Ксения Буржская Франция

300 жалоб на Париж

Полине, которой досталось больше всего моих жалоб

Предисловие

Найди свою гавань, и все будет хорошо.

Диана Арбенина

Мне нравится Франция, нравится Марсель; нравится, что здесь улицы зимой пахнут предчувствием осени, что я знаю тут каждый закоулок, что это город-гопник, что можно пойти и съесть жирный кебаб в арабской забегаловке, который течет по пальцам, нравятся дешевые шмотки на улице Рима, которыми торгуют филиппинцы и тайцы, нравится легкий ветер с моря, нравится, что я помню… Помню: здесь пили вино и ели устриц, здесь покупали свежие багеты, в этой библиотеке (красивое название у нее — «Алказар») я искала вдохновение (и не нашла), с этой крыши самый лучший вид на жизнь, здесь мы танцевали, и красным горел закат, правда, в тот вечер я хотела другую рубашку надеть, чуть более прозрачную, но не нашла, а сейчас смотрю: вот же она висит; что на автобусной карте еще оказались поездки, что в метро мужчины одеты в длинные смятые платья, а женщины наоборот — в рваные шорты, что если пройти чуть дальше вдоль этих трамвайных путей, цены на дешевые шмотки станут еще ниже, а кебабы вкуснее; что все здесь стреляет в память, как отит в ухо, что чайки орут по утрам, а собаки вечером, что среди помоек отстроили «Лафайет», и весь он сияет рождественскими огнями; что нигде невозможно оплатить покупки картой и тем более — телефоном, что все это было нашим и останется нашим.

Нравится, что мы здесь больше не живем.

«Мы уедем» — было нашей любимой присказкой в беседах с лучшей подругой, нашим спасением. Каждый раз, когда что-нибудь нас обижало или расстраивало, мы говорили друг другу: ничего, ничего, мы обязательно уедем, и тогда… О том, что будет дальше, мы никогда не задумывались. На самом деле никто из нас не собирался уезжать.

Однажды я пошла дальше обычного: купила билет в Париж, сняла там квартиру — полтора метра с диваном и спрятанной под диваном кухней, за окошком белел Сакре-Кёр, и я — святое сердце — думала, что уеду. Я никуда тогда не уехала, точнее — отправилась в Женеву, потом в Чикаго, вернулась и помню, как замерло мое сердце, когда мы ночью садились в Москве: от ошеломляющего вида этих свернутых в паутину огней, от масштаба картины.

Тогда я поняла, что не вижу себя вне Москвы, никогда не уеду.

Ровно четыре года мы (двое взрослых и трое детей) жили во Франции. Первые полгода я думала, что мы вернемся, вторые полгода плакала от тоски, следующий год — бесилась от раздражения, а потом — честно пыталась привыкнуть. Я задавала вопросы себе и окружающим, читала книги и писала свою — пыталась понять, что же это такое — уехать и застать себя в невесомости: кто я есть? Кто услышит меня? Когда я привыкну? Что будут помнить мои дети? Где, черт возьми, мой дом?

В книге «Триста жалоб на Париж» я исследую человека уехавшего, который, попадая в странные для себя обстоятельства, пытается себя найти. И человека вернувшегося, конечно. Как происходит привыкание к чужому и происходит ли оно вообще? Как найти «чувство дома» и нужен ли человеку «дом»? Как жить в отсутствие понятных культурных кодов, какими словами говорить с людьми, застрявшими во времени после переезда? Как найти «своих» и будут ли они «своими»? Как разговаривать с детьми, которые русские только в анамнезе? И так ли это важно вообще — оставаться русским после выхода из зеленого коридора?

В конце концов, мы вернулись в Москву — предложили классную работу. Вернулись совсем другими: теперь мне кажется, что у дома моего нет названия, и дом — понятие невероятно объемное и нечеткое, как на полотнах импрессионистов. Я одинаково уверенно чувствую себя в Москве, в Петербурге, в аэропорту Франкфурта, в Париже, в Рейкьявике и Афинах. Жаль, но я нигде больше не чувствую себя, как турист.

Что произошло после возвращения?

Каждый день мы выходим из дома, идем в детский сад, зимой — это тихие улицы, скрипящий снег, заиндевевшие окна троллейбуса. Летом — тополиный пух, запутавшийся в волосах, пыльные дороги, запах липы после дождя, звуки далекой грозы. Если спросить у моей дочери, живет ли она в России, она скажет: «Нет, я живу в Москве». И будет права. Если спросить у меня, живу ли я дома, я скажу: «Это точно мое место. Я там, где должна быть сегодня». И пойду заказывать балконные кашпо и занавески. Главное — оставаться гедонистом. Дочь часто спрашивает, когда мы поедем в Старый Дом, в ее картине мира поехать во Францию — все равно, что на дачу к бабушке. Иногда она пытается объять величину окружающего мира и говорит: «У нас столько домов, мама, ужас, как много у нас домов». И это действительно так.

Глава первая

Просто не мое место

Когда я только переехала во Францию, мне везде хотелось просить жалобную книгу. Большую-пребольшую жалобную книгу, в которую бы я записывала все свои печали, обиды и просьбы вернуться в Москву, в свою зону комфорта. В свою любимую квартиру с большими окнами во двор и высокими потолками, в свой удобный офис на «Красном Октябре» со стеклянной крышей, к своей маникюрше по имени Кыял (в переводе «Красивый узор для ковра») и мастеру по бровям — армянке из подвального «комплекса услуг». К барам, ресторанам и паутине огней, какую видишь, только когда подлетаешь со стороны Домодедово, как стемнеет.

Я надеялась, что мне не дадут визу.

Что нам не хватит денег.

Что кому-то из нас поступит такое предложение о работе, от которого нельзя будет отказаться, а должность потребует физического присутствия. (Надо сказать, что это произошло — четыре года спустя.)

А пока… Евро вырос в два раза, но и работы стало больше. И со всей этой работой можно было справиться удаленно. Более того — некоторые проекты даже требовали моего отсутствия.

Кому-то, наверное, достаточно просто моря. Я же к морю безразлична. Но ведь и Францию я выбрала сама. После этого я тысячу раз прокляла свой выбор, но так уж получилось: мы живем именно здесь. Была такая скучная вещь в школьной программе — Плач Ярославны. Я с удовольствием принялась за этот жанр. И еще за этот: милый мой дедушка, Константин Макарыч, забери ты меня отсюда. И все такое.

«Что мы сами сделаем, то у нас и будет, так мы и будем жить».

Я жаловалась на Францию каждый день, а по ночам обнимала подушку и плакала о Москве. О кошке, которую я бросила (предчувствую возмущение общественности, поэтому уточню: с кошкой все в порядке, кошка осталась дома, поначалу ей прислуживали разные взрослые люди, почти не мешали ей и вовремя подавали корм, затем она и вовсе переехала в загородный дом в Петербурге), о театральных премьерах, которые пропускаю, о вечеринках, на которые я и так не ходила.

Огромная иллюзия того, что ты можешь куда-то пойти каждый вечер, даже если ты так никуда и не идешь, оказывается очень важной — запомните это, когда будете уезжать. Вам будет почему-то не хватать именно этой воображаемой жизни: да, я снова никуда не пошла, но ведь могла бы!

В Марселе ходить некуда, хотя и тут меня однажды поймали на лжи. Когда я посетовала одной владелице дома досуга и сомнительных развлечений, что в Марселе отсутствует культурная жизнь, та спросила: а в кабачке на старом заводе вы были? А на завтраке для знакомств? А на выставке фотографий мусора? «Вот, — сказала она. — Понимаете, в Марселе всего три события, но вы не были даже на них».

Мне не нравились люди, погода, сервис, правила жизни, что все они смотрят на меня с презрением или, наоборот, — улыбаются, что они пытаются со мной заговорить или не хотят разговаривать, что все задают мне идиотские вопросы, а нужные не задают, что врачи выписывают плацебо, вместо того чтобы прописать гору таблеток и тонну анализов, что здесь то холодно, то жарко, то дорого, то невкусно, то грязно, то тесно. Я не знаю, что из этого объективно, а что нет, потому что (и теперь я это точно знаю, по крайней мере, точнее, чем до переезда) реальное положение дел совершенно не связано с тем, что чувствуешь по этому поводу. Это просто не мое место. И поэтому все мне здесь совершенно не так.

Вернемся на четыре года назад.

Температура воздуха сегодня — плюс 21.

Ветер юго-западный мистраль — 30 км/ч. Он неприятный: в лицо летят песок, листья, мусор и мелкие камни. Ощущается как плюс 16.

Франция — замечательная страна. Это скорее всего.

Париж — такой город, который обычно все любят. Поэтому я вынесла его в название. И не переживайте, я до него доберусь. Еще любят Венецию, Нью-Йорк, Сан-Франциско и Берлин. Еще Стамбул. Еще Берселону. Еще Лондон. Марсель любят не всегда, как и Москву, но вам придется его полюбить. Должен же хоть кто-то?

Вообще, я бы хотела рассказать об эмиграции как о положительном опыте взросления и расширения границ, несмотря на то что я его ощущаю как отрицательный. Ощущаю его как жалобу. Нет, как триста жалоб.

И самая главная из них — я не дома. Я больше не знаю, где дом.

Меня часто спрашивают, почему именно Франция?

Было так: мы собирались куда-нибудь уехать. Кое-кто настаивал на море, а я хотела во Францию. Не знаю, почему я хотела именно туда — я была слепа. Все потому, что Франция — из детства. Быть ученицей французской школы, ездить по обмену в Париж, летать в гости к подружкам — не значит понимать, что такое жить во Франции. Жить не в России — если точнее. Я и не понимала. Мне казалось, что если и переезжать, то в какое-то значительное место — с великой мировой культурой, с серьезными именами в истории, с языком, на котором мы худо-бедно говорим. Точнее, только я. Не знаю, почему я была так самонадеянна, но при выборе страны мы чуть было не разошлись. В выборах участвовали три варианта: Амстердам, Барселона и Франция. Понятие «Франция» включало в себя что-то приморское, мы сразу договорились, что не Париж, дальнейшая география зависела от школы, в которую пойдут дети.

Тут начались горячие споры. Я говорила, что Испания — это несерьезно. К тому же никто не говорит по-испански. К тому же вино… Ну какое в Испании вино? Если иметь в виду Шабли или Шато Марго.

Я говорила, что ехать в Амстердам с детьми — безумие. К тому же там холодно, и море, подобное тому, что в Амстердаме, мы уже видали в Петербурге, откуда мы родом.

Я говорила, что Франция — и только Франция.

Школу мы обнаружили в Провансе. Прованс — это хорошо. Лаванда, вино, море и горы. Желтые дома в густом летнем воздухе, медовый ветер тревожит волосы, белый песок обнимает ступни. Собачье дерьмо лежит тоннами под ногами. Мусор вплетается в косы, квартиры никто не торопится нам сдавать, и вообще никто никогда ни зачем не торопится, а чайки срут на лицо.

Вот я думаю, а не лучше ли было бы в Барселоне?

И еще несколько слов про собственно Париж: в детстве я приезжала туда по обмену. Кроме восхитительных овощных лавок, которые со скрежетом поднимались каждое утро в шесть, потрясающих салатных листьев в душистом масле пятьдесят на пятьдесят с горчицей, клубке разноцветных ниток метро там было грязно, мокро, холодно, кормили невкусными сандвичами с тушеными артишоками, а квартиры были настолько маленькими, что в некоторых из них даже не помещался туалет: его заменяла дырка в полу в общем коридоре. Французские школьники учили нас ругаться матом и воровать косметику в галерее «Лафайет» (красные тени и синие подводки для глаз), афрофранцузы на каждом шагу пытались обмануть нас и впихнуть десять железных брелоков с Эйфелевой башней, а в школе, где мы учились, у меня сперли плеер. В нем была кассета группы «Кино», остановленная на песне «Мама, мы все сошли с ума», — помню как сейчас. И почему же это все равно ничему меня не научило? Не напомнило мне ни о чем?

Детство — когда все прощаешь. И все кажется лучше, чем есть.

Париж — наверное, хороший город. Но я буду жаловаться. Например, в мой последний туда визит я сорок минут искала выход из аэропорта, потом камеру хранения на вокзале, и ни одного указателя, блин! И в музей я не попала, потому что на улице происходила опять какая-то манифестация. И рейс, как обычно, задержали. Да как это возможно вообще? Ужас какой. Дайте жалобную книгу.

Глава вторая

Нас знают в лесу

Первым человеком, который встретился нам в эмиграции, оказался Седрик. Седрик был молод, зализан, арабист и владел махонькой квартиркой в самом центре пряничного города Экс-ан-Прованс, который считается столицей региона. В Эксе все было чистенько и дорого, центральный бульвар простирался метров на 500, июльская жара плавила его карусельки и бутики, а мы решили, что жить будем здесь, чтобы не в Марселе. Мы сняли у Седрика его шкаф на неделю, уверенные, что за этот короткий срок с легкостью найдем квартиру. Мы еще не знали, что в Эксе нет никаких квартир, а если и есть, то они в аварийном состоянии, что никто не ждет нас и квартиру сдавать нам не хочет, что я беременная и меня постоянно будет от всего этого тошнить.

Квартира Седрика имела два уровня: гостиная+прихожая+кухня и полка над всем этим, на которой следовало спать. Кухня располагалась в нише за занавесочкой в гостиной, и все пространство занимало метров десять. В первый же вечер мне навстречу выпал засушенный южный таракан размером со слона, я визжала от ужаса и духоты и обзванивала один за другим телефонные номера агентств и квартирных хозяев. Чаще всего мне отказывали с первого слова, иногда со второго, когда узнавали, что у меня нет годового контракта с французской фирмой. К этому моменту мои руки уже были опущены наполовину, стакан значительно опустел и я ненавидела это лето.

По одному-единственному телефону нас согласились принять: на том конце была бабушка Кристина, которая сказала, что мы первые за все лето хотим посмотреть этот дом, поэтому они нас ждут, но пешком мы до них никак не доберемся. Машину мы арендовали и поехали: Экс остался позади, а мы выбрались на шоссе. И замелькали карельские сосны.

Дом оказался огромным. Абсолютно провансальский — рыжий, плиточный, черепичный, с бассейном и кучей ненужных вещей вроде площадки для петанка и тенистого патио внутри дома, он помещался в густом запахе сосен и сладких цветов, ветер в платанах шумел, как море, но никакого моря рядом не было. Хозяин дома — атомный физик с чешской фамилией — налил нам ледяного пастиса, а его жена — писатель-фантаст Кристина — рассказывала, как они ездили в Петербург и Москву и какое это было большое хорошее впечатление.

Тогда я вывела форму адекватности француза (за других европейцев не скажу): если человек был в Петербурге или в Москве, то он адекватен и свободен от предрассудков. Если не был — бегите быстрее прочь. Вот уже три года это правило ни разу меня не подвело. Большинство жителей Франции никогда не выезжали за пределы не то что Евросоюза, но даже самой Франции и ее колоний, что накладывает огромный отпечаток на их сознание и понимание мира.

В общем, дом нам сдали в тот же день. Бабушка Кристина и ее муж уехали зимовать в Африку, а мы остались в огромном доме в лесу, с пауками, сверчками и гусеницами, немногими странными соседями и утренней росой. Ближайший продуктовый — 6 км до соседней деревни. Ближайший город — пряничный Экс. Ближайший сосед — сумасшедший.

Помните эту притчу Клариссы Эстес? Я чувствовала себя примерно так.

«Если никогда не пойдешь в лес, с тобой никогда ничего не случится и твоя жизнь так и не начнется.

— Не ходи в лес, не выходи из дома, — говорили они.

— Почему? Почему бы мне нынче вечером не пойти в лес? — недоумевала она.

— Там живет большой волк, он ест людей вроде тебя. Не ходи в лес, не выходи из дома. Мы серьезно говорим.

Разумеется, она пошла. Она все равно ушла в лес и конечно же встретила волка, как они и предупреждали.

— Вот видишь, мы тебе говорили! — верещали они.

— Это моя жизнь, а не сказка, глупые вы люди, — сказала она. — Я должна ходить в лес, я должна встречать волка, а иначе моя жизнь так никогда и не начнется».

Я пошла в лес, и моя жизнь началась.

Следующие две недели я должна была провести одна, пока остальные члены семьи готовились в Москве к переезду и отправляли «Почтой России» 18 коробок красивых вещей и книг, без которых жизнь в эмиграции не представлялась возможной. Я покинула конуру Седрика и переехала в отель на улице Прадо в Марселе, чтобы провести «отпуск у моря». Из отеля все две недели я почти не выходила. Марсель ужасно пугал меня нищими и бомжами, марокканцами в белых сари и футбольными фанатами, жарой и сложными запахами немытых улиц. Меня всё время тошнило, и я уже ненавидела готовую еду из супермаркетов.

Седрик тем временем оставил отзыв о нашем пребывании в его шкафу на AirBnb. «Эти грязные дамы, — писал Седрик, — даже не помыли за собой кофеварку. Я никому не советую сдавать им квартиру».

Но грязные дамы уже получили дом.

Глава третья

Шпроты и доставленные неудобства

Жизнь в лесу — удивительная. Ты открываешь глаза и видишь перед собой кузнечика. Он сидит на подушке и смотрит своими огромными усами. Первым делом хочется подскочить и завизжать, но визг с чердака опережает меня. В чердачной комнате живет наша старшая дочка, и она боится пауков.

— УБЕРИУБЕРИУБЕРИ, — кричит она, и я поднимаюсь по лестнице с листочком бумаги, чтобы выкинуть паука в окно на ковре-самолете.

К завтраку приходит одноглазая кошка по имени Эсмеральда. Пятна у нее на спине, как у коровы, но ловка она, как леопард. Эсмеральда подпрыгивает и делает вис правой лапой на ручке стеклянной двери в сад.

— ДАЙДАЙДАЙ, — кричит Эсмеральда, пока я не выброшу ей кусок сыра или колбасы. Твердые сыры она предпочитает голубым сырам с плесенью, а вареные колбасы — копченым сухим. Вкусы у нас с Эсмеральдой не совпадают.

После трапезы я отправляюсь к почтовому ящику, который врезан в скалу. Триста метров по губке влажного мха и песчаной тропинке, нервные ящерицы выпрыгивают из-под ног. На почтовом ящике объявление: Дорогие соседи, завтра в 20.00 вечеринка! И еще какая-то ненужная информация.

Я возвращаюсь в дом и радостно сообщаю всем, что завтра мы идем в гости. Ура-ура, я пришла в лес, и моя жизнь началась.

Вечером к нам заходит сосед. Соседей у нас всего трое: сосед, который громко трахается, сосед, который курит траву, и сосед, у которого четыре спаниеля. Словом, со всеми повезло. Заходит тот, у которого все хорошо с сексуальной жизнью. В его доме есть большой светлый кабинет с видом на сосны, в котором никогда никто не работает. Солнце светит в опрятный дубовый стол, и ветки ложатся тенями на книжные полки.

Весь с иголочки: в красных шортах, футболке-поло и белых кедах, сосед, которого зовут Давид, говорит:

— Здравствуйте, завтра у меня в саду будет вечеринка. Будет живая музыка, гитара, певец, диджей.

— Да, я видела объявление, — говорю.

Он улыбается, я тоже улыбаюсь, бессмысленный карманный терьер Давида пляшет у моей левой ноги.

— Начало в 20.00, приходите обязательно, — говорит Давид, точнее, мне кажется, что он говорит именно это, поэтому я спрашиваю:

— А что с собой принести? Вино? Водку?

Давид немного удивляется и говорит (точнее, мне кажется, что он говорит именно это):

— Спасибо, ничего не нужно, все есть.

На следующий день мы тщательно готовимся к вечеринке всей деревней или, правильнее сказать, — поселением. Давид расставляет колонки и столы, а мы наряжаемся. Надеваем все самое лучшее на себя и детей, гладим рубашки, решаем, что с пустыми руками идти нехорошо, и достаем из заначки эмигранта шпроты.

Теперь все готово. Без одной минуты восемь мы появляемся в саду Давида. Появляемся частями: мы со шпротами вплываем, а сын перепрыгивает в бабочке через забор и кричит ХЭЛОХЭЛОХЭЛО! Так чтобы не заметить нас было нельзя.

Редкие гости вечеринки, которые уже подошли к этому часу, стоят у столов с аперо: орешки, бутербродики с фуагра и вино. Мы знакомимся с гостями, целуемся с каждым по два раза, и все почему-то нас спрашивают, с какой мы стороны: со стороны Давида или со стороны Эвелин? Кто такая Эвелин, мы не знаем, поэтому машем рукой в сторону дома и говорим, что мы ближайшие соседи Давида, практически родственники.

Эвелин появляется через полчаса, в зеленом вечернем платье и на каблуках с пятиэтажный дом, она смотрит на нас настороженно и как-то удивленно, улыбается криво и двумя пальчиками подцепляет банку со шпротами, чтобы отнести на кухню. Бессмысленный терьер прыгает вокруг ее ног.

Все вдруг поднимают бокалы и кричат «с днем рождения», и я спрашиваю у ближайшего гостя:

— Как девчушку-то назвали?

Точнее, я спрашиваю: а у кого день рождения-то?

И он отвечает:

— Раиса Захаровна.

Точнее, говорит: так у Эвелин…

— Ничего себе, — говорю.

И спрашиваю у другого гостя: а что, во Франции принято всех соседей на день рождения приглашать?

Спрашиваю, а сама уже считаю в уме, во сколько такая вечеринка обойдется, если мы всех на свои дни рождения позовем.

— Вообще нет, — говорит этот гость. — Не принято.

Тут я вспоминаю кислое лицо Эвелин. Особенно когда она вошла, а ей начали нас представлять и кричать: водка, Путин, икра, в общем, как обычно, но она почему-то не обрадовалась.

Что-то у меня не сходится, и я (играет живая гитара, ударные и диджей, Давид стоит у бассейна с микрофоном и поет песню из репертуара Стаса Михайлова или вроде того) иду по тропинке к ящикам. В темноте мне мерещатся волки и лисицы, змеи и, например, еноты, поэтому я подсвечиваю себе лес фонариком телефона. Точки ночных бабочек мечутся в белом луче. Я снимаю объявление Давида, фотографирую его и отправляю сестре в Лион.

— Что здесь написано? — спрашиваю я.

Во дворе Давида уже началась дискотека, принесли шампанское и горячее — рыбные и мясные шашлычки.

— Здесь написано: «Дорогие соседи, завтра у меня будет вечеринка по случаю дня рождения моей девушки. Будет живая музыка, поэтому может быть громко. Заранее простите за доставленные неудобства», — отвечает сестра.

И спрашивает:

— А что?

Глава четвертая

Брюки для птиц Хичкока

Итак, мы жили в лесу. Каждый день в шесть утра мы по очереди садились в «ситроен» кабриолет 1999 года, который нам продал Эммануэль, владелец гаража с развалюхами, похожий на Пьера Ришара, и везли детей в соседнюю деревню — к остановке школьного автобуса. Там же покупали багет и молоко и возвращались в свой лес работать. Дорогу между двумя виноградниками перебегали зайцы и кабаны, и была она настолько узкой, что две машины, которые ехали здесь навстречу друг другу, должны были попеременно уступать, едва не заваливаясь в кювет.

В лесу было тихо и солнечно. Я заняла для работы странную комнату два на два метра с высокой барной стойкой и железным стулом для пыток, с маленьким окошком и висящей над всем этим узенькой библиотекой. Под барной стойкой жили столетние пауки, изредка выползающие на своих невидимых лапах на божий свет.

Соседей, как я уже говорила, у нас было даже меньше, чем пауков, — намного меньше. Ближайших звали Давид и… Давид. Мальчик и еще мальчик. Первый Давид был весельчак и мачо, и мы уже давеча посетили его вечеринку. Второй Давид был мрачный коротышка с детским лицом, безвольным пузом и белыми кудрявыми волосами. Этот был странным: каждую ночь в четыре утра он вставал, открывал машину аккурат под окнами нашей спальни и чем-то шуршал. Иногда он что-то крушил у себя под горой и кричал. Я думала, у него жена или несколько жен, которых он душит в подвалах, привязывая к бочке с вином, как Синяя борода, я прислушивалась к его крикам, но ничего в них не понимала. Иногда над нами обоими всходила луна и холодно смотрела на все это, словно прожектор на стадионе. Я просыпалась и ждала, что однажды он вынесет черные мусорные пакеты и закинет их в багажник, но реальность готовила мне совсем другое кино.

Однажды, в полдень приятного теплого дня, я сидела в своем кабинете за барной стойкой и вдруг услышала на нашей террасе возню. Ожидая енота или сороку, я подскочила к окошку и… Сперва Давид вспорхнул на крышу своего дома, перелез с нее на нашу террасу, сорвал с перил еще московских икеевских птиц (которые светятся ночью от солнечной батареи), слетел вниз, бросил их в багажник и умчался.

Видишь, я не Орландина.

В школе у нас был предмет «Мировая художественная культура» на французском языке. Учительница, как сказал бы Замятин, была «древней старухой», строгой и ко всему прочему с нервным тиком. Когда (всегда) кто-то себя плохо вел на уроке, ее подбородок трясся и она произносила дребезжащим голосом угрожающее «КЕСКЕСПАС?!», что значит «ЭТО ЧТО ТАКОЕ ПРОИСХОДИТ?!». Так вот, тогда, думая о том, что же я скажу соседу, зверски укравшему моих птиц, ничего, кроме «КЕСКЕСПАС», мне в голову не приходило.

Но это не пригодилось.

Давида не было весь день. Мы пересказывали эту историю всем знакомым и строили предположения, мы искали нормальное объяснение тому, что произошло. Например, Давид снимает кино, и ему нужен был реквизит. Например, Давиду казалось, что они его облучают. Например, он боится птиц, и не мог терпеть их над крышей. Например, они мешали ему совершать свои странные обряды по ночам. Например, они светили ему в окно. Например, он сотрудник ФБР, и к вечеру птицы должны были вернуться с камерами и жучками. Проблема в том, что все эти версии — не нормальны.

Есть такой известный комикс про то, как работают креативщики. «Эй, у тебя есть грандиозные идеи?» — «Насколько грандиозная идея нужна?» — «Давай самую грандиозную!» — «Вот: брюки для птиц!»

Это было очень похоже.

Вечером мы лепили пельмени, раскатывали тесто скалкой, а кошка Эсмеральда просушивала себя на солнце. Давид появился пешком, машины с ним не было. Не было с ним и птиц. Весь грязный, в поту и дорожной пыли, он приполз к нашему дому и начал кричать, размахивая грузинским рогом для вина, чтобы мы заперли ставни и закрыли окна, чтобы не выходили на улицу, особенно в красном. Он показал на свою грязную красную футболку с немым вопросом: видите?

Из его сбивчивой речи мы поняли, что он попал в беду, что люди (и не просто люди — социалисты) преградили ему путь, проткнули шины, и он бросил машину и бежал полями, что они обязательно придут за ним, что нужно закрыть все двери, занавесить окна, выключить свет.

— Где птицы, Давид? — спросила я, ощущая себя жестоким дубовым листом, который прилип к жопе Давида в бане.

— Какие птицы? — удивился он.

И просиял:

— Сейчас я вам все объясню!

Вернувшись в свежем (синем) исподнем, Давид потребовал стакан молока, лист бумаги и ручку. Нервным кривым почерком он несколько раз написал заклинание: «OGM», «OGM», «OGM».

Огмос, который дал людям письменность? Огмос, символ дороги? Огмос, одетый в звериные шкуры, движущийся по нити времени к Творцу?

«Сейчас он нас заколдует», — подумала я и потянулась к ящику с чесноком. Но Давид уже рисовал картинки, высунув язык. На первой он изобразил кошку с пятью ногами. На второй — корову с крыльями. На третьей — летающую змею.

— Они, — торжественно пояснил Давид, показывая на парящих в медовом воздухе социалистов, — издеваются над животными. Кормят их генетически модифицированными продуктами, чтобы мясо было жирнее. Они вкалывают им препараты ДНК, которые делают коров крупнее. И животные становятся уродами.

Уроды на его картинках согласно закивали.

Ясно было одно: OGM — это ГМО.

— Ок, Давид, — сказала я. — А какая все-таки связь между всеми этими бедными коровами и птицами с нашей террасы?!

— А, птицы, — сказал Давид, безвольно махнув рукой. — Это я просто обкурился.

Глава пятая

Море волнуется, а я нет

Однажды моя подруга Радмила Хакова, автор книги «147 свиданий», написала о том, как это — жить ту жизнь, которой все завидуют: она путешествует с одним рюкзаком, свободна как ветер, и каждый новый день — новое свидание. Радмила писала, что это выматывает, что она очень хочет домой и быть вдвоем.

Но люди все равно не понимают.

Они смотрят на мои фотографии — в Инстаграме мы все выглядим отлично, у меня на фоне все синее и состоит из солнца, причем фильтры позволяют сделать все еще синее и солнечнее, чем оно есть. Смотрят и пишут: «Хочу в Марсель». Или: «Ты живешь у моря и еще жалуешься?» Еще они пишут: «Почему вы все время хвастаетесь?» Или: «Так езжайте в Россию и не мучайтесь».

Я не мучаюсь и даже толком не жалуюсь, хотя всем (даже самым близким) именно так и кажется, и, в частности, поэтому эта книга так и называется — триста жалоб.

Вот вам триста первая.

Я не из тех, кто любит море за то, что оно существует, оно не кажется мне ни романтичным, ни приятным для плавания — когда ты хочешь просто поплавать, речная теплая вода лучше соленых холодных волн, которые сопротивляются тебе.

Море прекрасно зимой и издалека, вблизи — это просто вода, это ветер, да камни, да грязная пена. Все потому, что в детстве не было никакого моря. Было озеро. Оно называлось Местерьяви — «мертвое» в переводе с финского. Легенда гласила, что внизу — внутри желтоватой, как смола, воды — старое финское кладбище, что если нырнуть поглубже где-нибудь в середине, где кивают душными головками кувшинки и тянут на дно, можно увидеть плиту, заросшую илом. Легенда гласила, что финны приезжают к озеру плакать. Хотя финны смеялись, купались и пили водку.

В Мертвом озере я научилась плавать.

Возле дома в городе тоже была река. В ней плавать не разрешали, там плавала грязь. И ханурики. Чуть только весна начинала немножко греть, они собирались на берегу и жгли костры. Однажды один упал и уплыл, и мы бегали в толпу смотреть на утопленника.

Река давала жизнь и забирала ее.

Город начинался с реки и был поделен ею на два берега: красивый и не очень. Особенно если ехать по Дворцовому мосту. Французский город тоже был поделен рекой: берег правый и берег левый. Каждый год в мае тарабанили мы эту тему: La Seine traverse Paris et le devise en deux parties: la rive gauche et la rive droite. Правый, говорили, богаче, левый — культурнее.

Сможешь доплыть до той стороны реки? Спрашиваешь!

Прыгнем с разбегу? Давай!

В море нельзя даже прыгнуть, хотя — бывало. Однажды в Абхазии мы пришли на пляж, где остатки советской империи торчали из моря ржавыми копьями пирса. С этих железок можно было прыгать в глубокую бездну. Минут 15 я собиралась с силами, потом шагнула. Море — всегда преодоление. С первого шага.

Говорят, на Земле только и разговоров, что о море, но я не слышу. Здесь говорят о реновации, коррупции, зеленке, мальчике, который читал Гамлета.

Разное говорят. О море — ни слова.

Есть река, и она — исток этого вашего моря.

Есть океан — и это иное дело.

В него можно впрыгнуть, как в снег, и становится страшно не выплыть, если даже по щиколотку и наступила волна.

Здесь, в Марселе, море — это главная достопримечательность. Ничего, что тут нет ничего, — главное, тут есть море. Оно здесь всегда холодное и не очень спокойное, в нем не бывает состояния «молоко». Скалы и холодные течения даже в самую жару оставляют его прохладным, как и дома.

В том, что я не люблю море, — нет ничего личного.

Просто сначала было озеро. И даже самое мертвое озеро для меня живее.

Глава шестая

Карету мне, карету!

Поначалу Франция удивляла меня каждый день. Прошло три года, и она все еще меня удивляла. К их правилам жизни невозможно привыкнуть, потому что в них отсутствует логика и здравый смысл. Люди, которые живут здесь долго, обретают дзен, они машут рукой и говорят: «Божечки, не ищи смысл там, где его нет!»

Но как же не искать?

Скажем, банк. Нельзя так просто взять и открыть счет во французском банке — это знают все. Потому что тут существует удивительно логичное правило: нет дома — нет счета, нет счета — нет дома. Но дом, как вы уже знаете, мы обрели в лесу. Поэтому счет нам открыли, но пользоваться им было невозможно: сначала они потеряли досье и не смогли выпустить карту, потом потеряли саму карту, потом установили нам на наши же деньги лимит в 100 евро, чтобы мы не жировали. Но это все были цветочки. Ягодки пошли, когда мы пытались его закрыть…

Я написала заявление, и мне сказали, что счет закроют через месяц, потому что прямо сейчас это невозможно: ретроградный Меркурий; порезали карточку на лоскуты, порвали чековую книжку на мелкие кусочки, сказали оплатить все страховки (мобильного телефона, компьютера, дома, сада и в банке — половичков), и я оплатила, ушла довольная. Прошло две недели, приходит письмо: мы не можем закрыть счет, у вас долг. Какой такой долг? Да вот, долг, 160 евро — страховка. Но я же… но… Я звоню в банк, мне говорят, несите нал. Ладно, я понесла. Нет, говорят, нал не возьмем, несите чек. Какой такой чек? Вы же порвали все мои чеки. Езжайте в другой город, там примут нал, берите рандеву с кассиром, ок, взяла. У вас долг 270 евро. Как 270, ведь вчера еще было 160? А вот тут как раз пришла оплата СМС и писем, позвоните мадам Урод. Позвонила мадам Урод, она была груба, сказала, что если на счету будет ноль, счет закроется, но вы должны позвонить, когда будет ноль. Окей, принесла нал, оплатила, теперь вы закроете мой счет? Конечно, закроем, напишите заявление, пришлите его по почте. Написала, послала, позвонила мадам Урод, она была груба, сказала: идите к мсье Мудак. Пошла к мсье Мудак, он сказал: ваш счет закрыт. Ура. Прошло три дня, получаю письмо: у вас на счету долг: 170 евро. Как так — ведь я же закрыла счет? Ах нет, у вас долг. За что? За страховку, половички, за все эти письма, что мы вам писали: бумага, факс, чернила, ксерокс, оплатите, а как станет ноль, снова позвоните мадам Урод… И нет, нет этому конца, и не будет никогда, и все засмеялись, а Ваня заплакал.

Закрыли через полгода, когда мы написали претензию на имя гендиректора банка. По почте получили открытку: «Если от нас будут приходить еще какие-то письма — не обращайте внимания».

Или, скажем, мобильный оператор. Вот прямо сейчас — пишу вам, сидя внутри гигантского осьминога, потому что интернета у нас нет и не будет еще две недели. Очень просто: решили сменить интернет, который почти не работал — одно название. Заказали новый, а старому отправили бумажное письмо: через 10 дней — отключайте. Ничему не учит нас французская жизнь, увы. Старый отключили на следующий день (когда не надо — почта работает быстро), а новый ждет от нас бумажный подписанный контракт и тогда только включит (тут почта начала барахлить).

Или тоже было: по приезде заказала сим-карту и месяц ждала ее, а она все не приходила. Деньги при этом списывались — контракт работал. И вот я звоню им, и неделю не могу дозвониться, захожу в личный кабинет, но ничего там не могу сделать, пока не активирую карту, которой нет. Чувствуете, опять этот дьявольский порочный круг?

В общем, в кабинете мне доступно только поле смены адреса, чем я и пользуюсь — от отчаяния. Я завожу прежний адрес, а в комментарий к нему приписываю свой вопль, мол, АЛЛО, СИМКУ-ТО Я НЕ ПОЛУЧИЛА! Через пару дней все-таки дозваниваюсь, долго общаюсь с девушкой из службы поддержки, и, чу, она говорит: ладно, я вам пришлю. И я думаю: ну наконец-то победа, ура.

Через неделю получаю письмо. В нем нет сим-карты, зато написано: дорогая мадам, мы с удовольствием обновили ваш адрес, теперь он такой: «Мадам Ксения Я НЕ ПОЛУЧИЛА СИМ-КАРТУ Буржская улица дом деревня».

Скажем, энергетическая компания. Записалась на рандеву, чтобы сменить тариф, чтобы горячая вода была у нас не только ночью, но еще и днем. Менеджер в гавайской рубашке хохотал, хлопал меня по колену и говорил, что тариф у меня и так высший класс. Ничего менять не стал: слишком дорого.

Скажем, страховые компании, которые отказались продать мне обязательную страховку на автомобиль, потому что по правилам я должна сначала застраховать автомобиль поменьше, чем тот, который я купила. «Даже самые богатые люди не могут купить и застраховать сразу Порше!» — сказали они. Бедные богатые люди!

Скажем, сотрудники другого банка, которые в отделении одного района не могут перевести деньги и выдать чековую книжку, если карта была выпущена в соседнем.

Скажем, водитель автобуса между городом и деревней, который постоянно шутил, что не станет останавливаться на моей остановке, разгонялся, и все смеялись.

Скажем, взломщики случайно захлопнутой (и совершенно картонной) двери в квартиру, которые приехали, поменяли замок и представили счет — 700 евро за вызов.

Скажем, соседка по имени Анна Мовэ, которая вырубила все деревья под окном, чтобы строить бассейн, и постоянно жаловалась нашей хозяйке, что мы мусорим ей на крышу.

Скажем, та самая хозяйка, которая выстроила на нашей террасе бетонную стену, перекрыв вид на море, чтобы мы не мусорили на крышу Мовэ. А на самом деле чтобы квартира стоила дешевле и муж, который хотел ее продать, — обломался.

Скажем, соседка снизу — арабка по имени Фатима и муж ее Мухтар (допустим), которая пришла и заявила: вы курите в окно, и бычки сыпятся мне в постель.

Скажем, ее муж, который курит на лестнице, а когда я прошу его не дымить, прячет окурок в ладони и говорит: я не курю!

Скажем, врачи католического роддома в шоколадной деревне Пью-Рикард, которые (делая выводы по моему внешнему виду, а не по результатам анализов) дали мне разрешение на вылет, и в самолете я родила, но это уже другая история.

Скажем, четыре года спустя: щедрая Франция продолжает одаривать своим безумием издалека. Внезапно получила письмо от сайта Leboncoin (аналог «Авито»): «Дорогой пользователь! Сегодня 1087 день с момента регистрации. Поздравляем!» Нет повода не выпить, такая дата!

Глава седьмая

Эмиграция — это превращение

Я часто думала о том, что я оставила дома. Чего мне особенно не хватает? О чем я скучаю? Что мне хотелось бы взять с собой и чего сюда никак не увезти?

Сначала мне очень не хватало Дома. Я ложилась спать в деревне с пауками и звездами, ложилась и плакала, думая о том, как он там без меня: потолки 3,20, антикварный шкаф, заваленный книгами, комод с лекарствами и трусами, картины — тут мама нарисовала город, тут я как-то изобразила двух зеркальных собак — оранжевую и желтую, тут моя подруга Радмила, когда была художницей, — женщину в зеленых зарослях без лица. Телевизор японский (диагональ 40), который мы купили однажды с другом Генкой в ночном магазине и волокли по снегу, микроволновая печь с функцией аэрогриля, подарок журнала «Домашний очаг», черный дилдо по имени Федор, который живет в ванной, — очередная шутка друзей, полная кладовая роликов, коньков и самокатов. Ржавые ребра балкона, сквозь которые тянет руки облезлый тополь, сибирская кошка по имени Моби, с ней мы встретились давным давно на птичьем рынке возле «Икеи», куда я приехала за кроватью, но денег не хватило, и до следующей зарплаты я спала на полу, но с кошкой. Я закрывала глаза, переставляла мебель, перекладывала вещи и делала генеральную уборку, пересматривала окно, думала, как выкуплю эту квартиру и даже договорилась с хозяином, думала, как вывезу кошку, как эвакуирую цветы, как вернусь через полгода.

Потом мне ужасно не хватало Города. Я ложилась спать в деревне с пауками и звездами, ложилась спать в низеньком мезонине без окон, ложилась и плакала, думая о том, как он там без меня: Садовое от Маяковского, где весело пьяной читать стихи и бежать сквозь шум, от крылатых качелей и дальше, дух шаурмы вокруг «Белорусской», утреннее шуршание дворников во дворах Тишинки, призрак Дома Советов на Долгоруковской, звон ресторанной посуды на «Красном Октябре», нафталиновые запахи метро, запотевшие коктейли без алкоголя в районе Бронной, очереди на кассу в ночном «Перекрестке», пьяные в последнем троллейбусе по кольцу. Я рассматривала фотографии в гугл-панорамах, лайкала аккаунты «Моя Москва», «Москва», «Я люблю тебя, Москва», «Москва никогда не спит», «МоскваМосква». Я думала, как приеду туда через две недели и все успею, как вернусь туда насовсем, но вместо этого с ужасом замечала, что забываю все — мой внутренний навигатор путался в маршрутах и пересадках.

Потом мне остро не хватало Людей. Я ложилась спать в деревне с пауками и звездами, ложилась спать в низеньком мезонине без окон, ложилась спать в доме-музее с разноцветными стенами и думала о том, что они уже совсем меня позабыли — тот, этот, эта и вот та — разъехались, завели себе новых друзей и больше не позовут меня выпить. Я думала, что пока сижу здесь, там — происходит жизнь: люди сидят на летних верандах или на зимних премьерах, сушат на батареях промокшие носки, там на кухнях дымно и весело и танцы на табуретках, а мы сегодня купили супермощную губку для мытья плиты. Они открывают бары и арт-проекты, а я уже будто вышла на пенсию: вечерами мы любим, отужинав мягким рябчиком без костей, расположиться в креслах, хлопнуть рюмашку слабенького ликера, обсудить последние новости, глядя в жидкокристаллический камин, а потом отправиться спать — в двадцать три часа ровно. Суставы побаливают, спина поламывает, глаз подергивается, огонек подрагивает. А любимая шутка у нас такая:

— Ты куда? — спрашивает меня кто-нибудь.

— На дискотеку! — с готовностью отвечаю я.

Потом все смеются, а я иду в сортир.

Еще мне не хватало Красоты. Собственной красоты, которой у меня и так особенно нет — а тут я растеряла последнюю. Некому мне здесь делать маникюр, педикюр и брови, уже лениво красить волосы в синий цвет — а ну как выпадут? Уже не будешь прокалывать нос, бровь и язык, незачем одеваться красиво, чтобы идти на работу, потому что я работаю дома. И каждый раз, обретая новую вещь, я с ужасом думаю, что мне совершенно некуда ее надеть. Не на деревенский же праздник блинов? Не в супермаркет же за продуктами? Откровенно говоря, тут можно обойтись пижамой и шлепками. Зимой — плюс плащ-палатка от дождя и ветра. Пока они там наряжаются. Пока я здесь.

Но самое главное — и это я поняла нескоро, мне не хватало Свободы. Я ложилась спать в деревне с пауками и звездами, ложилась спать в низеньком мезонине без окон, ложилась спать в доме-музее с разноцветными стенами и думала о том, что тот Дом, тот Город, те Люди и та Красота были моей единственной большой Свободой. Моей Юностью. Моей Легкостью бытия. Вы понимаете, о чем я?

«Проснувшись однажды утром после беспокойного сна, Грегор Замза обнаружил, что он у себя в постели превратился в страшное насекомое».

Это все равно бы однажды произошло, просто у меня это совпало с переездом, принесло с собой ответственность, важные решения, детей, счета в банках и губки для мытья плиты. Но это бы и так случилось, понимаете?

Однажды пришлось бы признаться: «взрослые — это мы».

…На всякий случай провела опрос среди других эмигрантов. Что они оставили дома?

Юля Г. (Марсель, Франция): Мне не хватает командного духа: в России ты либо за Путина, либо против, но ты всегда в кругу единомышленников. Здесь даже с близкими не принято обсуждать свою политическую позицию. Этот индивидуализм бесит! Не хватает живых человеческих эмоций: смешно, но морд тяпкой не хватает. Мне приятнее смотреть на морду тяпкой, чем на лицемерную улыбку француза. Поцелуйчики еще эти…

Таня (Валенсия, Испания): Одна из главных потерь эмиграции, не считая воображаемого широкого круга общения и отсутствия русскоязычной культурной жизни, — это то, что я всерьез опасаюсь, сможет ли и захочет ли мой сын читать и писать по-русски.

Катя (Марсель, Франция): Мне не хватает: бранчей, дешевого такси, смены времен года, кофе на каждом углу, ухоженных и амбициозных людей. Хотя… Я могу бесконечно продолжать этот список: Парк Горького, сад «Эрмитаж», где постоянно кипит жизнь! Салоны красоты, где тебе в восемь рук одновременно делают маникюр-педикюр, брови и эпиляцию! Сырный соус в «Макдаке»!

Арина (Лион, Франция): Кроме мамы и Карельского перешейка ничего в голову не приходит. Я из тех, кто хорошо интегрировался здесь.

Юля С. (Лондон, Великобритания): Ответ, наверное, будет банальным — я оставила дома беззаботность и легкость бытия. В Питере было именно так. Настоящая взрослая жизнь, бытовые проблемы, карьера, самоутверждение на работе, ипотека, интеграция в британское общество, работа над личными отношениями, преодоление кризиса — все произошло уже здесь. А там, в Питере, все было мягко, сладко и просто. Винить эмиграцию в том, что мы стали взрослыми тетками… Это просто этапы внутреннего роста синхронизировались с этапами пути. Еще скучаю по сырокопченой зернистой Брауншвейгской колбаске.

Глава восьмая

Будьте здоровы

Ночью проснулась сначала от холода, потом от жары: на улице 27 градусов, внутри меня — 38. Температуры не было уже несколько лет, ощущения очень странные — отвыкла и удивилась. А знаете, кстати, почему у меня ее так долго не было? В юности (теперь это называется так) у меня часто бывали гаймориты, в один из таких рецидивов я пошла в первую попавшуюся платную клинику на Пресне. Лор, бабушка божий одуванчик, покачала головой и выписала мне 10 уколов иммуностимулирующего средства. Я не помню его названия, к сожалению, хотя всем советую прийти в аптеку и спросить. С тех пор я не болела ни разу. Лет пять, я думаю.

Во Франции просто прийти в аптеку и что-нибудь попросить невозможно. Вы можете здесь купить без рецепта гору гомеопатических шариков от всего или «долипран» — парацетамол, но тоже от всего, а нормальное лекарство, даже если это слабительное или валерьянка, вам просто так никто не продаст. А вдруг вы его выпьете не по инструкции? Это раздражает.

Вообще раздражает, когда тебя считают идиотом. Приходишь, бывало, в салон мобильной связи и говоришь: я вот купила у вас модем, не включала его ни разу, а тут включила, а он не работает — нет интернета. А они тебя спрашивают:

— Вы точно его не включали? А то, может быть, вы просто нажали и уже потратили его?

— Точно, — говоришь ты.

— Точно-точно? — спрашивают они. И смотрят на тебя так: дебилушка ты наш.

И хочется им сказать: слушайте, это у вас модемы появились вчера и вы думаете, что это космическая разработка, а у нас дачники в огороде петрушку сажают с модемом примерно с 2007-го, может быть, вы поверите, что я знаю, как им пользоваться?

Но это слишком сложная для перевода фраза. Приходится отвечать на все эти вопросы — раз за разом — и сатанеть.

То же самое: допустим, мне уже больше 30, и я точно знаю, что мне нужно купить от того или иного несложного заболевания — например, я уже болела, и опыт мне подсказывает, но тут это не прокатит. Все фармацевты в сговоре с врачами общей практики — сначала сходите через дорогу и попросите у врача рецепт — он выпишет его без всяких проблем за 23 евро, а потом уже с рецептом покупайте: система отлажена.

…Во Францию я приехала немножко беременной. Почти сразу закончились таблетки, которые для профилактики выписывают в России всем беременным. Я не знаю, хорошо это или плохо, но я верю в таблетки, люблю плацебо, мне с ними как-то спокойнее. Разумеется, во французской аптеке мне ничего не продали, хоть я и трясла пустой пачкой и еще отсутствующим животом. Видя мое отчаяние (я почти постоянно здесь выгляжу так), фармацевт сжалилась и попросила хотя бы русский рецепт. Это сработало: я взяла русское заключение с УЗИ чего-то там, внизу приписала латинское название необходимых таблеток и принесла в аптеку. Таблетки мне продали. Лайфхак.

По местным правилам в середине беременности я должна покинуть частного гинеколога и приписаться к роддому. Я тогда жила в деревне, поэтому выбрала ближайший: маленький католический роддом Святой Анны (или, допустим, Святой Евгении). В аккуратных кустиках среди лавандовых полей туда-сюда сновали маленькие монашки в сером и белом, не знаю, было ли у них медицинское образование, но на всех постах сидели именно они. Я зашла в кабинет к монашке номер один от входа, строгой, с большим крестом на груди. Лет ей было около девяноста пяти, но она ловко внесла мои данные в компьютер. Стоимость родов составила бы 5 тысяч евро, и я подписала бумажки.

Каждый месяц я должна была приходить в роддом на проверки, которые заключались в УЗИ, — у меня не брали никаких анализов и отпускали со словами, что все в порядке. Еще я должна была выбрать акушерку. Акушерки здесь не привязаны к роддомам, они привязаны к тебе лично и приезжают на роды вместе с тобой — за отдельный гонорар и в теории. На практике одна моя знакомая выбрала акушерку, но роды пришлись на воскресенье и врач не приехала, ответила эсэмэской: прости, я на шашлыках и гриле. Поэтому я никого решила не выбирать — в роддоме же есть какие-то акушеры? Я вообще игнорировала всю эту светскую жизнь: вечерние занятия по дыханию с элементами йоги, вечерние лекции по католическому воспитанию с монашками, вечерние встречи с психологом о том, как изменится моя жизнь.

Врачи в католическом роддоме Святой Анны (или, допустим, Святой Евгении) были преимущественно мужчинами. Я не помню, как звали моего, но он явно был идиотом. На седьмом месяце мне нужно было лететь оформлять документы в Вильнюс, потому что во Франции я жила по литовской визе. Мой дядя дал мне разрешение на перелет с пересадкой, не колеблясь, даже не взяв анализы (опять).

В Вильнюс я прилетела поздно вечером и первым делом пошла в ресторан есть борщ и пельмени. Чувствовала я себя не очень, но думала, что еда вернет меня к жизни. Из ресторана я прикатилась в отель довольным колобком, но почему-то с неясной ломотой в спине. Через полчаса в отель вызвали скорую, потом, как в тумане: приемный покой одной больницы, давление под 200, бокс, скорая, приемный покой другой больницы, палата, срочное кесарево и два месяца в отделении, которое перевернуло мое представление о больницах, среди людей, которые перевернули мое представление о людях. Тогда-то мне и стало понятно: жизнь не делает ни одного лишнего движения. Случись это во Франции, я бы, может, и не говорила с вами сейчас. А если бы и говорила, то продав одну почку за пребывание в больнице, за которую бы я никогда не расплатилась. Я нигде никогда не встречала столько вежливых, добрых, понимающих, хороших людей, как за эти два месяца в стране, где я не знала до этого дня ни одной живой души.

Эта история с тегом #успех, но французских врачей с тех пор я как-то побаиваюсь. И каждый поход к ним лишь подтверждает, что более некомпетентных специалистов трудно найти. Я знаю много печальных примеров столкновения с местной медициной, я и сама не раз оказывалась в ситуации, когда три разных врача ставят три разных диагноза и лишь четвертый называет верный. Но как каждый раз находить именно этого, четвертого врача?

О том, чтобы вызвать врача домой, если у ребенка температура, не может быть и речи. В платную скорую (вызов — 200 евро) даже не дозвониться, днем нужно ехать к врачу общей практики (23–50 евро, часто бессмысленное занятие), ночью — в приемный покой больницы (100 евро, бессмысленное занятие). Ночных аптек в городе примерно три, каждую ночь дежурят разные. Лекарств в приемном покое не даст никто, езжай на другой конец города да купи. К обычному врачу на выходных и по праздникам не попадаешь — никто не работает. Многие эмигранты ездят лечиться домой — это называется «медицинский трип». Приезжаешь сам, привозишь детей и обходишь всех врачей впрок, закупаешь гору отечественных лекарств и отправляешься обратно — в эмиграцию. У каждого русского здесь — русская аптечка величиной со шкаф.

Но справедливости ради я как любительница плацебо скажу: французская гомеопатия — эти белые шарики от всего за 20 евро пачка — действительно работает. Можете пользоваться. Главное — верить.

Однако не болейте, будьте здоровы и держите себя в руках, как обычно говорит психиатр Бильжо. Чин-чин!

Глава девятая

Не хватает длинноногих

Ладно мифы про красивую французскую жизнь, но миф о красивых французских женщинах, блин, было действительно жаль. Нет, даже не так: о стильных женщинах, которые живут в колыбели моды и красоты. То, что французские женщины в целом от природы не красотки, было понятно давно (посмотрите фильмы), многие из них мне действительно нравятся — они естественны, небрежны, как будто только что встали с кровати, даже не причесавшись у трюмо, очень смелы (короткие юбки и шорты, голые ноги, внизу сапоги, один черт — на улице зима или лето), красиво стареют, никакими вишнями себя не украшая. В этом чувствуется свобода, легкость, приятное высокомерие. Типа ты же можешь себе это позволить. «Лореаль».

Мне все это близко: я не красотка, чувствую себя уверенно в сером мешке, не причесываюсь (то есть вообще — с 14 лет у меня нет расчески), из косметики у меня есть тушь, и я могу пользоваться ею в течение года, потом она высыхает, но не заканчивается. Во Франции много таких, как я, для кого они делают всю ту косметику, которую делают, я не представляю, видимо, для россиянок с толстым кошельком из кожзама. За три года здесь я не видела ни одной женщины с накрашенными губами.

Однажды в Лозанне я выпивала с Фанни Ардан. Ну как выпивала — она пила вино, а я напросилась на интервью, задала четыре тупых вопроса и записала ответы на мобильный телефон. Снизу. Потому что она была на каблуках, а я нет. Хотя я все равно была очень красивой по своим меркам: белая полупрозрачная блузка с глубоким вырезом, строгие брюки и цокающие ботинки. Еще у меня был выбрит висок. Никита Сергеевич Михалков даже прекратил пить водку и пригласил меня поболтать первой из всех журналистов, вот что красота нечеловеческая делает с людьми. Так вот, мы стояли с Фанни, и, во-первых, ей по барабану было, что я снимаю ее с неудачного ракурса — ракурс снизу удачен разве что для «Москва-Сити». А во-вторых, я ее просила сравнить Париж и Москву, хотела, чтобы она сказала, что в Париже все круче, зеленее, демократичнее, доступнее и цивилизованнее (я тогда еще не жила во Франции, а то бы я спросила ее, почему она не закажет себе российский паспорт, как Депардье).

Но она сказала:

— В Париже слишком много кретинов, честно говоря. И вам оно не надо — чтобы Москва была такой, как Париж.

А еще она была не накрашена. Точнее, не так чтобы это было заметно с расстояния в 40 сантиметров.

И вот через год я поехала жить во Францию. Искренне веря, что уж с чем-чем, а с модой и красотой там точно все нормально. Как у нас. Все эти салоны красоты «Мажирель», «Роб нуар», «Паризьен» и «Бэль». В Питере есть даже «Марсель» — хозяин заведения точно никогда там не был. Я хочу сказать, что иногда салон красоты — это очень важно. Тот салон, к которому ты привык: маникюрша Лерочка, педикюрша Анечка, мастер по бровям Регина из подвальчика «135 услуг», эпиляция нитью, эпиляция воском, чай вам или кофе? А фильм включить? Это про стабильность и вечное.

Короче, во Франции я с ужасом обнаружила, что никаких салонов красоты здесь нет. Все эти «Мажирели» и «Французские бульвары» существуют только в нашем воображении. Как и международный праздник 8 Марта. Здесь есть парикмахерские (на каждом шагу) и маникюрни (одна на район), которые в переводе на русский называются просто «ногтевые». В свой первый месяц в эмиграции я решила пригласить в наш лес маникюршу по вызову — по объявлению в местной газете.

Приехала дамочка (в лес на шпильках), притащила с собой салон: стол, лампу, сушилку, три чемодана разноцветных баночек с лаками (так я думала), 8 тазов ацетона, 23 пилки и 10 кисточек. В общем, ничто не предвещало. Я четко сказала ей, что, пожалуйста, не гель. И, будьте любезны, никакого шеллака. Да-да, сказала маникюрша. Подпилила мне уже давеча подпиленные ногти (я как те хозяйки, которые моют пол перед приходом уборщицы) и сразу стала класть сверху какой-то мокрый порошок. Ну, думаю, мало ли, технология революционная.

Короче, через каких-то двадцать минут более всего я походила на проститутку с Ленинградки: на ногтях у меня кривыми, но крутыми горками лежало по три килограмма застывшей вулканической массы цыплячьего цвета, которую нельзя было ни смыть, ни спилить, ни растворить.

— Это американский гель, — с достоинством сообщила маникюрша и взяла с меня 50 евро. — Блестки будем класть?

Полгода спустя гель сошел вместе с ногтями, а я уже поняла, что маникюр буду делать только в России, как все эмигранты, раз в полгода, потому что в местных «ногтевых» нельзя ничего обрезать и пилить, считается, что это медицинская процедура и делать ее могут только врачи. Конечно, всегда можно найти русских или украинских маникюрш, но все они в конце концов исчезают в официальных салонах, где обрезание кутикулы и разговоры о личной жизни под строжайшим запретом.

…И вот сидит она такая: ногти не накрашенные, на лице естественность, волосы растрепаны и торчат во все стороны, майка, жилетка и шаровары Вячеслава, кеды, видавшие грязные дороги, отчетливо политые мылом, рядом валяется патлатая собака, в правой руке сигарета, в левой — бокал вина. Сидит одна, но плечом прижимает к уху телефон, в который сливает слова — час или два, сколько позволяет обеденный перерыв. И я сижу рядом с ней — некрасивой, нестильной, в голосе Володина хрипотца — французской женщиной, пишу вам письмо и думаю: «Господи, какая же я красивая! Наконец-то».

Глава десятая

С такими соседями врагов не нужно

Итак, сначала в соседях у нас был безумный Давид, который оказался наркоманом. Потом мы переехали в центр Марселя и некоторое время жили спокойно. Полагаю, по осени у южан в этих широтах начинается повальное обострение. Я уже писала про соседку по имени Анна и фамилии Мовэ (что в переводе значит «дурная»), которая воображает, будто мы кидаем ей игрушки в водосток. Потом объявилась арабчанка Бадья, которая утверждала, что мы курим, а окурки бросаем ей в комнату. Я бы, может, и кинула уже чего-нибудь Бадье, например, предъяву — она постоянно кричит на своего арабского мужа, жарит на масле без вытяжки, а ея муж курит (вот именно) в окна нашей спальни и до полуночи орет в скайп, как на рынке в Бейруте. Но мы вежливо сидим — не курим, игрушки не бросаем, птицами не отсвечиваем, только почитываем Пушкина вслух, а они прямо протоптали сюда дорожку из анаши. Поскорей бы, что ли, пришла зима и занесла все это, но вернемся к Анне.

Вот есть у вас, допустим, квартира, а в ней терраса с видом на море и соседка снизу, которая строит себе бассейн и хочет, чтобы на ее участок не падали (теоретически) ваши унесенные ветром панталоны. И соседка требует вас выстроить стену на своей террасе, и эта стена — серая бетонная стена — закроет весь вид на море и вообще на что-либо, кроме, собственно, чужого бассейна (изощренный эксгибиционизм). А между прочим, квартиру вы сдаете и за вид на море берете дополнительные сколько-то евро. Что вы сделаете в такой ситуации? Правильно. Коротко и ясно вы даете соседке снизу понять, что вас мало волнует ее бассейн, а также указываете ей направление — тоже короткое и ясное, с птичкой над буквой и. Что же делают французы? Конечно. Они все утро таскают к нам на террасу бетонные блоки.

Пока они не залили террасу бетоном, я наблюдала: в Марселе до того много развлечений, что я стала вуайеристом. Раньше-то из окна на Белорусской мне было немногое видно — мешали деревья. Напротив жила бабушка Марина, потомственная колдунья. На вид ей было лет 26, каждую ночь она сидела на облезлой кухне с сигаретой и метала пасьянс перед барышнями.

В центре Марселя деревьев нет (ни одного), а дома стоят друг на друге, упираясь друг в друга коленями, так что я вижу все.

Смотрите: слева внизу живут бабушка и дедушка. Летом к ним приезжают дети и внуки. По вечерам они сидят на балкончике за маленьким столом, дети свисают с потолка и громко кричат. Их уголок похож на дачу Чехова. Соседний с ними дом — нежилой. Он рассохся и разъехался, внутри его стен — пустота и желтые кусты, а окна ссыпались внутрь. Справа от него — глухая спина дома, выходящего лицом на соседнюю улицу. Бельведер этот долго не могли продать — люди все приходили и приходили, все ходили и ходили по плоской крыше, с которой открывается вид на море. Но не покупали. Единственное, что спасало его глухую спину — сухое деревце с краю от трубы. На фоне закатного неба оно выглядело как незавершенная картина Магритта. Дом купили, деревце спилили, никакого праздника, шарик не дали, ничего нельзя.

Дальше — мой любимый дом, по всем признакам — увеселительный. На первом этаже — бар с футбольными трансляциями и двориком для петанка. Там громко болеют и весело пляшут, напившись. На втором — квартира, которая располагается аккурат напротив нашего балкона. Там живет молодая семья хипстеров: парень с задранной челочкой, блондинка и их дочь-младенец. По вечерам парень выходит на террасу и чистит зубы электрической зубной щеткой. Вокруг него жужжит пространство — примерно десять минут. По утрам он выходит, чтобы поговорить по телефону, я внимательно слушаю разговоры, хотя больше их никто не слышит. Несколько раз в неделю к ним приходят бабушки (в украшениях), дедушки (свитера в ромбик), друзья, которые пьют вино и остаются ночевать. Однажды я видела, как они ругались. Парень активно жестикулировал и кричал (не слышно — стеклопакеты — немое кино), девушка рыдала. Он то кидался к двери, то кричать, то обнимать. В шесть утра мы вместе вставали кормить детей. Зимой вместе елку. Я должна была подать ему какой-то знак, но я не говорю на языке французских знаков.

Слева от тех — женщина, которая часто висит в окне с сигаретой, и ее любовник, который приходит поздно вечером. Они вместе готовят ужин и целуются, в спальне у них красные стены.

На первом этаже живет строитель-мигрант, у которого в закутке со строительным мусором, называемом садом, долго валялись две наши простыни, унесенные ветром, и мы никак не могли застать его дома, чтобы забрать. Я подсунула ему под дверь записку: «Здравствуйте, у вас наши простыни. Мы соседи с третьего этажа». На следующий день простыни лежали под нашей дверью.

Справа возле бара в полном бардаке и детских рисунках живут девчонка, парень и маленькая дочка. Ровно в семь вечера они приходят домой, раздеваются, проходя из комнаты в комнату и бросая по пути вещи, а девочка бегает за ними.

На террасе напротив, чуть выше, если поднять глаза, стояла я — катала коляску взад-вперед, глядя, как соседка-перфекционистка снова развешивает белье — рядок из десяти одинаковых черных футболок (на прошлой неделе были белые), а соседка-йог сидит в синей майке на крыше, задрав одну ногу вверх.

Я ненавидела эту квартиру и этот район.

Глава одиннадцатая

Неси меня, пельмень, в свою страну Пельмению

Пишу эту главу и ем сухари — эти два действия как-то связаны у меня между собой. Когда мне нужно сосредоточиться на крупной мысли, в помощь приходит мелкая моторика и жвачный рефлекс. Никогда я так не любила ржаные сухарики к пиву, как в эмиграции без всякого пива. В русских магазинах за границей сухарики почему-то не продают. Плохие пельмени есть, подсохший зефир есть, гречка в некрасивых пакетиках, огурцы соленые польские, конфеты «Аленка», конечно. А вот сухарей нет. Я без них очень страдаю. Набиваю ими чемоданы и высылаю себе по почте посылки. Дома я прячу их в тайных местах, чтобы до них не добрались дети — им все равно, что грызть, а у меня это прямой выход в портал творчества. Наверное, это заменяет мне курение. Или какой-нибудь другой тактильно-вкусовой невроз.

В первую ходку мы привезли с собой шпроты и лавровый лист. Шпроты, между прочим, сыграли огромную роль в нашей интеграции — я писала об этом, вы помните. А потом я нашла шпроты в местных магазинах. Они внешне очень похожи, а на деле — пресные сардины в масле. То есть делать еще не умеют, но уже на верном пути.

Каждая новая поездка пополняет наши запасы новыми совершенно необходимыми в хозяйстве продуктами. Творожные сырки. Батончики. Горький шоколад. Мармелад. Рисовые хлопья. Ржаные хлебцы. Шоколадные конфеты. Детские каши. Кефир. Ткемали. Аджика. Печень трески. Квашеная капуста. Фруктовый чай. Водка. Докторская колбаса. Красная икра. Варенье. Зефир. Пряники. Леденцы. Сушки. Баранки. Сухари. Сушеные грибы. Соленые грибы. Маринованные грибы. Ириски. Соленые помидоры. Халва. Вобла. Селедка. Семечки. И желтый полосатик. Единственное, что никак нельзя с собой привезти, — пельмени.

А по ним я скучала особенно сильно. Все-таки я их ела в течение семи лет — как переехала из Питера в Москву — почти каждый день. Ела и не разлюбила. Как вообще их можно разлюбить? Сейчас в России это еда не студентов и не менеджеров среднего звена, а практически миллионеров. В какой-то момент они превратились в модный продукт: теперь они стоят тысячу рублей, подаются в лучших ресторанах в горшках и бульонах, уксусе, хлебе и укропе, обязательно с пометкой «домашние». Елена Леонидовна Пастернак рассказывала, как в детстве ей запрещали есть магазинные пельмени, которых был ровно один вариант — с ложкой на коробке. И вот мечтала она, как накопит денег, купит себе личную пачку и целиком съест. Одна была проблема: а как их варить?

Точнее, первая проблема: где их хранить, чтобы не увидели, а вторая решалась так: возьму кастрюлю, пойду во двор, разведу костер… По-моему, это прекрасная мечта. У нас после переезда была почти такая же. Мы решили делать пельменный бизнес. Идея казалась мне гениальной: я так и видела торжественный фастфуд-ларек с горячими пельменями в крафтовых коробочках, на котором написано красивым хипстерским шрифтом Pelmeni Russe.

Ну или хотя бы популярные обеды с доставкой.

Да, это даже чуть более гениально, чем ларек. В моих снах все французы, как подорванные, скупали эту новинку-бестселлер, потому что это вам не пицца и не суши. Как все медиаменеджеры, мы перво-наперво сделали сайт, нарисовали логотип, обозвали так свой вайфай и наклеили соответствующую наклейку на звонок входной двери. Теперь дело было за малым: налепить пельмени и найти покупателей.

Тихими зимними вечерами лепили мы свои пельмени: бабушка даже прислала нам из России бронзовую пельменницу. Можно было бы использовать ее как оружие, но мы лепили. Налепили четыре килограмма. Продали два. На бензин потратили больше, чем заработали. А потом гля — в армянском магазине-то есть пельмени! Прямо из Германии. Называются «Под водочку». Отступила тоска.

Пельменный бизнес на этом закончился, но название на двери осталось. Однажды пришла к нам волонтер из мэрии района и спрашивает, довольны ли мы жизнью, то да се. Но на пути ей попалась я со своими жалобами. Все триста приготовила сразу. «Интересуют ли вас закрывашки под дверь, чтобы не дуло?» — спрашивает она. Резонно, кстати, учитывая мистрали.

Но я говорю: мне не нравится, что на улице перед домом лежит собачье дерьмо.

«Выключаете ли вы на ночь мобильный телефон, чтобы экономить электроэнергию?» — спрашивает она.

Но я говорю: «Мне не нравится собачье говно на асфальте».

«Чувствуете ли вы себя в безопасности в этом районе?» — спрашивает она.

Но я говорю: «В этом районе очень грязно».

Она говорит: «Спасибо, я пришлю вам по почте отчет. Ваша фамилия Pelmeni, все верно?»

Я говорю: «Нет, конечно. Ха-ха-ха».

На следующий день получаю из мэрии письмо, где они пишут, что я в числе других ответственных жителей района записана на тестирование новых форм экономии электроэнергии, сортировки отходов и распространения биопродуктов. А про говно ни слова.

«Мы рады видеть вас в числе благодарных жителей, — торжественно сообщали они. — Логин для доступа к нашей электронной системе ваша фамилия — PELMENI».

…А в обратную сторону мы все время возили только сыр. Тонны сыра. Кубометры вагонов сыра. А между прочим (и это большой секрет) на Новослободской в no name продуктовом у метро есть такой стеклянный ларь, а в нем импортозамещающие сыры — с плесенью и без, вонючие и нет, твердые и жидкие, и газообразные, родом из Подмосковья, а по вкусу — не отличишь!

Глава двенадцатая

Время пообедать

Не секрет, что во Франции все едят, как сказал Наполеон: с 12 до 14 и ни минутой позже. Не один турист (имя им — легион) попал и остался голодным, забыв про это правило или просто не успевая приехать вовремя.

При этом ресторанный сервис — один из самых ужасных провалов французской цивилизации. Не берем мишленовские рестораны, в которых официанты ходят в белоснежных платьях, а одно блюдо стоит от 60 евро. Берем обычный, среднестатистический ресторан, где цена за блюдо дня все равно будет выше цены в ресторане «Пушкинъ» за borsch, а официанты будут смотреть на вас, как на говно.

Расскажу историю, которая произошла с нами в Каннах, в одном из самых известных ресторанов — «Калифорния» — аккурат напротив Дворца, где ежегодно проходит Каннский кинофестиваль и Телерынок.

Там я впервые в жизни кидалась мебелью (хотела сначала пристрелить официантку и менеджера, но забыла дома ружье). Вышло так, что в этот день в Каннах было дождливо, у нас была назначена пара рабочих встреч — в этот день много-много наших коллег приехали в Канны, и все встречи происходили вокруг Дворца. Первая наша встреча прошла спокойно, человек поговорил, поел и ушел, однако на стол, стоящий на веранде, и на нас, конечно — постоянно лилась вода с тента. Следом пришел второй человек, и мы, готовые пообедать, пересели за соседний сухой стол. Подошла официантка и с известной французской грубостью сказала, что меню она принесет, как только мы рассядемся уже и не будем мельтешить. Приказ мы исполнили, однако меню не пришло. Пришла другая, третья и четвертый официанты и начали выгонять нас: якобы на этот, именно на этот стол случилась резервация. Мы начали объяснять им, что уже сидим здесь не первый час, полностью вымокли и теперь хотим есть. Официанты смерили нас угрожающими взглядами и ушли за менеджером. Пришла менеджер и приказала официантам не обслуживать нас. После этого появилась уже армия официантов, они молча вытащили из-под нас стол, а у ребенка забрали стакан и булку. Ребенок начал рыдать. Тут уж я и не выдержала. Сначала в бездну свалился стул, потом упала кровать. Я показала менеджеру известный международный жест и начала метать стулья на соседние столы, получилось громко и эффектно. Пока они все стояли, замерев в восхищении, мы вышли в дождь. Помните тот скандал, когда в одном российском заведении отказались пожарить стейк велл-дан для беременной посетительницы, так как это противоречило их принципам обращения с мясом? Сущая ерунда — посетите Лазурный берег!

Был и еще интересный случай, уже в Марселе. Ужинали мы в польском ресторане, хозяин — француз, который когда-то, в глубине своего древа, имел в роду поляков. Повели мы себя с его точки зрения ужасно сразу: попросили выключить висящий над нами кондиционер и спросили, можно ли взять свиную рульку (известное своими размерами блюдо) на двоих. Официант был оскорблен и сказал, что «рульку вы можете взять на двоих, но я запишу на ваш счет, что скатерть вы пачкали вдвоем». Ладно. Я заказала бутылку пива «Зубр», и дальше ужин прошел уже более или менее ничего. Если бы не его завершение. Пиво я не допила, и решила взять его с собой — там была еще почти целая бутылка, и я вполне могла бы разобраться с ней по дороге. Но подлетевший официант отобрал у меня бутылку и сказал (цитирую), что у меня было достаточно времени, чтобы выпить пиво. Я была так поражена, что даже не нашлась, что сказать, как это обычно бывает с эффектом лестницы. Слова пришли позже, и я с удовольствием написала отзыв обо всем этом хамстве в Трипэдвизор. На следующий день появился ответ ресторана: «Вы сразу мне не понравились, — писал нам человек в открытом комментарии. — Я совершенно не обязан кормить вас и давать вам пиво, к тому же я хозяин, а не официант, больше не приходите».

Французский ресторанный бизнес и клиентоориентированность — понятия, находящиеся на разных полюсах и никак не связанные. У нас было много теорий, почему это так, и самые жизнеспособные из них — две. Первая — огромное количество туристов, которых совершенно не нужно никак очаровывать и удерживать — Франция давно уже выиграла суперприз, даже если вы прочтете эту книгу, вы все равно поедете туда, чтобы убедиться. И вторая — во Франции нет чаевых, это значит, что им абсолютно все равно, как вам понравится обслуживание, — их жалованье от этого не зависит никак, а значит, и тратить силы на вас ни к чему.

Так что мы довольно быстро разочаровались во всех местных ресторанах и посещали, как было желание, только два: монгольский и забегаловку с морепродуктами, в обоих — никаких официантов.

Другое дело — огромные супермаркеты. Поход в них — целое развлечение выходного дня.

Оказывается, в отделе замороженных продуктов «Казино» такая же температура, как в Каннельярви ночью, внутри лесов, когда собачьи лапы проваливаются в нетронутый снег, а от гудка последней электрички немного дрогнет огромная тишина, или рябь пойдет по подмерзшим с вечера лужам внизу у дома на улице Новолесная, где спят троллейбусы, грустно сложив рога, или когда проснешься ночью и не сможешь спать, потому что балкон весь светится бриллиантовым зеленым от висящего над ним фонаря, а все остальное — белое и молчит, или как такой же зимой 93-го в год Петуха, я перешла в третий класс и запомнила календарик, китайский брелок и еще мишуру и книгу Шарля Перро, которую подружки стащили и спрятали за огромной скрипучей дверью, и я страшно обиделась, и даже плакала, и шла домой в неудобной, несгибаемой шубе из кудрявого выхухоля, как муза Малевича с квадратными руками, расставив их в стороны, и думала, что нет у меня больше подруг.

Там мы часто брали мороженое или рождественское полено с солью/карамелью со скидкой.

А кстати, из чего состояла наша обычная продуктовая корзина, которая обходится нам в сто с лишним евро? О, только из необходимого.

Хлеб мы принципиально не берем. Если только для тостов. Потому что покупка свежего хлеба в булочной возле дома — это специальный ритуал. Булочники в большинстве своем люди надменные и часто делают вид, что не понимают таких простых слов, как «багет» и «пан де канмпань». Эти люди каждый раз переспрашивают: «Что?» Будто у них не булочная, а всевещная, и я могу заказать и золотые слитки, и тапки для пляжа, и плащ-палатку. Запомнить, «юн багет» или «ан багет», тоже решительно невозможно. Да и ни к чему — берите всегда два на всякий случай. Потому что первый багет всегда съедается сразу, поскольку свежий, а второй быстро превращается в тряпку — хрустящая корочка не выживает в пакете, а на открытом воздухе он просто засыхает весь — так что, как хранить багет, мы тоже так и не поняли. Очевидно, что хранить его не нужно — нужно его есть. Однако ведь французы всегда тащат по 4–5 багетов. Что они с ними делают? Говорят, замораживают в морозилке. Потом утром кладут в печь — и опа! — ты будто свежий испек. Не пробовали.

Вернемся в супермаркет.

Берем масло, сыр в пяти вариантах, колбасу в плесени, «Докторскую» (мы ее тут нашли — это вареная колбаса, чуть меньшего размера, чем мы привыкли), бекон для завтраков, йогурты, молоко, творог (мы его нашли — он называется «фромаж блан» — из него даже сырники можно сделать при желании). В отделе молочных продуктов дикий холод. Зима. Обычно к этому отделу мы уже устали, намотали 80 кругов и еле тащимся. Все силы ушли на мясо, курицу, стейки, колбаски, сосиски, рыбу, соки, отдел бессмысленной одежды, тысячи шампуней и гелей для душа, из которых нужно же выбрать вкусненький для нас, спортивный — для старших и розовый — для младшей. Потом отдел товаров из телемагазина, бытовой химии, пирожных, не нужных в хозяйстве вещей (автомобильных шин, игрушек, зонтиков, пляжных мячей, велосипедов, чемоданов и грилей, сковородок, посуды и постельного белья).

Фрукты и вино мы тоже в супермаркете не берем. Для этого есть фермеры.

Обычно фермеры торгуют чем-то специализированным: клубникой и яйцами, помидорами и персиками, вином и вином.

Овощи мы обычно тоже не покупаем в супермаркете. Потому что есть же овощные ларьки. И они гораздо приятнее булочных — там тебе рады, ты накладываешь себе в мешки все сам, что немаловажно, — молча относишь на кассу и с широкой улыбкой оплачиваешь покупки (еще сто евро). Зато в подарок дают пучки петрушки. Всегда. В каждом овощном ларьке Франции можно попросить себе бесплатной петрушки.

На овощах я во Франции глобально повернулась. Это могу сказать с полной уверенностью. Жизнь там поменяла мои пищевые привычки.

Я открыла для себя, что запекать можно все, что лежит в холодильнике и растет на грядке. И все это — вкусно.

Обычный наш ужин выглядел так: я кидала в емкость для запекания (большую емкость, я хочу сказать, по-настоящему большую емкость) картошку, батат, помидоры, морковь, тыкву, луковицу, лук-шалот, головку чеснока (все это можно не чистить — только помыть и порезать), баклажаны, круглые кабачки, репу, артишоки, спаржу и еще всякие зеленые луковые палки, которые продают только там, а у нас нет. Ну и мясо. Сверху все это можно припорошить розмарином, прованскими травами, лимоном, винным уксусом, кремом-бальзамиком, медом, солью, перцем и — готово.

На выходе у вас высокая кухня. Вкусная и полезная.

Секрет: вы можете запечь даже салат-латук. В масле, лимоне, винном уксусе и дижонской горчице. И это тоже будет атас.

По возвращении в Москву именно этого мне больше всего не хватало — бедность овощных отделов и полное отсутствие овощных ларьков.

Как-то уже после возвращения мы ездили в Париж на премьеру фильма «Дау», а перед обратным самолетом зашли в «Карфур». Кроме понятного набора сыров, колбас и паштетов мы положили в чемодан букет артишоков и три пачки жавелевой воды — это самая настоящая французская хлорка, которая у нас как-то повывелась.

Спасибо, что не взяли замороженное полено с соленой карамелью.

Кстати, про замороженные продукты и про пельмени — снова.

Однажды я решилась (отчаялась) и повезла с собой в Марсель пачку пельменей. Надо ли говорить, что в чемодане меня ждал один большой пельмень, который я смешала, раскатала и снова поделила на шарики. Сложила в коробочку и больше никогда не ела.

Глава тринадцатая

«Я нажала на курок, и он выстрелил»

Иногда люди долго не могут найти себе места. Мечутся между городами и странами, ищут себя. Мы думали про это и пришли к выводу, что есть города для души, а есть — для мозга. Один говорит, мой город для дела — Берлин, мои картины там лучше всего продавались, но сердце мое — на Крите.

Не знаю. Буду банальной. Мой город для дела — Москва, и в сердце — Москва, пока без изменений, но я уже верю, что они возможны.

Получаю сообщение: «Еду в такси через Сену домой. Боже! У меня нет никаких жалоб на Париж. Извините, я так рада, я дома!»

Поздравляю, пишу, значит, вы нашли свое место.

Ответ: «Место отличное нашла, это правда, мужика только нормального никак не найду!»

Где бы ты ни присел на дорожку: на месяц, год или десятилетие, твои страхи, комплексы и чаяния все равно с тобой. Никуда от них не уедешь.

«Я со всеми своими мужиками дружу, — говорит она. — Это мой бич, мой крест, моя травма. Достало ужасно. А все потому, что мы с первым мужем вместе росли, вместе уехали, вместе жили в бедности, вместе на что-то надеялись. Когда он ушел от меня, я решила, что буду не такой, как все бабы, буду особенной: ненавижу его, козла, ненавижу, мудака, но буду дружить — пусть поймет, что я не такая, как все, сильнее и выше этого. До сих пор дружим. С французами было сложнее. Как объяснить французу, что я хочу с ним дружить? Вот второй мой муж долго не мог понять. Но потом смирился. Сейчас у меня этих друзей… Иногда спасает. Лежишь в больнице, напишешь: принеси сигарет. Он придет — ну вино там, сигареты, яблоки. От французских мужчин, в целом, денег можно не ждать, но по мелочи помогают. Сейчас с очередным рассталась. Ремонт в его квартире сделали такой классный, теперь дружу. Не понимаю, вроде бы который раз уже, а все равно каждый следующий — больно».

Может, тебе снова с русским попробовать?

«Нет, это уже все, теперь невозможно. Мозг у них, конечно, иначе устроен совсем — у наших кривее, занятнее. Я и расстаюсь с французами, знаешь… Книги не те читают, вот это все. Но в сексе… Наши тираны. Им чаще всего на женщину наплевать. А французы такие любезные во всем, они прежде всего о женщине думают, борются за оргазм, причем желательно, чтобы она — чаще. Потому что они всегда живут в страхе, что женщина уйдет к другому, более ловкому любовнику. А русские мужики ничего не боятся, знают, что баб им всегда хватит».

…Свежие новости от друзей: в Марселе напали на британского фотографа. Он приехал, хотел поснимать в опасных районах, все нашел, все снял, остался доволен. Сидит в ночи на остановке (молодец!), ждет автобус. Тут к нему подруливают пацаны на мопеде.

— Это что это, камера у тебя?

— Камера.

— Давай.

Забрали и уехали. Он сидит в ужасе: ладно камера, но вся съемка, весь проект, а еще — чужая свадьба, подрабатывал. В общем, расстроился, ничего еще понять толком не успел, а они возвращаются.

— А у тебя ж и телефон поди есть?

Бедняга.

«А я вот помню историю тоже страшную. Ехал из Вашингтона в Нью-Йорк, решил взять автобус. Был у меня с собой один рюкзак, но там все: документы, деньги, по мелочи. Водила, страшный такой негр, в автобусе все негры, и я один белый…»

«Почему ты говоришь “негр”»? Надо говорить “черный”!»

«Ок. Водила, черный негр, говорит: с рюкзаком в салон нельзя — клади в багажник. Я положил, что делать, поехали. Три часа в пробке стояли, мела метель, в два часа ночи приехали на Манхэттен, и все вышли, а мне в Бруклин надо было, там у друга мастерская. И вот выхожу: вокруг разруха, промзона какая-то, ни одного фонаря, и водила мне говорит: ну бери свой багаж и вали. Я открываю багажник: нет рюкзака. А на всех сиденьях же было написано: претензий по поводу пропавшего багажа не принимаем. Короче, тут я понимаю, что надо бороться. И говорю водиле: второй открывай багажник! Он открыл, недовольный уже такой, сейчас врежет. Там пусто. Третий открой, говорю, третий! Он говорит: да пошел ты, я им не пользуюсь никогда. Но я решил, не уйду отсюда, а сам боюсь уже, но продолжаю настаивать. Короче, достал я его, открыл, и там — мой рюкзак. Мы долго потом с чуваком удивлялись, мистика какая-то, он его и правда не открывал, было страшно».

«Это что, самая страшная твоя история? Вот у меня была. Иду летом, в полдень, по Новосибирску. Вдруг хватает меня мужик и пихает в машину. И говорит: сейчас я буду тебя ебать. Я испугалась, но начала уламывать его: накорми меня сначала, давай пожрем. Он согласился, пришли в кафе, пожрали, выпили, а потом я пошла по проспекту к метро, а он ехал рядом и орал, что я сука».

«А я знаю француза, который уехал жить в Новосибирск. Когда уезжал, я сказал ему: скоро на свадьбе твоей погуляем, значит, а он такой — ты чего, мол, со мной этого не случится. Приезжаю я, в общем, через три месяца, а он говорит: “Прикинь, я женюсь”. “Да ты что, — говорю, — неужели?”».

«У меня жалоба на Мальту есть. Делать там нечего. Приехал туда однажды, на самый дальний остров, а там все пьяные: отгрохали церковь в деревне с храмом Христа Спасителя, весь остров обвешали флагами бархатными с портретами пап. И вот эти папы взирают сверху на свою паству, которая пьяная в хламину валяется и блюет в кусты. Никогда не видел столько пьяных верующих сразу, во что они верят-то?»

«А я из пистолета однажды выстрелила. Пришла в гости к парню, и тот решил выпендриться, дал мне его подержать. У него отец полицейский, думали, не заряжен. Я и не собиралась нажимать, но тогда поняла эту цитату Станиславского про ружье. Я взяла его и не смогла удержаться, я нажала, и он выстрелил».

«Потому что есть в этом тоже какая-то мистика. Оружие, как и деньги, — это вода, которая не может без движения. Хотя есть и другая мистика — в том, как место тебе сообщает, что оно твое, как оно тебя тянет. Я жил на Крите полгода, был там совершенно счастлив, не хотел уезжать, но кончилась виза. А я случайно узнал о таком писателе — Никосе Казандзакисе, все там было его — улицы, площади и так далее. Он на меня бросался из всех углов. И главная книга у него такая — “Грек Зорба”. Там про Будду, и я хотел почитать. И вот приехал домой, снег, ветер, холод, все мне не мило, не нравится, пришел домой. На кровать упал и телик включил, а там фильм: угадайте? В общем, экранизация “Грека Зорбы”. Почему вдруг? И что сказать хотел? Книгу я так и не прочитал».

«А я однажды был на свадьбе в долине Луары. Там совершенно другие французы, жрут, как кони. Огромные столы накрыты, как у гномов в лесу, толстые мужики, как тролли, вгрызаются в бараньи ноги, а аперитив у них — виски или коньяк. И с XII века там, кажется, не было ни одного иностранца».

У каждого из нас своя география.

Глава четырнадцатая

Как я нашла свой дом[1]

Консультант энергетической компании Франции вбивает адрес в компьютер.

— О! — говорит она. — Живете в «Корбюзье»?

— Это вот мадам теперь живет в «Корбюзье», — отвечает хозяйка нашей квартиры Мария, бабушка примерно трехстот лет в бежевой блузке.

Консультант смотрит на меня с восхищением.

С тех пор все так на меня здесь смотрят. Когда в городе, который ты никак не можешь принять и назвать своим, ты вдруг находишь свое место, место, в котором тебе по-настоящему хорошо, которое хочется назвать домом, — ты вдруг понимаешь, ради чего это было.

Жить в памятнике архитектуры хорошо: чувствуешь себя в безопасности, как большинство музейных экспонатов.

В Марселе это хорошо еще и тем, что вокруг памятника прибрано: не лежит кучами собачье дерьмо, не разлиты кривые грязные лужи, не валяются пакеты, коробки и грязные памперсы, даже минивэн с проститутками аккуратно припаркован на самом краю аккуратной парковки. Парковка — это тоже очень важно. Больше не нужно искать место на заборах и помойках и запрыгивать на тротуар: вокруг курьих ножек «Корбюзье» можно свободно парковаться, не царапая чужие бамперы и пыльные стены.

Вообще слово «свободно» — это как раз про его пространственную архитектуру, легкую, светлую и крупную форму.

В Марселе мало таких больших домов, это город мелких узких домиков, толкающих друг друга в спину, узких улочек, заставленных машинами, окон, смотрящих в чужие окна. Корбюзье все придумал так, чтобы внутри коммуны люди максимально не мешали друг другу: слышимость между квартирами практически нулевая, между входной дверью и первой комнатой есть еще одна дверь. Раньше в ней было круглое окно, как в каюте. Детская площадка (что тоже редкость для Марселя, здесь их несколько на весь город) отделена от дороги и дома соснами и кустарником. Со своего балкона не увидеть ни один (ни сбоку, ни сверху, ни снизу) другой балкон. Сами балконы можно закрыть решетками, на все окна опустить жалюзи от солнца, потому что солнце есть в доме всегда: так построен дом. Как и дети, для которых Корбюзье придумал детские комнаты, детский отдельный душ, детскую грифельную стену, дверь в стене, чтобы играть и делиться секретами, детские личные раковины в каждой комнате. Возможно, Корбюзье сам оставался ребенком — в пользу этого говорят и низкие потолки, и разноцветные панели, и детская площадка с бассейном на крыше дома, и трубы, как у большого круизного корабля, и эта идея, что у детей собственная, отдельная от родителей жизнь в другой части большой квартиры.

На взрослых Корбюзье было плевать. Он не учитывал их права на личную жизнь и на стакан вина.

Он сделал специальный ящик для свежего молока, но не сделал винного шкафа. Он сделал комнаты детей с отдельным «корабельным», совершенно космическим, душем, но не сделал родительской спальни. Он сделал магазины и детский сад, но не сделал бара. Он сделал толстые стены между квартирами, но внутри квартиры все перегородки оставил картонными, чтобы можно было шептаться ночью. Он все рассчитал с точки человека с вытянутой вверх рукой, но не учел, что человек может быть ростом больше 170. Ребенок же не может быть ростом больше 170, это понятно.

Каждое утро в «Корбюзье» начинается с похода за багетом на третью улицу. Третья улица находится на третьем этаже, просто этажи здесь называют улицами. На четвертой улице — бюро и гостиница, на пятой — кинотеатр и библиотека, на девятой — крыша. На крыше проходят праздники. Детские, конечно.

На третьей улице мишленовский ресторан «Окна архитектора» соседствует с булочной. Булочная осталась в «Корбюзье» единственным продуктовым магазином. Все остальное — маленький супермаркет сети «Казино», мясная и овощная лавки — пало после открытия в ста метрах от дома двух гипермаркетов. Булочную держат муж и жена. Каждое утро кто-то из них сидит за кассой: она, в домашнем платье, или он, в белой нижней майке, закрыв глаза. Кроме багетов и круассанов можно купить набор продуктов первой необходимости: молоко, масло, сыр, вино и помидоры. В попытке добраться за хлебом я постоянно попадаю в пробку: все три лифта дома в это время активно развозят жителей. Кого в школу на восьмой, кого во внешний мир на нулевом, как автобусы.

Несмотря на то что многое за 50 лет изменилось, дом все равно остается коммуной, единым организмом, как его и задумал Корбюзье. У дома есть свой сайт, своя ассоциация, свои кинопремьеры и свои праздники, свои выставки и свой президент. Через неделю мы, как новоприбывшие обитатели «Сияющего города», будем выступать с презентацией на совете дома, рассказывать, что мы ценные граждане этой республики ШКИД, что у нас есть культурная программа, а также мы готовы сделать небольшой фуршет, чтобы познакомиться с другими жителями.

В доме бытует легенда, что все новенькие начинают с первого этажа (как мы), потом поднимаются и самые старшие уже живут наверху, откуда видно все: дальние маяки и верхушки гор.

Пока мы завтракаем свежим багетом, за окном уже толпой собираются туристы. Они щелкают камерами, и я выхожу на балкон, делая вид, что их присутствие мне совершенно безразлично. Если бы они были знакомы между собой, то открыли бы выставку «Дом Корбюзье и какая-то тетка в окне».

Я вырвала этот дом из сердца, уезжая. Как писала Татьяна Никитична Толстая: «Какая разница, кто он был? Он мог быть человеком, зверем, вещью, (…) южным ветром, рвущим степную траву, эпизодом из моего сна, улицей чужого города…» Он мог быть Домом, и я его полюбила.

Глава пятнадцатая

Правила жизни француза

В один из летних дней мы организовали вечеринку на крыше дома Корбюзье. Повода не было, и я нашла в календаре странноватый праздник: День вязания на публике. Не знаю, как его празднуют на самом деле, но мы подумали, что это будет интересное политическое высказывание, настоящий акционизм, тем более, что это был вечер перед митингами в России, где всех активно вязали на публике (как всегда). Перед самыми съемками (как только солнце закатилось в море) на крыше появился свирепый начальник охраны и начал нас выгонять. Несмотря на то что у нас было разрешение на митинг — вечеринку, музыку, свет и распитие спиртных напитков. «Нет, — сказал он твердо. — Уходите. В зимнее время все вечеринки — до 22 часов». Позвольте! — кричали мы. Какое зимнее время? Сейчас же 11 июня, 30 градусов за бортом. «Ничего не знаю. Лето начинается 21-го. Собирайтесь, иначе я вызову полицию».

— Снимаем все равно! — скомандовала я.

В режиме «акционизм за 2 минуты» мы запрыгнули на сцену бетонного театра, который удачно придумал наш архитектор, зажгли бенгальские огни и без всякой репетиции и хоть какого-то согласования действий сняли наш арт-проект. На одной из фотографий с этой акции биолог Коленька, эмигрант, который занимается протеинами, прыгает, размахивая ногами и бенгальскими огнями, а физик Сереженька, эмигрант, который занимается биоинформатикой лейкозов, все это снимает на длинной выдержке. Получилось гениально.

Вообще, то, как маниакально французы следуют своим правилам, очень непривычно для нас.

Вот вы знаете, например, что у них есть закон о том, что нельзя называть свиней Наполеонами. Целоваться на перроне вокзала. Летающим тарелкам пролетать над городом Шатонеф-дю-Пап. Выпивать на рабочем месте (кроме пива, сидра и вина). Не быть вежливым: в городе Лероль в 2012 году приняли закон, по которому вы можете оказаться за решеткой, если не сказали «здравствуйте», «спасибо» и «до свидания» (впрочем, везде за пределами этого города этим вежливость и ограничивается). Умирать (в городе Кюньо в 2007 году принят указ, который звучит так: «всем, у кого нет места на кладбище, запрещено умирать на территории коммуны»). Брать летний отпуск без согласования с властями, если вы пекарь. (Закон приняли во время Революции и не отменили до сих пор, а первой его жертвой стал хлебопек Дени Франсуа, которому за самовольный отгул отрубили голову и носили ее по Парижу на пике.) Замахиваться на кого-то мусорной урной, потому что урна — это оружие.

А есть и иные правила — например, работать — не в их правилах совсем.

Раннее утро уже в Москве. Тренировка по боксу. Действующие лица: Искандер, тренер. Ксения, подающая надежды боксерка.

Искандер: Прикинь, ходит ко мне уже второе поколение французов из компании «Винчи», и такой странный у них распорядок дня… В 12.30 ланч начинается и длится несколько часов, так что они успевают поесть и боксом позаниматься. А вечером, в 18, они уже ужинают: едят салат, сыр и вино. А когда ж они работают?

Ксения: (хохочет).

Работать французский народ не любит (а кто ж любит, спросите вы). Это начинается с детства: в среду дети не учатся, а вместе с ними и их родители, социал для неработающих равен минимальной оплате труда, которую получают дворники или няни. Зачем же мести улицу, если можно не мести?

Однако работа все же дает ряд преимуществ, к тому же уволить с нее нельзя, поэтому все рабочие места — даже среди дворников — заняты. Дворники эти ходят по улицам взад-вперед, на плечах их лежат новенькие, блестящие метлы.

Еще французы знатные ксенофобы. Иностранцев любого рода они не любят и еще больше не любят, если приходится им родные денежки пересылать. Например, хозяйка одного марсельского отеля делает интересную (невероятную для нашего понимания) штуку. Когда номер бронируют через booking, она лично звонит клиенту и говорит: «отмените там и забронируйте у нас на сайте, у нас дешевле на 10 евро!» Когда мы спросили ее, зачем же совершать такие странные телодвижения, она сказала: «А что это я буду платить комиссию сервису? Тем более, что они голландцы!»

Еще есть правило — хранить бумажки. Великая французская бюрократия велит вам не выбрасывать ни один документ. Говорят, у французов за всю жизнь накапливаются стенные шкафы бумаг на любой случай, которые могут потребовать предъявить в неожиданный момент. Типа «покажите письмо, которым мы вызывали вас в префектуру 5 лет назад, чтобы мы убедились, что мы вас вообще вызывали». Или: «пришлите уже просроченное три месяца назад уведомление о том, что вы сдали права на обмен, чтобы мы выслали вам новое уведомление, потому что права мы потеряли». Короче, мысль ясна. Так вот мы пока что накопили всего лишь большую коробку с горкой, но сдвинуть с места ее уже не можем. Поэтому мы завели специальную лесенку, как люди, у которых есть библиотека, а на верхних стеллажах энциклопедии.

Какие времена, такие и энциклопедии.

Глава шестнадцатая

Достопримечательности в городе ничего

Лайфхак для мэра: если у вас в городе нет зоопарка, денег и животных или вы, например, считаете, что зоопарк — это плохо, то вот вам марсельский кейс.

В зоологическом саду Марселя под названием Funny Zoo вы найдете редкое собрание кислотных пластиковых животных В КЛЕТКАХ. Скажите, вот зачем запихивать статуи в клетки? Чтобы что? Вот если бы по ним можно было хотя бы карабкаться. Или рассматривать вблизи. Или фоткаться на фоне. Но нет. «Это больше, чем жизнь», — сообщается на сайте зоопарка. Да что вы говорите!

Однако перенесемся в 1854 год. Зоопарк на горе Longchamp занимал 5 га, в нем обитали около 2000 птиц 1250 видов рептилий, и еще 200 разных млекопитающих. В водоемах перед самим дворцом Лонгшамп плавали утки и стояли по колено в воде фламинго. Короче, с 1856 до (аж) 1987 года в зоопарке кого только не было: слон, жираф, олени и антилопы, страус, тапир, лев, тигр и леопард, бурый и белый медведи, серый волк, лемуры, гориллы, дельфин, крокодилы и даже один гиппопотам.

Все они постепенно умерли (а финансирование было приостановлено) и обогатили собой довольно бедный зоологический музей, который сегодня делит дворец с посредственными картинами эпохи Возрождения.

Более печальную историю выдумать сложно. И если призрак здесь когда-то жил, то он покинул этот дом. Покинул.

Но продолжим нашу экскурсию. Вам, любителям животных и людей, могут быть интересны также французские мобильные бордели. Если вы путешествуете на машине, но вы наверняка их видели: тут и там стоят на вечном приколе фургоны типа российских маршруток и старые «дома на колесах». Окна всегда занавешены сеточками или тряпочками, а внутри может не быть даже руля и прочей автомобильной начинки: по сути это просто железный коробок с большой кроватью: передвижные комнаты любви.

Сначала я думала, что это просто брошенные машины — во Франции каждый водитель должен сдать свое старое авто на утилизацию, это стоит от 100 евро плюс еще 100 евро эвакуатору, чтобы отвезти на «кладбище машин», поэтому проще всего машину бросить — через какое-то время ее заберут. Пока не обнаружила в такой машине жизнь.

Я шла выносить бутылки в «бутылочную» помойку после вечеринки, а «жизнь» сидела на водительском сиденьи в одном лифчике с пайетками и откровенно скучала. Я постучала в стекло и показала жестом, что мне нужно прикурить. Афрофранцуженка с ярко-красными губами улыбнулась, и протянула мне зажигалку, отмотав до пупка свое окно.

— Скучаете? — спросила я.

— Рано еще, — пожала плечами она.

Пришла на свое рабочее место, видимо, приготовилась и ждет. За ее спиной — широкое ложе, на котором валяется сумочка, бутылка с водой и трубка для курения. Джентльменский набор. В кабине мерцает тусклый романтический свет: не понимаю, откуда в машинах берется электричество, но в соседнем «доме на колесах» есть даже плитка и чайник. Никакие провода к машинам не ведут, о том, что машину когда-то можно было завести, напоминают лишь ржавые палки коробок передач. Наверное, под каждой кроватью есть еще генератор. Открытая дверь мобильного борделя означает «свободна», закрытая — «занята».

Откуда клиенты узнают о месте нахождения фургонов и времени работы проституток, я не знаю. Хотя, может быть, есть сайт. Или даже газета с объявлениями. Не зря ведь на одном из фургонов красуется крупная наклейка PRESSE — как бы намекает о наличии чего-то общего у двух древнейших профессий.

В нашем доме-музее много буржуа, но на фургоны никто не жалуется. Вообще, проституция как таковая во Франции не запрещена. Запрещены публичные дома и сутенерство, приставание на улице к потенциальным клиентам и проституция несовершеннолетних. Легальная проститутка же должна быть невидимой, незаметной, не бросающейся в глаза. Сексработниц на улице иногда ловит полиция, то только для того, чтобы выписать им очередной штраф. Кроме штрафов проститутки платят еще сутенеру, за рекламу и аренду «рабочего места», а также (что совершенно немыслимо для нас) налоги государству, а это значит, что налоговой инспекции известно, сколько они зарабатывают и чем занимаются.

Французская мобильная проституция появилась во время Первой мировой войны: тогда к воинским частям были прикреплены мобильные бордели — для поддержания боевого духа солдат.

Это были грузовые прицепы, и солдаты называли их la boîte à bonbons — «коробка с конфетами». Когда в 1940 году Франция попала под немецкую оккупацию, многие из передвижных борделей перешли в пользование Вермахта.

В колониальных французских войсках они сохранялись на протяжении десятилетий. Во время Индокитайской войны (1946–1954) в Сайгоне существовали целые парковки для трейлеров с проститутками. Они назывались «парками буйволов».

Сегодня такие парки не редкость для крупных французских городов.

Не знаю, каков объем этого рынка, но теперь, проходя мимо белых фургонов или стареньких трейлеров, я каждый раз думаю, что вечером там кипит работа, где честные налогоплательщицы дарят кому-то любовь.

Глава семнадцатая

Выборы, выборы, кандидаты

Пока я жила во Франции, в ней незаметно сменилась власть, и президентом стал Макрон. Избирательного права у нас не было, но мы с упоением следили за ходом политической борьбы, а также читали — книгу признаний Валери Триервейлер, бывшей жены Олланда, в которой очень много откровенной личной жизни президента и его оппонентов, и биографию президента нового: история влюбленного в учительницу упорного ученика, который пообещал ей во что бы то ни стало добиться всего и жениться, достойна экранизации или романа. Очень французская история для арт-хауса. Сами французы, правда, в историю не верят — хоть она и помогла Макрону снискать любовь и занять высший пост в стране, его нередко обвиняют во вранье и говорят, что лучше бы признался вообще-то, что любит мужчин!

Кстати, это, возможно, никак не повлияло бы на исход борьбы: французы относятся к гомосексуалам более чем спокойно. Мэру Марселя, по слухам, это не мешает много десятилетий управлять городом.

Часть Франции, в которой мы жили, голосовала за Марин Ле Пен, главу Национального фронта, потому что большая часть мигрантов поселилась именно здесь, что изменило юг до неузнаваемости. Эти перемены хорошо видны по старым фильмам «Такси», действие которых происходит непосредственно в туристических частях города. Если же интересно посмотреть на Марсель сегодня, а также узнать больше о его политической жизни, можно ознакомиться с сериалом «Марсель» с Депардье в роли мэра, который сняли специально к выходу «Нетфликса» на французский рынок.

Как же устроены выборы во Франции? Система (теоретически) почти такая же, как в России: за сутки до голосования каждый избиратель получает по почте письмо с программами кандидатов, вышедших во второй тур. Это целые постеры — фанаты могут повесить их на стену.

На следующий день все желающие проголосовать отправляются в избирательный пункт по месту прописки, как правило, это школа. Внутри школ все устроено так же, как у нас, единственная разница, что никаких пирожков и какао тут не продают.

Сама бумажная система немного иная: на входе избиратель берет два листочка с фамилиями кандидатов — на каждом по одной — и крафтовый конверт. Бумажки совершенно обычные, без водяных знаков и всего такого. Конверты тоже обычные — за ширмой ты просто кладешь бумажку со своим кандидатом в конверт, а вторую — выбрасываешь. А вот положить конверт в урну может только специально обученный человек. Он принимает конверт и карту избирателя (такая есть у каждого француза, в ней на выборах делаются пометки с датой голосования), опускает конверт в урну, а на карту ставит печать.

— Проголосовано! — торжественно провозглашает он всякий раз.

Явка на последних президентских выборах была довольно высокой: к 15.00 на моем участке было уже 50 %. Из-за этого к урнам даже скапливались очереди. На участок приходят все: инвалиды-колясочники, очень пожилые люди в креслах, молодой парень с синдромом Дауна. Голосуют здесь почти все: — во-первых, это нормально — любой сознательный гражданин делает выбор, во-вторых, если у тебя на карточке избирателя нет печати, это не очень хорошо — странный ты какой-то.

Глава восемнадцатая

Почему мы возим врага с собой

Однажды случилось такое хорошее лето, что даже страшно.

Я думаю: почему русскому человеку это страшно? Почему он не может разрешить себе это простое понятное счастье: вино, океан, приятные люди? Что с нами, блин, не так?

Ездили в Сан-Себастьян. Около океана, при свете свечи; вокруг поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной, мы сидим и вдыхаем этот морской рыбный воздух, люди у зеркальной границы воды кажутся с набережной маленькими, ничтожно суетящимися муравьями, огни торжественных королевских фонарей отражаются нежным желто-зеленым светом, вино стекает с бокала подтаявшим льдом.

Но океан! Можно же читать стихи или обсуждать рыб («почему Бог одних окрасил в сплошной цвет, других в полоску, а третьих как будто краской забрызгал и сделал неровные плавники?») или считать звезды. Например, морские.

Можно вспоминать свои самые счастливые дни у воды. У меня есть же один такой: август, Мертвое озеро, мне двенадцать, вот скотч-терьер со свалянной черной шерстью прыгает с катамарана, вот солнце сидит у воды, вырвало у дождя этот день, вот взрослые кричат, а собаки лают, зная, что это пройдет, вот я — стою на пирсе, ничего еще не зная, не чувствуя ничего, кроме острого ощущения счастья оттого, что все молоды и живы и начинается август, самый лучший месяц во всем году, и если бы мне предложили запомнить день, только один — из всего бесконечного детства — я взяла бы этот, пусть будет этот.

Или любой другой.

Допустим, вчерашний, на океане:

— Вы видели, что шишки растут не на ветках, а на стволе? — вот что я должна была спросить в этот момент.

Но меня спрашивают:

— Почему Людмила Алексеева поцеловала руку Путину?

Я спрашиваю:

— А что говорит Белковский?

Хотя я должна спросить:

— А помните, что сказал Бунин?

Действительно, Ксения, что он сказал? Нам всем ужасно интересно.

Бунин сказал: «Я изнемогаю от того, что на мир я смотрю только своими глазами и никак не могу взглянуть на него как-нибудь иначе».

Это да.

Здесь — за стеной, у соседей, если бы между странами были стены, а не стертые временем границы, стоит белый город Биарриц. В 1897 году здесь, в отеле «Виктория», две недели провел Антон Павлович Чехов. Владимир Набоков каждый год приезжал сюда с родителями. Федору Шаляпину принадлежала вилла неподалеку. Осенние месяцы с сентября по ноябрь здесь называли «русским сезоном».

О чем они говорили, сидя в летних кафе, перед жаренной в масле рыбой — треской или хеком, с распахнутыми ее щеками — неужели о том же самом, как мы сейчас?

— Вы не боитесь медуз? — должна бы спросить я.

Но я спрашиваю:

— А сейчас за нами тоже следят спецслужбы? Как за Горьким?

* * *

Еще одна вечеринка на крыше дома Корбюзье. Батарея бутылок, розовый закат над морем, музыка, проверенная компания. Большинство эмигрантов свежие — два-три года, парочка — 10 лет, но постоянно меняют партнеров и дислокацию, одна — 20 лет плюс.

— Я читала, в Москве опять митинг, — говорит она.

И у нее даже нет российского гражданства, между прочим.

— Что толку ходить на эти митинги? — спрашивает другая.

— А тебе что, нравится то, что происходит в России? — воинственно начинает первая.

— А тебе какая разница? Ты же туда не вернешься никогда, — говорит вторая.

— Вы чего, — вступает третья. — Нормально же сидели.

На следующий день мы все удалены из друзей на Фейсбуке. Короткое объяснение — «Я не вписываюсь в вашу среду».

Мы все в нее не вписываемся, если честно.

Почему мы не могли обсудить вино? Достаточную розовость заката? Бессмысленную ностальгию по липам (зайди за угол и увидишь липы)?

Но нет.

Стоило ли уезжать? Говорят, обсуждение политики не требует интеллектуальных затрат. Это удобно: посмотрел новости — и давай обсуждать. Можно обсудить книги, но их надо читать. Можно обсудить фильмы, но их надо смотреть. А политику обсуждать легко, и все в ней к тому же эксперты.

* * *

Береговая линия океана каждое утро и каждый вечер превращается в большой протест. Выходит человек и рисует палкой на песке космические штрихи, мутные символы, знаки, понятные кому-то свыше.

Или баскам, потому что это их язык.

Или поклонникам «Игры престолов», потому что есть строка и на английском, она гласит: WINTER IS COMING.

Или тем, кто готов погуглить. «Слишком высокий налог на жилье, — пишет этот человек. — Наступит зима, и мне негде будет жить. Снижайте налог или я буду жить на пляже».

Раньше на песке выводили признания в любви, теперь — протестные заявления.

* * *

Хозяева нашего первого дома в деревне в соснах — Мари и Жиль — узнав, что мы из России, предложили пастис. В смолистых нагретых дюнах его пить приятно: холодный, свежий, анисовый и густой.

— Ну что там ваш Путин, расскажите, — наконец-то спросили они.

Каждый раз, когда ты говоришь за границей, что ты из России, готовься услышать про Путина, медведи уже отошли.

* * *

Ездила в Сан-Себастьян. Около океана, при свете свечи; вокруг поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной, я представляла себе, как именно здесь или чуть подальше — по широченной линии пляжа — сидят такие же, как я, за сто лет и один день до сих пор, и тоже думают, почему я не спрошу сейчас:

— Вам тоже страшно, когда наступает такое прекрасное лето, как будто вы кому-то теперь должны?

И вместо этого спрашивает:

— Ну, какие новости с Белого фронта?

И стекает с бокала вниз подтаявшее вино холодной, обжигающей, белой каплей. Может быть, это возвращает нам чувство дома?

Глава девятнадцатая

Немного Амстердама в этой книге про Францию

Вернувшись из Амстердама, я хотела рассказать вам, что это город грехов. Вспомнила все семь и насчитала там пять. Потом подумала: да ладно, мне же в целом понравилось. Не считая того, что там наркотики лежат горками на каждом шагу.

Но я все это как раз ненавижу. Я боюсь всего, что может причинить мне какой-то вред или дискомфорт. Я даже в эмиграции-то страдаю, потому что вышла из зоны комфорта и получила неконтролируемое непонятное окружение. Чего мне ждать от неконтролируемых эмоций? Так что я вся была отторжение.

Ремарка: чем больше я живу во Франции, тем хуже я говорю по-французски. Недавно один лингвист-психолог сказал, что так и должно быть. Чем сильнее я противостою, отвергаю все французское, тем быстрее уходит из меня язык, он убегает от меня, как посуда от Федоры. Потому что каждый раз, попадая в среду, я кричу: «ИЗЫДИ!»

Примерно так и с этими их грибами. Считайте этот текст пропагандой здорового образа жизни. Или водки. Водка еще никому в небольших количествах не навредила. Водка — чистая слеза радости. Всего вам самого доброго. И немедленно выпил.

Но вернемся в Амстердам. Утром я пошла встречаться с местными. Ржавые гондолы покачивались на тихих волнах, в квадратных домиках-понтах назревала жизнь, нежные плюс семнадцать осветили кривенький центр. Люди сидят с газетами и кофе на крылечках собственных домиков, двери открыты, сидят за столом и пьют кофе в белых комнатах с высоченными потолками: окна в пол, никаких занавесок, можно рассмотреть все: картины, халаты и деревянные несущие балки. Ничего не стесняются, вся жизнь нараспашку. Что это вообще за люди, у которых день начинается словами «хуе морхе», а заканчивается — «хуе нах»?

Сели в кафе, похожем на старый дворец, заказали по пиву. Человек по имени Игорь, сидящий напротив, программист, уехал 20 лет назад.

— Мы с тобой друг друга не очень поймем, — говорит. — Я уезжал из другой страны. Скучал, но мне все здесь казалось благом. Знаешь, что раньше было в этом здании? Анатомический театр. Сюда же приезжал Петр I. Пришел сюда, увидел, захотел.

— Не страшно детей в Амстердаме растить? Наркотики все эти, шлюхи.

— Большинство голландцев никогда даже не пробовали траву. Это туристы. И знаешь почему? В школе детям (и родителям) на дне открытых дверей показывают чемодан. Открывают — а там все виды наркотиков: трава, грибы, таблетки, героин. Тебе все показывают и рассказывают, что с тобой будет. После этого никто не употребляет. Кроме туристов.

— Ну а медицина?

— Ох…

— Неужели хуже, чем во Франции?

— Спорим на пиво?

Ну, короче, я проспорила. Оказывается, в Амстердаме до сих пор принято рожать дома, с повитухой, которая часто не имеет даже специального образования (возможно, она медсестра, но никогда не врач). Если возникают какие-то сложности, дай Бог чтобы у вас был врач, к которому вы срочно можете обратиться.

Те же, кто все-таки попадает (повезло) в больницы, выходят оттуда через несколько часов после родов: нечего разлеживаться. Такая же легкость с детьми: любой ребенок в Голландии с рождения perfect child, то есть априори здоров и счастлив, проверять специально его не надо (только слух и рефлексы, рост и вес), никаких специальных анализов каждый месяц, зато обязательно отдельная комната. И вообще — квартиры начинаются от 60 метров — это самые маленькие.

С трех лет детей обучают плавать, с пяти — они уже гуляют самостоятельно. Ходят в том, что сами выбрали, поэтому нередко на улице можно встретить зимой ребенка в шортах и с ним — тепло одетых родителей. Нормально — он же сам так хотел.

Взрослые голландцы носят все серое. Иногда черное, темно-зеленое или синее. Даже джинсы предпочитают серые. Встретить женщину в красном, например, практически невозможно, максимум — нежно-розовый, но никаких тут шпилек или грандиозных платформ. По дому, кстати, многие ходят в обуви — на улице мокро, но чисто. Даже если дети здесь же ползают. Это хорошо для иммунитета!

А легко ли встретить вообще настоящего амстердамца? Сложно. Обычный амстердамец очень похож на петербуржца своим снобизмом. Но как и в российских столицах, коренных амстердамцев в Амстердаме мало. Саша, живущая в Амстердаме уже несколько лет, рассказала смешную историю:

«Когда переехала, сразу решила познакомиться с соседями и пригласить их на borrel (это такая традиция — бухнуть на выходных часа в четыре). Уточнила у своих голландских друзей, что подать к столу. Была у меня к этому случаю специально икра красная припасена. Но меня отговорили, потому что в голландском есть поговорка „Что голландец не знает, то он не ест». В итоге сделала я скромненько: пиво, мясо, сыр. Ну, пришли соседи. Оказалось, что одни — специалисты по всяким шоу и были в Москве в 1984 году, а вторые — специалисты по опере и тоже часто бывают в России. Но больше всех убила соседка, которая сказала: «Мне Салтыков-Щедрин показался тяжеловат, самый мой любимый писатель — Булгаков, “Мастер и Маргарита”».

Игорь говорит, голландцы немного жадные. «Бывает, тортик принесешь, когда в гости идешь, а они его подальше — в холодильничек. Или печенья к чаю достанут пачку, всем по кругу по одной предложат и обратно прячут: а ну как вы все съедите?»

Саша соглашается: «Это все оттого, что исторически они протестанты, привыкли все делать своими руками, скромно жить и многого не просить. Отсюда и традиции. Например, день рождения с размахом не отмечает никто: с близкими сначала ужин, а потом и все могут прийти — только выпить. Я в первый раз этого не знала и пришла голодная. Меня встретил именинник словами: “Скоро будет торт”. Я удивилась и сказала: “Ну, наверное, сразу после ужина, да?” Возникла неловкая пауза».

Говорят, в Амстердаме безопасно и самое частое происшествие — кража велосипеда. Да что там — его у вас всегда украдут, в любом случае. Вот Саша сменила уже четыре: «Вообще они часто делают то, что нельзя. Шутят, что есть такое понятие — нельзя, но можно».

Глава двадцатая

Чем турист отличается от меня?

В 2001 году (16 лет назад) я впервые приехала в Париж по обмену. Мне было 16, и о Париже (как мне казалось) я знала все: годами Париж преследовал меня в учебниках и экзаменационных темах, я могла проснуться ночью и начать отвечать: Париж — это столица Франции, в нем живут столько-то миллионов человек, Сена разделяет город на две части: берег левый и берег правый. На левом берегу находятся… На правом берегу находятся… Эйфелева башня. Дворец инвалидов. Лувр. Королевский дворец. И еще. И еще. И еще.

На деле Париж оказался совсем не таким, как в моей голове: он был грязным, серым, громким, гремящим и очень тесным. Я спала на втором этаже узенькой двухэтажной кровати, со второго этажа мне было видно улицу — грязные жалюзи, ставни в граффити и фруктовую лавку, которая на ночь опускала железный занавес, а утром его поднимала — с грохотом, свистом и рокотом, как все в Париже. Тогда мне ужасно хотелось любить, и я любила. На стене мира я накарябала признание в любви к чему-то еще не случившемуся. Стена услышала меня и дала мне любовь — через полгода, если не меньше.

Через несколько лет мы шли с этой любовью по улице в Париже. Улица упиралась в Северный вокзал. Я смотрела на нее и думала: «Мы в Париже. Чего мне еще хотеть?» А у моих ног посапывал бомж, свернувшись на полосатом матрасе.

Вчера я узнала, что фраза «чертовски красивая» в дословном переводе с французского будет звучать «коровски красивая», потому что вместо черта у них корова. (На заметку: так говорят только старперы, имейте в виду.)

16 лет назад мне показалось, что я могла бы тут жить.

Вчера я подумала, что Париж все-таки совсем не мой город, но нужно пробовать.

16 лет назад я купила десять железных Эйфелевых башен за 5 франков.

Вчера я была на Трокадеро, цены и по сей день такие же, только в евро.

16 лет назад мне ужасно хотелось привезти подарок своему несуществующему парню, я купила открывашку для пива в виде башни и подарила, когда он у меня появился. Я не помню, как его звали.

Вчера мы выбирали подарки мамам и детям.

16 лет назад я украла в галерее «Лафайет» синюю подводку для глаз «Буржуа».

Вчера я купила в галерее «Лафайет» синие трусы «Кельвин Кляйн».

16 лет назад, впервые увидев в глаза француженку с русскими корнями по имени Мари, я спросила у нее следующее:

— Что ты говоришь, когда у тебя что-то упало и разбилось?

— Пютан?

— Блядь.

— Блиа-а-адь!

— А что ты говоришь, когда двое делают так и вот так (изображаю характерные движения) — но это не любовь?

— Анкюле?

— Ебаться.

— Ибаца!

— А как сказать «иди вот на то место, которое у мальчика впереди»?

— Ва те фер фютр?

Я все тщательно записала и крепко запомнила.

В моей французской жизни мне все это ни разу не пригодилось. Во-первых, «пютан» используется теперь направо-налево, как наш «блин», во-вторых, молодежь нашла много новых слов и выражений, которые даже не произносятся целиком (дань вежливости). Гопник может сказать только одно (приличное) слово из выражения, но любой поймет, что он имел в виду.

16 лет спустя я решила встретиться с Мари.

Она так и не выучила русский, язык своей матери, не помнит тараканов на моей кухне, живет в 15-метровой квартире в Париже и гордится тем, что может достать до чайника, душа или шкафа, не вставая с места. Правда, чтобы разложить стол, нужно спрятать кровать, чтобы помыться, нужно отодвинуть шкаф, но зато это Париж, до Лувра полчаса пешком, ты что, не понимаешь.

16 лет назад я была в гостях у Машиной бабушки. Квартира была в большом старом доме возле Эйфелевой башни. Бабушка угощала чаем, а потом я спросила, где туалет. Туалет оказался за узкой дверью в общем коридоре на лестнице, выглядел он торжественно: вензеля на потолке и решето в полу. Это поразило меня, потому что, несмотря на тараканов и пожелтевшие обои, под которыми проступала газета «Правда», у нас дома хотя бы был собственный унитаз.

Маша говорит, что с самого детства не была на башне. Не была в Лувре. Не была в Орсе.

Я считаю в уме, когда я в последний раз была в Эрмитаже, и понимаю, что всего лишь пару лет назад, но вспоминаю, что я уже десять лет не живу в Петербурге, поэтому я турист.

Вспоминаю, как жила в Лондоне и обещала себе, что успею сходить в Тауэр, но за полгода так и не успела, потому что некуда было торопиться.

Я приехала в Париж и почти никуда не пошла, потому что я больше здесь не турист и можно просто шляться по улицам, позволить себе эту легкость — тратить время впустую, никуда не несясь сломя голову.

Маша говорит, что, кстати, есть классное слово «пизда». И что слово «ебаться» французское, произошло от слова «ébats» — шалости. А еще мужик за соседним столиком обозвал свою подругу «ужасной ленивицей». Я говорю: это я ужасная ленивица, хотя у нас бы сказали «ленивая свинья». Она говорит, нет, свинья — это, скорее, шутка.

Маша говорит, что со всяким французом нужно начинать беседу так: расскажите про ваш винный дом, про ваши сыры и вашу главную площадь. Потом можно переходить к личному. Рассказывает про свою подругу Мод, которая к ней подкатывала на курсах оформления витрин универмагов. «Она меня сразу привлекла, потому что по ней видно, что она интересуется сексом. Если бы мне нравились девушки, я бы, наверное, согласилась».

— Может, спросишь у нее, где в Париже посмотреть стриптиз? — спрашиваю я.

— Мы не общались три года, я не могу ей так сразу написать.

— Но это же Фейсбук. Неужели нельзя просто написать: привет, прости, ко мне тут гости приехали, не посоветуешь стрипклуб?

— Нет, конечно. Возможно, я сначала спрошу, как она живет, про сыры…

— Смотри: можно же просто написать «привет», а потом посмотреть, что будет.

— Нет, я думаю, это невежливо и я ее этим оскорблю.

Маша фотографирует нас сквозь специальный фильтр, от чего фотография выглядит, как картина Вермеера: стекло очень острое и стеклянное, стены очень темные и вишневые, мы слишком насыщенные, какие мы сейчас и есть.

Ты перестаешь быть туристом, когда знаешь, где правильно есть и пить. Когда зависаешь в прачечной, потому что там есть вай-фай и это дешевле, чем в коворкинге. Когда идешь по бульвару и понимаешь, что эту уличную девку уже видела в прошлом январе, она шла, пошатываясь, и заглядывала в припаркованные машины. Тебя заинтересовало это, потому что одна из них — твоя. А еще ты можешь больше не бежать ни в какой музей.

Встречаясь вместо этого с девочкой по обмену.

Потом мы медленно идем с коровски красивой моей любовью по Парижу и выходим к Северному вокзалу. Там лежат, посапывая, бомжи. Жизнь — это такие круги на воде.

Глава двадцать первая

Как я использовала детей в эмиграции

В Лондоне дети больше всего любили ходить в «Викторию и Альберт» и «Тейт Модерн» (хотя их никто не спрашивал, просто вход в музеи Европы детям и журналистам бесплатный, кроме того, там всегда есть и игровая, и культурная программа и другие дети). Там им выдавали карты поиска сокровищ. Нужно было пойти в такой-то зал, найти там такие-то картины или инсталляции, занести данные в дневник и продолжать свой квест. Еще можно было собрать торшер из деталей и разрисовать фломастерами абажур. Или поехать на север, в Дувр, к самому морю, поесть там устриц, смотреть в машине мультики и играть по пути в радио — когда каждый включает свои песни.

Соня училась в обычной английской средней школе. Нюансы языка ей были еще не до конца понятны, однако слова звучали знакомые. Однажды на уроке физкультуры сдавали зачет. Совершенно раздетые дети (майка и шорты) бегали по замерзшему зимнему парку (в Лондоне вообще никто не одевает детей). После свистка Соня бежала быстрее всех. Стоящие вдоль дорожки дети подбадривали ее как могли:

— Go, Sonia, go! — кричали они.

Подбадривал ее и учитель.

— Go, Sonia, go!

Соня бежала все быстрее и быстрее, холодный ветер свистел в ушах, к финишу пришла первой. Учитель поздравил ее и объяснил, что go — это ходьба, а не бег, и он просто хотел, чтобы она перестала бежать.

Когда я встречаю людей, которые хотят уехать, но почему-то этого не делают, чаще всего они говорят: ну ладно я, переехать несложно, но у меня же дети…

Как будто дети — это что-то, что сложно перевезти.

Это очень ошибочное ощущение.

Сложно перевезти антикварный комод. Любимые тарелки и чашки императорского фарфора. И пианино «Красный Октябрь».

Все остальное, включая детей, перевезти легко.

В Марселе мы оказались, в частности, потому, что на юге британская школа оказалась дешевле, чем в Париже. Дешевле, но все равно стоила, как чугунный мост. Через полгода после переезда евро вырос с 45 до 100 рублей. Мы пошли к хозяевам нашего дома, которые согласились снизить стоимость аренды на 200 евро. Пошли в школу и честно признались, что в следующем году не сможем оплачивать обучение.

Мы просматривали уже восемнадцатую районную французскую школу, когда позвонил директор и сказал:

— Ваши дети — очень важные для нашей школы ученики. И мы считаем своим долгом помогать перспективным детям. Мы сделаем вам скидку. Платите за одного, а учиться будут двое.

С тех пор дети стали учиться усерднее.

И мы переехали из деревни в город, потому что с детьми делать в деревне нечего.

В городе при этом предстояло найти квартиру. Думаете, кто-то хочет сдавать квартиру семье с тремя детьми при наличии закона о том, что с детьми нельзя выселить даже тех, кто не платит, зато с полным отсутствием гарантов и долгосрочного контракта на работу во Франции? Это практически невозможно. Каждый раз тебе приходится доказывать, что ты честный, хороший, нормальный человек, и дети у тебя хорошие, и страна ничего, и еще улыбаться, когда они в ответ сообщают, что любят Путина.

Хорошо, что детям это совсем неважно.

Дети — легкие на подъем, они почти всегда первыми адаптируются в новых обстоятельствах, находят друзей, подхватывают язык, как простуду, и очень часто именно дети — ваша официальная причина, по которой вы можете остаться в стране. Долгую визу или вид на жительство проще всего получить, если ребенок родился в этой стране или учится в ней. По правилам любой европейской страны это я сопровождаю ребенка, который всегда имеет право на образование, даже бесплатное, а не он меня.

В городе Арсений пошел в театральную студию на английском языке. В театральной студии занимались все желающие — от 15 до 99. Причем 15 было только Арсению, остальным — около 80.

Первый спектакль, который они поставили, оказался очень современным. Получив свой монолог, Арсений задумался и решил спросить у нас, какое воздействие оказывает на организм ЛСД, марихуана и экстази. Современность спектакля не была преувеличением, он был о том, что разрушает современного человека.

Тогда как общество создает его. В отрыве от дома нас почти ничего не создавало, если бы не дети. В деревне нашим единственным обществом и источником знаний о жизни за пределами леса были именно они.

Когда у нас появился новый маленький ребенок Зоя, выяснилось, что получить вид на жительство легче всего, если ребенок пойдет в государственный (или даже частный) садик. А также стало известно, что любовь всех европейцев можно завоевать, выехав на улицу с коляской. Каждый второй считал своим долгом заглянуть в нее, спросить: сколько месяцев? можно ли посмотреть коляску? телефон — ваш наркотик? И прочее. Меня это страшно бесило, я думала, что все это потому, что я дикая орхидея, а они — тепличные ромашки. Однако Максим Кронгауз как-то объяснил, что это из-за разницы в понимании вежливости: для французов, например, проявить вежливость — это броситься к вам на улице и проявить интерес (догнать и проявить еще раз), для нас же быть вежливым — пройти мимо, сделав вид, что рядом подул ветерок, а не человек прошел. (Иногда я иду, а они с балкона свешиваются, улыбаются и говорят с моим ребенком.)

Вообще, ребенок — самый прямой путь к социализации. Любви, суматохе и хаосу. А в эмиграции еще и к унижениям: вот эти все скидки в школе, детские врачи, к которым не попасть. Наш первый местный педиатр говорила со мной, как с идиоткой. Мне хотелось сказать ей: послушайте, у меня есть высшее образование, я не жена-нахлебница француза, у меня даже страховки толком нет, и я плачу вам собственной банковской карточкой, почему вы так со мной разговариваете? Только потому, что я понимаю не все слова?

Хорошо, что детям на все это наплевать.

Однажды я была на детской елке, организованной русской ассоциацией под руководством княжны Тамары (не спрашивайте). Елка проходила в районном марсельском ДК (облезлые стулья, старые шифоньеры, осыпавшаяся штукатурка, будто это не Франция, а Нижние Катышки). Давали пьесу «Маша и Ванья» о злой Бабье-яге, которая украла Дьеда Мороза, правда, об этом стало известно через час после летней сказки о гусях-лебедях. Актерский состав: француженка, которая окончила ГИТИС, итальянка (в ролях Маши, Ваньи, печки, яблоньки, ручейка, речки, ежа, Бабы-яги), голос за кадром (с акцентом).

— Купите детской подарок? — кинулась ко мне какая-то женщина в антракте. — Хотите аквагрим?

В общем, я бежала оттуда огородами, а могла бы социализироваться. Но это же люди не моего круга — страшно представить, что я должна с ними общаться. Короче, это я дикая, а дети — нет.

Как-то раз в Израиле мы с детьми попали под ливень. Промокнув насквозь, мы наконец добрались до отеля. То был отель самообслуживания: входишь по коду, достаешь из ящичка ключ от номера, все. Как в «Иронии судьбы», код сработал, ключ подошел, дверь открылась, мы ввалились в номер и принялись мыться и сушиться. Дети попрыгали на кровати и помяли ее. Мы накидали волос в душ и натрясли песка на ковер, когда вдруг заметили в шкафу одежду, а в углу чемодан. Примерно пять минут нам потребовалось для того, чтобы сверить адрес в письме, понять, что наш отель на другой улице, собрать свои вещи и выбежать, весело хохоча, обратно под дождь.

Под кроватью остались кеды.

Когда куда-то едешь с детьми, главное — не терять собственную голову. И сохранять спокойствие.

Благодаря детям мы знаем, что есть такое международное дурацкое движение рукой: дэп. Что есть слова «страглиться» и «дамн герл». Что главная дискотека юга — «Мистраль». Что можно залезть на гору и спуститься с нее. Что лучший мультик — «Мимимишки». Что надо носить такие платья. Розовые. Такие кепки. Такие шапки. Вообще с детьми классно. И главное галерее Лафайет совсем не страшно уезжать.

И даже возвращаться — с еще одним мальчиком в животе.

Глава двадцать вторая

О пользе жалоб

Эту главу я пишу в подвале. Нет, меня не заперли, хотя похоже на фильм ужасов: здесь две запертые намертво двери, окна в пыльный коридор с какими-то чанами, холодный больничный свет, железная кровать с полосатым матрасом и два туалета. Синяя борода мог бы тут держать двенадцать заложников. Здесь могли бы снимать фильм «Сплит». Здесь могла бы быть пыточная. Или винный погреб, потому что тут прохладно и влажно.

Но все просто: эту главу я пишу в подвале снятого на неделю дома в Испании, и нигде, кроме подвала, нет интернета: роутер просто заперт в одной из закрытых комнат. Сначала мы пожаловались хозяйке, но она не смогла помочь. Стиральную машину, которая не работала и даже не была подключена, она согласилась поменять, а роутер достать из подвала — нет.

Наверное, придется написать об этом в отзывах.

В Европе очень быстро привыкаешь на все жаловаться (название моей книги неслучайно). В России всего можно добиться взятками и угрозами, здесь — только жалобами. Причем хорошо, если они написаны на бумажке и отправлены по почте на официальном бланке — тогда реакция будет быстрой и вопрос решится.

Сами европейцы навыком жаловаться владеют очень хорошо. Одна знакомая рассказывала, как переехала и долго не могла справиться с отсутствием горячей воды — была какая-то авария, и вопрос долго не мог решиться. Как-то она посетовала своей подруге, местной, и та совершенно искренне предложила ей помощь:

— Хочешь, я пожалуюсь?

Это сработало.

Как-то мы собирали для чего-то очередную пачку бумажек, одну из которых должны были получить в российском консульстве. Российское консульство, хоть и российское, работает в расслабленном французском режиме: три часа в день, три выходных и запись онлайн, в которой никогда нет свободных дат, как будто в консульство ежедневно стоит толпа паломников. Мы пытались честно записаться два месяца подряд, а потом уже не могли ждать и решили применить эту суперсилу.

Жалобы, написанные на официальных бланках, улетели генеральному консулу в Марселе и послу в Париже, а через неделю нам позвонили.

— Будет ли вам удобно посетить консульство на этой неделе? Мы бы хотели вас пригласить, — мурлыкала трубка.

Так мы узнали, что есть вещи сильнее денег.

Мобильный оператор списал с нас лишнюю сумму. Жалоба!

Банк оформил нам страховку, о которой мы не просили. Жалоба!

Интернет плохо работает. Жалоба и компенсация!

На улице лежит собачье дерьмо. Жалоба!

Не можем записаться к врачу. Жалоба!

Авиакомпания задержала рейс. Жалоба и компенсация!

Недавно мы ездили в Париж и сняли там квартиру, которая оказалась совсем не такой, как на фото. Она была меньше раза в четыре (что для Парижа не редкость), а в ванной и во всех шкафах ровными слоями отдыхала пыль. Чтобы разложить стол, нужно было собрать диван, а сам диван не застилался простыней, потому что она была неподходящего размера. Мы съехали с этой квартиры через ночь, сняли отель, а хозяину я написала, что прошу вернуть хотя бы часть денег, потому что жить в этой квартире невозможно.

«Нормальная квартира, — отвечал хозяин. — Денег не верну». «Если хозяин отказал вам, — написано на сайте Airbnb, — вы можете пожаловаться нам напрямую».

«Хозяин мне отказал, — написала я. — Направляю вам жалобу: квартира ужасная, вся в волосах и ногтях, а в ванной лежала чужая использованная бритва».

На следующий день мне позвонил Ксавье, представитель компании, и спросил:

— У вас нет фотографий грязной квартиры?

— К сожалению, нет, — созналась я.

— Тогда мы сможем вернуть вам только треть суммы, — сказал Ксавье.

Жалоба и компенсация (галочка).

Однажды наши знакомые пришли в мэрию и добились встречи с «главным по чистоте» в Марселе:

— Я вас слушаю.

— Я пришла по поводу говна, мусора, граффити на детской площадке, мочи на стенах домов, ленивых дворников, которые ходят с новенькими метлами на плечах…

— Да, такая проблема есть, понимаю вас. Но сделать ничего не могу. Нет финансирования, нет желания, люди-свиньи, Луна в Марсе… Но я стараюсь и сочувствую вам от всей души!

— Но почему же дворники все время сидят на своих тележках, вместо того чтобы убирать?

— Ой, вы знаете, раньше это была государственная компания, теперь частная, но после забастовки мусорщиков они потеряли половину контрактов.

— И эту проблему нельзя решить?

— А как решить? Вот в вашем районе устраивают рынок выходного дня. Туда съезжаются продавцы из деревень, и они за собой не убирают, так и говорят: «Это же Марсель!»

— Но почему мою улицу даже не моют? За два года раза три проехала поливальная машина!

— Не моют? Да что вы? Я все запишу и приму меры — дворник придет к вам сегодня же.

— И будет убирать?

На самом деле официального «института жалоб» в Европе нет. Это у нас есть горячие линии Минздрава, Образования и всего остального. А здесь все в принципе ябедничают — с детства и друг на друга, но глобально и на официальные организации жаловаться некуда. Поэтому, видимо, если кто-то все же решается на официальное письмо — эту каплю в море обязательно рассмотрят.

Очень часто на жалобы реагируют и компенсации выплачивают, однако заставляют ждать по полгода, проходить все круги с бумажной волокитой и выслушивать хамские реплики в свой адрес. Ни с жалобами, ни с тем, чтобы попытаться удержать клиента, здесь никто намеренно не работает.

— Ваш интернет не работал два месяца.

— Мы вернем вам деньги и еще дадим месяц бесплатно, так и быть.

— Мы больше не хотим быть вашими клиентами, а хотим расторгнуть контракт.

— Как вам угодно, но за разрыв контракта мы возьмем с вас 50 евро.

— Я напишу жалобу и потребую возмещения этой суммы, потому что вы не выполнили услугу, которую я оплатила.

— Как вам угодно.

Когда долго разговариваешь с людьми, которые обрели дзен, невольно обретаешь его тоже. Иногда он действительно требуется.

«Однажды одна авиакомпания потеряла мой багаж, и в нем стух дорогостоящий сыр. Я написала в клиентский сервис и общалась там с главной, которая согласилась выплатить компенсацию. Уже в момент выплаты я получила письмо от их бухгалтера, он писал: мадам, по статье такой-то пункту такому-то вы не правы, но мы вам вернем 180 евро, подавитесь».

В Черных горах, недалеко от хижины дровосека, есть огромная пещера. И в пещере этой лежит книга, жалобная книга, исписанная почти до конца. К ней никто не прикасается, но страница за страницей прибавляется к написанным прежним, прибавляется каждый день. Кто пишет? Мир!

Нам потребовалось три года, чтобы постичь эту мудрость, сегодня я делюсь этим секретом совершенно бесплатно, без регистрации и СМС.

Стоит попробовать, может быть, это работает и за пределами Евросоюза?

Глава двадцать третья

Черти в тихом омуте

В день теракта в Москве я вышла на работу, до которой впервые за несколько лет мне предстояло добираться на метро, а не пешком. Первое время было страшно, потом привыкла, придумала себе разные правила поведения в общественном транспорте, много ходила пешком и верила в лучшее, и хотя моя безопасность по-прежнему была иллюзией (говорят, что самое безопасное место — самолет), в Москве я чувствовала себя спокойно. По крайней мере, оттого, что враг тут не живет, а сюда приезжает, или потому, что въезд на территорию городского праздника огорожен лабиринтами железных заборов. Или в аэропорты просто так не войти, потому что досмотр. Это, конечно, никого еще не спасло, но важно же просто верить во всякую ерунду.

А тут прошлой осенью был беговой марафон. По одной стороне дороги бежали тысячи участников, а по второй полосе — им навстречу — ехали автомобили. Невидимой границей между этими полосами выступали редкие волонтеры. Ни одного полицейского я не встретила.

В день теракта в Париже я спала в мезонине марсельской квартиры, слушала звенящую тишину (здесь всегда так после полуночи), читала новости и чувствовала себя ужасно. Потому что, чтобы попасть в неприятности, здесь даже не нужно ехать в метро, а можно просто сидеть в ресторане или пойти на футбольный матч или даже в театр. Придумать правила на все случаи жизни невозможно. Объяснить себе, что теперь-то они научатся и будут защищать нас, невозможно. В городе нет полиции, она не патрулирует дороги, здесь ни у кого не проверяют документы и не спрашивают, что ты несешь. Химера безопасности Европу не навещает.

И люди особой бдительностью не отличаются. Сидели мы однажды на лавочке возле универсама вместе с одной французской старушкой, и подошел к нам с виду странный человек. Он очень нервничал и попросил на ломаном французском присмотреть за его пакетами, пока он сбегает, поищет сигарет. Он показывал нам мятое удостоверение, на котором было написано, что он охранник, и объяснял, что в пакете его вещи: рубашки всякие и трусы. Я сидела на низком старте и уже придумывала, как бежать, а старушка улыбалась и говорила, что, конечно, последит, оставляйте пакеты тут, ноу проблем. Когда я рассказывала об этом своим знакомым, одна бывшая сотрудница израильского аэропорта «Бен Гурион» (по рейтингам самого безопасного в мире) твердо сказала, что никогда, ни при каких условиях, даже если люди очень милые, жалостливо просят и вообще, не соглашайтесь брать у них никакие их личные вещи. Потому что это могут быть наркотики, или оружие, или что-нибудь еще гораздо более опасное.

В Марселе в окружающем пейзаже люди с оружием есть. Но внушают они не безопасность, а страх — в хаки и с огромными автоматами наперевес. Автоматы не просто висят у них на плечах, одна рука у них все время на курке. Это специальное подразделение по борьбе с террористами, они есть на всех вокзалах и в аэропортах, на центральных улицах и на входе в универмаги. Когда по улице за тобой тихонько идут люди с голыми автоматами, и дуло покачивается в их руках, невольно не думаешь о том, что они тебя защитят, а скорее, о том, что среди них есть психи, которые откроют огонь. Я не знаю, как их проверяют на профпригодность. Среди них есть очень молоденькие мальчики с нежными лицами. Или наоборот — квадратные «омоновцы» с татуировкой паука за ухом. И что могут сделать люди с автоматами в случае наезда автомобиля на толпу?

В день теракта в Ницце я была в Марселе, и вечером на центральной площади тоже должен был быть праздник с салютом. Из-за плохой погоды его перенесли, и мы не пошли туда.

В день теракта в Барселоне я была в Барселоне. Мы не поехали в центр, как собирались, а сын поехал. Он как раз шел от друга к метро на Рамблас, но тут все побежали и закричали, и он побежал. Он позвонил и сказал: «Не могу говорить». И побежал дальше, потому что вокруг все снова побежали. Когда он отбежал на какое-то достаточное расстояние, мы позвонили ему и сказали ждать нас в каком-нибудь ресторане, а через минуту по радио сообщили, что террористы захватили ресторан. Мы позвонили ему, чтобы сказать срочно выйти из ресторана и бежать дальше, а он сказал: «Я уже вышел и бегу, потому что все побежали опять».

Он добежал до парка, и там мы забрали его.

Как нужно жить в Европе, чтобы чувствовать себя в безопасности?

Не ходить по пешеходным улицам? Не сидеть в оживленных кафе? Быстро бегать?

Всегда после таких происшествий какой-нибудь эксперт говорит: они были не подготовлены. Спецслужбы были не готовы. Полиция была не готова.

А когда же они уже подготовятся?

Скажу вам честно: когда я прихожу на концерт в Европе, я встаю у выхода и боюсь заходить в толпу.

Когда я захожу в метро Парижа, я оглядываю всех с ног до головы и стараюсь заметить, что у них в руках.

Когда я иду в продуктовый магазин, мне страшно, что слева — стена магазина, а справа — бетонный забор, и тут некуда ни забежать, ни нырнуть, ни запрыгнуть.

Это вот такая тут у нас спокойная и цивилизованная жизнь — стараешься быстро ходить и все замечать.

И еще я все время думаю, как это было: однажды, несколько лет назад, один из них, этих чудовищных людей, просто зашел в миграционную службу со своими бумажками (как я), дождался своей очереди (как я), сел на стул и получил карточку гражданина этой страны (тут любая европейская страна), оставил свой отпечаток пальца, фотографию и вообще показался им достойным того, чтобы эту карточку получить (не как я — я и визу-то с трудом получила, которая не дает мне никаких прав).

И потом жил тут, ходил в магазин, купался в море, ездил по тем же дорогам.

А потом херак — решил, что он ненавидит всех этих людей, которые его приняли, дали ему социальный пакет и право работать. Сел за руль и выехал в пешеходную зону.

Где взять тут химеру безопасности?

Глава двадцать четвертая

Мелкое воровство в стране процветающего абсурда

Когда я впервые приехала в Париж, у меня украли кассетный плеер. Я уже рассказывала об этом в самом начале. Украли его так: я оставила его в классе школы, в которой мы учились, и пошла на обед (листья салата, сэндвич и шоколадное молоко). Вернувшись, плеера я не обнаружила. Опрос школьников ничего не дал, так я осталась без плеера. Внутри него была кассета с одним из последних громких альбомов группы «Кино», я надеюсь, французскому маленькому воришке музыка пришлась по душе.

На самом деле я была достаточно сильно поражена — до этого момента у меня воровали всего лишь дважды. Сказки Шарля Перро в первом классе и тамагочи с пандой из раздевалки теннисной секции в шестом. Я всегда была внимательна к своим вещам, а тут — просто не ожидала. Все-таки Европа, понимаете.

Еще до того, как мы переехали во Францию жить, мы совершили большой автомобильный трип через всю страну. Мы начали в Нанси, а закончили в Монако. На пути у нас было много мелких остановок — красивых и не очень, а еще был игрушечный город Бержерак. Это там, где жил Сирано, если вы помните. В Бержераке было примерно три дома, и все они — сувенирные лавки. А еще шато, в котором делают местное, какое-то особенное вино. Не знаю почему, но мы решили его купить — оно было дороже понятных и знакомых вин Бордо, наверное, в три раза. Купили две бутылки (не исключено, что только из-за названия), сложили в багажник и двинули в Лион. В Лионе оставили машину на центральной парковке и пошли гулять. Вернувшись, мы обнаружили следующее: форточка разбита вдребезги, машина открыта, цифровая камера, айпад и видеоплеер на месте, пропали только вина из Бержерака. Так я узнала, что есть воры, специализирующиеся на вине.

Встречаются также воры, которые специализируются на кошках. Няня рассказывала, что у них пытались украсть сиамского котенка — порвали сетку на окне, но кот не дался. У других украли через окно ноутбук — разбили и вытащили, даром что не работал.

Однажды нас обокрали в бассейне спортивного парка провансальской деревни Венель.

Каким-то образом вскрыли шкафчик (да уж понятно каким: подглядели шифр), выпотрошили кошелек и забрали избранное. Взяли исключительно банковские карты, то есть стояли и разбирались в русском языке: это вот скидочные — не беру, эти пресс-карты — тоже не надо, это вот документы на машину и ключи от нее — оставим, не наша находка, возьмем только карты. Ну и телефон, ну чего ты! Ну ладно. И телефон, продадим на запчасти. И банкноту в 50 рублей. Вдруг это миллион!

Карты весь вечер обналичивали в «Макдоналдсе». Пятьдесят евро успели украсть, а потом мы все заблокировали. Это, короче, были карточные воры.

Есть еще воры сумочные, документочные, глупые, которые не относятся с такой вот вежливостью к чужим, совершенно не пригодящимся вещам — паспортам и книгам.

На прошлой неделе у друзей увели сумку с детскими книгами. Почитайте, может, чего-нибудь и поймете!

Месяц назад мне в Фейсбук написала незнакомая женщина, попросила сходить с ней в консульство. Есть такое глупое правило во Франции: если украли документы, ты должен привести в консульство еще двоих россиян (пусть и вообще тебе незнакомых), которые подтвердят (на глазок), что это ты и ты действительно россиянин. Узнаю россиян по запаху! Или как еще? По узору вен. И наклону лба. Подтверждаю. И все остальное — часа на три.

Дальнейшая процедура тоже приятного мало — из отпуска своего неудачного едешь по месту прописки, ожидаешь там паспорт (везешь с собой всех детей), снова получаешь визу и едешь потом туда, куда тебе нужно, например в Лондон, где ты давно живешь. Если ты живешь в Лондоне. Как та женщина, которая написала мне в Фейсбук. А все потому, что вытащили из машины сумку. Пока она собирала детей. Редкое хамство.

В общем, будьте внимательны и готовы. Вот основные способы мелкого воровства в Старом Свете, по наблюдениям очевидцев.

Злоумышленник якобы случайно задевает жертву плечом, а в момент контакта быстро вынимает кошелек из кармана. Или прижимается в транспорте — якобы много народу. Или один завязывает бессмысленный разговор, а другой — обчищает. А еще бывают странные предложения, например обняться. Мы видели такого клоуна в Барселоне — он шел весь в гриме и ко всем приставал, мол, давайте сделаем фото в обнимку. И пока обнимался, руками шарил по рюкзакам.

А бывают воры и вовсе карикатурные. Скажем, недавно в регионе Эльзас во Франции исчез аттракцион под названием Гравитрон весом 22 тонны. Казалось бы: КАК?

Однако один человек перетащил его с ярмарки в городе Мюлуз в ангар города Порто-Веккью на Корсике. Почему украл? Боролся с конкуренцией на рынке парков аттракционов. Хорошая попытка!

Сразу вспоминается, как однажды в немецком Дюссельдорфе из парка утащили бронзовую двухметровую Пандору, из Дармштадта — пастушку со свирелью, а в Чехии однажды верхолазы поснимали церковные колокола. Но чемпионом все равно оказался один жадный до металлолома немец: он пытался увезти со стройки экскаваторный ковш. Не повезло: слишком тяжелый ковш раздавил автоприцеп.

А еще бывают воры скоростные — это совсем наглость. С одним моим знакомым была такая история: поехал он с женой в путешествие на пятилетнюю годовщину свадьбы, и план был такой хороший: поедем, говорит, в Монако, а потом подарю ей сережки от Тиффани, которые в Ницце куплю. Так и решили. Гуляли, город понравился, несмотря на то что был чемпионат Европы и много людей с автоматами. Серьги купили, в кафе посидели, но ощущение тревоги не проходило — то ли потому, что к языку не привык, то ли потому, что первый раз во Франции, то ли потому, что все с автоматами, а вокруг снуют и снуют арабы, короче, решили уже в отель возвращаться (куда-то на границу с Генуей). Пошли к машине и вдруг вспомнили, что забыли купить вина. Далее — цитирую: «Подумал, что заедем в “Карфур” какой-нибудь, без навигатора его найдем. Ну, едем, забрались в городок какой-то, начинает вечереть. Еду и думаю: как-то все подозрительно напоминает мне родной Новокузнецк (очень криминальный город в Сибири, где даже в школе был крестный отец и все жили по понятиям воровским). Представь: решетки на окнах первых этажей или даже окна, забитые фанерой, или никто особо не гуляет, а так как-то шатаются от места к месту.

Новокузнецк, короче, только инвертированный. И дома уже не такие красивые — коробочками грязными стоят. У жены хорошая интуиция, она говорит: что-то мне тут не нравится. А я все еду и еду по указателям на рекламных щитах: Carrefour, Carrefour. На перекрестке перед пешеходным переходом притормаживаю, чтобы пропустить коренастого полуараба или полунегра (как правильно?), а он показывает: не надо, дескать, езжай. Я трогаюсь на своем скромном “фиатике”, справа жена, сзади дочка в айпэде, и тут он резко, на ходу срывает пассажирскую дверь справа. Я реагирую мгновенно (5 лет посвятил боксу, скорость реакции есть). Разворачиваюсь на перекрестке резко, чувака откидывает на асфальт. Я начинаю ехать в противоположную сторону, а он встает и начинает бежать за нами! Тут, как назло, впереди пробка из десяти машин, а вор все бежит и бежит за нами по противоположной стороне улицы, а я еду и боюсь, что у него тут сообщники. Заезжаю правыми колесами на тротуар, все гремит, жену трясет, дочка в мультиках (хвала анимационному миру приключений!), увеличиваю скорость, тут загорается зеленый, и я в него ныряю. В общем, только в Италии смогли успокоиться — в сумке, которую я ей тоже совсем недавно подарил, помимо серег от Тиффани лежали еще паспорта и все наши деньги. Во Францию я больше ни ногой. В России ты как будто готов ко всему этому, а там по-другому кажется, но в этот миг я понял, что везде одинаково или там может быть еще хуже, чем здесь».

И вот бонус — список городов, где больше всего карманных краж и грабежей на улице (удивительно, но не Марсель): Барселона, Рим, Париж, Мадрид, Афины, Прага, Лиссабон, Флоренция, Лондон, Амстердам. Словом, самые туристические направления.

В Амстердаме, кстати, чаще всего воруют велосипеды. Об этом я тоже уже немного писала. Местная жительница как-то сказала мне: любой непристегнутый или пристегнутый на один замок велосипед исчезнет через два часа. Пристегнутый дважды — через неделю.

Глава двадцать пятая

Москва: лучший город Земли?

Я пишу эту главу, лежа в капсуле мюнхенского аэропорта. Здесь можно выбрать Вагнера для активности и Шопена для сна, поставить будильник и заказать проститутку. Про проститутку я пошутила, но вы же все равно уже завидуете?

Погодите, не так.

Я пишу эту главу, лежа в холодной капсуле мюнхенского аэропорта. Капсула холодная, потому что в ней ледяной свет и ледяная температура, это криокамера, чтобы я выглядела моложе и свежее, когда прилечу в Москву, а также плюс 11 уже не так шокировали меня после марсельских плюс 30.

На самом деле в Москве меня все устраивало — и зима с ее снегом, холодом и соляными подтеками, и осень, когда можно прыгать под дождем и ходить в шарфах, и весна, когда ждешь-ждешь, и вот она наконец наступила. В Москве все резко континентальное — и погода, и расстояния, и чувства. Не понимаю, как можно не любить Москву — это же источник энергии, внутренней силы, движения. Это огромный дом, в каждой комнате которого коромыслом дымит история. Одна большая история и много маленьких — моя или твоя. Для меня она вся — одна история любви.

Как Ванга, вижу ваши комментарии (они уже были, спасибо): «чего тогда уехала, возвращайся» и «кто ж тебя отсюда гнал и обратно не пускает». А всему свое время потому что, свое место и свое течение — вам не понять.

Им не понять. Вы-то понимаете. Те, кто читает дальше.

Каждый раз, возвращаясь в Москву, я чувствую себя ребенком 60-х, который все детство провел, бегая по крышам Арбата. Понятия не имею, откуда у меня это ощущение, наверное, генетическая память. Одна моя читательница давеча рассказала в комментариях, что верит в теорию генетической памяти — это когда правнуки кагэбэшников употребляют в беседе слово «дамочка», а дети травников безошибочно определяют травы, хотя в глаза их не видали. Наука эту теорию опровергает, но что наука вообще понимает в чувствах?! Короче говоря, для меня Москва сразу стала родной, я ее увидела и нарекла домом. Хотя мой дом в Петербурге, и я в Москве даже не выросла — так, провела немного детских лет — в смысле времени года.

А ведь есть и другие — те, которые Москву не любят, или любят, но кое-что с ней прошли — пришлось пообтереться. Я хочу сказать, что в Москве есть такие, кто в ней эмигрант. Как я в Марселе, или она в Париже, или он в Берлине, — и эмигрантам этим тоже сложно, тяжело и грустно. И тоже есть на что пожаловаться. И специально к предстоящему дню города я решила эти жалобы собрать, интересно же, какие у них ощущения. Кроме абсолютной любви.

Смешную историю мне рассказал шотландец Йожеф. Однажды они поехали, что называется, на «ретрит» — короче говоря, на пьянку в Подмосковье. Повез, в общем, свою банковскую команду на корпоратив. И зачем-то надел на себя эту их шотландскую юбку в клеточку, мечту всех женщин в СССР. Разумеется, его в этой юбке радостно приняли в местном ресторане местные мужики. Хотели побить, да вступились русские женщины, кинулись своего начальника защищать. А он говорит: «Я — шотландец. Я сам разберусь». Поднимает юбку — а там ничего. «Выйдем, — говорит. — Я вам все объясню». Потом долго пил еще с этими мужиками, а они его о жизни расспрашивали.

Примерно такая же история (но не столь дружелюбная) произошла с американцем Чейзом. Чейзу, как и всем экспатам, в Москве с самого начала было комфортно: квартира в центре, служебный автомобиль, знай себе ходи в хорошие рестораны. Это пока Чейз компанию местную себе не нашел. А нашел так: подошел в «Стрелке» после лекции к первому попавшемуся парню и спросил со своим смешным акцентом: «Это было полезно для вас?» Парень рассмеялся и стал с Чейзом дружить, а через сколько-то месяцев пригласил его на вечеринку в гей-клуб. Не в смысле приударить, а просто развлечься. Гей-клуб был на задворках Беговой — среди стройки и черных-черных амбаров, в глухом подвале. Гей-клуб этот тогда только открылся (и почти сразу закрылся), поэтому в нем не было никого, только два диджея и бесплатные суши. Чейз с друзьями позвонили в дверь, охранник открыл, резко втащил всю компанию и дверь захлопнул на все засовы. «Гопников там не видели? — спросил охранник, выдохнув. — Караулят они наших педиков».

Чейз удивился, но быстро забыл об этом, потому что огромный клуб принадлежал этой ночью только им — широкий жест, как и все в Москве.

Стоит ли говорить, что на выходе из клуба компанию поджидали. Один из гопников разбил бутылку розочкой и направился к ребятам. «Молчи только», — предупредил Чейза друг. Чейз оправил свою бороду и встал к стеночке. «Ну че? Откуда идем?» — спросил гопник.

«Из грузинского ресторана», — ответила подруга, махнув рукой в сторону шиномонтажа. Подсчитав количество парней и девушек в компании и разделив их на пары, гопник прикинул, что это может быть правдой, поэтому милостиво отпустил. «Валите к метро, — разрешил он. — Вы, я вижу, не пидорасы».

Так Чейз получил урок суровой русской толерантности.

Француженка по имени Франсуаза говорит, что самое сложное в эмиграции — тот факт, что ты эмигрант. «Получается, я дольше живу в России, чем во Франции: мой муж, мои дети — русские, но вся моя жизнь зависит от визы. Каждый год я должна доказывать, что достойна жить здесь. Сначала я думала, все будет просто: я законопослушная гражданка, у меня дети и муж русские, я собрала документы, прошла медицинское обследование (вы знаете, что в Россию можно только здоровым людям?), приду и получу свое разрешение на проживание. А потом выяснилось, что в очереди в УФМС стоят по три месяца! Причем очередей две: группа во “ВКонтакте” и группа в “Фейсбуке”. И эти очереди между собой воюют, каждый день приезжает скорая, собирает раненых с поля боя: украинцев, узбеков, армян… Короче, разрешение я получила через платного юриста».

Еще Франсуаза говорит, что в Москве ей было сложно привыкнуть к еде, даже не к продуктам, а к самому процессу. Это понятно: во Франции едят по три раза в день в специально отведенные часы, всей страной со времен Наполеона. В России же в этом смысле хаос — все обедают когда попало. «Я была в шоке. Приходишь к друзьям в пять вечера, стол накрыт. Заходит бабушка к внукам в десять утра и сразу разливает им суп. А главные изыски русского стола? Салат с майонезом, мясо с желатином или рубленое мясо… И на вопрос “какое мясо?” отвечают: “да просто мясо”. Рестораны работают с утра до ночи: это, конечно, удобно, но скажите, кому нужен борщ в девять утра?»

«В Москве едят и пьют очень плохо. Всю их пищу составляют огурцы и арбузы из Астрахани, которые они летом мочат, а также мука и соль», — писал в 1689 году французский дипломат Невилль.

«Ежедневная пища простых людей состоит из крупы, репы, капусты, огурцов, рыбы свежей или соленой. Есть у них весьма обыкновенная еда, которую они называют икрой. Она готовится из икры больших рыб, особенно из осетровых, или белорыбицы. Это неплохое кушанье», — добавлял в своих воспоминаниях от 1643 года немецкий историк Адам Олеарий.

Американский банкир Джонатан в 2017 году вспоминал, что ему очень не хватало биопродуктов. Литовская гражданка Злата в то же время добавила, что очень скучает по продуктам, которые пахнут продуктами — овощами, мясом, молоком. «В Москве все есть, но нужно долго искать», — добавила она.

«В Москве можно купить все что угодно — даже крокодиловое мясо, — говорит шведка Линда Фельдман. — И тут мне становится грустно — никакого дефицита продуктов, как в 90-е, никакой газеты “Правда” вместо туалетной бумаги и никаких дешевых билетов в Большой театр».

Пара французских журналистов-коммунистов Жан и Нина в 70-е приехали в Москву по любви: они верили, что здесь настоящий коммунистический рай. В ЦУМе они купили себе российскую одежду, чтобы никто не признал в них иностранцев, и поехали на «жигулях» путешествовать по стране. Все их мечты оказались разрушены. «Мы вернулись во Францию и написали книгу о том, что в СССР нет коммунизма, есть тоталитаризм. Мы разочаровались в идеях и мифах, но нам понравились город и люди». Книга стала бестселлером во Франции, а Жан и Нина покинули партию.

Американец с французскими корнями, Андрей, говорит, что первое, что его поразило, как и многих, должно быть, — мрачные лица на улице, в метро, в магазинах. «Никто не улыбается, да что там, тебя даже могут отругать в магазинах или ресторанах… Ну и масштаб города, конечно, поражает — вся эта широта проспектов, количество людей, огромность парков, разветвленность метрополитена, пробки и количество чиновников на квадратный метр».

«Таких башен мы не видели ни в стенах Антиохии, ни Константинополя, ни Алеппо, ни иных укрепленных городов, где бойницы идут ровно, служа для стрельбы над землею вдоль», — писал Олеарий 400 лет назад.

Кстати, когда я жила в Москве, я этой мрачности вообще не замечала (пока мне не сказали, что я сама хожу с таким же лицом). Сейчас я уже привыкла к другому, конечно, — все улыбаются, вступают в коммуникацию и живо тобой интересуются. Сейчас я сижу в аэропорту перед посадкой на рейс в Москву и слышу, как родители кричат на детей, взрослые смотрят друг на друга с презрением, все вокруг чем-то недовольны, и почему это происходит, непонятно.

Франсуазу и всех европейцев все еще поражает, что в Москве все всегда открыто. «Это хорошо, но плохо, потому что и от тебя ждут той же круглосуточной открытости. Босс может в десять вечера позвонить и задать рабочий вопрос. Еще меня бесит, что людям до всего есть дела: случайные бабушки в автобусе дают советы, надевать или нет ребенку шапку в мае. Девушка на кассе супермаркета отказывается пробивать товар, потому что он дорогой: “Вы уверены, что хотите такой сыр покупать? Не надо, он испорченный, с плесенью, и стоит рублей 600!” Коллеги на работе всегда знают, что лучше для инвалидов, одиноких матерей, геев, мигрантов, хотя сами не принадлежат ни к одной из категорий. Вообще, русские крайне сложные люди — с ними ничего просто не бывает! Всегда придется быть изобретательными, врать, нарушать законы, менять первоначальный план, перейти на план Б, который перейдет в план В…».

О своих ощущениях от людей в новой стране также рассказал хозяин Кота Борхеса, который пишет книгу «Тихо! Кот говорит», Фамиль Велиев. Фамиль приехал из Баку, когда ему было десять. «Здесь был другой язык, другие люди, другой климат, другие ценности. Все другое. Когда я принял мысль, что это мой новый дом и мне теперь предстоит здесь жить — не день и не два, а годы, возможно, даже всю жизнь, — стало легче. Мне очень сильно помогла школа. Это был не всегда приятный опыт, часто очень даже неприятный и болезненный. Я изо всех сил пытался стать своим. Это было трудно. Это заняло годы. Я не знаю, правильный ли я выбрал путь, но для меня это был единственный путь для выживания. Первое, что нужно сделать, приехав в другую страну, это выучить ее язык и принять ее людей, а потом, если получится, и полюбить, иначе твоя жизнь будет адом».

Немец Маттиас не понимает привычных нам вещей — отключений горячей воды, зачем в бассейн нужна справка, почему в ресторанах не приносят еду одновременно (в смысле не все, что ты заказал, — это как раз случается, а, допустим, стартеры сразу всем сидящим за столом одновременно, потом одновременно горячее и т. д.), и почему пиво наливают так, что в нем нет пены. «Больше всего меня раздражают пробки, дождевые стоки, которые выливают воду прямо на тротуар (особенно круто, когда это все превращается в лед!), кидать туалетную бумагу в мусорное ведро (я отказываюсь) и нехватка улыбок на улице (считаю, что это как-то связано с тем, что я перечислил до этого)».

Американский менеджер Джонатан добавляет, что, пока жил в Москве, ненавидел лужи на улицах, которые возникают, потому что «системы утекать воды вообще не существует». «Мокрая обувь, носки мокрые, машины проезжающие обливают тебя… А еще к авторитарному поведению менеджеров в российских компаниях (и в школе к ученикам) привыкнуть не мог, и к недоверию между коллегами, и вообще — к плохому менеджменту. Больше всего я скучал по демократии, справедливости и терпимости. Ирония! Смотри: теперь у нас то же самое — Трамп…».

Член шведского посольства в Москве Иоганн Филипп Кильбургер писал еще в XVII веке: «Все кабаки, винные, пивные и водочные кружала в пространном русском государстве принадлежат исключительно царю. От этого в кабаках редко находится хорошее пиво, и то продается дорого, хотя ячмень, солод и хмель дешевы. Но кабаков, как в Москве, так и в других городах и селениях, не слишком много. Можно русских похвалить за то, что не только в кабаках, но и во всяком доме в городе есть ледники для прохлаждения напитков в летнее время».

Злата, которая приехала из Литвы и с детства говорила по-русски, все равно привыкла к ритму Москвы не сразу. «Сейчас, спустя десять лет жизни, начали раздражать шум и беготня. Это началось примерно тогда же, когда я поймала себя на том, что больше не могу работать до одиннадцати вечера, потом ехать в кабак, потом еще в один, тусоваться, а не сильно поздним утром встать и после таблетки аспирина спокойненько пойти на работу. Мне надо спать часов по восемь, и это вечные пляски с бубнами, когда ты живешь в центре Москвы — проветрить, кондиционер, беруши, мелатонин, ночной режим экрана смартфона. В центре Праги, в обычном пансионе, я почему-то засыпала три ночи подряд без всего этого айнане — с наступлением вечера становилось темно и тихо. В Москве мне не хватает в людях определенной вежливой отстраненности. Ты регулярно, покупая кофе, вызывая такси, вынося мусор, попадаешь в какие-то коммуникации, которых не запрашивала».

Злата говорит, что первые несколько лет жизни в Москве ей очень не хватало моря, прямо до ломок физических, и оно снилось. «Причем не море в формате “искупаться и позагорать”. А вот именно гулять, сидеть на дюне, втыкать. По Куршской косе и ее дюнам и соснам скучаю до сих пор».

Линда Фельдманн объяснила, зачем вообще нужно ехать в Москву: «Пройти по Красной площади — это одно из тех ощущений, которые должен испытать каждый. Мы все видели фотографии ярких — будто диснеевских — луковичных куполов собора Василия Блаженного и помним захватывающий вид стоящего рядом с ним Кремля с красными звездами на башнях. Но все-таки нет ничего лучше, чем увидеть Красную площадь своими глазами».

Глава двадцать шестая

«Вы что, не видите, что у нас обед?!»

Среди мемов о Советском Союзе и постсоветском пространстве самый большой — про обеды в государственных учреждениях типа почты, потерянные посылки, недоставленные письма, пофигизм и нежелание обслуживать клиента. Все эти «Хатико ждал, и ты подождешь», «Вы что, не видите, что у нас обед» и «Ноги поднимите, я тут протру».

Или кассир, которая болтает по телефону. Или сотрудница колбасного отдела, которая обсуждает юбки и чужого мужа, а работа в стране стоит. Минута ожидания невероятно бесит нас — бывших жителей российского мегаполиса, скорость жизни в котором развита до 28 часов в сутки.

Мы не готовы «висеть на трубочке», нас убивает медленный интернет, мы устраиваем скандал, если в ресторане нам долго не несут счет или стартеры. Мы вообще нетерпеливые, легкие, быстрые люди (сначала говорим — потом думаем), и никому не прощаем ошибок — а ну как он специально хотел меня задеть, унизить, заставить ждать?

Сволочь.

Как-то летела в самолете. Самолет был полон немцев, но передо мной сидела соотечественница в летах. Я (неловкий рукожоп) доставала с полки свой рюкзак (золотой с синими лямками, очень красивый) и случайно задела лямкой пассажирку. Я тут же принесла свои извинения, которые приняты не были: «Нет, ну вообще уже, совсем уже тут, нормальная ты?» — спросила пассажирка. Что бы сказала немка? Или француженка? Или еще кто? Она бы сказала: «Ой, ничего страшного, не волнуйтесь, все хорошо!»

В этом разница между нами, если коротко. Они допускают наше право на ошибку и личные интересы, мы — никогда.

Прихожу к врачу с ребенком в Марселе, администратор щебечет с посетительницей. Беседа очень серьезная, буквально неотложная: «Ой, а я ему говорю… А он? А он мне говорит… А ты? А того помнишь? Тот вообще…» К администратору уже накопилась очередь. Я сатанею. Народ безмолвствует. Беседа течет и продолжается, никто не торопится, внутри меня кипит справедливость, мне хочется кричать:

«Да вы подумайте! Да вы посмотрите! Да что же это делается! Да куда это годится! Да как это называется!»

Народ безмолвствует.

Бессильная, я сажусь на скамеечку и принимаюсь ждать, пока подружки закончат свою ПУСТУЮ, ТУПУЮ, БЕССМЫСЛЕННУЮ БОЛТОВНЮ НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ В РАБОЧИЙ ПОЛДЕНЬ. Но больше всего меня волнует вопрос: почему это больше никого не бесит?

Или стоишь в очереди в кассу супермаркета. Стоишь долго, все разгружают свои телеги, как будто сегодня последний день Помпей и потребления. А кассирша (или кассир — разницы нет) болтает с каждым в очереди. Со старушкой — обсудим скидки, с молодежью — Макрона и будущее, со знакомыми — других знакомых. А тут еще кто-нибудь спросит, какой лучше взять сыр или когда вина из Бордо подвезут, и все — ты зависнешь тут навсегда.

Нет уж, пусть она лучше пробивает с каменной рожей, думаешь ты. А народ терпеливо ждет, для них это в радость — перекинуться парой слов со всеми вокруг.

Для них это часть нормального течения жизни, каждый человек интересен и подходит для разговора, каждый может ошибаться и имеет на это право, каждый может делать, что ему нравится, и я понимаю это, я тоже делаю так.

У нас иначе: даже если я делаю вот так, совершенно не значит, что ты тоже можешь так делать. Что за чушь? Все прыгнут и ты прыгнешь? Не будь идиотом.

Я отправляла открытку в Москву, но она улетела в Румынию.

Я отправляла открытку в Санкт-Петербург, она пришла через три месяца.

Я приходила к врачам вовремя, но каждый раз ждала еще час или два.

Я уставала ждать еду и счет, потому что ужинать надо медленно и в неспешной беседе, но часики тикают, и больше уже невозможно ждать.

А потом еще улыбаться и разговаривать с ними? Да вы с ума сошли!

Окей, это можно понять, но привыкнуть — нельзя. Годами, столетиями и веками мы оттачивали эту холодную отстраненность, это желание поскорее отделаться, отмахнуться, бежать по другим делам. Мы кричим на детей, потому что на нас кричали и кричали на наших мам, потому что «ноги уберите», «не толпимся» и «вас много, а я одна».

Учительница в школе говорила нам: «Рты закрыли, а тетради открыли».

Учительница говорила: «Для особо одаренных повторяю еще раз!»

Или: «Не класс, а дубовая роща».

Или: «А голову ты дома не забыл?»

«Не банк, а дубовая роща», думаю я, когда понимаю, что они потеряли мое досье, а карту перевыпустят только на следующей неделе. «А голову ты дома не забыла, мадам?» — хочу спросить я, когда вижу администратора, записавшего меня не на то число.

Их много, а я одна — и все, что они делают, то, как они живут, невыносимо, ужасно, бесконечно раздражает меня, а то, что я ехала сегодня не в том ряду, а потом повернула налево, и все пропустили меня, так это ничего, со всеми бывает. Как говорила писательница одна в повести известной, «извинюсь — не расстреляют».

Глава двадцать седьмая

Звонок для учителя

Когда я училась в школе, в школе я не училась. Я туда с удовольствием ходила, болтала с подружками, пила пиво на берегу пруда вместо английского и истории, ела песочную полосочку из буфета и котлету на хлебе в столовке, мечтала, глядя на капли дождя, бегущие по стеклу, на уроках французского, влюблялась в учительницу биологии, писала стихи и рассказы на уроках алгебры (химии, физики, геометрии) в толстой тетрадке 48 листов, делала подарки малоимущим странам в контурных картах значками полезных ископаемых на уроках географии, играла в спектакле к Новому году и изображала пение в хоре. Словом, делала что угодно, но не училась.

Почему? Мне было неинтересно. А еще я считала, что это все (кроме литературы) мне никогда в жизни не пригодится.

И была права: я легко обхожусь без логарифмов и функций, без химических реакций и знания, где на карте находятся Фареры и какому из серверных государств они принадлежат.

И была не права: теперь я и лампочку не умею вкрутить толком, а еще мне кажется, что диван-книжка сложится подо мной, потому что физика предметов мне неведома.

Система европейского образования, с одной стороны, более правильная: сначала ты получаешь общие знания о мире. Не в смысле «Москва в России», «уголь в Керчи», а главные понятия: людям нужно помогать, стариков нужно уважать, все разные — все равные, семьи могут различаться: одна мама, две мамы, два папы, мама и папа, с друзьями нужно делиться, «люби ты хоть фонарный столб».

Это проходят в первом классе.

Потом вы немного учитесь читать, считать и писать, а еще рассуждать, спорить, иметь свое мнение, высказывать свою точку зрения, вести дневник наблюдений, анализировать, думать и принимать чужие аргументы.

На это уходит еще лет шесть. Потом, осознав себя в этом мире, ребенок (большой человек) выбирает себе предметы, которые ему действительно нравятся: не химия, а литература, не физика, а искусство, не политология, а театр. В последние два года совсем уже взрослый ученик может выбрать больше часов тех предметов, которые ему нужны для института, для жизни, по любви. Обязательные предметы между тем можно выбрать для себя по уровню: легкая математика, обычная математика, суперсложная математика. Таким образом, любая школа становится гуманитарной, математической, языковой. Вы сами выбираете и делаете ее такой.

Минусы тоже, конечно, есть: постоянно нужно определяться и решать, кем быть. Нужно серьезно делать уроки и писать практически курсовые и дипломную работы, иначе с программой просто не справиться.

Смогла бы я так? Мне кажется, нет. А как же мои стихи? Когда бы я их писала? Во французских школах «рабочий день» ученика часто длиннее, чем у родителей, — с 8 утра до 17 (с часовым перерывом на обед), а портфель у детей в начальной школе на колесах, потому что он набит огромными тяжелыми учебниками, тетрадями формата А4 в твердой обложке и папками с листами для работ.

Впрочем, наверное, успевала бы и стихи. Это же вопрос привычки. Время — резиновое. Все можно успеть, если захотеть. Уметь учиться — тоже умение (иногда талант). Если этому учат в школе, то меня точно не научили.

Конечно, очень часто родители переживают, что на ребенка в российских школах орут. Не уважают в нем личность. Не прощают ошибок (сразу записывают в хулиганы, троечники, дураки). В Европе, конечно, иначе. Учитель ребенку друг и товарищ, он общается с ним на равных, не повышает голоса, сидит на столе с ногами и обсуждает то, что интересно. Даже если это выходит за рамки программы. Я говорила со знакомыми из Германии. Если коротко, разница такова: в Германии упор делается на раскрытие творческих способностей, а личность человека ставится выше программы обучения, тогда как в России главное — дисциплина, и все учатся по единой программе, несмотря ни на какие особенности и способности (или их отсутствие).

У меня было полное отсутствие усердия, умения учиться, способности делать уроки, желания разбираться с тем, что мне совершенно не интересно, мотивации учиться хорошо. Но я ни о чем не жалею: моя школа дала мне очень многое. Самое главное — она мне вообще не мешала жить и не оставила у меня никаких печальных воспоминаний.

Ну, лампочку не умею вкрутить и не знаю, как летает самолет (знаю: им управляет магия). Ладно.

Хотелось бы понять, насколько это важно. То, какая у тебя была школа или система образования? Кто и как вас учил? Или ты делаешь себя сам, а школа помогает? Или не мешает? Или программа может быть любой, а учитель особенным? Или это ты особенный и тогда тебе все равно?

И почему же, несмотря ни на что, все научные институты полны российскими учеными? Молодыми специалистами? Почему европейские стартапы так часто управляются людьми с русскими фамилиями? Значит, все-таки это не так уж и важно? Получается, важнее, кто ты, а не какая у тебя школа?

Бонус: рейтинг стран по образованию:

Великобритания. Что хорошего: престижность, возможность поступать после школы в любой университет мира, высокое качество образования и воспитание характера.

Финляндия. Что хорошего: маленькие классы, внимание к каждому ученику, ориентация на практические занятия, учителя со степенью магистра.

Швейцария. Что хорошего: качественное европейское образование, подготовка к поступлению в ведущие вузы мира, отличная экология, учебная программа, включающая занятия спортом, музыкой и искусством, международное окружение.

Канада. Что хорошего: в отличие от США, где разброс школ по качеству образования очень велик, канадские средние учебные заведения более однородны и на порядок превосходят американские. Выпускники канадских школ могут поступать практически в любой вуз мира без дополнительной подготовки.

Нидерланды. Что хорошего: возможность учиться на английском языке по международной программе или учебному плану британских средних школ, но намного дешевле, чем в Великобритании, диплом о среднем образовании, с которым можно поступать в любой вуз мира.

Глава двадцать восьмая

Дивный новый мир на колесах

Представьте себе мир будущего, в котором у вас больше нет дома.

Дома в прямом его смысле: какое-то количество стен, дубовый паркет (ламинат? линолеум? плитка?), встроенные шкафы, комоды, кровати с толстыми матрасами («Икея», конечно), библиотеки, камины, кухонные столы, все эти милые сердцу пылесборники (последнее, пожалуй, можно взять с собой, но не больше).

У вас нет дома не потому, что вы бедны или потеряны, у вас нет дома потому, что больше нет понятия дома — он там, где вы, то есть любое место, в котором вы решили остановиться.

Сколько вы проведете здесь? Год, неделю, вечность? Вы не знаете и не загадываете, хорошо, что нет границ, их отменили, потому что: нет дома — нет прописки, нет гражданства — нет корней, нет Родины — нет эмиграции. Вы везде свой и легко адаптируетесь, у вас нет ностальгии по чему-то конкретному, разве что тонкая и туманная память предков, когда вы заходите в ресторан… скажем, древней русской кухни, едите dumplings, пьете vodka, и слеза почему-то наворачивается на левый глаз.

Просто представьте. Кажется, мы уже к этому очень близки.

Дело в том, что уже сегодня эмиграции в том, истинном, понимании этого слова больше нет.

Есть постоянное кочевничество с места на место. Самолеты сузили мир до скамейки в аэропорту, где вы ждете самолет до следующей остановки. Нет больше «уехал и не вернулся», разве что в крайних случаях, в любых других — вы живете на два или три города, ваш срок пребывания в новом месте пока что может быть ограничен визой — три месяца, 90 дней. А если длинная виза — то не ограничен ничем, но и это не может вас удержать. Если виза куда-то позволяет поехать дальше — вы едете.

Поэтому, конечно, все мои жалобы смешны. В любом момент я могу взять билет, сесть на самолет, и через 8 (12?) часов (дурацкие пересадки) я буду в Москве. Или Петербурге. Или Нью-Йорке. Где захочу.

«Ученые доказали, что можно вылететь из любого аэропорта мира, не объявляя об этом в Фейсбуке».

Многие так и делают. Моя подруга Радмила ездит настолько часто, что я успеваю следить за ее перемещениями только по тегу в Инстаграме #проснуласьздесь. У меня есть знакомые (много), которые живут одновременно в Москве и Париже. В Москве и Израиле. В Питере и Стокгольме. В Петербурге и Риме.

Или Володя Яковлев, который пишет книгу «Сколько можно жить», — постоянно находится где-то между Израилем и Берлином, вместе с женой и кошкой. И кстати, когда Володя придумал «Сноб», он просто поторопился, обогнал свое время — журнал для «глобал рашенз», то есть русских, которые живут где угодно, но не в России, и никак без этой России не могут, просто тогда еще был не нужен, он нужен теперь.

А мои «тревожные мешочки» с запасными штанами, ботинками, шарфами и книгами, которые лежат в нескольких городах мира? На случай, если я приеду и захочу переодеться.

Мне было очень сложно ответить на вопрос Фейсбука, в каком городе я живу. Если верить моему внутреннему ощущению, я никуда не уехала из Москвы. Если верить геолокации моего айфона, я сейчас в Марселе, Франция. Если судить по названию моей книги, я живу в Париже (многие так и думают, и я часто бываю там — на следующей неделе пойду в театр на «Три сестры»). Если осознать, что даже во Франции я хожу на русские постановки русского драматурга, то можно с легкостью принять тот факт, что от перемены места действия ничего не изменилось.

Обычно искусство первым замечает тренд. Сегодняшнее искусство его тоже заметило — на «Архстоянии» этим летом представили объект-дом «Кибитка» Юрия Муравицкого и Рустама Керимова в разделе «Как жить»:

«С точки зрения архитектуры объект представляет собой одновременно и сцену, и полноценную жилую ячейку, построенную на основе модели автобуса ПАЗ-3205. С торца предусмотрен вход, один из продольных фасадов украшен витражным остеклением, противоположный фасад глухой, вдоль него в интерьере располагаются все функциональные помещения: с/у, гардероб, кухня, матрасы для сна и т. п. С помощью системы тканей и занавесов, специального освещения жилой модуль в считаные секунды становится сценой для игры актеров и может быть трансформирован обратно в жилой дом. Актерам больше не нужно возвращаться домой, и сама их жизнь протекает на сцене».

Да никому больше не нужно возвращаться домой — все уже дома.

Рестораны превращаются в Фудтраки. Маникюр теперь можно сделать «за 15 минут» на вокзалах и в аэропортах. В транзитных зонах теперь есть «капсулы сна». Все встает на колеса: передвижные выставки, магазины на колесах, пивные велосипеды, даже бордель у нас возле дома располагается в кузове «маршрутки» и носит название «мобильный». Про мобильные бордели я вам уже рассказала.

Мне возражают, что я не права, что таких людей — от силы 10 %, а остальные никуда не едут, вообще никуда, даже в Турцию в отпуск.

Но ведь что-то всегда начинается с чего-то? С трендсеттеров, с первопроходцев, с пионеров. Может быть, мы — они?

Вызвали такси в Лиссабоне. Водитель — Митрофан, а как же. «С Молдавии». «Приехал на год, а вот — 20 лет уже. Время быстро летит. Ха-ха-ха. Союз распался — все поехали. Один сын в Канаде, другой в Чикаго. А какая разница где жить? Все равно везде работать нужно. Ха-ха-ха. Тут хотя бы морозов нет. А Жириновский Молдавию не хочет в состав России. Ха-ха-ха. Я передачу смотрю по Фейсбуку. Он там всякое обещает. Или вот Зеленский на Украине — он как мой племянник. Всему его учить, да учить. Ха-ха-ха. Деньги уж я заработал — тратить пора. Куда я теперь? Гражданство дали. Как-то вот так сложилась жизнь».

Может, мы просто первые, кто так живет. Постепенно уезжаем все дальше, так никуда и не уезжая толком. Но все-таки изменяя отношение к материальному: эту квартиру я не могу увезти, а то бы я увезла, этот стол я не могу увезти, но будет другой какой-нибудь стол, который я тоже потом не смогу увезти, и в итоге останется только коробка с пыльными безделушками. Хотя пока еще нет — рано. Пока еще есть 120 коробок — с книгами, одеждой, старыми телефонами, подушками, одеялами, телевизорами и игрушками. Картины, картонки, маленькие собачонки — но все это, все — через сотни лет подчинится обычной, глухой эволюции, которая просто отбросит, как хвост, все лишнее, тяжелое и крупное, что мешает нам кочевать — с одним рюкзаком на бездомных, всемирных плечах.

Глава двадцать девятая

Девушки с веслом

Когда мы только переехали, то, разумеется, решили отрицать все чужое и стали искать свое. «Нам, русским, за границей иностранцы ни к чему», — сказал Борис Борисович, и, кажется, это так. Искать свое удобнее всего в интернете — слава Богу, форумы уже отошли (они до сих пор существуют, там пишут безумные истории, иногда совсем фантастические), поэтому прежде всего мы добавились во всевозможные группы в Фейсбуке. «Русский Париж», «Русские в Париже», «Русские в Марселе», «Русская Франция», ну и так дальше до бесконечности.

В «Русском Париже», самом большом подобном сообществе, 15 тысяч человек. Темы обсуждают разные — от «где найти мужа» до «подскажите русскоговорящего психиатра» и «помогите перешить искусственную шубу», в комментариях сущий ад, самый любимый мой пост оттуда такой: «Подскажите, как по-французски сказать “не о такой жизни я мечтала”?».

Или вот такой (из свеженького): «Здравствуйте, если кто в лягушки в Париже — выскажите, пожалуйста, свое мнение, а также лягушка в водке и медведь в шампанском. Заранее спасибо за ваше мнение».

Понятно, что среди 15 тысяч своих будет 5 %. Как везде и всегда, впрочем. Критерии «своих» тоже размытые, но мы же всегда это чувствуем, правда?

В марсельской группе мы своих не нашли вообще, поэтому решили открыть собственную. Создатели первой, теперь конкурентной, группы прокляли нас, забанили и написали, что мы «бабушки-психички, которые создали подделку и думают, что круче», окей, пусть так. Уже через неделю у нас была первая вечеринка, на которой мы встретили своих будущих друзей: физика, организатора мероприятий, художника, продюсера и маркетолога.

На вечеринках мы обсуждали снег, Москву, ужасные французские привычки и правила жизни, пили водку и ели пельмени. На кухонных стенах у нас проявлялась, как фон, своя Красная площадь. Мы никуда не уехали, и я об этом часто пишу. Мы сели в отцепленный вагон и обнаружили себя в Ленинграде — через четверо суток, через год, через три и так дальше. Наш французский остался таким же плохим, как и был, мы не умели и не хотели общаться с кем-то, кроме тех, с кем нам удобно, комфортно и приятно. Наш выход из зоны комфорта был лишь декорацией, потому что действующие лица те же, с поправкой на наши дни.

Говорят, люди в эмиграции делятся на два типа:

— Те, кто, приезжая, начинает сразу общаться только с местными и быстро интегрируется.

— И те, кто изо всех сил старается окружить себя своими людьми, русскими, чтобы не дай бог что-нибудь не изменить.

Я не знаю, что лучше. Иногда быстрая интеграция не синоним успешной жизни. Понятно, что с тобой это происходит быстрее, если ты вынужден здесь работать или выхода другого нет. Но куда ведет этот путь?

Для того (реальный пример), кто работал в России продавцом мороженой рыбы в минус 20 в 1990-е, а потом попал из однушки без ремонта в огромную квартиру в теплом Израиле и теперь стоит не у лотка с кусками ледяного минтая, а в теплом цеху по производству тампонов, это все равно подъем. Казалось бы. Но человеку там нелегко. Он знает язык, и жилищные условия изменились. А толку-то? Если поговорить не с кем.

А для других это что? Подъем или провал? Как к этому относиться?

Я думаю, лично моя главная проблема — в языке и коде. Я называю это идентичностью. В Москве у нас сам собою сколотился кружок людей, которые выросли или долго жили в Питере. Это получилось как-то само собой, просто в Москве питерских слишком много (а некоторых чересчур), и в поисках своей идентичности, своего пазла, ты все равно начинаешь больше общаться с ними — происходит крепкая сцепка на уровне исторической памяти, булки, «сапсана», не знаю чего еще.

В Марселе мы находим тех, кто вырос или долго жил в Москве. Мы легко сходимся, потому что нам есть что обсудить, у нас одинаковое чувство комфорта и понятные точки для сравнения «здесь и там», у нас куча общих знакомых и одна повестка на всех.

Пока еще. Пока.

Еще несколько лет, и мы перестанем таких встречать, потому что зависнем в своем 2014 году, в котором уехали. Так говорят.

Французов, французских жен, русскоговорящих, но других — мы презираем. Это происходит само собой — как происходит сцепка со своими, так случается отторжение «чужих».

Мне тяжело, потому что я не могу с ними на их языке говорить так, чтобы они поняли, кто я. Поэтому для них я просто русская, просто иностранка, а не писатель, не приятный в общении человек, не душа компании. С первого слова (и даже со сто первого) они не смогут считать, какая я, и поэтому я не хочу даже начинать.

У нас есть здесь подруга Катя, которая постоянно шутит и разговаривает цитатами, которые являются частью нашего культурного кода. Мы заливаемся от смеха, когда говорим с ней. У нее такая манера: даже если назревает конфликт, она легко превращает все в шутку, поэтому с ней легко и приятно, и ты понимаешь, что она открыта, что можно задать любой вопрос или, наоборот, — быть откровенным.

У Кати французский муж. Однажды мы сидели и просто смеялись, и я вдруг поняла, насколько иначе, должно быть, Катю воспринимает ее муж, который не может понять все эти шутки и цитаты. Я сказала:

— Твой муж ведь, наверное, совсем не знает, какая ты на самом деле, потому что ты говоришь с ним на простом французском, а не витиеватом, закодированном русском, который больше, чем просто слова?

Катя сказала:

— Да, это трудно.

А потом сказала:

— Хотя, ты знаешь, ведь слова — это 10 % нашего общения. Остальное — на уровне жестов, эмоций. И когда я приехала, я хотела понять их, поэтому попросила знакомых скинуть мне фильмы, на которых они выросли, и все их пересмотрела.

Вот Катя адаптировалась. И все равно, возвращаясь из России, говорит: «Господи, как там хорошо».

У меня лично как-то всегда было ощущение, что я никогда не смогла бы построить отношения с иностранцем. Именно потому, что я не смогла бы ему объяснить ничего про себя — на уровне стихов, песен, книг — обычно это говорит о тебе больше, чем любая характеристика. Мне было бы ужасно тяжело, если бы я не могла посвятить ему стихотворение, цитату, любой написанный текст. Скажем, вот этот.

Или я бы говорила слова: «школа», «детский сад», «троллейбус», «зима», «гопник», «поезд», «Выборг», «батарея», «девяностые», «дача», а они бы означали совершенно другое, не то, что я имела в виду. Представьте это.

Скажем, у нас в семье есть своя песня. Она называется «Девушка с веслом». Если сделать перевод этой песни на любой из доступных языков, получится полная хрень, потому что перевод не поможет там, где нужно понимать значение всех перечисляемых там понятий. Их можем понять только мы и те — свои.

И что же делать?

После переезда в Сияющий Город мы решили срочно социализироваться внутри, как нам казалось, однородной и близкой нам среды, и предложили Совету Дома свою помощь в организации культурного досуга. Было это так: пришли мы большой культурной компанией (хорошо, что пельменей не принесли, все были на очень серьезных щах) в нашу общественную библиотеку, а там сидит экзаменационная комиссия рядком. И строго смотрят. Сначала представлялись по кругу, мы никого не запомнили: только, что Ги — за компост, а Женю — за культурку. «Но все решает президент», — сразу предупредили. Средний возраст комиссии — 74 плюс.

Ну-с, говорит президент, представьтесь — только коротенько. И дальше огласите ваши предложения. Вот тут у нас есть секретарь. Секретарь кивнула. Секретарь будет записывать протокол заседания. Поехали.

Я говорю: меня зовут Ксения, я — журналист, и…

«Простите, перебивает меня секретарь. Вы не могли бы повторить ваше имя так, чтобы я могла его записать?»

«Хорошо, — говорю, — давайте я скажу вам по буквам?»

Президент смотрит на часы.

«Хотим, короче, показать вам фильм “Левиафан”», — говорю я.

«А, говорит президент. Великолепное просто предложение. А права у вас есть?»

«Нет у нас прав», — говорит по-русски Юля, которая пришла в нашей группе поддержки.

«У нас есть права на все, — говорю я по-русски. — Русское искусство принадлежит народу».

«Скажите, что мы запросим», — говорит Полина по-русски.

Президент смотрит на часы.

«Спасибо, что зашли», — говорит он с явным каким-то удовольствием.

«Вроде бы есть еще одно предложение?» — неуверенно замечает Женю по культурке.

Ги за компост пьяно улыбается.

Секретарь пишет.

«Да, — говорю, — еще мы хотим провести для вас дегустационный вечер».

«Водка!» — кричит начальник библиотеки.

«Икра!» — кричит с галерки какой-то серьезный мужик.

«Нет, — говорю. — Пельмени».

Тут все окончательно сникли.

И президент говорит:

«Великолепное просто предложение. Давайте в рамках вечера международных блюд? Спасибо вам большое, что зашли».

Не глава Зарисовка с корабля, где мы еще чувствуем себя путешественниками, а не жителями

Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «…Мы живем на белом берегу, у самого синего моря. Каждое утро я просыпаюсь встречать рыбаков: они приносят свои сети, с шумом расправляют их над морем, я слышу их свист и запах дыма, который уходит в небо, и голоса. Они говорят, что к полудню придет корабль. Большое широкое судно, глубокое, как тарелка для супа, и в нем — шелковое платье, жемчужная россыпь, перламутровая ночная звезда».

Но я пишу эту. Каждый день у нас на круизном лайнере, большом белом корабле, гала-ужин. Каждый вечер к нам приходит Сильван из Гондураса и предлагает купить лобстера или стейк. Он показывает размер куска мяса: вот тако-о-о-ой, или клешню лобстера: вот таку-у-у-ую. Но мы берем только шампанское. В один из дней у нас запланирован ужин с денрожденным тортом и бутылкой шампанского. Дни рождения обычно в конкретные дни, и это тоже конкретный день. Но Сильван приносит торт в первый же вечер. Сюрприз испорчен, и мы просим унести торт и принести его в конкретный день. Сильван уходит расстроенный, и на следующий вечер снова интересуется, когда же нести торт. Мы согласуем дату, еще раз и еще раз, пишем дату ему на бумажке, сообщаем дату на ресепшене. Через день (и это не день рождения) Сильван снова торжественно выносит торт. Это похоже на день сурка, но мы опять заворачиваем его.

— Но я же уже открыл шампанское, — обиженно говорит Сильван.

— Закрой обратно, — обиженно говорим мы.

Этим вечером шампанское мы не пьем.

Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так «…Мы живем на зеленой скале, у самого синего моря, волны бьются о мои ноги, когда я иду на почту. Каждый день я хожу на почту, потому что я там работаю. Я забираю серый колючий мешок, грязный от сургуча, в нем шуршат и перешептываются письма, пока я иду — от одного маяка до другого — две тысячи восемьсот шагов, я сосчитала».

Но я пишу эту. Перед поездкой нам было предложено купить спа-пакеты. Два массажа, три массажа, восемь массажей, двадцать восемь массажей, чай и консультацию доктора. Мы берем с чаем и консультацией, но один.

Загорелые балийки с цветами в волосах снуют туда-сюда в спа-зоне, с ними заигрывает уборщик с пылесосом из Кубы. Он похож на Фиделя, только что без сигары.

— Я бы женился на ней, — говорит он, кивая на одну из массажисток. — У нее такие ловкие руки.

— И в какой бы стране вы жили?

— Мы бы плавали. Плыли и плыли.

— Вы и так тут плывете и плывете.

— Но смены у нас совпадают редко.

Чай так и не принесли. Консультации не было.

Русалки несут обман.

Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «Мы живем в королевском замке на краю заката, там, где солнце падает в глубь земли и уходит к Аиду в карман, там, где никогда не кончается ветер и не высыхают брызги, они обжигают меня, и я зову доктора, и он говорит: ничего, заживет до свадьбы, и присылает ко мне индийского мальчика со стаканом кокосовой воды».

Но ту книгу я не пишу. На верхней палубе грохочет плавающая Турция: дурацкая музыка, аниматоры в сомбреро, мячик, который нужно ловить свернутым полотенцем. Как будто смешная шутка: один аниматор подпрыгивает и сдирает со второго трусы, тот пулей выскакивает из воды и бежит, ему вслед летят рулоны туалетной бумаги.

— Нравится вам такая работа?

— Я матрос. Это подработка.

— А что делает матрос в свободное от подработок время?

— Хожу по палубе. Смотрю.

Кажется, я матрос.

Если бы я писала какую-то другую книгу, я написала бы так: «…Мы живем под килем корабля. Меня зовут Форель, а его — Сибас, мы прыгаем между водорослями, и я взлетаю вверх, ударяясь носом о прозрачную пленку, хватаю порцию кислорода — еще и еще — чтобы он меня опьянил, уронил, обессилил, а потом лежу на дне, онемевшая от красоты, а он проплывает мимо, сверкая в туманном луче, который пробивается через крышу».

Пишу, как есть: уже неделю мы живем на огромном круизном лайнере. Идея такая, что весь обслуживающий персонал эмигрировал в море. У каждого на табличке написано: Гондурас, Шри-Ланка, Мадагаскар, Индия, Украина, Непал. Они заходят на корабль в начале апреля, высаживаются в конце ноября. Их кожа становится матовой и соленой, язык — универсальным. Они говорят на всех языках по чуть-чуть, путаясь в словарях.

— По-русски я. Идите. Вы хочите фото? Да, вот если два, то четыреста, если шесть, то пятьсот, понимаешь?

— А если мы хотим только два?

— Шесть — пятьсот, а так — два, зачем вам два, если двадцать.

— Давайте по-английски?

— Я — Сербия, понимаю все, говорю — нет.

— Дайте два фото за сорок.

— Окей, я положил все шесть за пятьдесят.

— Ладно.

Он кладет мне в конверт ужасные, уродские, трешевые фотографии — наши фотографии, мы стоим там счастливые и радостные, лица растянуты во все стороны, между нами стоит капитан корабля в белом, как пена, костюме, на нашей одежде — деревянный фон, который они наложили за наши спины, чтобы все стало еще уродливее.

На следующем фото розы и деревянный штурвал.

На следующем — идиотские волны и календарь.

На следующем — пачка евро.

У меня никогда не было таких дебильных фото.

На входе в СПА доктор из Шри-Ланки. Так и называется: доктор СПА. Почти как доктор КТО или доктор Хаус.

Он спрашивает:

— Ксения? Русские?

— Да.

— У меня дочь Ксения. И русская жена. Живет в моей стране. Тоже доктор.

Посуду убирает Иван, он с Сахалина.

— Я люблю море, я вырос у моря, мне оно нужно. Пробовал жить на материках, не умею совсем. Устроился сюда, потому что любил одну девушку.

— И уплыл от нее?

— Не совсем. Она меня не любила. Тогда я сказал, что уйду в море. Она засмеялась, сказала: ты что, моряк? Я не моряк, и меня укачивало всегда, она знала — даже на лодке. Но это мой способ бороться. Я победил свой страх. И свое одиночество.

— Ты нашел здесь кого-то?

— В море всегда кто-то есть.

У трапа нас встречает Жанна. Не стюардесса, но около того.

— Я из Киева. Нашла работу по интернету. До ноября буду плавать, если раньше не высадят. Здесь все очень строго. Но это хорошая работа. Я не хочу домой.

— Может, посоветуешь клубы на Ибице?

— Ну, здесь есть неплохой джазовый клуб…

По пути от клуба до дискобаса каждые два метра нас встречают лиловые негры.

— Something? — спрашивает один из них.

Но мы возвращаемся на корабль. На маленький плавучий остров, где каждой твари по паре и по одной, и у каждой твари нет дома, но есть временное пристанище.

Следующая остановка — Сардиния.

Следующая — Флоренция.

На каждой остановке подсаживаются новые гости, а местные все живут и живут свою обычную жизнь в нигде.

Мы живем на огромном круизном корабле, и каждое утро я просыпаюсь и вижу море. Оно спокойное, но постоянно меняется; синее, но отдает бирюзой, когда лежишь; корабль не качает, он тихо вибрирует, и я взлетаю и вижу сны. О том, как мы живем на белом берегу, на зеленой скале, в королевском замке.

Зовите меня Форель, покинувшая берега.

Глава тридцатая

300 попыток завести друзей

Пока я писала эту книгу (а я писала ее в режиме онлайн, люди получали новые главы в виде писем, так что им была доступна опция комментирования), многие ругали меня на чем свет стоит, писали, что таких, как я, нужно выслать из той страны в другую, желательно на аннексированные территории, чтобы перестала ныть, а то, ишь, не хочет, сволочь, адаптироваться, знаем мы таких, вас таких век бы и не видать.

На самом деле я немного старалась. Не скажу, что старалась очень сильно — вот еще, — но несколько попыток сделала.

Прежде всего, как только приехала, я записалась на курсы французского языка для продолжающих, и не абы какие, а в Альянс Франсэз. Ну, это как Институт Гёте для изучающих немецкий. Однажды я уже ходила в АФ, еще в Петербурге, тысячу лет назад, походила туда недолго, пару недель (долго я умею ходить только за человеком, которого люблю, и в театр). Это вообще в моем стиле: я немножечко ходила в балет, немножечко в хор, немножечко в «Что? Где? Когда?», чуточку на большой теннис и капельку на пинг-понг, пару раз в фитнес, несколько — в качалку, десяток — в бассейн, три — на танго, двадцать восемь раз на английский, два — на гитару и четыре — на аккордеон.

Люблю начинать, не люблю заканчивать. Кому это нужно, в конце концов?

Так вот, Альянс Франсэз. Больше всего в учебе мне нравилось на нее ездить. Выйдешь морозным утром на остановку (какое морозное утро в октябре в Провансе? Просто немного сыро, над соснами висит туман, остановка запотела, жилетку накидываешь на кофту и все), ждешь автобуса, сядешь и едешь — 40 минут до города Экс-ан-Прованс. Там — мимо фонтанов, мимо лубочных ларьков с самоварами и матрешками (какие самовары и матрешки в Провансе? Такие: всенародные промыслы, ярмарочная суета), в узкие улицы, где ни машин, ни пицц, ни кого бы то ни было. Потом вход — под свирепым каменным львом, заходишь — две комнатушки, одна другой крошечнее, там десять немцев и я одна. Им всем по девятнадцать, они тут «о пэйр», то есть работают няньками за еду и кров, и я: меня зовут Ксения, я из Москвы, в Москве — восемнадцать миллионов жителей. Нет, сорок восемь миллионов. Умрите от зависти.

Короче, хватило меня ненадолго. Уроки я, как и прежде, не делала. Дружб завести среди малолеток мне не удалось. На второй семестр не пошла.

Или давеча: бросили в ящик рекламку. Приглашаем в театр, театр для самых взрослых, театр — это ваш шанс.

Надо сказать, это не первый мой опыт. В пионерском лагере «Звездный» я была ведущей актрисой. Играла фей, нимф, Шамаханскую царицу и даже мальчика-с-пальчик. Роль была немая, сыграна великолепно.

В общем, соблазнилась я на рекламку, написала письмо по указанному адресу: как вы думаете, могу я прийти попробовать? Почему бы и нет — приходите.

Пришла. Дом досуга: зеркало, занавешенное простыней, пол грязный, но все босиком. Все: дедушка с огромным пивным животом, бегает покурить, бабушки — Жанна и Мэриам, араб Дамир, девушка (или бабушка? возраст совершенно не могу определить) с глазами, смотрящими в разные стороны, одета, как подросток, но морщины выдают, девушка с ДЦП, которая делает то, что ей хочется, еще несколько невыдающихся.

Руководитель студии — лысый веселый мужик, два часа тактильных упражнений и пантомимы. Выйдите в круг и крикните свое имя так громко, чтобы услышал весь район! Как? Кисениа? Ксэня? Сэня?

Падайте и ловите друг друга. Делайте море: нагнетайте, шумите. Изобразите страх. Покажите мне ужас.

«— Покажи мне страсть, детка! — кричит фотограф.

Вспышка.

Покажи мне злобу!

Вспышка.

Покажи мне отрешенность, внутреннее опустошение экзистенциалиста.

Вспышка.

Покажи мне неистовую интеллектуальность, как способ выживания в этом мире.

Вспышка».

И так два часа. Мне очень понравилось, больше ни разу не пошла.

Или кулинарные курсы.

Французская кухня — это кухня прошлогодних мифов. Многие говорят, ну как же — это же кухня соусов, вы ничего не понимаете. На самом деле тут есть только один стоящий соус (не считая чесночного масла), который меня научили делать, я вас сейчас тоже научу, считайте, что вы окончили курсы французского шеф-повара. Налейте в плошечку оливковое масло, добавьте щепотку соли, перца, пол-ложечки горчицы, три капли винного уксуса. Перемешайте. Как вариант: масло, подавите туда чеснок, три капли лимона, соль, перец, измельченные каперсы. Все. Этими соусами вы можете заправить любой салат, любую картошку, любой овощ вообще. Да хоть пейте.

Кстати, когда давите чеснок через чеснокодавилку, его можно не чистить. Не благодарите. Этот совет мне дал однажды Джейми Оливер — через телевизор.

Или коворкинг. Восхитительная квартира с высокими потолками и белыми стенами, рога искусственного оленя свисают над полкой с искусственными книгами. Желтые столы, бутафорский камин, мраморные прожилки по периметру, потолок в вензелях, на полке в кухне кофе да чаи — сплошь невыносимые меланжи: ромашка, имбирь, крапива, сучий волос, бабий яг. Вокруг — бородатые хипстеры в «маках». Ах как весело поют, я нашла себе приют! Выбрала место, самое красивое, надела на себя двадцать кофт, потому что ничего не отапливается. Сижу, озираюсь. Жду, когда все ко мне знакомиться пойдут, звеня бородами. На третий день подошел один, увидел у меня наклейку «хештег» на макбуке. Что, говорит, тоже занимаешься соцсетями?

— Уи.

Ну и наши пути разошлись по углам.

Кстати, среди интерьерных книг в коворкинге я обнаружила потрясающую книгу «Русский без боли», Париж, 1971 год. Если бы составители учебников французского, английского или немецкого так же издевались над нами, как М. Балахонов (Ленинградский государственный университет), то мы бы не знали ни одного языка.

Или вот еще одни курсы французского. Уже социальные — пошла на районе, чтобы куда-то ходить. Лучше всего были благотворительные распродажи барахла каждый четверг с утра и бесплатный кофе в фойе. Купила там пару платьев за бесценок.

Преподавательницы очень с нами скучали. С арабами, болгарами, албанцами (серьезно — они существуют), с австралийцами, украинцами, белорусом со сломанной ногой, беременной бразильянкой и афроафриканцем Иссуфом, который в лунном свете становится голубым. Иссуф единственный, с кем мне захотелось поговорить. Игорь со сломанной ногой принес конфеты «Белочка, грильяж», но знакомиться я пошла с Иссуфом. Я догнала его на остановке и сказала: Я пишу книжку о том, как я пытаюсь тут с кем-нибудь подружиться. Можно я сфоткаю тебя для нее?»

С тех курсов мне еще несколько раз звонили, хотели узнать, почему я больше туда не хожу, но я не взяла трубку.

Глава тридцать первая

Лягушки отдыхают

В рейтинге лучших ресторанов мира на первых позициях Италия, Испания, США, Дания и Перу. Что совершенно неудивительно. Великая французская кухня осталась там же, где и Великая французская революция, то есть в прошлом. Сегодняшняя французская кухня — это не до конца приготовленное мясо (а то и вовсе сырое, если тартар), плохо сделанная картошка фри (в качестве главного гарнира) и немножко резиновая утиная ножка.

Конечно, кухня севера и юга отличается, скажете вы.

Конечно, Франция — это ведь кухня соусов, возразите вы.

Ты просто не ела в нормальных ресторанах, закричите вы. И добавите: и мужика у тебя нормального не было.

Ела я, друзья, и на юге, и на севере, и везде мне давали плохую картошку фри. Если эталоном считать фри из «Макдоналдса», а она там действительно эталон: ломтик к ломтику, и ничего-то у них не подгорело.

Последняя новинка французской кухни — фрейнч фрайз из батата.

Соусы ко всему этому — кетчуп и майонез. Хочу заметить, что даже в вышеупомянутом «Макдаке» во Франции нет соусов, кроме кетчупа и майонеза, вот представьте себе: даже кисло-сладкого нет.

В приморской Франции можно поесть: рыбу-гриль, улитки в чесночном масле, пареную репу, кабачок и чеснок под названием «айоли провансаль», сырое мясо, резиновую каракатицу.

В центральной — салат с вонючими кишочками, козьим сыром и крутонами, луковый суп кислого, чуть теплого оттенка, в котором размок и разбух вчерашний багет.

Когда я приезжаю куда-нибудь, я стараюсь обходить французские рестораны стороной, хотя, как показывает практика, в псевдофранцузских ресторанах, то есть в ресторанах, которые представляют собой французскую кухню тридцатилетней давности, очень даже вкусно.

Французские повара не умеют даже взять и сделать что-нибудь чужое. Скажем, бургеры, в которые они кладут баклажаны, козий или голубой сыр, невкусные, потому что в них лежит не котлета, а стейк «хаше» (слепленные в плоский овал колоски пропущенного через мясорубку фарша). Суши — сухие, и в них тоже напихан сыр.

Хуже всего дело обстоит с «историческими» туристическими заведениями — «ночное кафе» Ван Гога в Арле, ресторан «Два мальчика» Сезанна, рестораны в музеях и так далее — там лучше вообще не есть.

В Испании хотя бы есть тапасы и пинчосы. В Германии — колбаски эти жирненькие и белая, лубяная спаржа. В Италии — черные черви трюфельных макарон. В Англии… В Англии есть хороший итальянский ресторан, хороший русский ресторан и вообще много разных хороших ресторанов, не исключено, что есть и французский. Кстати, немецкие багеты иногда вкуснее французских, а в магазинах Берлина полки ломятся от соусов и смесей.

А эти французские завтраки? Кофе и круассан. Или огромный сухой батон, поделенный пополам, внутри которого лежат куски колбасы с салатом.

Однажды в Сан-Себастьяне я встретила американку, которая живет в Кельне, и на вопрос «по чему она больше всего скучает в Германии?» она ответила: «По бургерам». Я посмеялась и решила, что она дура.

148 европейских бургеров спустя я могу сказать, что она не так уж и не права.

После девятой пачки пельменей «под водочку» (сделано в Германии для всех русских магазинов в Европе) я разлюбила пельмени. Потому что это дрянь.

Между тцатцики из греческого магазина и тцатцики из супермаркета «Казино» есть очевидная разница. Хотя, казалось бы, что может быть проще, чем постругать огурец в сметану?

Видимо, вот здесь проходит тонкая грань между шавермой, шаурмой и кебабом. Разница в соусе. Меняешь соус — и блюдо уже совершенно другое.

Впрочем, во Франции и соусов почти не осталось. Есть два главных: соус с чесноком и лимоном и соус с винным уксусом и горчицей. Эти соусы божественны, тут у меня претензий нет. Однако на этом вся кухня и заканчивается.

Вы, поди, скажете, что я не ела в мишленовском ресторане, но как бы не так: один у нас прямо в доме Корбюзье, на третьей улице Строителей (то есть на третьем этаже). Называется «Окна архитектора». Меню меняется раз в месяц, стоит 61 евро, включает 5 перемен блюд. Я не скажу вам, что это было невкусно. Совершенно не могу вспомнить, что там было, хотя не так уж много времени прошло, но, видимо, ничего выдающегося. Подача была прекрасная, это я помню: все очень молекулярное, пена блестящая голубая, листики аленького цветочка, собранные девственницами на заре, подернутые росой.

Что вам сказать? В жизни у человека и без того немного истинных удовольствий, и главные из них — хорошая еда и хороший секс, и вот не знаю, что там французы себе думают.

Глава тридцать вторая

Тепленькая пошла

Хуже всего, конечно, быть вне привычного праздника. И никак не понять, что значат праздники чужие. Потому что этот фундамент закладывается в детстве.

Взять, к примеру, международный праздник Хеллоуин. У них это все, конечно, давно существует: дети в пауках и кровище звонят в подъезды домов, требуют конфет, бегают резвой стайкой по городу: никто их не останавливает. Сложно представить, что такие вот дети будут бегать по российским подъездам, закутанные в пальто: тут кодовый замок, тут злая бабушка с клюкой, тут алкоголик лежит после получки на тахте, тут на лестнице нассано и написано неприличное слово. Кому вообще разрешат шариться по чужим подъездам? Кому там отсыплют конфет?

Нет, не в нашей это культуре. Хотя, казалось бы: скоморохи, черти и ряженые. Но все равно каждый раз это выглядит именно так: русские играют заграничную жизнь.

Однажды, когда я работала в самом известном женском глянце, мне вручили VIP-билеты на вечеринку в модный московский клуб на территории «Трехгорной мануфактуры». Вечеринка была по случаю Хеллоуина. То есть, как я полагала, выглядеть следовало чем страшнее, тем лучше. Мы с подругой Таней решили, что мы и так достаточно страшные, поэтому тратиться на костюмы особенно не будем — купили в универсаме красные рога с лампочками, красные парики из синтетических волос и веселенькие золотые лосины.

Все обещало успех, но завершилось провалом: отстояв в очереди час, мы не прошли фейс-контроль. VIP-билеты и пресс-карты не помогли. Мы просто были недостаточно голыми: разукрашенные в ангелов и демонов гости заведения стояли под первым снегом в пухе и перьях, крови и колготках в сетку.

Короче, рога и копыта мы выбросили в ближайший мусорный бак, а чужой праздник Хеллоуин отметили в ближайших шашлыках под песни Любови Успенской и Маши Распутиной, которые горланила местная гопота в караоке.

Это был по-настоящему жуткий праздник.

С тех пор было много разных Хеллоуинов: Хеллоуин в старинном замке в Лондоне, где все были если не черти, то наркоманы, Хеллоуин в ресторане-доме с привидениями напротив ЦДЛ в Москве, где все были очень похожи на тех, в Лондоне, Хеллоуин в узких улочках Экс-ан-Прованса — я в костюме полицейского с розовым кнутом.

И все равно не могу сказать, что понимаю, о чем этот праздник.

Во Франции очень четко меняется мерчендайз: 1 сентября — Хеллоуин — Рождество — Пасха — День взятия Бастилии. Придешь на почту в октябре — она вся погрязла в паутине, а с потолка свисают черные пауки. Отгремела нечисть, начались елки и лампочки. Закончились елки, на тебе яйца и кролики, не зевай. Люди должны успеть купить себе все.

В декабре в каждом торговом центре под центральную елку высаживается Санта. Фотография с Сантой — грустным, замотанным старичком в потрепанном красном пальто из дерматина — 20 евро. Эти фотографии почему-то создают во мне стойкое нежное настроение американского Рождества девяностых — это вроде из моего детства, хотя мое детство совсем не было американским, но эти фильмы из проката в «Хозяйственном»…

Кроме елок, Санты, фуагры в золотой и серебряной фольге, шоколадных адвент-календарей (коробка с 25 окошками, внутри каждого окошка — конфетка) на праздничном столе любого француза должно быть рождественское полено из мороженого. Поленья бывают дешевыми: просто брусок мороженого — для бедных, а бывают с подвывертом — для тех, кто денег на праздник не жалеет. Это поленья с благородными вкусами, наполнителями и глазурями в форме домов, улиц, людей, животных и черта в ступе. Мы на прошлое Рождество долго спорили, в итоге купили огромное и не самое вкусное, но зато в форме полки с книгами. И на корешке каждой книги еще имя автора и название, и лесенка из страниц.

Но это была спонтанная покупка, шли мы специально за поленом из телевизионной рекламы: в сказочном городе стоит совершенно волшебный дом с башенкой и окошками, в окнах горит свет, на крышу упал снежок, у дома стоит медвежонок и держит в руке звезду… Раскупили, короче, пришлось брать книжную полку с шоколадом.

Кстати, про шоколад: знаете ли вы, что во Франции нет шоколадных конфет в фантике? Появляются они только под Новый год. Если зайти на сайт производителя, там написано: мы делаем свои конфеты только один раз в год, чтобы всее остальное время мы помнили и ждали настоящий вкус Рождества. Аминь.

В прошлом году мы ездили встречать Новый год в Эстонию. Несмотря на то что русскоговорящие люди в Эстонии эстонцы, Новый год они встречают по описанной в «Иронии судьбы» традиции. В отеле, который был рядом с домом, где мы жили, распахнули шикарный банкет, дискотеку до утра и трансляцию обращения президента (это поразительно) — президента совсем другой, казалось бы, страны, и все с замиранием сердца слушали. Несмотря на то что в место, где все они находились, Новый год должен был прийти еще только через час.

А все потому, что невозможно сидеть за длинными аперо не слишком поздним вечером, а по утру рассматривать подарки, все потому, что есть одна волшебная ночь, когда можно написать, поджечь, утопить и выпить желание, когда можно делать большие хорошие глупости и с трепетом переходить в следующий год, как будто новая жизнь начнется вот-вот, после праздников, когда все выспятся, протрезвеют, накатаются на коньках и подарят и передарят подарки.

Удивительное это ощущение, конечно, хорошо, что оно нам досталось: не праздник Рождения, а праздник прокрастинации. Все остальное — завтра, сегодня — буду счастливым.

Глава тридцать третья

Я вернулся в свой город, знакомый до слез

На границе во Франкфурте служительница пограничного контроля, глядя в паспорта, переходит на чистый русский и говорит: «Из какого же вы района Ленинграда?» Из разных, отвечаю, Ветеранов и Пионерская. «Почти соседи, — говорит пограничница. — Я из Купчино».

Ехала на Московский вокзал, видела грязную машину эмигранта, на боку которой пристроились две наклейки: самолет и Бродский с цитатой: «Приезжай, попьем вина, закусим хлебом. Или сливами. Расскажешь мне известья. Постелю тебе в саду под чистым небом и скажу, как называются созвездья».

Все дни, пока были в Петербурге, светило активное солнце. Холод стоял зимний, град сыпался в лобовое стекло. Но солнце! Когда живешь здесь, кажется, что дождь все время идет. Когда уезжаешь подальше, выясняется, что солнце бывает. Иногда неделю стоит. Случается.

Встречались со старым другом. Старый друг прожил два года в Польше. Вернулся, говорит, это как Петербург, только хуже, есть ли смысл? «В Петербурге хотя бы лес рядом». Говорит: давайте бизнес у вас во Франции откроем? Будем торговать джинсами. Хорошие джинсы можно хорошо продать. Или крафтом. Крафт сейчас в моде, нынче хипстеры все хотят крафтовое. Даже трусы.

Все думают, наши джинсы кому-нибудь там нужны.

Один друг моей сестры решил продавать во Франции лифчики и трусы для беременных. Арендовал склад, привез туда две тонны товара, но бизнес не пошел. Звонит сестре в Лион и говорит: можно я тебе немного товара пришлю, нужно склад освободить до конца июня. Она говорит: ну ладно, положу в подвале, а сколько там? Он говорит (неуверенно так): ну несколько коробок. Может быть, десять. До конца лета она получала коробки и пакеты с бельем — ее почтовый ящик всегда был забит. Из него ежедневно вываливались российские трусы.

Десять лет назад покинула Петербург, а там все так же трудно дышится на окраинах, все так же грусть наваливается, когда темнеет. Заметила, что все питерцы называют центр — городом. «Я в городе почти не бываю». «Я в город вчера поехал и в пробке встал». Как будто остальное — это не город. Банлье, как говорят в Париже. Близкие предместья.

Москва почему-то радостнее. Хотя и темнеет в то же время, и холод тот же. Какой-то калейдоскоп выдыхается в небо паром, разбегается разноцветно, какая-то душевная она со своими широкими рукавами проспектов, отчего-то румяная.

С другой стороны, если объезжать город (любой город) окружными дорогами, он совершенно теряет свою идентичность. Трубы, стекляшки и кирпич, бесконечные ленты бледных слепых новостроек. Это мог быть Петербург, Москва, Нант, Тулуза и Минск, Берлин или Барселона. Разницы нет никакой. Только вот табличка вдруг из каменных джунглей, режет глаз кириллицей: р. Оккервиль. Нет тебя больше, р. Оккервиль, ты осталась тоненьким ручейком, змейкой и лужицей между домами.

Нет тебя больше, широкая набережная у моря, где я пила пиво на свидании с мальчиком, которого уже нет, на шашлыках с друзьями, на свидании с возлюбленной, на свидании с сиплым ветром. Там намыли, вырыли из глубины и насыпали сверху песка, построили пять линий домов — одинаковых, один к одному, как коробки из-под монпансье, и сверху дорогу подвесили с ребрами — от динозавра. Я видела такие ребра в зоологическом музее в детстве. На них лежала пыль — серая, как поседевшее время.

Мне рассказали, как стоят эти дома: сваи вбивают в песок, и песок их держит. Просто склеивает, цементирует, жмет тисками. Под сваями нет земли. Никакого дна. Дома эти плавают, просто висят в песке. Над песком — 25 этажей. Под ним — дно утонувшего залива.

На окраинах жар от вывесок — каждая на свой лад. Колени домов увешаны разноцветными лампочками: все мигает, течет, пляшет и разливается. Сапоги, стоматология, медицинский центр, анализы, продукты 24 часа, массаж, центр укрепления семьи и секс-шоп, колготки и чулки, парфюмерия селективная, носки, обувь из Белоруссии, танцы, шаверма, книги, платья размеры 48–72, стельки, аптека, шахматы, игры, товары для животных, тир, визы, столовая, цветы, табак, алкомаркет, маски, игрушки, банк, еще банк, еще один банк, императорский фарфор, хостел, ресторан, кафе, чай.

Корбюзье бы мечтал о таком: все в одном доме.

Люди немного меняются, но не совсем.

Кое-где вежливые, кое-где как всегда.

— Ты по хозрасчету пришла? — спрашивает меня рентгенолог в больнице. — Чего снимать тебе? Ты мне голову не морочь: снимай серьги и голову поверни. Голову поверни, говорю, а не кувыркайся, у нас не физкультура тут.

Почему-то тянет радостно улыбаться.

А что? Все равно ведь дома. Вот такие они, эти люди, что же поделать теперь.

Продавщица в ювелирном смотрит лениво и неохотно. Оторвали ее от важных и серьезных дел.

— У вас есть кольца 15-го размера?

— Вот тут же написано. — Неопределенно машет рукой.

— Только здесь? Больше нет ничего?

— Ну я же показала, — обреченно вздыхает. Ходят тут всякие, мешают в бриллиантах тихо сидеть, над золотом чахнуть. Еще и натопчут. Хорошо хоть снега сегодня нет — ложится и тает.

Почему-то от холода отвыкаешь быстро, цепенеешь прямо. Хочется шапку надеть, и шарф, и варежки поплотнее. В метро жарко, натоплено, чешется кожа вся под застежками.

В троллейбусе свободно. Мало кто ездит теперь в троллейбусах, особенно после того, как они стали стоить столько же, сколько маршрутки. Покупаешь билетик у контролера и думаешь: а надо ему вернуть его или нет? Какие теперь правила? Продают они их бесконечное множество раз? Все равно не счастливый, есть его ни к чему.

Дома спокойнее, хотя и домом его уже не назовешь. Мечешься из точки А в точку Б, как в тумане.

Любая эмиграция служит тому, чтобы полюбить все, что оставил.

Когда уезжаешь откуда-то, начинаешь видеть исчезающую точку как-то в самую глубь, рассматриваешь в подробностях.

И рабочие в оранжевых касках на Московском вокзале, которые замерли в солнечном пятне, на одно мгновение, и расходящиеся от них лучами: дедушка в коричневом пальто и кепке, бабулька с тележкой — кажутся настоящим, живым, неподдельным искусством.

Я смотрю на это фото в своем айфоне и вижу его в музее лет сто спустя. Ходят мимо жители плавающих домов, у которых все время кружится голова, смотрят и не узнают: настолько сильно изменился окружающий город.

На самом деле — и это видно издалека — ничего не меняется. Не меняется ничего.

Глава тридцать четвертая

Когда я с тобой, ты — мой единственный дом

С одной стороны, Москва заряжает, с другой — расхолаживает, после каждой поездки совершенно не войти обратно в рабочий режим. Так-то сидишь вроде бы на одном и том же месте, пьешь чай из чашки «Летний день с комарами» (чашки ИФЗ все время носят какие-то изобретательные названия) и делаешь разные там дела: написать книгу, сбегать в банк снять деньги, потом в другой — положить, отправить письмо с уведомлением, отправить жалобу с уведомлением, получить уведомление на уведомление и жалобу на жалобу. Во Франции всегда есть чем заняться, а если нечем, можно купить в супермаркете банку с мукой, сахаром, шоколадом и волшебством, высыпать все это в формочки и напечь маффинов. Можно тыкву на завтрак запечь. И вообще.

Кстати, про завтраки: в Москве постоянно жрешь, и чек все время одинаковый — что обед, что ужин, удобно, конечно, хоть и накладно, а тут и пойти некуда — нет тут панкейков величиной с пять тарелок, нет яиц пашот на трех видах хлеба, нет каш с творогом и запеканок, нет сырников и облепихового чая. Нормальный французский завтрак — это кофе и круассан, не завтрак, а извращение какое-то.

Чему меня точно научила эмиграция — так это постоянно замечать, чего им тут не хватает, а они живут и не знают. Хочется им рассказать, наконец, как все здесь устроить, как все поправить, но ведь не спрашивает никто. Взять вот завтраки. Или мобильные приложения. Или разные сервисы. Или стартапы. Или индустрию красоты. Или вот: привезли в этот раз из Петербурга новинку — пластиковый контейнер в форме колбасы для палки колбасы. Ну не дивно ли? Французская колбаса в него идеально заходит, заполняет четко, по стеночкам, почему они сами до этого не додумались? Удивительно. Для сыра контейнер не взяли, теперь жалеем — возможно, холодильник не вонял бы так, что во дворе слышно. Об этом они тоже, поди, не знают? Несчастные люди.

О, про сыр. Села со своим вонючим чемоданом в аэроэкспресс. Зашла компания: немолодые, крепкие, перекладывают в чемодане блестящие упаковки хамона, спешат на поезд. Обсуждают: «Кому макароны, кому соус? Макароны, наверное, Петровне, она за моими курами смотрит, кормит, яйца собирает. А остальным — самогону нагоним и так расскажем. Ну, может быть, маслины, если не подавятся…»

Или французское отопление: холодные будут, но гордые. За окнами в пол плюс шесть, отопления нет, видимо, не декабрь. А с полок сыплются адвент-календари и шоколадные конфеты, которые тут только к Новому году являются, уже поступили в продажу. Так зима у вас или не зима? Вы уж определитесь.

Купила в «Фикспрайсе» горшок с землей и семена ели. Буду сажать. У меня зима, а у вас — не знаю.

Интересно, как меняется чувство дома. Как оно перемещается, наполняет легкие и все пространство: вроде бы приезжаешь домой, и ты дома, потом уезжаешь домой, и ты снова дома. И где теперь дом? Неизвестно.

Хорошо и удобно вообще это в русском языке устроено — домом любое место наречь, куда возвращаешься с улицы.

С одной стороны, это понятие постоянно в движении, с другой — просто расширяется его география. Когда мы покинем этот дом и встретим какой-нибудь следующий, я наверняка буду скучать по этому странному месту.

Недавно спорили в ресторане с друзьями, по чему на самом деле скучаешь в эмиграции: по людям или по месту. Я, наверное, по месту. Люди еще могут к тебе приехать, а дома и запахи, небо и первый снег, хрустящие лужи, толстые капли, низкие облака, солнечные блики на стенах, горький привкус рябины и сладкий — лесной земляники, легкий озноб от входа в пресную воду, утренние подъезды, красный закат над высоткой, тоненький клевер у дома, шпаловый запах в метро — это как увезти?

На самом деле я ко всему уже тут привыкла.

На автомате включаю обогреватель, чтобы согрелись ноги в шерстяных носках, на автомате сочиняю и отправляю жалобы на очередной вороватый сервис, на автомате не жду ничего хорошего от французов и их привычек, а когда вдруг случается хорошее — удивляюсь. А вообще, жизнь ведь не делает ни одного лишнего движения, как я говорила. Так что же, о чем тут жалеть?

Я не знаю, что будет дальше, но только одно: когда ты открепляешься от районной своей поликлиники, тебя начинает трясти и швырять, мотать из стороны в сторону внутри скользкой, вращающейся Земли. Это нормальная турбулентность: нету стен, за которые можно бы зацепиться. Тогда вы цепляетесь друг за друга. Это многое меняет, хотя вам кажется, что не меняется ничего. А потом этот воздух твердеет, слова обретают смысл, и вот вам по почте приходит «карточка жизни». Это значит, что вас прикрепили здесь. К поликлинике и жизни в целом. Теперь не страшно упасть, хотя вы и так не боялись — вы же держитесь друг за друга, и это крепкая штука. Как перекати-поле — цепкий и острый шар, который становится больше и шире, и крепче, и сам себе дом.

Глава тридцать пятая

Тридцать пятая жалоба из трехсот

Как же холодно, право слово, на этом вашем юге! Погода изменчивая: утром плюс пять (на щах легкая ледяная корочка), вечером — плюс 15, в пуховике жарко, и шапку хочется снять. В квартире, как в коробке из-под монпансье: холодно и ветер постоянно гремит в щелях. Щели, кстати, с два пальца. То есть верное средство от северного ветра — плед, носки шерстяные, обогреватель и обниматься. Ну а как?

Топить тут никто не топит. Не зима. Зима здесь наступит 21 января, а пока не чирикайте. Иногда утром глянешь — над трубой трясется жиденький дымок. В такие моменты становится тепло на душе, а дом, как никогда, походит на корабль. Но длится тепло недолго — батареи остаются ледяными, видимо, это просто в ресторане жарят. Или не знаю что. Отапливают отельные люксы на восьмом этаже. 155 евро за ночь все-таки — может быть.

Из магазинов недавно исчезло сливочное масло. Исчезло полностью: там, где лежали 35 наименований — обычного и соленого, — пустота и жалость железных конструкций. Оказалось, кризис. Жрут так много масла в стране, как не в себя, — коровы не успевают молоко свое выдавать им на завтрак. Так вот, потребляют много, а цены не меняются, потому что утверждаются раз в год и больше уже их не изменить.

Писателем я, очевидно, никогда не стану. История ведь какие знает примеры? Такие: писатель сидит в прокуренной мансардной комнате, строчит на машинке, а внизу происходит жизнь. Да что там писатели! Даже Ленин так писал свои манифесты. Встанет, бывало, пройдется по кромке крыши над Парижем, с голубями прогуляется и опять — за перо.

Ну а я? Надо позвонить и записаться насчет страховки, надо позвонить и поругаться насчет сим-карты, надо пойти проверить почту, надо побежать изучить правила, надо отнести документы, потом перезаполнить и отнести снова. А потом обед. Все нужно успеть сделать до него, а после обеда надо успеть остальное — например, в магазин. А потом уже вечер — никто не пишет по вечерам, спину ломит.

Ну и что, что половину из этого делаю не я — надо пойти и сочувствовать.

Лодка моего писательства разбивается о французский быт.

Ладно, теперь серьезно. Это было классное время, все не зря. И все совершенно правильно.

Давеча у лифтов появилось объявление: Завтра у нас будет вечеринка по поводу тридцатилетия, много пьяных друзей и музыка. Круг замкнулся. Но больше мы на эту удочку не попадемся, мы ж не дурачки какие-то! Теперь-то мы понимаем, что нас никто никуда не зовет, просто извиняются так (или хвастаются).

Хотя нет. Рядом с этим объявлением недавно появилось другое: «Дорогие соседи, что это мы живем и живем и совсем незнакомы? А давайте выпьем?» И внизу все вписывают номера квартир — тех, кто согласен участвовать. Ну, мы тоже вписали. Здравствуй, светская жизнь!

А что до холода — просто жилеточку надо иметь потеплее. И шапочку с шарфиком. На юге все время кажется, что холод не настоящий. Солнце светит, снега нет, на солнце прямо вот жарко — никак не привыкнешь. То ли дело у нас — залезаешь в пуховик в ноябре и носишь до марта. А то и до апреля. Легко все и понятно, не надо ничего выдумывать.

Как и со всем остальным.

Зона комфорта — это понятное ощущение, когда каждый шаг на автомате, но стоит задуматься, и уже на лестнице спотыкаться начнешь.

Так и тут. Постоянно спрашиваешь себя: а как это сделать? А нужно не спрашивать — по инерции все случится само.

В день переезда к нам в семь утра пришли два сборщика вещей. Упаковали сотню коробок: книги, посуду, картины, одежду, игрушки и фикуса Женю, которого мы выкупили у предыдущей квартирной хозяйки — с тех пор он стал выше меня. Никогда не задумываешься, сколько у тебя скарба, пока не начинаешь его по коробкам распихивать. Мы только сидели тихонько и смотрели, как ловко они управляются и маркером пишут на каждой коробке «fragile». К обеду управились. За это время я успела сбегать в магазин и собрать еще продуктовую посылку самой себе: консервы, соусы, колбасы, крупы, макароны. Словом, то, что не портится в пути. Как будто мы возвращаемся в пустыню.

Но вот возвращаешься — и кажется, все бы должно оказаться, как в тех мечтах, но нет: все начинается заново. Ты уже иначе смотришь на окружающее пространство, потому что вырос, потому что опыт обрел. И начинаешь замечать, что это — все то, что казалось тебе таким близким, понятным, нужным, идеальным, родным, — не так уж и идеально. Да, лучше сервис, да, все удобнее, да, но… Всегда появляется это НО, вот в чем проблема. Или не проблема, так — понимание, что все это, к чему я так рвалась, стремилась, чего хотела — почти ничем не отличается от того.

И что же тогда происходит?

Да просто жизнь.

Примечания

1

Впервые опубликовано в номере 9 (июнь-июль, 2017) журнала L’Officiel Voyage.

Content

Ксения Буржская Франция
300 жалоб на Париж

Предисловие

Глава первая Просто не мое место

Глава вторая Нас знают в лесу

Глава третья Шпроты и доставленные неудобства

Глава четвертая Брюки для птиц Хичкока

Глава пятая Море волнуется, а я нет

Глава шестая Карету мне, карету!

Глава седьмая Эмиграция — это превращение

Глава восьмая Будьте здоровы

Глава девятая Не хватает длинноногих

Глава десятая С такими соседями врагов не нужно

Глава одиннадцатая Неси меня, пельмень, в свою страну Пельмению

Глава двенадцатая Время пообедать

Глава тринадцатая «Я нажала на курок, и он выстрелил»

Глава четырнадцатая Как я нашла свой дом

Глава пятнадцатая Правила жизни француза

Глава шестнадцатая Достопримечательности в городе ничего

Глава семнадцатая Выборы, выборы, кандидаты

Глава восемнадцатая Почему мы возим врага с собой

Глава девятнадцатая Немного Амстердама в этой книге про Францию

Глава двадцатая Чем турист отличается от меня?

Глава двадцать первая Как я использовала детей в эмиграции

Глава двадцать вторая О пользе жалоб

Глава двадцать третья Черти в тихом омуте

Глава двадцать четвертая Мелкое воровство в стране процветающего абсурда

Глава двадцать пятая Москва: лучший город Земли?

Глава двадцать шестая «Вы что, не видите, что у нас обед?!»

Глава двадцать седьмая Звонок для учителя

Глава двадцать восьмая Дивный новый мир на колесах

Глава двадцать девятая Девушки с веслом

Глава тридцатая 300 попыток завести друзей

Глава тридцать первая Лягушки отдыхают

Глава тридцать вторая Тепленькая пошла

Глава тридцать третья Я вернулся в свой город, знакомый до слез

Глава тридцать четвертая Когда я с тобой, ты — мой единственный дом

Глава тридцать пятая Тридцать пятая жалоба из трехсот

Примечания