я не получил вестей от Паскаля, – говорит он тихим голосом. – Ты что-нибудь слышала от своей сестры?

Софрония качает головой. После того, как отправила закодированные письма Беатрис и Дафне, она предложила Леопольду написать и Паскалю. С тех пор прошло всего несколько дней, но Софрония просматривает почту с растущим чувством отчаяния.

– Завтра мы отправим наши первые войска, – сообщает Леопольд. – Кажется, нам не отвертеться, и я хотел бы, чтобы война закончилась как можно скорее. Если мы устроим им засаду на их же земле, у нас будет на это больше шансов.

Софрония кивает, хотя ее мысли находятся где-то в другом месте. Ее глаза следят за Евгенией, пока та пересекает бальный зал в великолепном золотом платье. Она непринужденно улыбается, сияет и выглядит более счастливой, чем Софрония когда-либо видела. А почему бы и нет? Она ведь считает, что подобралась на шаг ближе к тому, чтобы получить именно то, над чем так долго работала, – Темарин под властью Селларии. Однако Софрония не сомневается, что у ее матери есть план на этот счет, и осознание того, что счастье Евгении будет недолгим, доставляет ей небольшую радость.

– Прости, я на минутку, – извиняется она, прежде чем последовать за Евгенией.

Она догоняет вдовствующую королеву на другой стороне бального зала, сцепляет их руки и идет рядом с ней.

– Я знаю, что ты сделала.

Евгения закатывает глаза.

– Прошу тебя, моя дорогая, это же вечеринка. Я хочу как следует ей насладиться.

– Тогда почему бы тебе не выпить бокал игристого вина? Скажи, оно было куплено у Козеллы? – спрашивает Софрония.

Евгения на мгновение напрягается, но затем смеется.

– Ты действительно параноик. Нет, как и просил Леопольд, все покупки дворца осуществляются в Темарине. В том числе и игристое вино. Могу я предложить тебе бокал? – спрашивает она, беря его с подноса у проходящего мимо слуги и передавая его Софронии. – Тебе действительно нужно расслабиться.

Софрония так крепко сжимает бокал, что опасается, не разобьется ли он.

– Я знаю, что ты сговорилась со своим братом, – она едва сдерживает крик. Евгения прищуривает глаза и уводит Софронию от толпы, выводя ее на уединенный балкон.

– Не понимаю, о чем ты говоришь, – отрицает Евгения, но это самая наглая ложь, которую Софрония когда-либо слышала.

– Я знаю, что ты намеренно обанкротила Темарин, истощила нашу военную казну, чтобы, когда начнется эта война, Селлария смогла бы с легкостью победить нас. У меня есть письмо, которое написал тебе твой брат, и, если ты сейчас же не покинешь дворец, я покажу его Леопольду.

Это блеф, но Евгения этого не знает. Без письма Софрония не сможет доказать измену Евгении – доказательств недостаточно, чтобы Леопольд поверил ей больше, чем своей матери, и при этом не узнал об ее собственной лжи. Но Софрония хочет, чтобы она ушла.

Евгения долго смотрит на Софронию, но Софрония твердо выдерживает ее взгляд.

– Забавно, – наконец произносит Евгения, и ее улыбка становится хитрой. – Потому что твоя мать сказала мне, что письмо ты отослала ей.

Земля уходит у Софронии из-под ног. Что сказала ее мать? «Оставь ее мне». Прежде чем она успевает понять, что на самом деле значили эти слова, Евгения продолжает:

– Она объяснила, что у нас с ней схожие цели. Но она не понимала, почему я так много работаю, чтобы служить другому королю, когда могу служить самой себе. Итак, мы… изменили наши планы. Должна сказать, ее план мне нравится больше.

Через открытую балконную дверь Софрония слышит, как об пол разбивается бокал вина, но кажется, что звук идет из далекого мира.

– Что, ввергнуть нас в войну? План тот же, – говорит Софрония, но что-то не так. Она чувствует это внизу живота.

– Ой, не будет никакой войны, – смеется Евгения. – Ты выглядишь ужасно уставшей, Софи. Выпей.

Это все очень странно, но вдруг Евгения обхватывает руку Софронии, в которой она держит бокал с вином, и прижимает его к ее губам. В этот момент еще один бокал падает на пол внутри зала, и на этот раз это сопровождается недвусмысленным криком. Софрония изо всех сил пытается отодвинуться от Евгении и бокала, но та прижимает ее спиной к перилам балкона.

– Оно отравлено, – понимает Софрония, вырываясь.

Она слышит, как вдалеке Леопольд зовет ее по имени, но Евгения вывела их вне поля зрения бального зала. Тем не менее она рада – если он ее зовет, значит, с ним все в порядке.

– Твоя мама сказала, что ты умна, – сквозь стиснутые зубы говорит Евгения. – Ансель был так расстроен из-за Леопольда, что его было легко убедить в том, что аристократия представляет собой угрозу, которую необходимо устранить. И ему было легко убедить в этом множество других простолюдинов.

Софронии удается толкнуть руку Евгении с такой силой, что бокал отлетает и разбивается о каменный пол, но она успевает сделать всего два шага перед тем, как Евгения вытаскивает из объемного рукава своего платья маленький пистолет и направляет его на Софронию.

Но на этот раз Софрония готова. Она делает выпад до того, как Евгения успевает точно прицелиться, и хватает руку, держащую пистолет, отводя ее назад под таким углом, что у Евгении не остается другого выбора, кроме как уронить оружие и издать полный боли крик. Софрония хватает пистолет с пола и в мгновение ока прижимает его к виску Евгении.

– Я бы убила тебя прямо здесь и сейчас, если бы не думала, что оказываю этим одолжение матери.

Вместо этого она меняет захват, с силой опускает приклад пистолета Евгении на голову, и та без сознания падает на пол.

Оставив Евгению позади, Софрония снова направляется к дверям, но, подойдя ближе, видит, что бальный зал уже заполнен большой группой крестьян-мятежников, о которых говорила Евгения. Некоторые из них были одеты в ливреи слуг. Они проверяют пульс у лежащих на полу дворян. Когда герцог Эллори собирается сесть, человек, стоящий над ним, вынимает из куртки пистолет и стреляет ему в грудь. Звук выстрела сопровождается эхом. Она не видит Леопольда, но на полу так много тел, что это не приносит ей особого утешения.

Софрония отшатывается от двери, оглядывая балкон в поисках другого выхода. Она на третьем этаже – можно спуститься по стене. Она уже собирается перескочить через перила, когда слышит, как из темного угла в нескольких футах от двери кто-то шепчет ее имя.

– Софи, подойди сюда, – шепчет голос немного громче.

Софрония на цыпочках подходит ближе, но прежде, чем успевает увидеть, кто это, рука хватает ее за запястье и тянет в темный коридор, о существовании которого она не подозревала. И только когда дверь снова закрывается и ее глаза привыкают к темноте, она видит Виоли.

– Где мы? – шепчет Софрония.

– В служебном коридоре, – так же шепотом отвечает Виоли, уводя ее вдаль. У Софронии нет причин доверять ей, но, поскольку сейчас других вариантов нет, она идет следом.

Пока они в тишине пробираются по коридору, в голове у Софронии проносится миллион вопросов, но только один доходит до ее губ.

– Как ты вернулась? – спрашивает она. – Я же сказала, что тебя арестуют.

Виоли оглядывается на нее и пожимает плечами.

– Если нам удастся пережить это, ты можешь выполнить свою угрозу. Но, отвечая на твой вопрос: королева Евгения привела меня к себе перед тем, как я покинула дворец. Очевидно, твоя мать рассказала ей обо мне и передала последнее задание – насчет мятежников и контрабанды вина.

Софрония останавливается.

– Ты отравила вино? – спрашивает она.

Виоли снова смотрит на нее.

– Оно уже был отравлено, но я этого не знала. Сначала я не знала, что они запланировали: твоя мать не любит, когда ее расспрашивают.

Софронии это известно, но все же.

– Ты не думала, что есть причина, по которой вино нужно ввозить контрабандой? Наверняка ты подозревала, что с ним что-то не так.

Виоли морщится, но не отрицает этого.

– Я специально не думала об этом. Но, как только поняла, что это все смертельно, что план состоял в том, чтобы убить всю знать во дворце, я пошла искать тебя. Чтобы спасти.

Если она ждет за это благодарности, Софрония не может ей ее дать.

– Где Леопольд? – спрашивает она вместо этого. – И как насчет его братьев?

– Евгения приказала вывести принцев из дворца сегодня днем, не знаю куда, но думаю, она сделала это, чтобы обеспечить их безопасность.

Когда она не продолжает, Софрония нажимает:

– А Лео?

– Лишь его бокал не был отравлен, – признается Виоли через мгновение. – Когда тела начали падать, Ансель приказал вернуть его в ваши покои и поместить там под усиленную охрану.

Мгновенное облегчение Софронии быстро затмевается страхом.

– Почему? – спрашивает она, хотя подозревает, что уже знает ответ.

– Его смерть должна быть публичной. Это запланировано на послезавтра на закате. Повстанцы хотели убедиться, что есть время пустить слух. Им нужна публика.

Софрония мгновение смотрит на нее, и ее охватывает шок.

– Нет, – наконец произносит она.

– Софи…

– Нет. Этого не случится. Я не позволю, мы не позволим, – Софрония качает головой.

– Этого не остановить. Он находится под усиленной охраной. Мне повезло, что я тебя нашла. Нет, нам нужно выбраться из дворца, из этого города, из этой покинутой звездами страны…

– Нет, – снова повторяет Софрония, качая головой. – Нет, должен быть способ.

Она начинает быстро думать – у нее есть пистолет Евгении, Виоли с ее знанием служебных туннелей дворца, а на запястье у нее висит желание.

Ее пальцы тянутся к браслету, который подарила ей мать. «Если решите их использовать, делайте это с умом». Ее мать явно имела в виду не этот случай, но вот она нуждается в чуде.

Вокруг этого желания формируется план – да, безумный план, для которого ей и нужна Виоли. Она протягивает руку и крепко сжимает ладонь девушки.

– Я рада, что ты спасла меня, Виоли, но мы не в расчете. Это даже близко не искупает твоего предательства.

Виоли смотрит на Софронию так, будто та ударила ее, но через секунду кивает:

– Я знаю это.

Софрония готовится выслушать новые оправдания, но та молчит.

– Помоги мне спасти Леопольда, – просит ее Софрония. – Если ты поможешь мне спасти его, я все прощу.

Виоли долго смотрит на Софронию, и девушка беспокоится, что она просит слишком многого, но, наконец, Виоли кивает.

– Что мне надо сделать?

Час спустя Виоли ведет Софронию по пустынному коридору дворца, ее руки связаны за спиной вырванной из платья полоской ткани, а к виску прижат пистолет. Они останавливаются перед залом, ведущим в королевское крыло, где на страже стоят двое мужчин. Крестьяне, как догадывается Софрония, судя по их одежде и простому оружию. Один держит ржавый топор, а другой – винтовку.

– Это еще кто? – спрашивает мужчина с винтовкой, переводя взгляд с Виоли на Софронию.

– Это королева Софрония, – говорит Виоли. – Я обнаружила, что она пытается выскользнуть из дворца. Очевидно, она не пила вина, но я подумала, что Ансель захочет, чтобы ее казнили вместе с королем.

Двое мужчин смотрят друг на друга, пожимают плечами и пропускают их.

– Это ужасная идея, – шепчет Виоли, когда они направляются к комнатам, которые делят Софрония и Леопольд. Софрония пытается игнорировать ее, хотя опасается, что та права. «Я не могу позволить Леопольду умереть за мои ошибки», – думает она, отбрасывая сомнения.

У входа в их покои стоит такая же охрана, но, когда Виоли повторяет то же, что и в первый раз, один из мужчин проскальзывает внутрь. Из комнаты доносится короткий приглушенный разговор, и стражник возвращается вместе с Анселем. Когда тот видит Софронию, его глаза загораются.

– Ах, Ваше Величество, мы волновались, что потеряли вас, – говорит он, как будто они встретились за чашечкой чая. Софрония натянуто ему улыбается, но не пытается ответить. Ансель поворачивается к Виоли: – Молодец, Виоли. Лучше казнить двух членов королевской семьи, чем одного.

С этими словами он берет Софронию за плечо и толкает ее в комнату.

Софрония

Софрония попадает в гостиную, где сегодня утром они с Леопольдом пили кофе. Над ними нависало облако надвигающейся войны, и они с нетерпением ждали, когда принесут почту, надеясь получить известие от Беатрис, Паскаля или Дафны. Она все на свете отдала бы, чтобы вернуться в это утро.

Леопольд сидит на диване со связанными за спиной руками, но быстрый осмотр показывает, что он невредим: он все еще в той одежде, в которой был на балу, и на нем ни пятнышка. Ее наполняет облегчение, и, когда он смотрит на нее, в его взгляде отражается то же самое, хотя его облегчение быстро сменяется страхом.

Дверь за ней закрывается, и она слышит глухой шепот голосов Виоли и Анселя с другой стороны.

– Софи, слава звездам, с тобой все в порядке, – говорит Леопольд, когда она пересекает комнату и садится рядом с ним. Со связанными за спиной руками он все делает неловко. Виоли завязала узлы так, чтобы она могла легко освободиться, но пока еще не время. – Я волновался, что ты выпила вино.

– Нет, – отвечает Софрония. У них мало времени, а ей так много нужно ему рассказать. – Хотя твоя мать пыталась влить его мне в рот.

Леопольд выглядит сбитым с толку.

– Что-что сделала моя мать?

К ее губам поднимается желание солгать. Это такая естественная привычка, и она знает, что могла бы сочинить для него историю, которая переложила бы всю вину на Евгению, а свои руки она сохранила бы в чистоте. Но сейчас ему нужна правда, а Софрония так устала от лжи.

– Твоя мать сговорилась с королем Чезаре, они хотели обанкротить Темарин и истощить его военную казну, чтобы Селлария могла легко его завоевать. Она работает против Темарина с тех пор, как ты взошел на трон, а может быть, и дольше.

– Нет, – хмурится Леопольд. – Нет, она бы этого не сделала.

– Она хотела и сделала, – говорит Софрония, прежде чем перевести дух. – Я знаю, потому что должна была сделать нечто подобное.

Выражение лица Леопольда становится еще более растерянным, хотя теперь он выглядит еще более настороженным.

– Ты… что? – спрашивает он.

Софрония закусывает губу.

– Это длинная история, Лео, и, когда ты услышишь ее до конца, я перестану тебе нравиться, но мне нужно, чтобы ты послушал.

Софрония отчаянно желает, чтобы у нее были свободны руки, хотя бы для того, чтобы она могла их теребить. Вместо этого она оглядывает комнату, рассматривая старинные картины на стенах, стол для завтрака с его выглаженной белой скатертью, потрескивающий огонь в камине – она смотрит куда угодно, только не на Леопольда, но в конце концов переводит взгляд на него и глубоко вздыхает.

– Моей матери никогда не суждено было стать императрицей, – начинает она. – Наверняка ты слышал о ней достаточно и уже знаешь это. Она пробилась на трон, а потом решила, что этого недостаточно, что Бессемии недостаточно. Поэтому, когда она родила Беатрис, Дафну и меня, когда умер мой отец, она разработала план восстановления Бессемийской Империи. Вот поэтому мы и были обручены. Это касается и нас с тобой, и моих сестер. Она начала строить заговоры и планировать захват всего континента, используя нас в качестве своих пешек, посланных в Темарин, Селларию и Фрив, чтобы уничтожить их.

Леопольд выпрямляется.

– Она послала тебя сюда… убить меня?

– Нет, – быстро отвечает Софрония. – Нет, конечно нет. Это было бы слишком просто. Ее вина была бы очевидна, а ей не нужны беспорядки, – она делает паузу, глубоко вздыхая. – Нет, она послала меня сюда, чтобы разрушить вашу страну, чтобы побудить тебя вступить в войну с Селларией, которая ослабит обе стороны, и она могла завоевать их сама.

Леопольд качает головой.

– Но для этого ты мне не нужна, – отмечает он. – Я сам достаточно хорошо справлялся с ослаблением Темарина. – Он делает паузу. – Подожди, ты же убеждала меня не воевать.

Софрония смеется.

– Моя мать любит говорить, что звезды сыграли с ней злую шутку, подарив меня, – говорит она ему через мгновение. – Дафна при желании может быть холодной, как лед, Беатрис может быть безжалостной, а про меня мать всегда говорила, что я слишком мягкая. Теперь я думаю, что она всегда знала, что я ее подведу, что приеду сюда и влюблюсь в Темарин, влюблюсь в тебя. Вот почему она послала Виоли.

– Твою горничную, – говорит Леопольд, выглядя более сбитым с толку, чем когда-либо.

– Моя мать… она умеет манипулировать людьми. Она чувствует слабости, точно знает, как их использовать. Она достаточно часто делала это со мной и, очевидно, сделала то же самое с Виоли. – Она делает паузу. – Это Виоли послала объявление войны Селларии, – добавляет она. – Она подделала твой почерк и запечатала письмо украденной королевской печатью.

– Откуда ты знаешь? – спрашивает он ее.

Софрония пристально смотрит на него.

– Потому что все это было запланировано, Лео. Дафна украла королевскую печать у короля Варфоломея и отправила ее мне, потому что я лучше всех умею подделывать почерк и должна была написать письмо якобы от него, предлагая поддержать тебя в военном походе против Селларии и вынуждая Фрива вступить в войну.

Леопольд качает головой.

– Потому что Фрив никогда не будет участвовать в спорах других стран по своей воле.

– Совершенно верно, – подтверждает Софрония. – Тем временем Беатрис подобралась к послу достаточно близко, чтобы обвинить его в колдовстве, и я могла подтолкнуть тебя к войне, которую Темарин не выдержит. Через несколько месяцев все три страны будут настолько разорены, что моя мать сможет подмести их и собирать осколки без особого сопротивления.

– И что тогда? – спрашивает Леопольд.

Софрония хмурится.

– Потом мы с сестрами уедем домой, в Бессемию.

– И я? – спрашивает он. – А Паскаль? А этот принц-бастард из Фрива?

Софрония снова заставляет себя взглянуть на него.

– Она бы не стала оставлять незавершенные дела, – тихо признается она. – Мать сослала бы тебя в какую-нибудь далекую страну, по крайней мере, так она мне сказала. Хотя я не уверена, что действительно в это верила. Моя мать ничего не делает наполовину.

– Значит, она убила бы меня. И ты бы ей позволила.

– Не знаю, – признается Софрония. – Если бы мы дошли до этого момента, я не знаю, смогла бы ее остановить, не знаю, попыталась бы или нет. Как я уже сказала, моя мать умеет манипулировать.

– Но до этого не дошло. Потому что ты передумала.

Софрония кивает.

– Но прежде, чем это сделала, я написала своей матери о том, что узнала о твоей. В том числе о письме, которое король Чезаре тайно ей направил и в котором он благодарил ее за работу, которую она проделала, истощив военную казну Темарина и посеяв разногласия.

Она не рассказывает ему о более грубых моментах письма, о той жестокости, с которой они говорили о Леопольде.

– Я думала, что она захочет узнать об их заговоре, но вместо этого она переманила твою мать и повстанцев на свою сторону, организовав бунт, отравленное вино и, очевидно, наши казни.

– Ты думаешь, наши матери хотят, чтобы нас убили? – спрашивает он, качая головой.

– Я не могу говорить за Евгению, но моя мать не умеет прощать. Хотя у меня есть план, как вытащить нас из этого. Несмотря на все, что я тебе только что сказала, мне нужно, чтобы ты мне доверял.

Долгое время он просто смотрит на нее так, будто никогда не видел раньше. Во многом, полагает она, это так и есть.

– Хоть что-то было правдой? – наконец спрашивает Леопольд.

Она прислоняется головой к спинке дивана и, прежде чем позволить себе взглянуть на него еще раз, на мгновение закрывает глаза.

– Я так старалась, чтобы мое сердце было закрыто для тебя. Вначале ты даже упростил это дело. Было так много лжи, Лео. Я знаю это, и мне очень жаль. Но когда дошло до дела, я выбрала Темарин. Я выбрала тебя. Я тебя люблю. Это правда.

Между ними наступает тишина, и Софрония почти задерживает дыхание, ожидая, что он заговорит, пошевелится или сделает что-нибудь, кроме как уставиться на нее, как будто она незнакомка. После того, как проходит, кажется, целая вечность, он делает долгий выдох и опускает плечи.

– После того, как мы переживем это, я буду очень зол на тебя.

Софрония заставляет себя улыбнуться.

– После того, как мы это переживем, – повторяет она.

Дафна

Когда Дафна снова открывает глаза, пульсация в ее голове сменяется тупой болью, и она может сесть в постели. Байр снова сидит на стуле у ее кровати с раскрытой на коленях книгой. Когда она шевелится, его глаза поднимаются к ней, и он закрывает книгу.

– Все нормально? – спрашивает он ее.

Дафна мысленно пробегается по своим ощущениям. В горле пересохло, мышцы немного болят. Она отчаянно хочет принять ванну и немного поесть, хотя на данный момент никакая еда не кажется ей аппетитной.

– Более или менее, – ее слова звучат хрипло, но внятно. – Как долго я спала на этот раз? – спрашивает она, боясь ответа.

– Это был просто ночной сон, – с легкой улыбкой уверяет ее Байр.

Она откидывает голову на подушку и смотрит в потолок.

– Есть новости?

– Няня Зении, ее муж и брат. Все казнены.

Она чувствует, как он наблюдает за ней, и задается вопросом, какую из эмоций ему показать. Ужас при мысли об их смерти? Грусть? Вину? Она слишком устала, чтобы притворяться.

– Они пытались меня убить. Мне не жаль, что они умерли.

Глядя в сторону, он кивает.

– Сначала их тщательно допросили, но они не сказали, с кем работают.

Он говорит, что их допрашивали, но Дафна понимает, что их пытали. Она задается вопросом, знает ли он это сам.

– Но это были не повстанцы, – говорит она.

– Нет, – подтверждает Байр. – Не повстанцы.

Несмотря на то, что один из этих повстанцев неделю назад приставил нож к ее горлу, она верит в это.

– Мне нужно поговорить с Клионой.

При смене темы Байр слегка хмурится.

– Она несколько раз приходила тебя проведать. Но тебе и правда стоит еще немного отдохнуть.

– Я в порядке. Вообще-то, я хочу подышать свежим воздухом. Можешь попросить Клиону встретить меня на прогулке по саду?

– Ты чуть не умерла, Дафна, – говорит он, как будто она этого не осознает.

– Но не умерла же, – отвечает она, пытаясь казаться увереннее, чем есть на самом деле. – Мы будем осторожны, это просто сад.

– Осторожности недостаточно. Осторожность не остановит стрелу, пулю, ядовитый газ или…

– Возможно, убийцам стоит с тобой посоветоваться. Кажется, ты много думал о том, как лучше меня убить.

Байр пристально на нее смотрит, и его мрачный взгляд напоминает ей о тех вещах, которые были сказаны, когда она лежала в лихорадке.

«Я здесь, потому что так хочу», – сказал он ей.

– Это серьезно, Дафна.

Она думает о том, что он произнес ее имя не так, как в тот раз, когда она положила руку ему на щеку.

– Я понимаю, – отвечает она, отбрасывая эту мысль. – Я знаю, что рискую. Это меня они пытались убить. Но я торчу в постели уже полтора дня и не позволю страху держать меня взаперти в этой комнате.

Он долго смотрит на нее, стиснув зубы.

– Хорошо, – наконец соглашается он, вставая на ноги. – Но ты возьмешь с собой стражу.

Дафна открывает рот, чтобы возразить, но закрывает его. Вот почему она никому не рассказала о первой попытке – потому что знала, что это будет означать потерю свободы. Но теперь, когда они прошли эту точку, пути назад нет.

– Хорошо. Но мне нужны Мэттлок и Хаскин, – говорит она, вспоминая стражников, которые сопровождали ее и Клиону в ателье. Те, кто, по словам Клионы, были повстанцами. Те, кто будет молчать обо всем, что услышат.

Он кивает.

– Хорошо, – он направляется к двери. – Думаю, я тоже присоединюсь к тебе, немного свежего воздуха не повредит.

Дафна открывает рот, чтобы возразить, но он уже ушел и плотно закрыл за собой дверь. Она плюхается на подушки и издает стон. Как ей свободно разговаривать с Клионой, если Байр тоже будет там?

Если бы только ее не отравили, она уже смогла бы поговорить с Клионой. Мысль об этом до сих пор раздражает. Из трех сестер она всегда была самой искусной в создании и выявлении ядов. То, что один из них чуть ее не убил, заставляет ее чувствовать себя неловко.

Дафна хмурится, и к ней возвращаются воспоминания. Беатрис. Флакон, который она прислала. Яд, который, как она думала, могла определить Дафна. После такой жалкой неудачи с одним ядом она полна решимости искупить свою вину с другим, поэтому подходит к шкатулке для драгоценностей на своем туалетном столике, роется в ней, находит ложное дно и вытаскивает стеклянный флакон, который послала Беатрис, полный темно-красной жидкости.

Дафна открывает пузырек и нюхает его. Вино. Она вставляет пробку обратно во флакон и подносит его к солнечному свету, струящемуся через ее окно, поворачивая в разные стороны. Она щурится, глядя на жидкость, на тонкие, похожие на ил пятнышки, опускающиеся на дно.

Кто-то что-то добавляет в вино короля Чезаре. Дафна хмурится и снова роется в потайном отсеке своей шкатулки. Он полон пузырьков с жидкостями и порошками, воронок и других предметов первой необходимости, которые приготовил для нее личный аптекарь матери. Дафна находит полоску белой ткани и увеличительное стекло и садится за туалетный столик.

Встряхнув флакон, она брызгает вином на ткань и смотрит, как жидкость впитывается, оставляя на поверхности несколько частичек. Она берет увеличительное стекло и подносит его к ткани. Ее сердце бьется в груди так громко, что она задается вопросом, не слышит ли это весь дворец. Зерна грубые и все разного размера, как если бы их измельчили с помощью ступки и пестика, и, судя по однородному цвету, все они явно происходят из одного источника.

Она отрывает их от ткани и подносит к своему языку – даже если они ядовиты, такое небольшое количество не окажет никакого эффекта. Этот вкус. Она знает этот вкус.

Ее руки начинают дрожать, и она роется в своей миниатюрной лаборатории в поисках другого флакона. Найдя, она его открывает и высыпает на ладонь несколько хранящихся внутри семян, сравнивая цвет с первыми зернами. Они одного оттенка коричневого, настолько темные, что почти черные. Дафна кладет одно из семян в рот и кусает, разгрызая его задними зубами. У него такой же вкус.

Погруженная в свои мысли, Дафна возвращает все на свои места, после чего зовет свою горничную и позволяет девушке переодеть ее в свежее повседневное платье и заплести ей волосы, но все время эхом в ее голове звучит лишь одна мысль.

Ей нужно поговорить с Беатрис. Сейчас же.

Когда Дафна наконец спускается в сад, она закутана во столько слоев шерсти и меха, что начинает потеть. Она обнаруживает, что Клиона, Байр и Хеймиш уже ждут, а Мэттлок и Хаскин стоят всего в нескольких футах от нее. Возможно, ей следовало бы удивиться тому, что Хеймиш тоже здесь, но ей все равно. Она не может думать ни о чем, кроме Беатрис, тем более что присутствие Хеймиша гораздо менее проблематично, чем присутствие Байра. Если она собирается получить обещанную Клионой звездную пыль, нужно будет найти способ от него избавиться.

Когда Клиона видит ее, то улыбается, и если бы Дафна ее не знала, то поклялась бы, что девушка искренне рада ее видеть.

– Посмотри на себя, – протягивает Клиона, взяв ее за руки и целуя в каждую щеку. – Никто бы и не подумал, что всего день назад ты чуть не умерла.

– Ты мне льстишь, – отвечает Дафна, и Хеймишу приходится кашлянуть, чтобы скрыть свой смех. Клиона все равно смотрит на него.

– Если ты не готова… – начинает Байр, нахмурив брови.

– Я думаю, что немного свежего воздуха – это как раз то, что мне нужно, – перебивает Дафна, хотя ей уже становится холодно. Она напоминает себе, что это не имеет значения. Сейчас значение имеет только Беатрис. Если, чтобы ей помочь, Дафне нужно немного померзнуть, пусть будет так.

– Пойдем?

Байр все еще не выглядит убежденным, но он предлагает ей свою руку. Протягивая ему свою, она незаметно кидает одну из перчаток на землю. Никто этого не замечает. Клиона берет Хеймиша за руку, и какое-то время они идут молча. Когда они отходят достаточно далеко от дворца, Дафна отпускает руку Байра и делает вид, будто ищет свою перчатку.

– О нет! – восклицает она. – Моя перчатка! Я, должно быть, уронила ее.

Байр смотрит на землю вокруг них.

– Ты знаешь где?

Дафна закусывает губу и качает головой.

– Я знаю, что она была у меня, когда я вышла на улицу. Ты не против вернуться назад? Прости, мне неловко просить, но на улице так холодно, и я не хочу простудиться.

Использовать болезнь – дешевый трюк, и, когда его лицо становится бледнее, ее охватывает чувство вины.

– Конечно. Вы трое оставайтесь здесь с охраной, я скоро вернусь.

Как только он оказывается вне пределов слышимости, Дафна поворачивается к Хеймишу и Клионе.

– Земли лорда Кэдрингэла неспокойны. Он перегружен своими новыми обязанностями. Если вы приблизитесь к нему, его можно будет убедить присоединиться к восстанию, несмотря на его дружбу с Байром. Я сделала то, что вы просили. Теперь мне нужна эта звездная пыль.

Они обмениваются взглядами, которые она не может считать.

– Мы должны проверить, права ли ты насчет Руфуса…

– Она нужна мне прямо сейчас, – прерывает Дафна. Она делает паузу, сжимая губы в тонкую линию. Ей невыносимо то, в каком отчаянии она находится, насколько она в их власти, но не может отрицать этого. – Пожалуйста, – просит она, смягчая голос. – Мне нужно использовать ее, чтобы поговорить с моей сестрой. Это срочно.

Хеймиш и Клиона еще раз переглядываются.

– Такое желание потребует много энергии, – отмечает Клиона. – Звездной пыли может быть недостаточно…

– Знаю. Но я должна попробовать.

Клиона выглядит так, будто хочет задать вопрос, но через мгновение качает головой.

– После обеда она будет под твоей подушкой.

Дафна кивает.

– Спасибо.

– Можешь приберечь вою благодарность, ты нам должна, – отвечает Клиона.

Дафна открывает рот, чтобы возразить, но видит, как к ним бежит Байр, сжимая ее перчатку в руке. Она подавляет протест и кивает.

– Хорошо, – отвечает она сквозь зубы, прежде чем снова поприветствовать Байра улыбкой.

В середине обеда Дафна извиняется и говорит, что плохо себя чувствует. В свете последних нескольких дней никто ни о чем ее не расспрашивает. Два гвардейца сопровождают ее обратно в комнату и, прежде чем оставить ее одну, осматривают каждый угол, шкаф и проверяют под кроватью. Она полагает, что их внимание должно заставить ее чувствовать себя в безопасности, но вместо этого оно раздражает. Они пытаются сохранить ей жизнь, она это знает, но у нее слишком много собственных секретов, и их надо скрыть.

Как только Дафна остается одна, то подходит к своей кровати и залезает под подушки. Это занимает некоторое время, но она находит флакон со звездной пылью вместе с инструкциями от Клионы о том, как использовать ее, чтобы с кем-то поговорить.

Не теряя времени, Дафна открывает пузырек. Она читает инструкции и высыпает мерцающую черную пыль на тыльную сторону ладони.

– Я хочу поговорить с принцессой Беатрис, – произносит она. Как только слова срываются с ее губ, все вокруг становится приглушенным: ветер, свистящий снаружи, голоса гвардейцев по ту сторону двери, даже звук ее собственного сердцебиения.

– Трис? – зовет она.

Дафна слышит резкий вдох, за которым следует безумный смех, который может принадлежать только Беатрис.

– Дафна? – спрашивает ее сестра.

– Это я. У меня мало времени. Фривийцы знают, как использовать звездную пыль для общения, но я не знаю, как долго это продлится.

– Что…

– Сейчас не до вопросов, – отвечает Дафна. – Я проверила вино, которое ты мне прислала. Ты была права, с ним и правда не все в порядке. Я нашла измельченные семена яблок.

Дафна говорит так быстро, что ей интересно, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Мгновение Беатрис не отвечает.

– Яблочные семена? – наконец спрашивает она. – Но…

– Они являются источником цианида, – объясняет Дафна. – Наверняка ты помнишь это из наших уроков.

– Я никогда не уделяла им так много внимания, как ты, но помню, что цианид смертелен. Король Чезаре очень даже жив, хотя мне говорили, что его слуги разбавляют его вино.

Дафна качает головой, хотя знает, что Беатрис не видит ее.

– Вино, которое ты мне прислала, не было разбавленным, но дозировка небольшая, оно будет медленно убивать его. Увеличь они дозу, это стало бы заметно. Оно может влиять и на его разум, в зависимости от того, сколько он выпивает за день.

Беатрис снова замолкает.

– Он пьет довольно много. И он становится все более и более нестабильным. Паскаль говорит, что это продолжается уже несколько месяцев.

– Это убьет его. Может быть, не сразу, но скоро.

Беатрис глубоко вздыхает.

– Жаль, что ты не сказала мне это несколько дней назад, – раздражается она.

Дафна закатывает глаза.

– Извини, я только оправилась от отравления. Возможно, если бы ты уделяла больше внимания…

– Тебя отравили? – спрашивает Беатрис.

– Я в порядке, – решительно заверяет Дафна, уставшая от суеты. – Как ты?

Это заставляет Беатрис задуматься.

– О, в настоящее время я под домашним арестом. За измену.

– Что… ты шутишь? – спрашивает Дафна.

– Боюсь, что нет.

– Но у тебя осталось желание, которое может избавить тебя от неприятностей.

– У меня было желание. Впрочем, возможно, ты как раз дала мне то, что нужно, чтобы выбраться из этого беспорядка.

Дафна закусывает губу.

– Беатрис, – медленно произносит она. – Насколько все плохо?

Беатрис долго не отвечает.

– Это всего лишь моя проблема, Даф. Ты знаешь, я всегда легко их находила и так же легко из них выпутывалась.

Она произносит слова непринужденно, и Дафна знает, что они правдивы, но ее желудок все равно завязывается узлом.

– Ты что-нибудь слышала от Софи? – спрашивает Беатрис, меняя тему.

Софи. Воспоминания Дафны о том дне, когда ее отравили, расплывчаты, но при упоминании Софронии все возвращается обратно. Она закрывает глаза.

– Она отправила письмо, – признается Дафна. – Пожалуйста, скажи мне, что тебе удалось вразумить ее?

Какое-то время Беатрис молчит, и Дафна беспокоится, что они потеряли связь.

– Мы с тобой обе знаем, что я не из здравомыслящих людей, Даф, – наконец говорит Беатрис. – Кроме того, я была с ней согласна.

Полная разочарования, Дафна хватает подушку с кровати и швыряет ее через всю комнату. Она приземляется с легким стуком, не причиняя никакого вреда и не заставляя Дафну чувствовать себя лучше. Ей кажется, это весьма уместно, учитывая, насколько беспомощно она себя чувствует в данный момент.

– Неудивительно, что ты попала в такую большую неприятность, Трис, – огрызается она. – Если бы вы обе могли просто поступить так, как вам сказали…

– Ты думаешь, это правильно, Дафна? – перебивает Беатрис. – Скажи мне сейчас честно: ты думаешь, захвати мама власть над Вестерией, будет лучше всем? Или только ей?

В следующий раз, когда Дафна увидит Беатрис, она ее задушит.

– Нет правильного и неправильного варианта, – отвечает ей Дафна. – Он всего один. Ты под домашним арестом, Трис, так что очевидно, что твое решение обернулось не лучшим образом. Вот что ты сделаешь – напишешь маме, извинишься, попросишь ее о помощи и пообещаешь исправить нанесенный тобой ущерб.

Беатрис снова молчит, но на этот раз Дафна знает, что она все еще здесь. За сотни миль Дафна все еще чувствует ярость сестры.

– Это не я втянула тебя во все это, – продолжает Дафна, потому что знает, что ярость направлена на нее. – И ты знаешь, что я права, мама теперь твоя единственная надежда.

Еще одна долгая пауза.

– Конечно, – отвечает Беатрис, и ее голос снова полон той искусственной легкости, от которой Дафне хочется рвать на себе волосы. – Я выберусь из этого. Постарайся снова не отравиться, ладно?

Она уходит до того, как Дафна успевает ответить.

Беатрис

Беатрис окунает изогнутую пушистую кисть в горшочек с пудрой на оттенок темнее кожи Жизеллы, нанося ее чуть ниже скул. В ярком свете спальни Жизелла выглядит участницей одного из спектаклей, которые король так часто устраивает, – ее лицо так раскрашено и припудрено, что она больше не похожа на себя. С густыми бровями, глазами с тяжелыми веками и впалыми щеками она выглядит на добрых двадцать лет старше.

– Не понимаю, почему ты не могла сделать меня красивее, – жалуется Жизелла, глядя на себя в позолоченное зеркало туалетного столика. – Немного румян на щеках и, может быть, легкий оттенок на губах.

– Потому что, – говорит Беатрис, меняя изогнутую кисть на самую большую и пушистую, которая у нее есть, и окуная ее в горшок с полупрозрачным порошком. Она вспоминает уроки, которая ей давала бессемианская мастерица маскировки, мадам Куриу. – Люди замечают красивых девушек, ты знаешь это не хуже меня. Но они склонны игнорировать и забывать простых женщин. Тем более, если она старше определенного возраста. И сегодня вечером мы хотим, чтобы нас не заметили и быстро забыли.

Прошло два дня с тех пор, как Николо, Жизелла и Эмброуз согласились помочь Беатрис и Паскалю вызволить лорда Савеля из темницы. Паскаль хотел подождать подольше, чтобы лучше все спланировать, но с непредсказуемым настроением короля Беатрис не хочет рисковать, ведь он может и перенести дату казни лорда Савеля.

Жизелла драматично вздыхает.

– Прекрасно, – сдается она, снова глядя на свое отражение и хмурясь. – Хотя я могла бы обойтись без напоминания о моей собственной смертности. Ты правда думаешь, что у меня будет столько морщин?

Прежде чем Беатрис успевает ответить, развалившийся в кресле Николо фыркает.

– Джиджи, мы собираемся совершить измену. Если проживем достаточно долго, чтобы у тебя появились морщины, считай, что тебе повезло.

Жизелла закатывает глаза.

– Ты как всегда оптимистичен.

– Но мне интересно, – говорит Николо, глядя на Беатрис. – Каким образом бессемианская принцесса достигла таких успехов в маскировке? Наверняка у тебя была горничная, которая могла бы тебя накрасить.

Беатрис знала, что этот вопрос обязательно возникнет, и у нее есть готовый ответ.

– Мне и моим сестрам нравилось время от времени сбегать из дворца, чтобы посетить таверну в городе. Было приятно иногда провести вечер с людьми, которые не знали, кто мы такие.

Это не совсем ложь, Беатрис несколько раз использовала свои таланты с косметической кистью для этой цели, просто это не было изначальной причиной ее обучения у мадам Куриу. Но Николо, кажется, с готовностью принимает ответ.

– Я до сих пор не понимаю, почему вы двое должны делать это в одиночку, – недоумевает он. – Это самая опасная часть.

– Потому что люди недооценивают женщин, Нико, – отвечает Жизелла. – Они не подумают, что мы способны вызволить человека из тюрьмы. Ты разочарован, что не сможешь повеселиться?

Он снова фыркает.

– Поверь мне, игра в дозорного – это как раз то, что мне нужно этим вечером.

Беатрис уверена, что Жизелла уже открывает рот, чтобы дать отпор, но с улыбкой прерывает ее.

– Все готово, Джиджи, – произносит она, кладя кисть. – Ты не могла бы проверить Паскаля и Эмброуза, пока я маскирую Нико? Они уже должны были вернуться.

Глядя на Беатрис, Жизелла поднимает брови, но встает.

– Хорошо. Но постарайся не добавлять прелюбодеяние к списку наших сегодняшних преступлений, ладно? – бросает она через плечо, подходя к двери, и уходит раньше, чем кто-либо из них успевает ответить.

Щеки Николо краснеют, и, не глядя на Беатрис, он подходит и садится на место за туалетным столиком, которое только что освободила его сестра.

– Я ничего ей не говорил, – бормочет он себе под нос.

– Я и не думала, что говорил, – отвечает Беатрис, сосредотачиваясь на стоящих перед ней горшочках с порошками. У него и Жизеллы почти одинаковый оттенок кожи, поэтому она может снова использовать те же цвета, и это упростит задачу.

– Мои сестры всегда знали, целовала ли я кого-нибудь, – признается она. – Словно у меня на шее в этот момент появлялась табличка.

– А ты… получается, много кого целовала?

Беатрис смотрит на него. В другой ситуации она могла бы подумать, что он ревнует. Но, учитывая, что она замужем, мальчики, которых она целовала раньше, – наименьшая из их проблем.

– Несколько, – пожимает она плечами, окуная кисть в более темный оттенок. С ним ей не придется проделывать столько работы, сколько с Жизеллой, нужно лишь, чтобы никто его не узнал. Она добавит несколько морщин, чтобы состарить его, затемнит круги под глазами и, может быть, затенит нос, чтобы изменить его форму.

– Сколько себя помню, я знала, что выйду замуж за Паскаля, и знала, что до этого момента должна быть девственницей, но даже в Селларии нет законов, касающихся того, что я не могла никого поцеловать. Полагаю, я думала об этом как о практике.

Пока она красит и пудрит его лицо, он совершенно неподвижен.

– Я не успела тебя поблагодарить, – говорит она через мгновение. – Знаю, что ты переживаешь из-за всего этого, и я тебя не виню. Мы с Паскалем о многом всех вас попросили. Я благодарна тебе за помощь.

Он качает головой.

– Не благодари меня, Трис. Серьезно. Это ерунда.

– Это измена, – напоминает она ему. – Ты сам сказал. Немногие готовы рискнуть жизнью из-за другого человека, даже если этот человек их двоюродный брат…

– Я делаю это не ради Паскаля, – перебивает он напряженным голосом. – Не пойми неправильно, я бы никогда не обманул его доверие, но я не предлагал ему свою помощь. Я делаю это ради тебя.

Беатрис еще больше осознает, насколько они близки, настолько, что она чувствует его запах: чистый хлопок, яблоки и что-то еще, запах самого Николо. Она помнит, что почувствовала его, когда он поцеловал ее в коридоре, и задается вопросом, сделает ли он это сейчас. Это было бы неразумно, но она хочет этого больше, чем когда-либо могла себе представить.

Она сосредотачивается на своих красках, погружая кисть поменьше в сине-фиолетовый порошок.

– Посмотри вверх, – просит она, не думая и не готовясь к тому, что произойдет, когда он это сделает, когда их глаза встретятся и желание станет настолько сильным, что Беатрис, кажется, сможет утонуть в этом. Она сглатывает и слегка сглаживает цвет под его глазами, усиливая те слабые тени, которые там уже есть.

– Это еще более благородно, – она старается звучать легко и поддразнивающе. – Рисковать столь многим ради той, кого почти не знаешь.

– Я не благородный, – произносит он достаточно резким тоном, чтобы пресечь любые возражения. – Если бы ты знала, о чем я думал, Трис, то поняла бы, что во мне нет ничего благородного.

Беатрис берет еще одну кисть, разглаживая края морщин, которые она ему нарисовала. Вот так, с нарисованными морщинами и фиолетовыми полукругами под глазами, он должен выглядеть нелепо. Беатрис думает о том, что он действительно выглядит нелепо, но все равно хочет его поцеловать, и к черту последствия.

– Тогда, возможно, – медленно говорит она, убирая кисть в сторону, – мы оба можем вести себя не по-благородному.

Как бы она ни старалась, Беатрис не может полностью выбросить из головы мысли о матери. Даже здесь, стоя совсем рядом с парнем, с которым ей нельзя оставаться наедине, она воображает ее неодобрение. Беатрис может представить прищуренный взгляд и раздувающиеся ноздри своей находящейся за сотни миль матери. Она слышит над ухом ее обжигающий голос:

«Даже ты не могла быть такой дурой, чтобы отдать свое сердце, Беатрис. Я воспитывала тебя не для того, чтобы ты так бесстыдно порхала с одной из своих собственных пешек. Как раз тогда, когда я решаю, что ты не можешь разочаровать меня еще больше, ты находишь новые глубины».

Голос не должен проникать ей под кожу, особенно сейчас, когда она решила разрушить остальные планы матери и помочь сестре. Но это так. Беатрис не уверена, что когда-нибудь наступит время, когда ее голос перестанет следовать за ней, высказывая мнение, которое ей не нужно и которое она не хочет слышать.

Беатрис говорит себе, что целует Николо, потому что ей этого хочется, потому что она хотела поцеловать его снова с тех пор, как они сделали это в последний раз. Она говорит себе, что целует его, потому что хочет его, а он хочет ее, и все остальное не имеет значения – лишь прикосновение губ, прикосновение языков и сильные, уверенные руки Николо, скользящие по ее пояснице, притягивающие ее к себе на колени.

Это правда, но это не вся правда. Она целует его еще и потому, что знает, что не должна этого делать, и это расстроило бы ее мать. Потому что, как однажды заметила Софрония, все, что нужно сделать их матери, чтобы убедить Беатрис прыгнуть со скалы, – сказать ей этого не делать.

Дверь открывается, и Беатрис с Николо отрываются друг от друга. Она встает и высвобождается из его объятий быстрее, чем по небу проносится вспышка молнии. Но когда Жизелла бросает на нее понимающий взгляд, она осознает, что все равно двигалась недостаточно быстро.

– Похоже, в наши дни никто не может держать свои руки при себе, – бормочет Жизелла, входя в комнату, а через мгновение за ней следуют покрасневшие Паскаль и Эмброуз.

Отчасти Беатрис счастлива за Паса, как бы опасно все это ни было, но она задается вопросом, насколько сильно они вляпались. Возможно, ее должно насторожить, что Жизелла, по-видимому, только что стала свидетелем поцелуя Паскаля и Беатрис с другими людьми, но ей все равно. Они все вместе совершают измену и теперь связаны.

Беатрис торопливо хватает кисть для пудры и наносит полупрозрачный порошок на лицо Нико.

– Вот. Готово. Эмброуз, Пас, вы достали одежду?

Уши Паскаля все еще красные. Он кивает и бросает на кровать сверток с одеждой разных оттенков серого.

– Сегодня день стирки, поэтому мы взяли несколько вещей из сушильной комнаты. Чуть не попались.

– Тогда давайте одеваться, – командует Беатрис, разглядывая одежду слуг. – Если стража сменяется в полночь, у нас будет всего час, чтобы спуститься.

План, если его вообще можно так назвать, прост.

Эмброуз и Паскаль взяли у семьи Эмброуза судно, которое сейчас пришвартовано в городском порту, а не в том, который предназначен для королевской семьи и знати. Это небольшое судно, но Эмброуз много раз плавал самостоятельно, чтобы посетить поместье своей семьи на северном побережье недалеко от границы с Темарином. Он сказал своему дяде, что и сейчас собирается это сделать. Так что никто не посчитает странным его отсутствие в течение следующих нескольких недель, пока он будет переправлять лорда Савеля в безопасное место на темаринской земле. Это путешествие длиннее тех, что Эмброуз совершал раньше, но он уверен, что справится с ним.

Николо – дозорный, будет подметать двор у дворцовой темницы. Если он кого-то увидит, то должен задержать его всеми возможными способами.

Жизелла и Беатрис, одетые и накрашенные, как престарелые служанки, приносят стражникам ужин и вино – обязанность, от которой Беатрис избавила двух молодых служанок, потребовав своим самым королевским тоном, чтобы они забыли все, что им нужно было сегодня сделать, и прямо сейчас привели в порядок книжные полки Паскаля.

Но когда Беатрис и Жизелла опускают подносы перед двумя стражниками, стоящими у дверей темницы, узел в животе Беатрис отказывается ослабевать. Она знает, что многое может пойти не так, и что тогда? На кону теперь не только ее жизнь, но и жизнь Паскаля, Жизеллы, Николо и Эмброуза. От этой мысли ее начинает тошнить, но она заставляет себя вежливо улыбнуться и завести со стражниками светскую беседу о погоде, в ожидании, пока оба не осушат свои чаши с вином. Всего через несколько секунд они оба, склонив головы и закрыв глаза, заваливаются на спину.

– Как думаешь, мы не слишком много им дали? – спрашивает Жизелла, закусывая губу, хотя голос звучал не слишком обеспокоенно.

Беатрис проверяет пульс у обоих мужчин.

– Они в порядке. Просто спят. Это должно продлиться полчаса, но если они проснутся раньше…

– Я знаю, – прерывает Жизелла, быстро усмехнувшись. – Я выражу свое беспокойство и скажу им, что ты побежала за помощью, и затем очень осторожно… – Она замолкает, обхватывая пальцами кольцо Беатрис со скрытой отравленной иглой. – Когда мы закончим с этим, ты должна сказать мне, где я могу взять себе такое же.

– Когда мы закончим с этим, – повторяет Беатрис, снимая связку ключей с крючка рядом со стражниками. Теперь у нее есть тридцать минут, а для пущей безопасности лучше уложиться в двадцать, чтобы выяснить, какой из пятидесяти или около того ключей откроет камеру лорда Савеля.

Беатрис спешит по коридору, прочь от Жизеллы, бросая взгляд на каждую камеру, но лишь убеждается, что лорда Савеля внутри нет. Большинство из них пусты – главная тюрьма находится внизу, в городе. И, кроме того, раз в две недели, в Дни сожжения, тюрьмы опустошаются. Но некоторые камеры заняты мелкой знатью или слугами, которые так или иначе рассердили короля. Когда она проходит мимо, несколько человек взывают к ней, но она игнорирует их, думая о том, как много в связке ключей и как быстро могут пройти двадцать минут.

Она почти проходит прямо мимо камеры лорда Савеля, но резко останавливается, узнав его светло-каштановые волосы, освещаемые лунным светом, проникающим через маленькое окошко прямо над ним. Лишенный своего обычного парадного костюма и одетый в ту же поношенную тускло-серую одежду, что и остальные заключенные, он выглядит как незнакомец.

– Лорд Савель, – шепчет она, подходя к решетке и начиная с первого ключа.

Он моргает, и ему требуется время, чтобы узнать ее сквозь маскировку.

– Ваше Высочество? – спрашивает он. – Что вы?..

Когда его взгляд падает на ее пальцы, проверяющие один ключ за другим, он получает свой ответ и смолкает.

– Почему? – спрашивает он вместо этого.

Беатрис сначала не отвечает, а пробует третий, а затем и четвертый ключи, но безрезультатно. За прошедший день она бесчисленное количество раз проигрывала в уме сегодняшние события, перебирая каждую мелочь, которая могла пойти не так, и на каждую находила решение. Но она так и не поняла, что ему сказать. И решила сказать правду – по крайней мере, она чувствует, что должна.

– Потому что мы оба знаем, что если кого-то из нас и должны посадить в тюрьму за использование магии, так это меня, – произносит она шепотом в темноте, осознавая, что никогда раньше не говорила этого вслух. Когла слова слетают с ее губ, этот факт гораздо труднее игнорировать. Ничего не вернуть назад.

Но лорд Савель не удивлен. Конечно нет. Она подозревала, что он мог догадаться, но теперь знает наверняка.

– Я боялась, что вы скажете кому-нибудь, что подозреваете меня, – говорит Беатрис, сосредотачиваясь на замке, чтобы ей не приходилось смотреть на него. – И, когда представилась возможность… вас убрать, я это сделала. Мне жаль.

Она не рассказывает ему остального, о плане матери. Хотя ей очень хочется.

Долгое время лорд Савель не отвечает. За это время Беатрис успевает попробовать шесть ключей, и ни один из них не подходит.

– Не могу сказать, что я виню тебя за это, Беатрис, – мягко говорит он. – Если бы моя дочь могла солгать, чтобы спастись, даже если бы это означало переложить вину на другого… видят звезды, я бы хотел, чтобы она это сделала.

Беатрис была готова к ярости и осуждению, ожидала, что он отреагирует так, как реагировала ее мать. Но будь у нее на догадки хоть тысяча лет, она бы и представить не могла, что он ее простит. В замешательстве ее пальцы теребят один из ключей, и она роняет их, издавая проклятие. Подняв связку, она не понимает, какой ключ использовала последним, поэтому ей приходится начинать заново.

Она подумывает рассказать ему все остальное. Наверное, он думает, что звездную пыль, которую она оставила в его комнате, она создала сама – он не может знать, что ее мать имела к этому какое-то отношение. Но обнаруживает, что это секрет, от которого она не может отказаться. Это слишком важная, слишком большая часть ее самой. Если это исчезнет, то что вообще останется?

– У моего друга есть судно, – вместо этого говорит она, вставляя в замок еще один неправильный ключ, чтобы освободить руки и вытащить из сумки плащ слуги и протолкнуть его через решетку. – Наденьте это, – добавляет она, прежде чем вернуться к ключам.

Сколько времени прошло с тех пор, как она оставила Жизеллу? Пять минут? Десять? Она не знает.

– Судно? – повторяет он.

– Чтобы отвезти вас в Темарин, – объясняет она. – Это единственный способ спасти вас и предотвратить войну.

При этом лорд Савель удивленно смеется.

– Война – это слишком. Только сумасшедший король или идиот станет… – он замолкает.

– Короля Чезаре вряд ли можно назвать вменяемым, не так ли? – спрашивает она. – И, хотя я достаточно слышала о короле Леопольде, чтобы усомниться в его интеллекте, моя сестра сказала мне, что объявление войны, которое он послал, было подделкой. Если мы сможем вернуть вас в Темарин, этого может быть достаточно, чтобы предотвратить войну. Но нам нужно спешить.

Лорду Савелю не нужно повторять дважды. Несколькими быстрыми движениями он набрасывает плащ на плечи. Этого достаточно, чтобы прикрыть почти всю его тюремную одежду, и на улице достаточно темно, чтобы никто не мог разглядеть его слишком внимательно. Беатрис пробует еще несколько ключей, но дверь остается запертой. Ее сердце начинает громко стучать в ушах, заглушая все остальные мысли.

– Вы идете со мной? – спрашивает он ее.

Беатрис удивленно смотрит вверх и снова чуть не роняет ключи.

– Что? – спрашивает она.

– В Темарин, – уточняет он. – Вы же не собираетесь оставаться здесь.

Она моргает. Эта мысль никогда не приходила ей в голову, хотя теперь, когда он это сказал, она задается вопросом, что ей делать.

– Беатрис, если вы останетесь здесь, они рано или поздно узнают, кто вы, – медленно говорит он. – И они вас убьют.

Беатрис хмурится, пробуя ключ за ключом.

– Это не так просто, – отвечает она, думая о Паскале, Жизелле и Николо. Она не хочет бросать их, бросать на произвол судьбы во владениях непостоянного короля. – Думаю, кто-то травит короля, вызывая его безумие. Я пока не могу это доказать это, но когда…

– А, – понимает он, глядя на нее оценивающим взглядом. – Тогда я всего лишь первая часть вашего плана. Вы хотите стать королевой.

Беатрис закусывает губу, и ее лицо загорается от стыда. Дафна всегда говорила, что она бесстыдна, – если Беатрис увидит ее снова, то с удовольствием скажет сестре, что та ошибалась.

– Вы не можете отрицать, что Селлария будет намного лучше, если на троне будем мы с Пасом. Мы могли бы что-то изменить, исправить.

Когда она это говорит, ей приходит в голову, что то же самое всегда говорила ее мать – то же самое оправдание, которое она дает всем своим уродливым поступкам. Это не одно и то же, говорит себе Беатрис, но она не совсем в это верит. И остается еще угроза, которую сейчас представляет ее мать. Беатрис знает, что она не откажется от своей мечты об объединенной империи без борьбы. Но если Беатрис и Софрония заключат союз, у них может появиться шанс. Маленькая, оптимистичная часть ее воображает, что Дафна присоединится к ним, хотя сомневается в такой возможности. Беатрис любит свою сестру, но она знает, что Дафна вся пошла в мать.

– Селлария была бы гораздо лучшим местом и со свиньей на троне, – говорит лорд Савель, и, скорее по привычке, чем из-за настоящего страха, Беатрис оглядывается, чтобы убедиться, что никто этого не слышал. Лорд Савель замечает это и смеется. – Меня уже казнят, Беатрис. Нет смысла держать язык за зубами.

Беатрис достает последний ключ, но и он не подходит. Девушка хмурится. Она пропустила один? Может, замок заклинило, и ей стоило постараться? Нет времени пробовать их все еще раз, потому что стражники проснутся в любой момент. Если Жизелла не сумеет одолеть их обоих в одиночку… Она вытесняет эту мысль из головы. Беатрис не позволит подруге заплатить за свою ошибку.

С этими мыслями она слышит звук тяжелых сапог, стучащих по каменному полу и приближающихся все ближе. Она произносит несколько селларианских слов, которые вряд ли должны входить в ее лексикон.

– Оставьте меня, – говорит ей лорд Савель с мрачным взглядом. – Возможно, если вы где-нибудь спрячетесь, они подумают…

Он замолкает. Беатрис роняет ключи, и ее пальцы тянутся к браслету на ее запястье. «Используйте их с умом, – сказала ее мать. – Разбейте кристалл и загадайте желание». Но Беатрис знает, что ее мать навряд ли согласилась бы, что это лучшее его применение. Беатрис все равно. Она роняет браслет на землю.

– Найдите мою сестру, – говорит она лорду Савелю. – Скажите ей, что вас послала я. Скажите ей… скажите ей, что я пыталась.

Лорд Савель хмурит брови и открывает рот, чтобы что-то сказать, но Беатрис не дает ему шанса.

– Хочу, чтобы лорд Савель смог благополучно добраться до причала и до Темарина.

– Беатрис… – начинает лорд Савель, но прежде, чем он успевает сказать что-то еще, в ясном небе сверкает молния и ударяет по каменной стене темницы, создавая трещину в узком пространстве камеры лорда Савеля, достаточно широкую, чтобы он мог проскользнуть. Раздаются крики других заключенных, и она замечает, что ритм приближающихся шагов все нарастает.

– Идите, – говорит она ему. – Или они убьют нас обоих. В городском порту ждет судно. Торопитесь.

Лорд Савель колеблется всего секунду, но он тоже слышит топот сапог и понимает, насколько они близки и что Беатрис негде спрятаться. Он быстро ей кивает, вылезает через трещину в стене и скрывается из виду.

Всего лишь мгновение спустя стражники заворачивают за угол и видят Беатрис. Она поворачивается им навстречу, стараясь выглядеть спокойной, несмотря на учащенный пульс. Она поднимает руки вверх, показывая, что безоружна.

Один из стражников выходит вперед, золотая полоса на рукаве его куртки указывает на высокое звание. Его глаза слегка расширяются, когда он видит пустую камеру с дырой в стене и Беатрис со звездной пылью у ее ног. Его глаза изучают ее лицо, и она чувствует, как он пытается разглядеть ее через слои косметики. Хотя, похоже, он уже знает, кого найдет.

– Ваше Высочество, – его голос остается твердым, даже когда она встречает его взгляд с вызовом в глазах. – Вы арестованы за измену.

Пока стражник берет ее за руку, а другой связывает запястья, она не протестует. Ей остается только надеяться, что остальные в безопасности, что Эмброуз и лорд Савель сбежали, что, возможно, Паскаль решил присоединиться к ним – там он определенно будет в большей безопасности, чем здесь.

Но, когда ее ведут по коридору к входу, она снова прокручивает в голове слова стражника. «Вы арестованы за измену». Не за то, что вызволила человека из тюрьмы, не за использование магии – хотя она уверена, что по крайней мере последнее будет добавлено к ее обвинениям, – а за измену. За заговор против короля.

Только четыре человека в курсе, те четверо, которые участвовали во всем вместе с ней. К тому времени, когда они добираются до входа в темницу, Беатрис уже не удивляется, увидев Жизеллу и Николо, стоящих у двери, склонив головы друг к другу, и перешептывающихся. Когда стражники ведут ее мимо них, оба поднимают глаза, но Николо, по крайней мере, стыдливо отводит взгляд. Жизелла – нет. Ее уверенные, непримиримые темно-карие глаза пристально смотрят на Беатрис. Она пожимает одним плечом, и Беатрис едва сдерживается, чтобы не броситься на девушку и изо всех сил не ударить ее. Она готова поспорить, что даже со связанными руками сможет причинить ей боль. Но этого недостаточно.

Поэтому она отворачивается от них обоих и устремляет взгляд вперед. Держа голову высоко поднятой, а рот закрытым, идет навстречу своей судьбе.

Софрония

Софрония следит за часами: ночь перетекает в утро, утро плавно переходит в полдень. Их казнь должна состояться только на закате следующего дня; хотя Софрония не хочет слишком приближаться к этому сроку, ей нужно дать Виоли достаточно времени, чтобы та добралась до места их встречи. Так далеко от дворца, как только можно. Она рассказывает Леопольду план, который они с Виоли придумали и который был достаточно прост: когда часы пробьют три, она развяжет запястья и сломает браслет, желая, чтобы они с Леопольдом перенеслись в пещеру на дальней стороне Амивельского леса, где их будет ждать Виоли.

Как и Виоли, Леопольд не был уверен, что у желания хватит силы, чтобы осуществить это, но она заверила их обоих, что все получится.

На часах уже почти три, как вдруг дверь открывается и входит Ансель. Похоже, он переоделся в новую одежду, но Софрония не думает, что он спал. Под его глазами темные круги, которых не было прошлой ночью. Он смотрит между ними двумя и проводит рукой по волосам. Похоже, он не знает, что сказать, и это хорошо, потому что у Софронии есть к нему вопрос, и это будет ее единственный шанс получить ответ.

– Когда моя мать завербовала тебя, Ансель? – спрашивает она.

Он удивленно моргает.

– Королева Евгения обратилась ко мне после того, как Леопольд объявил войну…

Софрония прерывает его смехом.

– Мне очень жаль. Я просто ожидала, что моя мать наймет лжеца получше. Ты разговаривал с Виоли во время выступления, а потом случайно спас принца от той же толпы бунтовщиков, которую сейчас возглавляешь? Вопреки тому, что думает моя мать, я не идиотка.

Ансель долго на нее смотрит, затем, кажется, принимает решение.

– Ну, ты скоро умрешь, так что почему бы нет? – говорит он, садясь в кресло напротив Софронии и Леопольда. – Да, хорошо, я общаюсь с твоей матерью уже полтора года. История с рыбацкой лодкой правдива, но однажды, когда мы были пришвартованы во Фриве, я все-таки вышел на берег. Попал в небольшую неприятность в таверне, жульничал в карты, ввязался в драку. У одного из мужчин был неприятный правый хук, и когда я пришел в себя, то лежал в одной из комнат таверны, и эмпирей предлагал исцелить меня звездной пылью.

– Найджелус, – понимает Софрония. Конечно, в этом была замешана собачка ее матери.

Ансель пожимает плечами.

– Не спрашивал, кто он такой, и мне было все равно. Но он знал меня, знал мое имя, мое положение на судне, знал мою семью в Кавелле.

– Не говори мне, что тебе он тоже предлагал вылечить больного члена семьи, – говорит Софрония, вспоминая историю Виоли.

Ансель смеется.

– Нет, я человек простой, он всего лишь предложил мне деньги. Все, что он хотел, чтобы я сделал, это вернулся в Кавелле и начал разжигать гнев против аристократии. Это было несложно, тем более после смерти короля Карлайла. – Он поворачивается к Леопольду. – Знаешь, тебя было очень легко ненавидеть, – добавляет он между делом.

Леопольд морщится, но не отвечает, поэтому Ансель продолжает:

– Я даже не подозревал, что в этом замешана твоя мать, пока меня не разыскала Виоли. Потом прибыла ты, королева Софи, и все сошлось.

– Пока все не пошло наперекосяк, – догадывается Софрония. – Пока я не пошла против планов моей матери.

На мгновение Ансель просто смотрит на нее, а затем разражается смехом.

– О, может быть, ты не такая умная, какой себя считаешь. Ты идеально следовала плану своей матери.

Настала очередь Софронии потрясенно замолчать. Пока она пытается все понять, в ее голове проносятся тысячи мыслей.

– Нет, я отказалась подтолкнуть Леопольда к войне, я даже попыталась восстановить Темарин…

– Ты вела себя именно так, как она думала, – прерывает Ансель. – Все это. Единственным сюрпризом стала Евгения, и это стало неожиданным подарком. Но это, – он делает паузу, чтобы обвести комнату рукой, – это всегда и был план твоей матери. Осажденный мятежниками дворец, мертвая аристократия, обезглавленные король с королевой и хаос на каждом углу. Ее войска прибудут к концу недели, и их путь будет свободен. Благодаря тебе, – добавляет он.

Ее мать хочет ее смерти. Софрония уже знала об этом и сказала об этом Леопольду вчера вечером, но она думала, что это произошло потому, что Софрония ее подвела. Она думала, что гнев матери на нее, как и всегда, был ее собственной ошибкой. Есть что-то странно освобождающее в осознании того, что это не имеет никакого отношения к ее поступкам.

Часы позади Анселя бьют три, но он игнорирует их. Софрония и Леопольд переглядываются, и она быстро кивает. Пора. Она поворачивает запястья под прямым углом с достаточной силой, чтобы порвать оковы. Прежде чем Ансель успевает среагировать, она хватает браслет на запястье и бросает его на пол, ставя поверх него каблук.

– Мне очень жаль, – обращается она к Леопольду, который в замешательстве хмурится.

«Это сильная магия, достаточно сильная, чтобы спасти жизнь», – сказала мать ей и ее сестрам, когда подарила эти браслеты. Жизнь. Не две, как Софрония убедила Леопольда и Виоли.

Каблуком она ломает кристалл.

– Хочу, чтобы Леопольд оказался вместе с Виоли, подальше отсюда.

Время начинает течь, словно мед. Ансель бросается к Леопольду, Леопольд делает шаг к Софронии. Затем, в мгновение ока, Леопольд исчезает, а Ансель хватает воздух. Когда он все понимает, то с яростью в глазах поворачивается к Софронии.

– Что ты сделала?! – кричит он.

На лице Софронии появляется хрупкая улыбка.

– То, чего не планировала моя мать.

Беатрис

Беатрис ходит по своей запертой спальне и пытается придумать план. Слова Дафны звенят у нее в ушах, но она сосредотачивается на тех из них, которые действительно полезны, – о молотых семенах яблок. Она думает о том, что подсыпать их в королевское вино мог кто угодно. Но есть один человек, которого она знает, у которого был прямой доступ к вину и от которого всегда пахнет яблоками. И если подсыпал их в королевское вино именно Николо, то измельчила их определенно Жизелла.

Когда небо за ее покрытым витражом окном начинает светлеть, Беатрис собирает в голове всю информацию, какая у нее только есть, в оружие, которое поможет ей выбраться из этого беспорядка. Потому что она скорее умрет, чем попросит помощь у матери.

Вскоре король Чезаре вызовет ее к себе, чтобы вынести приговор, и она сможет рассказать ему о яде Николо. Она репетирует историю, которую расскажет. Историю о том, как Николо и Жизелла сговорились и угрожали ей, если она не согласится с их планами, что, как и сам король, она просто их жертва. Настроение короля непредсказуемо, но она смогла обвести его вокруг пальца и раньше, так что сможет сделать это снова.

Дверь в комнату резко открывается, и Беатрис оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как Паскаль врывается внутрь так, будто его кто-то толкнул. Через несколько секунд она пересекает комнату и крепко обнимает его за шею, а ее эмоции в это время переходят в состояние войны: с одной стороны, она чувствует облегчение от того, что он жив, но с другой стороны, она в ярости от того, что он здесь и так же обречен, как и она.

– Трис, – говорит он, обнимая ее за талию и сжимая так крепко, что она не уверена, отпустит ли он ее когда-нибудь, да и не уверена, что ей бы этого хотелось. – Мне очень жаль, – извиняется он хриплым и тяжелым голосом. – Я не знаю, что случилось, все было хорошо, лорд Савель сел в лодку, они с Эмброузом просто скрылись из виду. Потом на пристани появились гвардейцы и арестовали меня.

В том, что лорд Савель и Эмброуз справились, есть некоторое облегчение, и Беатрис надеется, что им удастся добраться до Темарина – желание, которое она загадала, должно обернуть удачу к ним лицом.

– Это не твоя вина, – говорит Беатрис, отстраняясь, чтобы посмотреть на него. – Николо и Жизелла предали нас.

Она рассказывает ему все, даже то, что ее сестра обнаружила в королевском вине, хотя для этого требуется еще больше объяснений. Паскаль в полной тишине слушает, как она рассказывает ему все больше, начиная с ее рождения и грандиозного плана ее матери. Она ожидает, что он рассердится, почувствует себя преданным, возненавидит ее за это, но вместо этого он смотрит на нее усталыми глазами.

– Мы все куклы наших родителей, Беатрис.

– Ты не злишься? – спрашивает она его, моргая.

Он на мгновение замолкает.

– Не на тебя, – наконец отвечает он. – Я был бы лицемером, не так ли? Если бы злился на тебя за то, что ты не пошла против матери, хотя сам ни разу не пошел против отца. – Он делает паузу, размышляя. – Ну, я полагаю, мы оба восстали против них. И посмотри, куда это нас привело.

Беатрис закусывает губу.

– Если Нико и Джиджи травили короля, мы можем это использовать, – говорит она. – Мы можем поставить под сомнение их обвинения. Это будет нелегко – они поймали меня стоящей перед пустой камерой лорда Савеля, наполненной звездной пылью, – но, возможно, мы сможем придумать историю…

Она умолкает, потому что Паскаль качает головой, тянется к ее руке и сжимает ее своими.

– Беатрис, гвардейцы арестовали меня вчера вечером, после чего отвезли меня к отцу. Он был на смертном одре.

Беатрис замирает.

– Он умирает?

Паскаль качает головой.

– Он умер час назад, – хотя речь идет о смерти его отца, его голос звучит спокойно и ровно. – Перед смертью он хотел убедиться, что я знаю, как сильно его разочаровал, как я запятнал нашу семейную линию и насколько я был слаб, раз мною манипулировала моя жена. Он думает именно так, и, наверное, так подумают все остальные.

– Пас…

– От меня отреклись. В последние минуты жизни мой отец решил, что корона перейдет к кузену. И после нескольких месяцев верной службы в качестве его виночерпия, угощавшего его вином и нашептывавшего ему на ухо, попробуешь угадать, кого из моих многочисленных кузенов он выбрал?

Беатрис крепко зажмуривается. Все встало на свои места. Она знала, что они предали ее, но не понимала, зачем им это.

– Нико станет королем, – тихо говорит она.

Паскаль кивает.

– А это значит, что он будет решать нашу судьбу.

Беатрис старается не расстраиваться из-за того, что накачала Паскаля в тот день, и в основном ей это удается. Ему нужен сон, с этим не поспоришь, а сам он вряд ли заснет. К счастью, стражники, которые прочесывали их комнаты на предмет чего-либо подозрительного, оставили ее косметичку в покое – внутри одной из баночек, замаскированной под тени, она нашла снотворный порошок и подсыпала его ему в чай. Он заснул, все еще держа кружку в руках.

Теперь, оставшись наедине с одним лишь звуком его глубокого и ровного дыхания, она жаждет покоя от бесконечных раздумий, но знает, что это будет покой, которого она не заслуживает. Кроме того, кто-то должен быть начеку на случай, если появится новость.

Беатрис ходит по тускло освещенной комнате. Единственное, по чему можно судить о времени, – медленное угасание огня в очаге. Она решает последовать совету Дафны и все-таки написать матери. При таких обстоятельствах доставить ей письмо будет непросто, но, конечно, у императрицы есть союзники во дворце, они наверняка скоро откликнутся, и Беатрис должна быть к этому готова. Но даже одна мысль о том, чтобы просить помощи у матери, оставляет неприятный привкус во рту.

Это не для нее самой, напоминает она себе, подходя к столу. Это для Паскаля. Беатрис скорее умрет, чем попросит помощи у матери, но она не подвергнет Паскаля той же участи.

Ее мысли прерывает тихий стук, и она резко останавливается посреди комнаты. Стук доносится не от двери: он слишком звонкий, звук костяшек пальцев по стеклу. Она поворачивается к витражу и подходит к нему, различая смутные очертания тела с другой стороны. Она слышит звук ключа, поворачивающегося в замке, и с колотящимся в груди сердцем распахивает окно. Потерявший равновесие Николо чуть не падает на пол, но в последнюю минуту хватается за раму.

– Нам нужно поговорить, – наконец говорит он.

Несколько минут назад Беатрис с этим согласилась бы. За последние несколько часов она уже множество раз представляла в голове их разговор. Она ругалась на него, кричала и называла его всевозможными словами, требовала ответов, но прежде, чем он успевал ей их дать, влепляла ему пощечину. Она придумала дюжину резких замечаний, каждое хуже предыдущего, но ни одно из них не было достаточно ужасным. Однако теперь, когда он стоит, наклонившись, у окна и костяшки его пальцев побелели от того, насколько сильно он сжимает раму, слова покидают ее. Вместо того, чтобы рассказать ему все, что она отрепетировала в уме, она снова берется за открытое окно и захлопывает его, ударяя его по пальцам и заставляя кричать.

От этого звука ей становится немного легче, но удовлетворение длится всего мгновение, потому что окно вновь распахивается, и Николо все еще стоит там, ненадежно балансируя на подоконнике.

– Нам нужно поговорить, – повторяет он, и на этот раз Беатрис замечает невнятность его речи.

– Ты пьян, – говорит она, выговаривая каждое слово. – Но я полагаю, сегодня есть, что отметить, Ваше Величество.

– Трис…

Она быстро приближается к нему, хватая за плечи.

– Я могу вытолкнуть тебя из окна.

Он не выглядит встревоженным, даже не напрягается, просто оценивает ее спокойными холодными глазами.

– Нет, если ты не хочешь добавить к своим обвинениям цареубийство, – отмечает он.

Беатрис не ослабляет хватки.

– От тебя пахнет спиртным. Любой здравомыслящий человек мог бы предположить, что ты разбился насмерть, пытаясь сделать что-то глупое.

– А ты считаешь обитателей этого дворца вменяемыми? – спрашивает он с насмешливой улыбкой.

– Думаю, я готова рискнуть.

Она отталкивает его, и его руки крепче сжимают оконную раму. Страх вспыхивает в его глазах, и Беатрис чувствует, как ее пронизывает триумф. Она думает, что могла бы смотреть, как он умирает. Не прошло и дня, как она целовала его, а теперь у нее возникает искушение убить его собственными руками. Как быстро все может измениться.

– По крайней мере, позволь мне объяснить…

– Уверяю тебя, я не настолько глупа, чтобы самой не понять сути.

– Джиджи решила…

Беатрис приподняла брови.

– Теперь прячешься за сестрой? Какая храбрость.

Он качает головой и, наконец, поднимает глаза, чтобы встретиться с ней взглядом.

– Я пришел сюда не для того, чтобы извиняться, Трис…

– Не называй меня так, – огрызается она.

Он глубоко вздыхает, прежде чем повторить попытку.

– Я пришел сюда, чтобы все исправить.

Беатрис расправляет плечи и скрещивает руки на груди.

– О? – спрашивает она. – Как именно ты предлагаешь это сделать? Отпустить нас с Пасом на свободу? Отказаться от украденного трона и отдать его человеку, которому он принадлежит?

Ей доставляет некоторое удовлетворение видеть, как он краснеет от стыда.

Он заставляет себя продолжать.

– Ваш брак так и не был скреплен, – продолжает он. – Если ты аннулируешь его и вместо этого выйдешь замуж за меня…

– Ты, должно быть, шутишь, – смеется Беатрис, а затем смотрит туда, где еще спит Паскаль, и понижает голос: – Я бы не вышла за тебя замуж, даже если бы ты был последним человеком в этой несчастной стране.

Долго он ничего не говорит, но она может сказать, что ранила его. Хорошо.

– Только так ты можешь через все этой пройти. Мы можем сказать, что ваш с Пасом брак был фикцией и ты была в отчаянии. Что это была не твоя идея, что он тебя использовал.

Беатрис не думала, что Николо может сказать что-то, что разозлит ее еще больше. Ей казалось, что ее темперамент достиг своего предела. Она ошибалась.

– Скажи-ка, правильно ли я все поняла, – медленно произносит она. – Ты хочешь, чтобы я переложила всю вину на Паса и спасла себя?

– Его не спасти, – качает Николо головой. – При дворе есть влиятельные люди, которые хотят видеть его на троне. Я не могу его помиловать.

В животе Беатрис что-то сжимается.

– Поэтому ты его казнишь.

Он делает паузу, чтобы дать ей понять, что обдумывает это.

– Нет. Нельзя делать из него мученика. Он будет сослан в горы. Там есть Братство, которое примет его. Его лишат титула, даже имени, и он проведет остаток своих дней в их стенах, изучая Священные Писания и размышляя о своем духовном искуплении.

Беатрис думает о том, что, хоть это и не смерть, Паскаль вряд ли найдет этот вариант более привлекательным. Она слышала истории о селларианских Братствах и Сестринствах, холодных, пустых зданиях, лишенных всех удобств и роскоши, где единственное развлечение – страницы Священных Писаний, а единственная разрешенная речь – это ночные молитвы, возносящиеся к звездам. В Бессемии у них тоже есть Братства и Сестринства. Мужчины и женщины в них посвящают себя звездам и их прочтению. Они решают прожить жизнь без личных или материальных привязанностей, но это не совсем одно и то же. Выбор – вот главное отличие, полагает она. Возможно, некоторые селларианцы сами решают отправиться в Братство или Сестринство, но в большинстве случаев они используются в качестве наказания. Прямо как сейчас.

– Значит, это и есть мой выбор? Выйти за тебя замуж, или я… что? Отправлюсь в Сестринство по соседству? Я понимаю, почему Чезаре выбрал тебя своим преемником – сослать девушку в это место за то, что она тебя отвергла… Он мог бы поступить так же.

Николо вздрагивает.

– Я не пытаюсь ставить тебе ультиматум, но Паскаль может тебя защитить. Ему не нужно, чтобы ты страдала вместе с ним.

Беатрис сжимает губы в тонкую линию.

– Я хочу кое-что прояснить, Нико. Я лучше буду страдать вместе с ним, чем царствовать рядом с тобой.

Николо опускается, приваливаясь к оконной раме, как парус, потерявший ветер.

– Я пытался, – говорит он через мгновение. – Помни это.

– Не думаю, что я когда-нибудь забуду этот момент, – отвечает ему Беатрис. – Я буду помнить это до последнего вздоха. Говорят, что в Сестринствах скука – постоянный спутник, но мне точно не будет скучно, когда я буду вспоминать, как ты появился в моей спальне, пьяный, отчаявшийся и разочарованный. Жалкое оправдание для человека, играющего в короля. Осмелюсь сказать, что это воспоминание принесет мне радость даже в самые мрачные моменты моей жизни. А теперь убирайся, пока я не позвала стражников. Что бы они сказали, если бы обнаружили, что их новый король пробирается в комнату обвиняемых предателей?

На мгновение она думает, что он ей не поверит, но в конце концов он отворачивается и молча забирается обратно на подоконник. Когда он уходит, Беатрис захлопывает окно, и звук эхом разносится по спальне.

– Трис, – мягко зовет Паскаль с кровати.

Она морщится.

– Сколько ты слышал?

– Достаточно знать, что ты только что совершила ошибку. Тебе следовало принять его предложение.

Беатрис качает головой и садится на кровать рядом с ним.

– Нет. Мы вместе впутались в это, Пас, и вместе найдем выход.

Паскаль на мгновение замолкает.

– Ты не сказала ему, что знаешь о яде.

– Нет, это было бы глупо. Сейчас мы доставляем неудобства, но если он узнает, что мы храним этот секрет, то из неудобных превратимся в опасных.

Нахмурив брови, Паскаль медленно кивает.

– Козелла, – говорит он через мгновение.

Беатрис хмурится, и ей требуется минута, чтобы вспомнить винодельню, о которой она его спрашивала.

– Что насчет нее?

– Когда Джиджи и Нико были детьми, они ни минуты не могли прожить друг без друга, и Козелла было их общим прозвищем. Это слово получится, если сложить части их имен вместе. Я совсем об этом забыл, но когда ты меня спросила, слово прозвучало знакомо.

Беатрис закрывает глаза, пытаясь осмыслить эту новую информацию. Это удивительно просто – конечно, король Чезаре никогда не вступал в сговор со своей сестрой. Беатрис уже подозревала, что у него не хватило бы на это рассудка. Но в конце концов информация Софронии была верной. Николо, должно быть, использовал свое положение виночерпия, чтобы перехватывать письма. Она не уверена, знала ли королева Евгения, с кем на самом деле переписывалась, но полагает, что сейчас это не имеет значения. Эта информация не спасет ни ее, ни Паскаля, и она сомневается, что сможет написать письмо для Софронии.

Паскаль снова смотрит на нее и пытается улыбнуться.

– Часть меня рада, что ты не приняла предложение Нико, как бы эгоистично это ни было.

Беатрис закусывает губу.

– Что ж, часть меня была рада, что ты не поплыл с Эмброузом, так что, кажется, мы оба эгоисты.

Когда снотворный порошок утаскивает Паса обратно в сон, она на цыпочках выходит из спальни в соседнюю гостиную и садится за свой стол. Она достает из ящика пергамент, опускает перо в чернильницу и начинает писать.

Дорогая мама, я лучше умру, чем буду просить твоей помощи.

Она комкает письмо и бросает его в огонь.

Дорогая мама, из-за тебя я попала в ужасную беду.

Со стоном Беатрис мнет и сжигает и это письмо. Она переводит дыхание и пытается снова.

Дорогая мама, я знаю, что в прошлом у нас были разногласия и что я не всегда была самой послушной из дочерей. Теперь я нахожусь в ужасной ситуации, которую сама же и создала. Меня вместе с принцем Паскалем обвинили в измене. Я боюсь за наши жизни и прошу тебя о помощи.

Беатрис пристально смотрит на эти слова, и ее желудок так сжимается, что она начинает бояться, как бы ее не стошнило. Это уже слишком, думает она, ее мать в это не поверит. Она комкает письмо, бросает его в огонь и понимает, в чем проблема. Ее мать не поддастся эмоциям или мольбам. Она берет перо.

Дорогая мама, наши планы рухнули, и все, над чем ты работала, находится в опасности. Если ты окажешь нам помощь, я навсегда останусь у тебя в долгу.

От этих слов ее тоже тошнит, но она знает, что если что-то и повлияет на ее мать, то только это. Она откладывает письмо в сторону и достает новый лист бумаги, долго смотрит на него и постукивает пером по щеке.

Она тщательно переписывает письмо, используя любимый код своей матери, перетасовку Делонгье, чтобы скрыть его в письме, в котором она умоляет свою мать сохранить договор с Селларией даже перед лицом ее ареста.

Закончив, она запечатывает письмо и сжигает оригинал, откидывается на спинку стула и глубоко вздыхает.

Императрица придет, говорит она себе. Она повторяет эту мысль снова и снова, пока почти не начинает в это верить.

Дафна

Спустя несколько часов после разговора с Беатрис Дафна не может перестать думать о своих сестрах. Даже когда ночное небо за ее окном светлеет и наступает утро, она не спит.

То, что они делают, опасно, Дафна всегда это знала, вот почему их учили всегда носить на бедре кинжал, и вот почему она прячет второй в ботинке с тех пор, как ее отравили. Но опасность кажется ей несущественной. Она беспокоится о своих сестрах, и с каждым часом, который проходит без новостей из-за границы, это беспокойство растет вместе с разочарованием по поводу того, что они вообще оказались в таком положении.

Помогает то, что Клиона решила провести следующий день вместе с ней. Она приезжает сразу после завтрака и помогает Дафне просмотреть письма, скопившиеся за время ее выздоровления. Сначала Дафна подозревает, что у Клионы есть какой-то скрытый мотив, но никак не может понять какой. Это нервирует, поэтому, пока они потягивают утренний кофе, Дафна решает высказаться.

– Мы не друзья, – говорит она Клионе. – Но ты должна знать, что я никому не расскажу о повстанцах. Не могу же я обвинить сама себя.

Клиона смотрит на нее поверх одного из писем Дафны – на этот раз со сплетнями от одной из бессемианских знакомых.

– Ты уверена, что мы не друзья? – спрашивает она, откладывая письмо.

– Да, – хмурится Дафна. – Друзья добры друг к другу. Они не угрожают, не шантажируют и не дают взятки.

– Хм, – Клиона поджимает губы, как будто эта мысль никогда не приходила ей в голову. – Полагаю. Я об этом не думала. У меня не так много друзей, как и у тебя, если подумать.

– У меня есть друзья, – огрызается Дафна, хотя, как только слова срываются с ее губ, она понимает, что это полуправда. У нее нет друзей, только сестры. И это в некоторых отношениях то же самое, но не совсем. Когда она думает о своем последнем разговоре с Беатрис, ее колет острый шип сожаления, но оно быстро проходит. Они всегда разговаривали в такой манере, и, несомненно, Беатрис уже забыла об этом.

– С тобой интересно проводить время, – говорит ей Клиона, пожимая плечами. – И, независимо от симпатий, я, безусловно, уважаю тебя. Может, этого хватит для дружбы.

Дафна опускает взгляд на письмо, которое она держит в руке, нахмурившись так сильно, что может слышать в уме голос матери, предупреждающий ее о появлении морщин.

– Кроме того, – продолжает Клиона, – если бы я не считала нас друзьями, то не дала бы тебе звездную пыль, чтобы поговорить с сестрой.

– Это был не подарок, помнишь? – усмехается Дафна. – Ты сказала, что я должна буду тебе отплатить. Следовательно, это не дружба.

– Да, – медленно соглашается Клиона. – Но я еще ничего не попросила, не так ли?

– Об этом я и говорю, – указывает на нее Дафна. – Может быть, я не очень разбираюсь в дружбе, но знаю, что друзья не угрожают друг другу.

Клиона только смеется.

– Прошу тебя, ты же знаешь, что без меня тебе было бы безнадежно скучно. И ты рада, что я составляю тебе компанию, с угрозами или без.

Дафна скрипит зубами, но понимает, что не может этого отрицать.

Закончив разбирать письма, Дафна и Клиона прогуливаются по замку. С приближением свадьбы Дафны все находится в состоянии хаоса. Вокруг суетится вдвое больше слуг, чем обычно, и повсюду, куда ни заглядывает Дафна, она видит приехавших в гости членов горных кланов. Клиона знакомит ее со всеми, мимо кого они проходят, и Дафна делает вид, что никого не узнает, хотя все имена она выучила из полученных ранее сведений. Она также понимает, что их акценты стали для нее немного понятнее, и говорит об этом Клионе, отчего та смеется.

– Просто подожди, пока они не выпьют немного эля. Даже я не могу понять их, когда они начинают пить.

Дафна улыбается, и они ныряют в часовню дворца, где она выйдет замуж за Байра всего через три дня. Почему-то эта мысль кажется ей странной. Она была готова выйти замуж за Киллиана, когда впервые приехала во Фрив. Но сейчас чувствует, что знает Байра лучше, чем когда-либо знала его брата. Кроме того, это последнее, что ей нужно сделать для реализации плана матери. Тем не менее, когда они заходят внутрь, она испытывает трепет.

Стеклянная крыша пропускает свет утреннего солнца, отчего пространство становится немного теплее, чем остальная часть дворца. Дюжина слуг усердно трудятся, развешивая цветы, полируя подсвечники и расстилая золотой ковер по центральному проходу, чтобы она могла по нему пройти. Она вбирает все это в себя, пытаясь представить, как все будет выглядеть, когда они закончат, как это будет выглядеть в ночь ее свадьбы, когда звезды будут освещать ее в свадебном платье, в то время как впереди будет ждать Байр. Она надеется, что никто не заставит его для этого подстричься – она очень полюбила его волосы такими, какие они есть.

Ее отвлекает отчетливое ощущение, что за ней наблюдают. Это не должно ее беспокоить, ведь она принцесса. Глаза каждой служанки были прикованы к ней с того момента, как она вошла в часовню. Но что-то в этом взгляде поднимает волосы на затылке.

– Думаю, когда они закончат, все будет выглядеть великолепно, – говорит Клиона, оглядывая часовню.

– Да, я предложила гирлянды из белых лилий, цветовод сказал, что во Фриве они символизируют траур, и мне показалось, что это достойная дань памяти Киллиану, – объясняет Дафна, хотя едва слышит свои собственные слова. Она следит за взглядом Клионы, вглядываясь в детали пространства, но при этом ищет чего-то большего.

Вот он, стоит перед передней скамьей с метлой в руке. Среднего роста, со светлыми волосами и широкими плечами. Она не позволяет своему взгляду задерживаться на нем, но ей и не нужно. Она сразу узнает его.

– Клиона, – зовет Дафна, понижая голос, но сохраняет свою мягкую улыбку и блуждающий взгляд. – Ты видишь мужчину, подметающего у передней скамьи? Не показывай ему, что смотришь.

Клиона бросает на нее быстрый негодующий взгляд, но затем переводит взгляд на часовню.

– Да, я его вижу. А что?

– Есть ли шанс, что это один из повстанцев твоего отца? – спрашивает Дафна.

– Нет, – без колебаний отвечает Клиона.

– Ты уверена? Ты не можешь знать их всех.

– Уверена, что могу. Мне нравится знать, кому я могу и не могу доверять. А что? Кто он?

Дафна направляет Клиону обратно к входу в часовню и делает голос еще ниже.

– Это тот человек, который притворялся, что работает в конюшне, посадил меня на дикую лошадь и дал подрезанное седло. Это, – добавляет она для полной ясности, – это человек, который пытался меня убить.

Клиона ждет за углом часовни, используя карманное зеркальце, чтобы следить за дверью на случай, если вероятный убийца уйдет. Дафна как можно быстрее спешит обратно в свои покои. Часы на стене показывают, что уже почти полдень, а в это время слуги сменяются, и рабочие берут обеденный перерыв. У нее мало времени.

Она рыщет в своей шкатулке для драгоценностей, берет большое изумрудное кольцо со спрятанной внутри ядовитой иглой и надевает его на правую руку, а затем залезает в потайное отделение и кладет в карман флакон с сывороткой правды. Она ненавидит действовать без плана, но знает, как использовать возможности, когда они появляются, и не собирается ждать еще одного покушения на ее жизнь.

Она достает из шкафа две меховые накидки, белую и серую, и, выходя из комнаты, сталкивается с Байром, который ловит ее, положив руки ей на плечи.

– Дафна. Я как раз пришел сказать тебе, что прибыла портниха для последней примерки твоего свадебного платья. Мне ее позвать?

Она заставляет себя улыбнуться.

– Вообще-то, ты не мог бы извиниться перед ней? Я сказала Клионе, что помогу ей кое с чем.

Байр хмурится.

– С чем? – спрашивает он, глядя на накидку в ее руках. – Куда-то собираешься?

– Просто прогуляться, – говорит она бодрым голосом.

– Прогулка важнее, чем примерка свадебного платья? – он скептически приподнимает бровь.

Дафна открывает рот, готовая возразить, но ее прерывает бой часов. Это означает, что утренняя смена закончилась и человек, пытавшийся убить ее, вот-вот покинет дворец. Значит, спорить некогда.

– Да, – говорит она, проталкиваясь мимо него и спеша по коридору, но Байр подстраивается под ее шаг и идет следом. Она понимает, что ей остается только сказать правду. Так что она дает ему ее как можно быстрее.

– Мы должны сказать отцу, – говорит он, когда она заканчивает.

Дафна фыркает.

– В прошлый раз он мало чем помог.

– Ты можешь предложить что-то получше? – спорит Байр.

– Следовать за ним. Проследить, куда он идет, с кем разговаривает.

Она не упоминает кинжалы, спрятанные на ее теле, ядовитое кольцо и флакон с сывороткой правды.

– Ты собираешься в одиночку следовать за кем-то, кто хочет тебя убить…

– Не в одиночку, – прерывает она. – Клиона тоже идет.

Это его не сильно успокаивает.

– Не думаю, что смогу убедить тебя не присоединяться к нам, – говорит Дафна.

– Я тоже не думаю, что ты сможешь, – вздыхает он.

Они заворачивают за угол и обнаруживают, что Клиона стоит именно там, где ее оставила Дафна, со все еще поднятым карманным зеркальцем. Когда она слышит их приближение, то поворачивается. Заметив присутствие Байра, она приподнимает брови.

– Неизбежное осложнение, – ворчит Дафна, отдавая Клионе серую накидку, а сама надевает белую, после чего берет у Клионы зеркало и, пока та надевает плащ, заглядывает за угол.

– То, как ты это сказала, звучит почти как комплимент, – говорит Байр, но Дафна машет ему, чтобы он замолчал. Там, в отражении зеркала, она видит выходящего из часовни светловолосого мужчину. Остальные рабочие собираются вместе, обсуждают планы на обед и смеются, но этот человек остается один. Похоже, он вообще никого не знает.

– Пошли, – командует она, засовывая зеркало в карман. – Он уходит.

На фоне смены слуг очень легко проскользнуть мимо стражей дворца. Дафна полагает, что это вполне логично: никто не ожидает, что все трое покинут его территорию по собственному желанию. При других обстоятельствах недостаточная охрана вызвала бы у нее беспокойство, но сейчас она за это благодарна.

Пока они с Байром и Клионой следуют за убийцей на безопасном расстоянии, она понимает, насколько легче было бы избежать внимания одной. Но все же есть часть ее, которая благодарна, что это не так.

– Клиона, у тебя есть оружие, – говорит она. Это заявление, а не вопрос.

Клиона улыбается ей и закатывает длинный рукав платья, показывая тонкий кинжал, привязанный к внутренней стороне левого предплечья.

Дафне требуется несколько дополнительных секунд, чтобы вынуть ножи из их тайников в ботинке и на бедре, и делает мысленную пометку, что надо спросить Клиону, где она купила этот ремешок. Когда она передает один из кинжалов Байру, он хмурится.

– Ты просто… носишь с собой кинжалы?

Он не спрашивает Клиону о ее, отмечает Дафна.

– Кто-то пытается меня убить, – отвечает она ему, хотя это только половина правды.

Большинство слуг направляются к дорожке, ведущей в деревню, но убийца в одиночестве бредет в сторону леса на окраине дворцовой территории. Дафна поднимает руку, показывая Клионе и Байру, чтобы они ждали.

– Дайте ему продвинуться вперед настолько, чтобы нас не было видно, – говорит она. Земля покрыта свежим снегом, так что они смогут пойти по его следам.

– Мне все еще это не нравится, – бормочет Байр.

– Тогда уходи, – предлагает Дафна.

Он ворчит себе под нос что-то неразборчивое, но не пытается уйти, и Дафна обнаруживает, что рада. Она берет его за руку, и, хотя они оба в перчатках, ей внезапно становится немного теплее.

– Верьте мне, – говорит она, но тут же ненавидит себя за эти слова. Потому что он не должен ей доверять, и Клиона тоже. Рано или поздно ей придется их предать, но, по крайней мере, сегодня они на одной стороне.

– Я думаю, он ушел достаточно далеко, – говорит Клиона, и Дафна отрывает свою руку от руки Байра.

Найти следы ботинок убийцы в свежевыпавшем снегу достаточно легко, и все трое безо всяких обсуждений берут на себя каждый свою роль: Дафна идет по следам, Клиона прислушивается к любым посторонним звукам, Байр держит кинжал наготове, а его глаза блуждают вокруг, выискивая малейший намек на угрозу. Байр привык к охоте, напоминает себе Дафна. Конечно, он умеет выслеживать. А способностям Клионы она уже перестала удивляться. Так продолжается полчаса, пока Дафна не останавливается.

– Что не так? – спрашивает Клиона.

Сначала Дафна не отвечает. Она опускается на корточки рядом с отпечатками ботинок и касается края одного из них пальцем в перчатке.

– Это разные ботинки, – хмурится она. – Они на размер больше, чем те, за которыми мы следили, и форма каблука совершенно другая.

– Подожди, вот еще несколько, – Клиона смотрит вниз на следы. – Но они слишком маленькие.

– Здесь есть кто-то еще, – говорит Байр.

Паника охватывает Дафну за мгновение до того, как в плечо Клионе впивается первая стрела. К чести девушки, она уже поворачивается к лучнику с кинжалом в руке и едва вздрагивает от удара, прежде чем бросить кинжал. Секунду спустя мужчина издает вопль.

– Осторожно, их тут много, – зовет ее Дафна, когда Клиона ускользает в лес, чтобы забрать свой кинжал.

Из тени окружающих их деревьев одновременно выходят несколько мужчин. Дафна насчитывает шесть. Она приближается к Байру, пока они не встают спина к спине с клинками наготове. Убийца, которого она видела в замке, тоже тут, и когда ее взгляд падает на него, он улыбается.

– А я-то думал, что будет сложнее заманить тебя в ловушку, принцесса, – зовет он ее. – Но я не хотел, чтобы ты приводила друзей, мне заплатили только за твою смерть. Хотя, полагаю, я могу добавить к счету еще пару тел. У моего нанимателя глубокие карманы.

Сузив глаза, мужчина переводит взгляд на Байра.

– Куда делась другая девчонка? – спрашивает он, глядя на своих людей. А, это его люди, понимает Дафна. Они смотрят на него, ожидая инструкций. Один из них пожимает плечами и смотрит в сторону.

– Кажется, Муртаг ее ранил.

Мужчина хмурится.

– Найди… – но у него нет возможности закончить. Он падает на землю. Позади него стоит Клиона, крепко сжимающая в руке кинжал, с которого капает кровь. Ее глаза встречаются с глазами Дафны, и она кивает, а затем начинается хаос.

Дафна не знала, чего ожидать от Байра, она никогда не видела, чтобы он поднимал какое-то оружие, кроме лука. Но как только первый убийца приближается к нему, он реагирует быстрым ударом между ребрами, хватает его клинок и перерезает мужчине горло.

Дафна хотела бы, чтобы она могла наблюдать за ним дольше – есть что-то почти художественное в том, как просто он убил этого человека, – но к ней идет другой убийца, поднимая в трясущейся руке пистолет. Она сразу понимает, что он ни в кого раньше не стрелял, поэтому она использует секунду нерешительности, чтобы выбить пистолет из его рук ударом локтя и вонзить кинжал ему в живот по самую рукоять.

Когда она выпрямляется, то видит, что Байр смотрит на нее с тем же шоком и восхищением, которые она всего несколько секунд назад испытывала по отношению к нему.

«Если мы из этого выберемся, – думает она, – нам будет что обсудить».

Остаются всего трое мужчин, двое из них идут к Клионе, а третий направляется к Байру.

– Иди, – говорит Байр Дафне, снова поднимая кинжал и кивая в сторону Клионы. Дафна не колеблется и останавливается только для того, чтобы вытащить из снега пистолет. Он уже взведен, поэтому она целится и стреляет. Пуля попадает одному из убийц в грудь, а другому Клиона перерезает горло. Она оборачивается как раз вовремя, чтобы увидеть, как последний наемник падает на землю, а Байр стоит над ним с окровавленным кинжалом и тяжело дышит.

Она отмечает, что все трое стоят, и проводит быстрый осмотр. В плече у Клионы кровоточащая рана от стрелы, у Байра рана на ноге, и на нее, вероятно, потребуется наложить швы. Она отстраненно отмечает, что в какой-то момент кто-то ударил ее ножом, хотя она почти не чувствует этого, и рана не кажется ужасной или глубокий.

Дафна открывает рот, чтобы что-то сказать, но краем глаза видит, как светловолосый убийца приподнимается на одном локте, а другой рукой поднимает пистолет и целится прямо в нее. Прежде чем она успевает среагировать, он стреляет, и ее мир становится тихим и туманным. Словно издалека она смотрит, как лиф ее платья становится красным от крови.

Слишком много крови, думает она, а затем ее окутывает тьма.

Беатрис

На следующее утро Беатрис и Паскаль все еще заперты в своих покоях. Еда доставляется каждые несколько часов. Горничные убирают комнаты и опорожняют ночные горшки. Мальчик-слуга приходит развести огонь в камине. К ним по-прежнему относятся с уважением и достоинством, по-прежнему предоставляется все необходимое для роскошной жизни. Нет никаких признаков того, что они арестованы, за исключением, конечно, того факта, что им не разрешают выходить.

Когда они готовятся к обеду, в дверь стучат. Они обмениваются взглядами через комнату: Паскаль лежит с книгой на свежезастеленной кровати, Беатрис сидит за столом и пишет Софронии письмо, которое, как ей кажется, никогда не покинет дворец.

Прежде чем кто-либо из них успевает ответить, дверь распахивается, и внутрь проскальзывает Жизелла. Она пересекает гостиную и через открытую дверь заходит в их спальню. Девушка одета в платье более прекрасное, чем любое из тех, в которых Беатрис видела ее раньше, – это дневное платье из бледно-голубого шелка с лифом, расшитым сотнями жемчужин, и невероятно объемными рукавами, которые заканчиваются выше локтей. Ее светлые вьющиеся волосы убраны от лица сложной прической, увенчанной тиарой из золота и сапфиров, которая кажется Беатрис странно знакомой.

– Это что… на тебе одна из моих тиар, Джиджи? – спрашивает она, пытаясь сохранить спокойствие, когда холодным взглядом смотрит на бывшую подругу.

Жизелла не обращает внимания на едкость в ее голосе, вместо этого одаривая Беатрис ослепляющей улыбкой.

– Технически она никогда не была твоей. Она принадлежит Селларии и королевской семье, частью которой вы больше не являетесь.

– О чем ни капли не жалеем, – тихо произносит Паскаль.

– Осторожно, Пас, – говорит Жизелла. – Твой отец, может быть, мертв, но, говоря о нем плохо, ты не сделаешь лучше себе.

– Я сомневаюсь, что ты здесь, чтобы демонстрировать мудрость, Жизелла, – говорит Беатрис. – Ты пришла просить прощения, как твой брат? Сложно представить, что ты тоже собираешься сделать мне предложение.

Брови Жизеллы изгибаются.

– Он правда это сделал? – спрашивает она скорее усталым, чем удивленным голосом. – Я не уверена, кто тут больший дурак. Он, что, сделал предложение, или ты, что отказала.

– На мой взгляд, самая большая дура – это ты, – говорит Беатрис, откинувшись на спинку стула. Ее глаза снова устремляются на тиару. – Думаешь, что теперь ты принцесса? Что после всех интриг и предательств ты можешь быть в безопасности? Безупречной? Неприкасаемой? Это не так. Ты просто одинока.

Слова – это кинжалы, и Беатрис не может не чувствовать себя дочерью своей матери. И она не только умело ими владеет, но и находит неуверенность Жизеллы и бьет ее в слабое место. Она упивается выражением неприкрытого страха, которое мелькает на лице девушки.

– Я не одинока, – заявляет Жизелла, поднимая подбородок. – У меня есть Нико, и у нас есть сила. Больше никто не будет управлять нашими судьбами, никто не заставит меня выйти замуж за престарелого незнакомца, не заставит брата пресмыкаться перед неблагодарным королем.

Вспоминая, как Николо выглядел прошлой ночью, как быстро он успел обвинить свою сестру, Беатрис задается вопросом, действительно ли он есть у Жизеллы.

– Какой ценой? – тихо спрашивает Паскаль.

Жизелла качает головой.

– Ты думаешь, я хотела тебя предавать? – спрашивает она. – Это не так. Но я не буду извиняться за то, что воспользовалась единственной возможностью взойти на престол, которая у меня была.

Беатрис хочет вскочить со стула и дать Жизелле пощечину, она хочет этого больше, чем когда-либо. Но от такого поступка ей стало бы лучше лишь на мгновение. В конечном итоге это ухудшит их положение. Поэтому она сжимает подлокотники своего кресла и упирается в Жизеллу ледяным взглядом.

– Ты была достаточно любезна, чтобы дать нам совет, так что позволь мне ответить тебе тем же, – говорит она, и каждым ее словом можно было бы резать камень. – Ты думаешь, что теперь в безопасности, потому что у тебя есть сила? Ты никогда не будешь в безопасности, Джиджи, сколько бы тиар ни надела, как бы близка к трону ни была. Власть – это иллюзия, и чем больше власти в тебе видят люди, тем более решительно они будут стремиться тебя уничтожить. Ты должна знать это лучше, чем кто-либо, будучи на другой стороне. Как думаешь, сколько времени пройдет, прежде чем появится еще одна ты со схемами и заговорами? Ты высоко забралась, но это означает только то, что падение тебя убьет.

– Ты ошибаешься. Нико теперь король. Кто пойдет против него?

Беатрис смеется, но это жестокий смех.

– А кто бы не стал? – спрашивает она. – И ты, кажется, забываешь, что ты не королева. Даже не принцесса. Ты сестра короля, и у тебя совсем нет власти. Нико уже обижен на тебя за твои интриги…

– Я сделала его королем!

– Сколько времени пройдет, прежде чем он отвернется и от тебя? Прежде, чем ты останешься совсем одна?

Жизелла смотрит на Беатрис взглядом, достаточно суровым, чтобы гнуть сталь, но Беатрис выдерживает его, соревнуясь с ней в силе ненависти.

– Я желаю тебе всего счастья, которого ты заслуживаешь, Джиджи, – холодно улыбается Беатрис. – Думаю, ты еще сможешь себя показать.

Жизелла стоит на месте, не отрывая глаз от Беатрис и стиснув зубы.

– Я пришла не драться с тобой, а чтобы сообщить, что через час вы двое покинете дворец и направитесь в Братство и Сестринство в Альдерских горах.

– Я лучше умру, чем стану сестрой, – говорит ей Беатрис.

Жизелла пожимает плечами.

– Уверена, что это можно устроить, но, видимо, слово, которое ты ищешь, – это «спасибо».

Беатрис смеется.

– О, не сомневайся, что лучше умру, чем скажу это.

– Спасибо, Жизелла, – говорит Паскаль чуть позже, но выражение его лица невозможно прочесть. – И передай нашу благодарность королю, ладно?

Жизелла смотрит на Паскаля. На ее лице отразилось замешательство, но она кивает.

– Конечно.

Она собирается уйти, но Беатрис поднимается на ноги.

– Подожди, еще кое-что. У меня есть письмо, которое я хочу отправить маме.

Жизелла поворачивается и приподнимает бровь.

– Думаешь, я помогу тебе втянуть нас в новую войну? – спрашивает она.

Беатрис берет закодированное письмо, которое она написала своей матери, и вкладывает его в руку Джиджи.

– Можешь сама его прочитать.

Жизелла хмурится, просматривает короткое письмо и усмехается.

– Ты думаешь, я в это поверю? Что ты просишь мать не помогать тебе?

– Мне не нужна помощь матери, – говорит Беатрис, поднимая подбородок. – И я бы не приняла ее, даже если бы она сама предложила. Я пытаюсь сделать тебе одолжение. Думаешь, правление Нико может пережить войну? Две войны, если он не сможет наладить отношения с Темарином? Его собственный народ съест его живьем при одной лишь угрозе.

Джиджи поджимает губы.

– И почему я должна тебе верить? – спрашивает она.

– Ты не должна. Но это правда. Мне не нужна ее помощь.

Не похоже, что Жизелла верит в блеф Беатрис, но она все равно кладет письмо в карман и, не оглядываясь, вылетает из комнаты.

Когда она уходит, Беатрис поворачивается к Паскалю.

– Не могу поверить, что ты ее поблагодарил. Зачем ты это сделал? – спрашивает она, и в ее голосе слышна насмешка.

Паскаль пожимает плечами.

– Я готов поспорить, что за твоим письмом стояло то же самое. Пусть верят, что мы побеждены, Беатрис. Пусть думают, что мы им не угроза. Это не последняя наша с ними встреча, и достаточно скоро они пожалеют, что не убили нас, когда у них был шанс.

Когда Беатрис и Паскаля наконец выводят из их покоев через удивительно тихие дворцовые коридоры на открытый воздух, солнце уже высоко. Николо, вероятно, надеялся избежать этой сцены, но Беатрис видит тени людей, наблюдающих из окон дворца, лица, прижатые к стеклу, жаждущие увидеть малейший намек на их страдания, получить хоть кусочек новой сплетни.

Беатрис отказывается дать им это. Она держит голову высоко поднятой, а ее рука крепко держит руку Паскаля.

– Подними подбородок, – тихо велит она ему. – У нас есть зрители. Улыбнись, будто это именно то, чего мы хотим. Пусть они задаются вопросом, что мы знаем такого, чего не знают они.

Паскаль немедленно следует ее указаниям, делая еще один шаг вперед, громко смеясь, как будто она сказала что-то смешное.

Гвардейцы рядом с ними обмениваются озадаченными взглядами, но Беатрис только улыбается им и подмигивает, в частности, одному из них, который от этого краснеет. Впереди карета – не богато украшенная и позолоченная громадина, в которой прибыла Беатрис, а маленькая, черная и потрепанная, запряженная парой разных лошадей, которые выглядят уже немолодыми.

Один из стражников открывает дверь кареты, а другой предлагает Беатрис руку, чтобы помочь ей войти, но она игнорирует его, приподнимая юбку и поднимаясь самостоятельно, а через несколько секунд за ней следует Паскаль.

Стражник захлопывает дверцу с таким грохотом, что он эхом отдается в маленьком темном пространстве, а затем оба стражника забираются на сиденье в передней части кареты. Без всякого предупреждения происходит толчок, и они трогаются.

Беатрис откидывается на потертое мягкое сиденье и на мгновение закрывает глаза. Когда она открывает их, то видит, что Паскаль сидит напротив нее, наклонившись как можно ближе к окну, и наблюдает, как дворец становится все меньше и меньше – Прости меня, – говорит она через мгновение.

Он не смотрит на нее, но морщит брови.

– За что ты извиняешься?

– Это была моя идея освободить лорда Савеля, но об этом я не жалею. Я жалею, что доверилась Нико и Джиджи.

– А я доверился Эмброузу, – отмечает он.

– Да, но он не предал нас.

– Но мог бы, – он поворачивается к ней. – Доверие было риском, но мы оба решили на него пойти. Я не могу сожалеть об этом, не сожалея о нем.

На последнем слове его голос срывается, и она тянется к нему, обхватывая своими руками его ладонь.

– Он благополучно отсюда выбрался, – говорит она низким голосом. – Насколько нам известно, он сейчас в Темарине, и, если сможет добраться до Софи, она защитит его. По крайней мере, до тех пор, пока его не найдут родители.

Паскаль кивает, но беспокойство не покидает его глаз. Он снова смотрит в окно.

– Это кажется таким странным, да? – размышляет он. – Обратиться за помощью к родителям, если попал в беду? Никто из нас этого не сделал.

– Я отправила письмо матери, – напоминает она ему. – И ты не мог пойти к отцу – он умер.

Он качает головой.

– Я имею в виду до этого. Давно, с самого начала. Я мог бы сказать своему отцу, что не хочу жениться на тебе, и объяснить причину. После того, как ты узнала, что я чувствую, ты могла бы написать матери о расторжении брака.

Беатрис глубоко вздыхает.

– Не думаю, что кто-то из нас получил бы помощь.

Он смеется, но в его смехе нет веселья.

– Точно. Но если бы в такую ситуация попал Эмброуз, он бы им рассказал, и они сделали бы все, что только можно, чтобы помочь ему, защитили бы его любой ценой. Я продолжаю думать об этом, о том, как нелепо это звучит, но это правда. Они сделают все, чтобы он был счастлив.

Мгновение Беатрис ничего не говорит, ничего не может сказать. В горле так тесно, что она едва может дышать.

– Но у тебя была мать, – говорит она. – По крайней мере, какое-то время.

Он качает головой, скривив рот.

– Я люблю свою мать, Трис, и знаю, что она любила меня, но из нас двоих я был ее защитником, а не наоборот. И в конце концов она не защитила меня, не смогла. Она хотела, но это желание не перевесило ее страх перед моим отцом. Знаю, что это неправильно, но иногда я злюсь на нее.

Беатрис закусывает губу.

– Иногда я злюсь на своего отца, – признается она. – А все, что он сделал, это умер.

Паскаль медленно кивает.

– Наверное, я хочу сказать, что завидую, что в жизни Эмброуза есть кто-то, кто любит его так безоговорочно, люди, которые отдали бы за него свои жизни. У меня никогда этого не было. Я знаю, что у тебя есть сестры…

– Это не то же самое, – перебивает она, качая головой и вспоминая свой последний разговор с Дафной. – Я защищала их, но они никогда не делали того же для меня. Они не могли. Может, я тоже злюсь на них за это, – мягко признается она, ненавидя себя за то, что произносит эти слова, ненавидя то, что это правда.

Но как бы ужасно она ни чувствовала себя, говоря о них, в глазах Паскаля нет осуждения.

– Что бы ни случилось, Трис, я сделаю все, что смогу, чтобы защитить тебя.

Беатрис пристально смотрит ему в глаза и улыбается, слегка приподняв уголки губ.

– И я буду защищать тебя, – говорит она ему. – Что бы ни случилось.

Дафна

Дафна, должно быть, мертва, она определенно чувствует себя мертвой. Но, как только эта мысль приходит ей в голову, она находит в этой логике изъян. Если она что-то чувствует, то не может быть мертва, не так ли? И уж точно она бы не чувствовала себя так, словно кто-то вонзил ей в грудь заостренную ложку.

Даже с закрытыми глазами Дафна понимает, что она не во дворце. Здесь слишком тепло – почти душно – и пахнет сеном, очагом и какими-то пряностями, которые она не может назвать. Когда она приоткрывает глаза, то видит темнеющее сумеречное небо за маленьким окном.

– Дафна? – зовет голос. Байр.

Морщась, она перекатывается к нему и еще немного приоткрывает глаза. Они в маленькой комнате, в четыре раза меньше ее дворцовых покоев, и она лежит на узкой кровати всего в нескольких футах от камина. Над ними соломенная крыша, а стены сложены из грубо обтесанного камня. Байр сидит рядом с кроватью на резном деревянном стуле, накинув на себя шерстяное одеяло.

– Нам нужно прекратить подобные встречи, – говорит она ему, вспоминая, как он оставался у ее кровати, пока она оправлялась от яда. – Где мы?

Байр смотрит в сторону.

– У друга, – осторожно произносит он, прежде чем сделать паузу. – После того, как ты была…

– Подстрелена? – заканчивает она.

Он кивает.

– Ты почти умерла. Ты умирала. Я решил, что даже Фергал не смог бы спасти тебя. Но я знал кое-кого, кто смог бы, и она была ближе, чем замок.

– Кто? – хмурясь, спрашивает Дафна.

В этот момент дверь открывается, и внутрь заходит женщина с подносом. Она выглядит примерно на тот же возраст, что и императрица. По крайней мере, так, как, по мнению Дафны, ее мать будет выглядеть утром, до того, как ее волосы причешут, а лицо покроют всеми теми кремами и порошками, которые она использует. На этой женщине ничего такого нет, даже ее волосы поседели, хотя на ярком солнечном свете они, кажется, блестят серебром.

Она тоже выглядит знакомой.

– Твоя мать, – говорит она Байру, и он кивает.

– Можешь называть меня Аурелией, – обращается к ней женщина, ставя поднос в изножье кровати и наливая горячий чай в треснутую чашку. Она предлагает его Дафне, которая делает небольшой глоток – горько, но вполне терпимо – и оглядывает женщину. Клиона сказала, что Аурелия была величайшей эмпиреей, о которой она когда-либо слышала, но эта женщина больше всего напоминает Дафне ее няню из детства.

– Я уверена, что ты чувствуешь себя так, словно умерла, – продолжает Аурелия.

– Но это не так. В смысле, я не мертва. Полагаю, я должна вас за это поблагодарить. С Клионой все в порядке? Ее плечо…

– Она в порядке, – говорит Байр. – Она вернулась во дворец, чтобы рассказать моему отцу, что случилось, что мы в безопасности.

Дафна медленно кивает и делает еще глоток чая. Она вспоминает события в лесу, как Байр не усомнился ни в умении Клионы обращаться с кинжалом, ни в ее собственном. Как он проявил себя лучше, чем она ожидала. Она вспоминает еще больше, вспоминает безоговорочное доверие к нему Клионы, и это притом, что ее отец хочет свергнуть его отца. О возмущении Байра своим новым положением.

– Как давно ты присоединился к повстанцам? – спрашивает она его.

Байра, в свою очередь, этот вопрос не удивляет. Он выдерживает ее взгляд, и его серебряные глаза смотрят прямо на нее.

– Должно быть, лет пять прошло? – вспоминает он, глядя на мать в поисках подтверждения.

– Примерно так. Тебе было двенадцать.

Хмурясь, Байр кивает.

– Однажды днем, когда я был в лесу, ко мне подошла странная женщина, – говорит он. – Она утверждала, что является моей матерью.

Аурелия качает головой.

– Сначала он мне не поверил, но, как ты заметила, сходство невероятное.

– Но почему? – спрашивает Дафна Аурелию. – Из того, что я слышала, это вы посадили Варфоломея на трон и хотели объединить Фрив. Зачем вам проходить через все это, а теперь помогать восстанию?

Аурелия и Байр обмениваются взглядами, но отвечает только Байр.

– Она читает звезды.

– И? – спрашивает Дафна. – Все эмпиреи читают звезды.

– Не так, как я. Мне никогда не приходилось учиться этому или тренировать свой дар. Звезды говорили со мной всю мою жизнь, рассказывая истории о грядущем. Долгое время это были войны, кровопролитие и смерть, много смертей. Я устала от этого и была молода и достаточно глупа, чтобы поверить, что могу это остановить.

– Но вы это сделали, – отмечает Дафна. – Во Фриве почти два десятилетия не было войн.

– Это так, – соглашается Аурелия. – Но я поняла, что отсутствие войны не означает мира. Звезды все еще рассказывают мне историю войны, принцесса, но теперь я достаточно мудра, чтобы знать, что война никогда не умирает, она только спит.

Есть еще кое-что, о чем Аурелия не говорит, Дафна в этом уверена, но Байр, кажется, достаточно легко принял ее доводы, поэтому Дафна молчит. Пока.

Она думает о планах своей матери относительно Фрива, о том, как она хочет втянуть их в войну с Селларией, которой никто не желает, о множестве людей, которым придется умереть за чужую страну. Она не может сердиться на Байра за то, что тот хранит секреты, потому что ее собственные секреты намного хуже. Если он узнает о ней правду, то никогда ей этого не простит. Внезапно она понимает, почему ее сестры пошли против матери. Она не может согласиться с их решением, но понимает его.

– Война просыпается, – продолжает Аурелия. – Я поняла это какое-то время назад. Поэтому, когда лорд Панлингтон пришел ко мне и попросил моей помощи, я дала ее ему, и с тех пор мы работаем вместе.

– Но почему присоединился ты? – спрашивает Дафна Байра. – Пошел против твоего отца и Киллиана?

Байр вздрагивает и смотрит в сторону.

– Я верил, что смогу убедить Киллиана, – признается он. – Я все еще думаю, что мог бы, если бы у меня было больше времени. Что касается моего отца… Я люблю его. Но можно любить кого-то и при этом с ним не соглашаться.

Дафна обдумывает это, откидываясь на подушки.

– Ты, должно быть, был в ужасе. Когда твой отец назвал тебя своим наследником.

Нахмурив брови, Аурелия переводит взгляд с Дафны на Байра.

– Я уверена, ты голодна, – говорит она Дафне. – Я согрею тебе супа.

Когда она выскальзывает из комнаты и закрывает за собой дверь, Байр глубоко вздыхает.

– Я хотел подождать, – признается он. – Как только унаследовал трон, я мог отказаться от него. Это был бы легкий конец, но лорд Панлингтон, моя мать – на самом деле все – не согласились. Так что, когда меня назвали наследником, ничего не изменилось. Я знал, что все равно никогда не надену эту корону. Единственное, что изменилось, – это ты.

На мгновение он делает паузу, и часть Дафны хочет, чтобы эта пауза длилась вечно, потому что она знает, к чему все идет. И пусть это именно то, чего хочет ее мать – и она сама, – им нельзя продолжать идти по этой дороге, потому что это повредит им обоим.

– Когда тебя отравили и ты приходила в себя, то кое-что сказала, – медленно говорит он.

Дафна кивает, сжимая губы в тонкую линию.

– Мои воспоминания немного размыты. Но я помню, что ты тоже кое-что говорил.

– Дафна, – мягко говорит он, но все же это предупреждение.

Она внезапно понимает, кто она на самом деле. Не девушка, не принцесса, не шпионка или предательница. Она – яд, сваренный, дистиллированный и ферментированный в течение шестнадцати лет, созданный ее матерью, чтобы нести разрушение всему, к кому она прикасается. В конце концов, яд – это женское оружие, и вот она, оружие женщины.

И Байр видит это, может быть, всегда видел, с той секунды, как помог ей выйти из той кареты на границе Фрива. Он назвал ее молнией, и это было до того, как она ударила ножом одного человека и выстрелила во второго, но, возможно, какая-то часть его всегда знала, на что она способна.

Она пытается вырвать свою руку из его руки, но, к ее неожиданности, он обхватывает своими ладонями ее лицо. А потом он целует ее, и она целует его в ответ.

Это не первый ее поцелуй. Когда ей с сестрами было пятнадцать, мать бросила им вызов, чтобы посмотреть, кто сможет в течение месяца поцеловать больше мальчиков при дворе. Беатрис, конечно, выиграла, поцеловав пятерых, а Софрония слишком нервничала, чтобы поцеловать хотя бы одного, но Дафна справилась неплохо: у нее было три. Их мать называла это практикой, подготовкой к неизбежному.

Сейчас эта мысль кажется нелепой, потому что ничто не могло ее к этому подготовить. Дафна полагает, что это совсем не похоже на те тренировочные поцелуи, которые ощущались неловкими и неуклюжими, хоть и достаточно приятными. Поцелуй Байра не кажется неловким или неуклюжим, а «достаточно приятным» – это совсем не то слово, которым она бы его описала. Это поцелуй, который угрожает поглотить ее, поцелуй, который кажется ей столь же необходимым, как кислород. Но, каким бы голодным и отчаянным он ни был, нежное прикосновение руки Байра к ее щеке и его рука вокруг ее талии заставляют ее чувствовать себя в безопасности, чувствовать себя ценной и, возможно, даже любимой.

Дафна понимает, что это новое чувство, и она утонула бы в нем, если бы могла.

Она отстраняется, потому что возвращается его мать с тарелкой супа в руках. Ее брови нахмурены. Передавая тарелку Дафне, она колеблется.

– Я не понимаю, почему ты не умерла, – медленно произносит она.

Дафна хмурится.

– Я думала, мы выяснили, что это все благодаря вам.

Аурелия качает головой.

– Как я уже сказала, звезды говорят со мной. В последнее время они почти кричали. «Пролилась кровь звезд и величия».

– Звезды так сказали? – спрашивает Дафна.

Аурелия пожимает плечами.

– Это сложно объяснить, но, по крайней мере, я слышу именно это. Эти слова отзываются эхом в моей голове уже несколько недель. С тех пор, как ты прибыла во Фрив. Сначала я забеспокоилась, что они имели в виду Байра. Но потом, когда он появился, неся тебя с почти смертельной раной…

– Кровь звезд и величия, – повторяет Дафна. – Вы использовали звездную магию, чтобы зачать Байра.

– Так же, как твоя мать использовала звездную магию, чтобы зачать тебя, – замечает Аурелия. – Вот почему у вас такие глаза, они тронуты звездами. «Кровь звезд и величия». Это о ком-то из королевской семьи, кого коснулись звезды.

– Мои сестры, – говорит Дафна, и каждый мускул ее тела напрягается. – Одна из них находится в Селларии, и у нее такие же глаза, как и у меня. Когда мы разговаривали в последний раз, у нее были проблемы. Казалось, она была уверена, что сможет из них выбраться, но… Мне нужно поговорить с ними. Я уже говорила с Беатрис, используя звездную пыль. У вас она есть?

Дафна сидит на кровати, скрестив ноги, в каждой руке у нее по флакону звездной пыли. Рядом с ней сидит Байр. Она открывает их и размазывает звездную пыль по тыльной стороне обеих рук.

– Хочу поговорить с принцессой Беатрис и королевой Софронией, – произносит она, закрывая глаза. Мгновение ничего не происходит. Затем мир вокруг нее становится мягким и приглушенным, и она слышит далекий рев ликующей толпы.

– Софи? – неуверенно спрашивает Дафна. – Трис?

– Дафна, это ты? Слава звездам, – говорит Беатрис. – Так много всего произошло…

– Что происходит? – спрашивает Софрония скорее усталым, чем удивленным голосом. – Почему я тебя слышу?

– Это звездная пыль, слишком долго объяснять, у нас всего несколько минут, – поясняет Дафна. – Вы обе в порядке?

– Ничего подобного, – заявляет Беатрис. – Софи, там что, целая толпа аплодирует?

Софрония долго молчит.

– Да, – наконец произносит она напряженным голосом. – Полагаю, они приветствуют мою казнь.

Софрония

Софрония щурится, когда стражники выводят ее на солнце, и от внезапного яркого света в голове у нее вспыхивает боль. Кроме того, она оцепенела. Яростные крики толпы незнакомцев, наблюдающих за ней, деревянные доски под ее босыми ногами, всепоглощающий страх, который, как она знает, должен присутствовать в ее груди, – она ничего этого не чувствует.

Казнь была отложена на день, потому что Кавелле и его окрестности искали Леопольда, но, когда его не нашли, Ансель сообщил ей, что все произойдет сегодня вечером. Софрония почти обрадовалась, услышав это: ожидание походило на пытку.

– Софи, о чем ты говоришь? – спрашивает Дафна, ее голос низко звучит в голове Софронии, но, к счастью, он достаточно громок, чтобы заглушить крики толпы и вопли, требующие ее голову.

– Это довольно длинная история, – мягко отмахивается Софрония, а ее глаза сосредоточены на находящейся перед ней деревянной платформе в центре городской площади, на мерцающем серебре лезвия гильотины. – А у меня осталось мало времени.

– Софи, нет, – срывающимся голосом зовет Беатрис. – Это не может быть правдой. Мама тебя спасет.

При этом Софрония истерично смеется.

– Она этого не сделает. Но я рада, что вы обе здесь, хоть я и не понимаю как. Я так сильно вас обеих люблю. И мне очень жаль, что я вас подвела.

– О чем ты говоришь? – спрашивает Дафна. – Что происходит?

Но нет времени это объяснять – не тогда, когда стоящий рядом Ансель берет ее за руку и ведет ко все еще мокрому от темно-красной крови дереву.

Она задается вопросом, скольких сегодня уже казнили. Кажется, ее оставили напоследок.

– Нет времени, – говорит Софрония, сосредотачиваясь на голосах своих сестер, на их присутствии, которое она чувствует в своем сознании. Она позволяет, чтобы ее опустили на колени и поместить ее шею в деревянный паз. Софрония закрывает глаза.

– Мои друзья, Леопольд и Виоли, найдут вас. Пожалуйста, помогите им. Все намного сложнее, чем мы предполагали. Я до сих пор не все понимаю, но, пожалуйста, будьте осторожны. Я так сильно люблю вас обеих. Я люблю вас до самых звезд. И я…

Маргаро

Императрица Маргаро лучше других знает цену секретам и понимает, что ее собственные секреты неоценимы. Она не доверяет их своим ближайшим советникам, дочерям или даже Найджелусу. Видят звезды, он тоже не раскрывает ей своих секретов. Нет, в мире есть только один человек, которому Маргаро может их поведать.

И вот она выходит из своей позолоченной кареты, одетая в изысканное траурное платье из черного шелка, такое тяжелое от ониксовых бусин, что оно напоминает доспехи. Ее лицо закрыто черной сетчатой вуалью, хотя она недостаточно прозрачна, чтобы скрыть ее сухие глаза или плотно сжатые губы.

Прошло шесть дней с тех пор, как лезвие гильотины упало и Темарин растворился в хаосе, четыре дня с тех пор, как ее армии вторглись в него в отместку за убийство Софронии, два дня с тех пор, как повстанцы поняли, что их предали, что у них не хватает людей и оружия, и один день с тех пор, как она приняла их капитуляцию и Темарин стал ее. Она завоевала страну, даже не ступив на ее земли.

Императрица смотрит на возвышающуюся каменную крепость Сестринства святого Эльстрида, грозное и холодное место, столь непохожее на дворец, хотя до ворот дворца отсюда всего двадцать минут езды. Каким бы холодным и грозным ни было это Сестринство, судя по тому, что она слышала, это настоящий дворец по сравнению с тем, в котором находится сейчас Беатрис.

Она стискивает зубы при мысли о своей первой дочери, которая должна была умереть вместе с Софронией. Скоро, говорит она себе.

Некрашеная деревянная дверь распахивается, и на солнце выходит мать-настоятельница. Мать Ипполина всегда казалась императрице живым воплощением Сестринства, такой же холодной, жесткой и непреклонной. Хотя, впервые за почти два десятилетия их знакомства, в глазах женщины появляется тень жалости. Императрице это безразлично.

– Ваше Величество, – приветствует мать Ипполина, делая короткий реверанс. – Что привело вас сегодня в Сестринство?

– Мне нужно утешение, мать Ипполина, – говорит Маргаро. По дороге сюда она так много раз повторила в голове эти слова, что они получаются естественными. В конце концов, это не совсем ложь. Но она позволяет матери Ипполине самой заполнить пробелы и сделать предположения.

– Конечно, – мать Ипполина склоняет голову. – Мы все были потрясены, узнав о смерти королевы Софронии. Пожалуйста, найдите свое утешение в этих стенах.

– Очень любезно с вашей стороны, мать-настоятельница, – говорит Маргаро. – Я полагаю, сестра Элоиза здесь?

– Где ей еще быть? – отвечает женщина, поднимая брови. – Она на своем обычном месте.

– Конечно, – Маргаро оглядывается на своего кучера, лакея и остальных слуг, сопровождавших ее в этом коротком путешествии.

– Я вернусь через час, – сообщает она и, не дожидаясь ответа, следует за матерью Ипполиной в Сестринство через темные, холодные залы без окон, освещенные лишь несколькими разбросанными светильниками с догорающими свечами.

– Не думаю, что сестре Элоизе нравятся ваши визиты, Ваше Величество, – говорит мать Ипполина.

Это смело, но Маргаро ценит честность.

– Мне тоже не нравятся мои визиты к ней. Но мы с сестрой Элоизой понимаем друг друга. И не думаю, что у нее есть еще посетители.

Мать Ипполина этого не отрицает. Она останавливается перед невзрачной деревянной дверью и толкает ее, пропуская императрицу. Маргаро не нужно просить уединения. Мать Ипполина сама закрывает за собой дверь, и ее шаги удаляются по коридору.

Только тогда она оглядывает комнату – часовню, такую же темную и сырую, как остальная часть Сестринства, но над алтарем есть окно с витражом, изображающим темно-синее небо с золотыми звездами. Он не пропускает много света, но Маргаро полагает, что в этом и есть смысл – комната, где всегда ночь и где всегда сияют искусственные звезды.

Перед алтарем на коленях стоит женщина, ее простое домотканое платье раскинулось по полу, а волосы убраны под платок и капюшон. Когда-то ее волосы были чистым золотом, предметом зависти каждой женщины при дворе, хотя Маргаро полагает, что теперь они, должно быть, поседели, как и ее собственные.

– Сестра Элоиза.

При звуке ее голоса спина женщины напрягается, но она не поворачивается. Маргаро пытается позвать снова, используя имя, которым женщину не называли почти два десятилетия с тех пор, как она дала клятву и присоединилась к Сестринству.

– Селин, – зовет Маргаро резким голосом.

С тяжелым вздохом женщина поднимается на ноги и поворачивается к ней лицом. Это занимает больше времени, чем следовало бы, думает Маргаро, прежде чем осознает, сколько лет прошло. Эта женщина больше не та царственная и внушительная фигура, которая не раз пугала юную Маргаро до слез. Или, скорее, она все еще та женщина, только теперь она постарела, ее кожа сморщилась и пожелтела от стольких лет, проведенных в этой комнате, ее спина согнулась от многочасового стояния на коленях перед алтарем.

Маргаро понимает, что она тоже постарела. Время, кажется, никого не щадит, даже императриц.

– Ты всегда была наглой, – говорит женщина, и ее слова сочатся ядом.

– Да, – спокойно отвечает Маргаро, садясь на переднюю скамью и откидывая вуаль. – Вот почему я заняла твой трон и ты была сослана сюда.

Возраст не отнял у женщины способности приподнять одну темную бровь и сделать взгляд таким суровым, что он способен превратить любую более слабую женщину в пепел у ее ног. Но Маргаро не слабая женщина. Уже нет.

– А я-то думала, что это произошло потому, что ты подчинила себе эмпирея и опустила небеса, чтобы они служили твоей цели, – замечает она.

Маргаро пожимает плечами.

– Да, но у меня хватило наглости это сделать, а у тебя не хватило сил меня остановить.

– Сила у меня была, Маргаро, – тихо произносит женщина. – Но у меня не хватило на это души. Точнее, видимо, у меня было слишком много души.

– Много же хорошего сделала тебе твоя душа, – говорит ей Маргаро. – И для тебя я Императрица.

Призрак улыбки мелькает на губах женщины.

– Да, знаю. В конце концов, этот титул был моим, а не твоим. До того, как ты дернула за ниточки и переписала наши судьбы, до того, как меня отправили сюда, до того, как ты забрала мою жизнь, моего мужа, мою страну.

– Ничто из этого не было твоим, раз ты не смогла это удержать.

– Возможно, ты права, – соглашается женщина, не слишком обеспокоенная этим. – Я так понимаю, Софрония мертва.

Она говорит это так категорично, так сухо.

В ее голосе нет ни сожаления, ни ухмылки, в ее глазах нет жалости. Маргаро требуется секунда, чтобы вспомнить, что это ей и нравится, поэтому она и пришла сюда.

– А Темарин – мой, – мягко добавляет она. – Так же, как и Селлария с Фривом в скором времени.

– Три дочери в земле, три земли в твоих руках, – говорит Селин. – Это то, что тебе когда-то пообещали, не так ли?

Маргаро этого не отрицает. Это было первое признание, которое она сделала своей бывшей сопернице чуть более шестнадцати лет назад, когда ее живот был настолько раздут, что она не могла стоять больше минуты и походила на выброшенного на берег кита. Она действительно ненавидела беременность, но это была цена власти, поэтому она ее заплатила.

Три дочери в земле, три земли в руках. Это было то, что ей пообещал Найджелус, и одну часть он уже выполнил. Она не сомневается, что две другие быстро последуют за первой: Беатрис едва избежала смертного приговора, остается Дафна. После ранней смерти принца Киллиана Маргаро стала нетерпелива и беспокоилась, что его незаконнорожденного брата может постичь та же участь. Она надеялась, что ей удастся убить Дафну до того, как она выйдет замуж за Байра. Было бы проще не связывать ее династию с неудачным правлением Варфоломея или испорченной родословной Байра, и одно только убийство Дафны дало бы ей более чем достаточно причин для того, чтобы послать свои войска во Фрив – ее войска, а теперь и войска Темарина. Они бы быстро справились с неспокойным, бушующим Фривом.

Возможно, было глупо нанимать этих убийц – или она слишком хорошо обучила свою дочь, – но никто другой во Фриве, казалось, не стремился убить Дафну. Звезды небесные, повстанцы, на которых Маргаро изначально рассчитывала, даже прониклись к ней симпатией. Маргаро боялась, что если она будет ждать слишком долго, они могут сплотиться вокруг нее.

– Ты вырастила этих девочек, как ягнят на бойню, – голос Селин возвращает ее в настоящее.

Это обвинение – острие ножа, но удара не происходит. Он соскальзывает с Маргаро, как с гуся вода.

– Да, – просто отвечает она. – Это то, для чего ягнята и нужны. Полагаю, ты скажешь мне, что будешь молиться за их души?

Если Селин и слышит насмешку в голосе Маргаро, она этого не показывает.

– Я бы хотела, будь они людьми, – ровно отвечает она. – Я признаю, что звездная магия может творить множество волшебных вещей, но она не может создать душу.

Это удивляет Маргаро, и она откидывается назад, задумчиво глядя на женщину.

– Ты думаешь, что они не люди?

Селин на мгновение колеблется, а затем встает на ноги.

– Не забывай, что я была замужем за императором более двух десятилетий и ни разу не забеременела.

– Возможно, ты бесплодна, – отвечает Маргаро.

– Возможно, – допускает Селин. – А как же все многочисленные любовницы, которые были до тебя? Они тоже были бесплодны? Потому что он не произвел на свет ни единого бастарда. Я всегда думала, что он бесплоден.

Маргаро поджимает губы и не отвечает.

– То, что ты говоришь, – измена, – говорит она через мгновение.

– Наши разговоры всегда об изменах, не так ли? Измены, детоубийство и все твои подлые планы.

– Детоубийство значило бы, что их убила я. А я не убивала Софронию, это сделал Темарин.

– Ты подписала ей смертный приговор еще до того, как она родилась, еще до того, как она была запланирована и зачата, или, если уж на то пошло, до того, как она была сделана.

Маргаро молчит. Вместо этого она кладет руки себе на колени и задумчиво смотрит на бывшую императрицу.

– Запланирована. Ты права, император не мог иметь детей без помощи, без изрядной доли звездной магии, к которой даже у него не было доступа. Вот тут и появился Найджелус. Уверяю тебя, Селин, они люди, мои с императором дети, хотя да, возможно, в них есть и третья часть, что-то еще. Не думаю, что через несколько месяцев это будет иметь значение.

На лице Селин мелькает ряд эмоций, и Маргаро читает их одну за другой. Удивление. Ужас. Отвращение.

– Ты чудовище, – говорит Селин почти с благоговением.

Маргаро не вздрагивает от этого слова.

– Все могущественные люди – чудовища, – тихо соглашается она. – Если это цена, которую я должна заплатить, пусть будет так.

– Не ты платишь цену, – хрипло смеется Селин. – А они. Твои дочери, твоя плоть и кровь. А они даже не подозревают об этом. Они, должно быть, думают, что ты их любишь…

– Так и есть, – прерывает Маргаро резким голосом.

Селин изучает ее лицо и снова смеется.

– Они лишь средство для достижения твоей цели, и ты жертвуешь ими, их будущим, их жизнями ради своей собственной выгоды. Это не любовь.

– Я не ожидала, что ты что-нибудь знаешь о детях, Селин, – холодным голосом отвечает Маргаро.

Бывшая императрица замолкает, глядя через плечо на витражное небо.

– Почему ты здесь? – спрашивает она. – Почему ты так хочешь втянуть меня в это, рассказывая мне свои ужасные секреты, когда ты знаешь… – она замолкает, качая головой. – Потому что ты знаешь.

– Никто тебе не поверит, – отвечает Маргаро. – Ревнивая, отвергнутая жена умершего императора, изгнанная в Сестринство, чтобы освободить место для более молодой, красивой и плодородной невесты? Конечно, ты злишься и ненавидишь, конечно, ты хочешь увидеть меня на самом дне. Никто не поверит ни единому твоему слову против меня.

– Нет, – говорит Селин через секунду. – Мне грустно и горько. Ты была готова пожертвовать ради престола большим, чем я, поэтому он и достался тебе. Я не скучаю по этому титулу. Я не хочу, чтобы ты лежала на дне, Маргаро. Мне просто тебя жаль.

– Жаль? – спрашивает Маргаро, и ее губы кривятся в отвращении. – Ты меня жалеешь?

– Да. Потому что однажды, когда ты убьешь единственных трех человек, которые тебя когда-то любили, то поймешь, что сделала, и будешь сожалеть об этом до самой своей смерти. Одинокая, нелюбимая и отвергнутая. Ты получила достаточно, чтобы войти в историю. Да, это достойно похвалы, но сказка, которую ты для себя сочинила, – это трагедия.

Маргаро долго молчит.

– Я устала от наших разговоров, – наконец произносит она, снова поднимаясь на ноги.

– И все же ты вернешься, – уверена Селин. – Ты всегда это делаешь. Когда я увижу тебя в следующий раз, уверена, в земле будет еще одна твоя дочь.

Эти слова должны ранить, но Маргаро не вздрагивает.

– Дафна и Беатрис выполнят свой долг. Как и Софрония. В конце концов, их вырастила я.

Она поворачивается и идет по проходу к двери, но не успевает дойти до нее, как Селин снова заговаривает, решив оставить последнее слово за собой.

– Ты не вырастила их, Маргаро. Ты их построила. А теперь ты их похоронишь.

Об авторе

Лора Себастьян выросла в Южной Флориде и училась в Колледже искусств и дизайна Саванны. Сейчас она пишет в Лондоне, проживая со своими двумя собаками, Невиллом и Цирцеей. Лора также является автором бестселлеров New York Times: «Принцесса пепла», «Леди Дым», «Королева Искр».

Примечания

1

Эмпирей – здесь: тот, кто использует магию звезд для исполнения желаний.

2

Дамаст – ткань с рисунком из блестящих атласных нитей на матовом фоне полотна.

Content

Себастьян Лора Замки на их костях [litres]

Лора Себастьян Замки на их костях

Дафна

Софрония

Беатрис

Дафна

Софрония

Беатрис

Дафна

Софрония

Беатрис

Дафна

Беатрис

Софрония

Дафна

Дафна

Беатрис

Беатрис

Софрония

Беатрис

Дафна

Софрония

Беатрис

Дафна

Софрония

Беатрис

Софрония

Дафна

Софрония

Беатрис

Дафна

Дафна

Софрония

Беатрис

Софрония

Дафна

Беатрис

Дафна

Дафна

Софрония

Софрония

Дафна

Беатрис

Софрония

Беатрис

Дафна

Беатрис

Дафна

Софрония

Маргаро

Об авторе

Примечания