Почти все, что знаю о них

ПОЧТИ ВСЕ, ЧТО ЗНАЮ О НИХ

Повесть

Глава I

НЕ В ФОКУСЕ

Вечер остывал на берегу моря. Навязчиво, грубо и сладко пахли крымские фиалки. Стерильно белели в темноте. Теплой пыльной хвоей тянуло от широкой кривой сосны. Тут бы в самый раз развернуться роману. Но роман застопорился даже в небесах. И месяц свирепо выставил острый подбородок — единственная тучка, легкая, как перо розовой чайки, застряла где-то на пути к нему. Кажется, над черной глыбиной горы. Там огни — их было больше звезд — разгорались, мигали, гасли и возникали, ползли и мчались: желтые, белые, красные, голубые, зеленые. Черт бы их побрал, эти всевозможные огни. Так и тянет к ним одинокую, но гордую душу. Тучка спохватилась, но — поздно. Поняла, посерела. Ветер разметал ее, как дымку, и чистые бестрепетные звезды остались на том месте, где была тучка, которая задумалась, прежде чем, прежде чем… прежде чем — что?..

Татьяна Николаевна решительно встала с шезлонга — не встала, вытолкнула себя. Резко открыла дверь в комнату. Не шаря по стене, сразу нашла выключатель. Зажгла свет. Села у зеркала. Крем, пудра, тушь, тени, помада. Как будто не себя. Ожесточенно, четко. Щеткой больно рвала волосы, и они стали послушными, легли мягкой, пышной, блестящей волной. Накинула на плечи красный вязаный платок с длинными кистями. Всунула ноги в сабо, и дробно застучали деревянные подошвы по каменным ступенькам — вниз. А надо было остаться на высоте. Над невидимым, примолкнувшим морем, над откровенными огнями лихой курортной жизни.

Незачем было спешить. Но себя не переупрямишь И сабо уже стучали по ступенькам не так гулко, звук одиноких шагов уже не нарушал сонную тишину невысоких домов на кривых крутых улочках. Он становился частью прибрежного шума, вливался в него, словно ручей в реку.

Там, как могучий морской прибой, грохотала несокрушимая, бесшабашная музыка. Репродукторы стойко держали ее над овальной площадкой, где электрические автомобили, обгоняя друг друга и сшибаясь резиновыми боками, мчали по кругу па́ры, ошалевшие от скорости, разноцветного света и горячих чувств.

Ряды одноруких грабителей-автоматов работали на всю железку: завывали, звенели, взрывали, свистели, стреляли, вспыхивали тревожным светом, озаряли красным, синим, фиолетовым, зеленым напряженные лица, сдвинутые брови, вытаращенные застывшие глаза, прозрачные от ожидания близкой и возможной победы; на рычагах — тяжелые руки с побелевшими костяшками суставов.

Татьяна Николаевна заметила, что взрослые люди играли в детские игры, но не становились как дети, потому что не забывали себя даже в игре. Слишком торопились. Знали свое время. Свой час. Свой миг. И оставляли время очередям на аттракционы, прогулкам вразвалочку вдоль набережной, Валюше из киоска, небрежно, без энтузиазма наполняющей портвейном таврическим чуть ополоснутые граненые стаканы…

— Соколик, пошел далеко ли? — Какой голос: низкий, прохладный, что ли, не спросила — остановила. Велела остановиться.

Все вокруг обернулись на голос.

Ярко накрашенная немолодая женщина, крупная, в кримпленовом платье с удивительным рисунком, на котором среди зеленых широких пальмовых листьев порхали и гнездились не то колибри размерам с орла, не то орлы, раскрашенные, как колибри, — эта женщина стояла с незаметной рядом с ней подругой и круглыми блестящими глазами смотрела на тихого мужичка, застигнутого с бутылкой в руках, ласково завернутой в вечернюю газету. И одним своим взглядом не отпускала его с того места, где остановила, поинтересовалась: «Соколик, пошел далеко ли?»

Какое дело было Татьяне Николаевне до них, до всех людей вокруг — она просто оглянулась на чудно́й голос, а увидела Игоря Петровича. Ведь уже прошла мимо него, не заметила среди толпы у автоматов; он же провел по всем правилам самолет, миновал, прошмыгнул, обошел, облетел все препятствия, и перед самой посадкой какая-то баба странным дурным голосом: «Соколик, пошел далеко ли?» Оглянулся. Увидел Татьяну.

Надо было сразу назад, к автомату. А он заморгал, больно прикусил губу, опустил голову, но тут же снова посмотрел туда, где увидел Таню. Она не ушла. Между головами, плечами, шляпами, ушами медлительных, неторопливых, основательных в своем движении людей они смотрели в глаза друг другу и уже почти все знали — на все три главы вперед, кроме, конечно, того варианта эпилога, который они, возможно, прочтут, если где-нибудь напечатают этот незначительный роман скромного объема и еще более скромного замысла.

— Игорё-о-ок! Что с тобой? — заботливо дернула его за рукав жена. Он спохватился, потянул не те рычаги, самолет врезался в землю, взорвался; красный холодный свет залил лицо Игоря Петровича. Очередник добродушно оттолкнул его, взял управление рычагами в свои руки. Игорь Петрович снова посмотрел туда, где осталась Таня.

В это время музыка над площадкой с автомобилями смолкла — на автомобилях менялись пассажиры, — и в этой нечаянной, на короткий миг, тишине стало слышно, как совсем рядом глубоко, по-человечески вздохнуло большое море.

То самое, которое утром так некстати, как оказалось, забурлило, взбунтовалось, расплескалось на пять-шесть баллов.

— А-а! — воскликнул Игорь Петрович, чтобы можно было подумать, будто бы обрадовался неожиданной встрече. И разозлился на Татьяну, словно она ее нарочно подстроила. — Смотри, — ухватил он под руку жену, прижал к боку, как спасательный круг. — Наша соседка, ну та, с камня…

— Которую ты сегодня вытащил из моря? — безрадостно уточнила жена, глядя мимо Тани.

— Как бы сказать… — замялся Игорь Петрович и без прежнего воодушевления, но громко, адресуясь к Тане, продолжал: — Так поздно?! Одна? Скучаете?

— Нет, — сказала правду Татьяна Николаевна. Она поняла, что надо попрощаться и уйти. Но в это время ее толкнула женщина — та самая, в ярком платье, где среди зеленых пальм порхают орлы, раскрашенные под колибри. Она, блестя глазами, вела сквозь толпу своего соколика, крепко держала его под руку, будто выиграла приз. Мужичок покорно шел, куда ведут, он не знал, что он приз, и тяготился переменой планов на вечер. Смоляной, густой, с крутыми кудрями чуб закрывал лоб до бровей, доверчиво и ласково глядели черные глаза, а в приподнятых уголках губ угадывалась готовность рассмеяться незлой шутке; худощавый, но крепкий, пружинистый — конечно, подарок.

Татьяна Николаевна учтиво пропустила женщину с мужичком под ручкой и крикнула через людские головы:

— До завтра!

— Что вы, что вы, — вдруг ни с того ни с сего вмешалась жена Игоря Петровича. В этой ситуации ей показалось неудобным сказать в ответ просто «до завтра» или «спокойной ночи». Конечно, следовало прекратить это знакомство, но неожиданно для себя она предложила: — Пойдемте с нами пить кофе.

Игорь Петрович смолк.

— Я обижусь, — похолодев, добавила его жена, скорее не видя, но чувствуя, как беспомощно, почти испуганно замерла на месте собравшаяся было уходить Татьяна Николаевна. — Обижусь на вас, если не пойдете с нами пить кофе, — четко, звонким, не своим, незнакомым Татьяне Николаевне голосом подтвердила она приглашение.

Они сидели на полукруглой веранде над морем. А над ними переливались разноцветные лампочки в гирляндах, еще выше усталые бледные звезды мечтали о тишине и покое.

Игорь Петрович и его жена дружески суетились вокруг Татьяны Николаевны, меняли ей стул — брали от соседнего столика, потому что у ее стула была сломана спинка, а с моря дует ветер, какой-никакой, а все-таки ветер; подошла очередь за кофе, Игорь Петрович оставил женщин за столом и кричал от стойки усталым от напряженного веселья голосом:

— Коньяк брать всем?

— Я не буду, — кричала в ответ его жена. — Бери себе и Татьяне Николаевне!

— Что вы, мне не надо, спасибо, — слабо сопротивлялась Татьяна, но Игорь Петрович уже ставил на стол две полные рюмки, за его спиной шипела струями пара кофеварка. Он возвращался к стойке:

— Сколько пирожных?

— Мне ни в коем случае! — восклицала его жена. — И тебе тоже! Мы худеем… Татьяне Николаевне — обязательно. Ей можно. Ей все можно! — вдруг со слезами в голосе воскликнула она. И Татьяна Николаевна похолодевшими пальцами обхватила и сжала рюмку с коньяком. «Господи, за что такое наказание? Как встать, уйти, провалиться в преисподнюю, исчезнуть с лица земли?..»

— Так сколько пирожных считать? — услышала она голос буфетчицы.

— Одно… — пожал плечами Игорь Петрович.

— Пирожное на троих, — машинально уточнила буфетчица, перебирая костяшки счетов. — Пирожное — на троих? — весело удивилась она.

Игорь Петрович громко и наконец-то искренне рассмеялся.

— Пирожное — на троих! — лихо подтвердил он. Все в очереди развеселились. Шутку стали повторять, передавать, как хорошую новость. На их столик смотрели с интересом, несколько игриво.

А Тане так захотелось увидеть светлое море. Знакомую серебристую полоску на горизонте. Поплыть, уплыть, заплыть, сюда не возвращаться. «Что за жизнь? — думала она, стараясь благодарно улыбаться и внимательно слушать, не слыша, что говорят Игорь Петрович и его жена. — Разве я перед ними так уж виновата? Тогда почему мне так трудно сейчас? И так стыдно?»

Как же угораздило ее усложнить бесценные дни отпуска? Так просто, тихо, неторопливо они начались. Кажется, чуть ли не вчера, нет, каких-то несколько дней назад она услышала:

— Давай убежим! — сказал мальчик.

— Давай. А куда? — согласилась девочка.

— В горы.

— Не хочу. Там жарко и змеи.

— Тогда в море.

— Я не умею плавать.

— За нами придет корабль! С белыми парусами, с черным пиратским флагом. Хочешь, мы назначим тебя королевой пиратов?

— Королевой — хочу.

— Ну, бежим?

— А если догонят?

— У меня спички. Надо сжечь за собой мосты. Погоня отстанет.

— А мы скоро вернемся?

— Зачем? — и запрыгал к морю — с камня на камень, не оглядываясь.

— Подожди! Я с тобой, — она расправила оборочки на красном в белую точку купальнике, тронула два пластмассовых цветочка на резинке, стягивающей хвостик рыжих волос.

Он стоял босиком на горячем с острыми краями камне и ждал.

Татьяна Николаевна машинально перебирает в руках купальную шапочку. Пора бы в море. Смешные эти ребята, младшего школьного возраста. Интересно: папа мальчика разгадывает кроссворд в «Огоньке». Мама девочки лежит на поролоне, раскинув руки, и на глазах у нее — по плоскому серому камешку. И не знают, что их дети беглецы.

Ребята допрыгали по камням к тощему ручью с пресной водой и перешагнули его. Не ручей — одна струйка сочилась и не пересыхала на самом жарком солнце. Мальчик уже тащит откуда-то сухую ветку. «Мост», — догадывается Татьяна Николаевна. Ветка вспыхнула и с треском сгорела. Никто на пляже головы не повернул в ту сторону, где горела ветка. А девчонка скакала на месте — от восторга или от нетерпения. А мальчишка, весь в напряжении, смотрел в огонь и видел: мчатся красные кони погони, безумные всадники хлещут бока им и спины, но впереди горит, догорает — сгорел! — мост. Зашипели в воде угли, сделались черными и поплыли в море.

— Ура! — закричал мальчик, и девочка закричала «ура».

Они запрыгали по камням к морю и стали ждать на берегу корабль с белыми парусами, с черным пиратским флагом.

Резкий, отчаянный крик «а-а-ай!». И беспокойные, частые всплески воды… Татьяна Николаевна приподнялась на локтях, взглянула вниз.

Вдоль прибоя мчалась девушка в ярком полосатом купальнике, с длинными волосами, она рвалась вперед, как будто отчетливо видела финишную ленту и знала все, что ждет ее после победы. Вода не сопротивлялась ее босым ногам, и лишь белая пена закипала там, где они касались воды.

— А-а-ай! — она упала в волну, и темные волосы, как водоросли, поплыли, закачались над камнями.

Тихо стало на пляже. Только чей-то транзисторный приемник бодро проиграл позывные «Маяка», и они слились с вкрадчивым шипеньем волны, отвалившей назад, в море.

Ничего страшного не произошло.

Девушка рассмеялась и начала бить ногами и руками по воде. По берегу к ней бежали подруги, а со стороны моря, как светло-коричневый дельфин, то скрываясь в воде, то показываясь на поверхности, торопился к девчонке загорелый молодой человек в темно-синей спортивной шапочке.

Мальчик и девочка сначала перепугались, отошли от моря подальше и присели на камни. Но потом вернулись к воде и опять начали ждать свой корабль.

И Татьяна Николаевна беззаботно возвращается в прежнее свое состояние. Она снова чувствует, как тепло солнца проходит сквозь нее, словно она лист на дереве или тонкое крыло чайки, которая сейчас планирует над водой. И удивляется себе: так легко ей теперь вообразить себя листом, крылом чайки. Волны чуть раскачивают большой камень, на котором лежит Татьяна Николаевна. Брызги изредка долетают до нее, но уже теплыми, освежающими. И оттого, что камень равномерно вздрагивает от приближения волн, где-то рядом диковато хохочет девчонка, припекает солнце, чайка резко вскрикивает, улетая, теплые капли быстро высыхают на теле, Татьяна Николаевна вспоминает про Европу, дочь царя Агенора.

Пожалуй, сначала Европа тоже смирно сидела с подругами, притихшая под их негромкие разговоры. Но вдруг сорвалась с места. Она побежала вдоль берега, и светлая пена прибоя шумно заплескалась под ее босыми ногами. Длинные ноги Европы встречали сопротивление воды, поэтому Европа бежала не очень быстро, преодолевая это сопротивление, и высоко вскидывала смуглые колени. Она скоро устала, закричала, но без слов, просто от неизвестной радости, «а-а-ай», — и упала в воду, как будто оступилась.

Европа часто и глубоко дышала, машинально сжимала пальцы. В руках оставался прохладный песок. Он медленно вытекал между пальцами, мелкие ракушки царапали ладони. Европе хотелось разглядеть эти ракушки, но она, прищурившись, следила из-под локтя, как бегут к ней перепуганные подруги.

И вот они уже склоняются над Европой, шумно дышат и настороженно смолкают, не решаясь дотронуться до нее.

Тогда Европа стремительно переворачивается на спину и начинает бить по воде руками и ногами — брызги так и полетели во все стороны. Холодные и неожиданные, они настигли девушек, и тогда все девушки попадали в воду и тоже закричали счастливо и без слов «а-а-ай» и стали колотить руками и ногами по воде.

Скорее всего, если бы Европа тихо-мирно сидела с подругами на финикийском берегу, престарелый Зевс не собрался бы к ней. Но тут — хохочут девушки, в брызгах над ними дрожит радуга, загорелые крепкие ноги бьют по волнам, как по барабану, а море и радо стараться — подкатывает им волны одну за другой. Не беспокойные — мирные, легкие волны.

И Зевс на своем острове Крите заволновался. Без канители собрался, приняв в спешке совсем непривлекательный для девушки образ быка, и поспешил забрать себе в жены озорную дочь царя Агенора.

Они уже в открытом море. Европа дрожит, хотя спина быка горячая и солнце припекает, а теплые волны достают до нее только брызгами. Европу трясет от страха, потому что бык уже сообщил ей, что он Зевс, и теперь ей непонятно, что с ней будет дальше. Европа осторожно опускает ноги в воду, но руками крепко держится за рога. И совсем бездумно следит, как от ее ног тянутся за ними два пенных бурунчика, журчат, словно пересуды о ней, две дорожки, а если поглядеть назад, что от них остается, — ничего, все гладко, ушли в море.

«Что за жизнь? — молча удивляется Европа, согреваясь. — Для чего божеству не объявиться честно — божеством, а нужно принимать чужой, безобразный образ? Для чего притворяться?..»

«Ну почему всесильный Зевс предпочитал не быть самим собой, являясь людям? Может, он хотел чему-то научить их, что-то открыть им в них самих и от этого предостеречь? — подумала Татьяна Николаевна. — Любопытно…»

Она лениво поднялась и посмотрела вниз, на море. Натянула белую купальную шапочку с выпуклыми рыбками и усмехнулась, не представляя точно — то ли своим неожиданным мыслям, то ли предчувствиям, которые неизвестно с какой стороны подступали к ней.

Все это было для нее еще не ясно, но назойливо витало где-то около, а Татьяна Николаевна не любила неопределенного состояния в себе.

Она решительно взмахнула руками, оттолкнулась от камня и всего на долю секунды помедлила: неопределенные мысли задержали ее на месте, и она не вошла в воду, как всегда ровно, почти без брызг, а упала, больно ударившись грудью и животом, задохнулась на мгновение от этой боли, забыв обо всем на свете.

Татьяна Николаевна проплыла по инерции несколько метров под водой и спокойно вынырнула на поверхности. Волны́ совсем не было. Она плыла брассом, равномерно выталкивая из-под себя упругую воду сильными рывками рук и ног. Ровная солнечная дорожка разбивалась под ее руками на ослепительные осколки, которые покачивались на воде по обе стороны от Татьяны Николаевны. Ей нравился этот прямой путь.

Она уже забыла боль после удара о воду. Забыла те нелепые, но чем-то задевшие ее мысли, на которые неожиданно натолкнул ее вспомнившийся как-то вдруг миф о похищении Европы. И теперь состояние у нее было самое определенное: в море она чувствовала себя уверенно и самостоятельно.

Прошло больше половины отпуска. И, как всегда бывает к концу его, ей казалось, что совсем недавно она, задыхаясь от горячей пыли, в первый раз спускалась по крутой каменистой тропке к дикому пляжу. Ветки ежевики впивались колючками в подол сарафана, как будто чьи-то корявые руки из кустов задерживали и не пускали вниз. Она неловко перешагивала с одного камня на другой. Камни тоже сопротивлялись ей, неустойчиво покачивались под ногами, и тогда Татьяна Николаевна соскакивала с них на гальку. И утопала в расползающейся под ногами, накаленной солнцем гальке, напряженно щурилась, задевала чьи-то отставленные в сторону сандалии, нелепо извинялась. Татьяне Николаевне казалось, что всем на пляже слышно, как громко, с хрустом шагает она, и на нее обращают внимание, потому что она — новенькая, по-московски болезненно бледная и одна.

На пляже негде было приткнуться: везде лежали, сидели и стояли ко всему безразличные, разморенные жарой люди. Татьяна Николаевна заметила большой камень и присела под ним передохнуть. Прижалась спиной к его мокрой шершавой поверхности, чувствуя, как жестоко царапает спину, но уже блаженствуя в его тени.

Все вокруг от зноя было нечетким, расплывчатым и чуть дрожало. Но здесь Татьяна Николаевна вдруг заметила в выступе, в черной щели камня сверкающие крабьи глаза — две живые подвижные точки. И клешни он положил перед собой — усталые, рабочие клешни.

Еще к камню прилепились темные, плотно закрытые мидии с сухими пучками травы, приросли белые гребешки ракушек. Татьяна Николаевна знала, что все они живые и только ждут вечера, прилива, чтобы задышать, раскрыться, поплавать в море. Вот и ей пора в море. Но сначала Татьяна Николаевна забралась на большой камень.

Камень этот во время одного местного катаклизма откололся от прибрежной скалы и остался самостоятельным между пляжем и морем. В море он вошел лишь одной своей третью. Остальная часть большого камня заняла прочное положение на берегу и теперь, за неимением свободного места на пляже, образовала естественное пристанище для Татьяны Николаевны, возвысила молодую женщину метра на два над уровнем моря и тем самым изменила ее точку зрения на окружающий мир.

На верху камня оказалось углубление, как бы естественное ложе для человека небольшого роста. В изголовье нашелся даже сработанный природой «трон». На ложе была заботливо высыпана мелкая отборная галька, лежать на ней — одно удовольствие. Кто-то уже до Татьяны Николаевны обжил и это место.

Отсюда они видела много неба — светло-серого, в горячей дымке. Далеко на горизонте оно смыкалось с серебристой полоской моря. Полоска дрожала, но не менялась, даже когда по ней тащился черный силуэт баркаса или катера, а иногда корабля.

Если повернуться на правый бок, то в острых неровных краях камня, прямо против глаз, обнаруживалась щель — сквозь нее был виден пляж, полностью укомплектованный праздными людьми.

Но смотреть на них почему-то было скучно, а когда Татьяна Николаевна глядела в небо или на море, ей было хорошо. Она вспоминала про Европу и Зевса, потому что волны ударяли в камень и раскачивали его, как будто вот-вот он вместе с Татьяной Николаевной наверху, как Зевс, уплывет в море.

С камня хорошо было прыгать прямо в море. Но сначала Татьяна Николаевна расправляла на гальке махровую простыню с нарисованными коричневыми щенками по краям. Татьяна Николаевна лежала под солнцем и грелась до того замечательного состояния, когда тепло проникает насквозь даже через простыню — до влажной по утрам гальки и уже начинает расслаблять, потому что внутри камня навстречу теплу возникает однообразная, спокойная мелодия.

Тогда мир теряет четкие границы. И гомон людей, который весь день стоит над пляжем как густое тяжелое облако, всплески волн, стук гальки — все медленно пропадает, теряется, остается где-то недалеко, настороже, чтобы тут же вернуться. И только эта однотонная мелодия, одинокая и бесстрастная, как песня казаха в степи, укачивает Татьяну Николаевну, раскачивает камень, подкатывает к нему волны и держит солнце над морем.

И когда это неопределенное состояние становится как будто обязательным и навсегда желанным, Татьяна Николаевна резко поднимается, натягивает белую резиновую шапочку с выпуклыми рыбками и ныряет в море.

Только в море она снова слышит людей. Наплававшись, выходит из воды, тяжело переступает, трудясь, вынимает ноги из оползающих, как будто живых камней; плечи ее становятся сухими, пока выходит она из воды. Ей уже привычно возвращаться в этот незатейливый шум. В механическое разноголосье транзисторов, в смех детей, в удары мяча, в стук домино, в непрерывное шарканье ног по камням.

Письма от мужа были частые и заботливые. Татьяна Николаевна впервые за девять лет супружеской жизни поехала в отпуск одна, без Генки. Ей было тридцать два года. Жили они с Генкой вдвоем, без детей, тещ и свекровей, поэтому быстро и разумно приспособились друг к другу и взаимно прониклись обыкновенной мыслью: если не мешать другому делать, что ему хочется, тебе же от этого лучше. Желания их не всегда совпадали, но никто из супругов в таких случаях не страдал.

Татьяна Николаевна выглядела милой, подчеркнуто женственной, может быть, даже слишком женственной для того, чтобы преподавать в школе. Представительницам старшего поколения учителей это было не по душе. Татьяна Николаевна почувствовала предвзятое неодобрительное отношение к себе с первых же педсоветов. Но в школе, как и дома, она не собиралась менять свои привычки. Раз в месяц Татьяна Николаевна высиживала очередь в парикмахерской к своему мастеру, поэтому всегда приходила на уроки с модной стрижкой, уложенной феном. Она носила красивые однотонные платья и костюмы, которые ей очень шли. А французские туфли на прямом высоком каблуке Татьяна Николаевна перед уходом домой запирала в ящике своего стола в учительской.

Когда она чувствовала, что выглядит так, как ей хотелось, она вела свои уроки истории ровно, иногда даже увлекалась, рассказывая о каком-нибудь великом событии.

Но все-таки время жизни исчислялось и проходило от отпуска до отпуска. И летом они с Генкой брали путевки или ехали дикарями в Крым, на Кавказ — к солнышку, к морю. Юг не приедался им даже в конце отпуска. Они покупали виноград, пили перед ужином сухое вино, ходили в кино и на танцы.

А в этом году все сорвалось. Генка заканчивал аспирантуру, и ему случайно подвернулась экспедиция, необходимая для диссертации. Генка успел позаботиться о жене — раздобыл рекомендательное письмо к хозяйке комнаты, в которой теперь жила Татьяна Николаевна, горячо расцеловал свою Татьяну и пообещал регулярно писать.

Впервые Татьяна Николаевна почувствовала себя одной. Не одинокой, а одной. Потому что, при всем своем современном внешнем виде и разумности поведения, Татьяна Николаевна оказалась человеком застенчивым до мнительности, а это очень мешало ей поддерживать знакомства, которые так стремительно и естественно возникают у моря, под сенью цветущих магнолий и прочей экзотики. Вообще говоря, они с Генкой столько насмотрелись со стороны на всякие курортные романы, что становиться самой героиней такого романа было для Татьяны Николаевны немыслимо.

Утром она просыпалась с легким сердцем; красной тесемкой стягивала на затылке выгоревшие волосы, кое-как завтракала и торопилась к морю.

Татьяна Николаевна не вникала, чему смеются, из-за чего шумят внизу. Ей вдруг стало казаться, что за год она так наговорилась, как будто отравилась словами, и теперь Татьяне Николаевне стали приятны эти ленивые, шумные, молчаливые для нее дни.

Впервые в ее сознательной жизни у нее появилось ничем не ограниченное время для себя. Это меняет жизнь. Сначала где-то внутри ломается часовой механизм с суточным заводом. Тик-так, тик-так — Татьяна Николаевна не просыпается по звонку будильника. Тик-так, тик-так — она не втискивается в автобус. Тик-так, тик-так — завуч в очках, с оптической улыбкой не попадается ей навстречу. Тик… не так… — ходики остановились.

И только время идет.

Наступила тишина — с ней пришли рассуждения. Они витали над Татьяной Николаевной и опускались к ней. Часто неясные, как предчувствия, но иногда четкие и понятные, как в конце жизни. Они больше отпугивали, чем приносили удовольствие, но становились нужны. И Татьяна Николаевна все с большей легкостью поддавалась им, не сопротивлялась, не ломала их строй: с ними она чувствовала себя просто и естественно, как в детстве.

«Господи, что за жизнь!» — радовалась Татьяна Николаевна. Временами на нее находил буйный восторг — так легко и чисто было ей. Как будто собрали ее по кусочкам, и вот она снова целиком — ей все видно, все слышно, и дышится и спится по ее.

«Неужели мне так плохо с Генкой?» — удивлялась Татьяна Николаевна. И пугалась: «Нет-нет, Генка — хороший, добрый, заботливый. Просто я устала. Надо оставлять себе время подумать, и все будет хорошо. Подумать, чтобы убедиться, что все хорошо, все идет как надо…» Татьяна Николаевна почти успокаивалась, потому что оставался всего один вопрос: «Кому надо?» На него у Татьяны Николаевны было много точных ответов: «Генке, школе, людям. Самой себе». Она любила точные ответы, и когда училась в школе, была отличницей по математике. Даже историей стала заниматься потому, что решила: о прошлом людям все определенно известно.

Это она только здесь, на большом камне, подумала, что сами люди делают из истории и науку, и сказку, и балаган. А точные даты здесь ни при чем.

Однажды под большим камнем Татьяны Николаевны задержалось семейство.

— Игорь, — произнесла женщина. — Собери вокруг острые камни и отнеси в сторону. Тут есть тенек для Бориски.

Татьяна Николаевна не стала поворачиваться к щели, чтобы взглянуть на тех, кто пришел. Ее только-только начинало прогревать, и она готовилась услышать знакомую мелодию изнутри камня.

Но голос женщины как-то невежественно прервал все традиционные приготовления Татьяны Николаевны. Поразительный голос — говорила женщина самые обыкновенные слова, а таким тоном, будто она затевает ссору в накаленной страстями кухонной атмосфере коммунальной квартиры. С таким голосом сразу представилась Татьяне Николаевне длинная плоская дылда с неопрятными шестимесячными кудряшками над узким лбом и в пестром замусоленном халате с вырванными внизу пуговицами.

— Да-да, — поспешно ответил этой женщине мужчина. И это «да-да», заметила Татьяна Николаевна, было сказано чуть быстрее, чем нужно, чтобы выразить свое согласие искренне.

Потом мальчишка безнадежно заканючил «ма-а-ам, я хочу купаться, а-а». И Татьяна Николаевна поняла, что ему целое утро внушали — сегодня купаться его не пустят. Так оно и есть. Опять голос мамаши:

— Бориска, маленький мой, сегодня ты только пообветреешь, а папуля намочит в море полотенце и оботрет тебя. Ведь мы об этом договорились, правда, папа?

— Да-да, — очень быстро согласился папа.

— Надо привыкать к югу постепенно, — раздраженно заметила мама, как будто ей сейчас же начнут возражать.

Разговор неожиданных соседей так назойливо лез в уши, что Татьяна Николаевна, не взглянув на них и не прогревшись, поднялась на ноги, увидела знакомую серебристую полоску моря на горизонте и прыгнула в воду.

Может быть, когда она коснулась воды, ей только послышалось, как вскрикнула женщина, — или это пустую бутылку кто-то нечаянно уронил на камни?..

Татьяна Николаевна плавала долго, дольше, чем всегда. Над морем кружили чайки, их почему-то было больше, чем всегда, и они резко, протяжно кричали, пронзительно, как мартовские коты. «Какая-то чертовщина», — подумала про них Татьяна Николаевна. Но вместе с котами возникли образы кухни в старой коммунальной квартире, растрепанной склочницы с плохо покрашенными волосами, тихого человечка, рано облысевшего, круглопузенького, в застиранной майке, с затравленным взором и кроткими, поспешными «да-да», в ответ супруге.

Слава богу, когда Татьяна Николаевна вышла на берег, этой семейки уже не было. Даже камни возвратили на прежние места — наверно, чтобы никто не позарился на отвоеванный ими кусочек пляжа.

Под ногами Татьяны Николаевны лежала обобранная, высыхающая ветка винограда со сморщенной недозрелой ягодой. На ягоде сидела оса и, казалось, тоже морщилась — такая кислая была ягода. А может быть, ей не понравились и те, которые съели сладкий виноград, а ей оставили кислятину. Конечно, ей не понравились эти люди. И Татьяне Николаевне тоже. Поэтому она не раздавила осу, а только прогнала ее искать ягоды послаще, что оса тут же и выполнила. Но сначала покружилась над головой Татьяны Николаевны с негромкой мирной песней для нее.

Татьяна Николаевна улыбнулась. Добродушно подумала, что занятия самоанализом сделали ее нетерпимой к людям, кажется даже занудой, и после такого заключения она с легким сердцем пошла обедать.

— Игорек, слышишь, Игорь Петрович, что я тебе говорю? Возьми виноград и, пожалуйста, дойди до ручейка, мимо которого мы прошли. — Под большим камнем Татьяны Николаевны энергично хозяйничал уже знакомый скрипучий голос, и Татьяна Николаевна с неудовольствием поймала себя на том, что прислушивается к нему. «Ну вот, — подумала она, подсмеиваясь над собой, — и меня не миновала пляжная болезнь совать нос в чужие дела…»

— Конечно, конечно, — поспешил согласиться затурканный облысевший коротышка-толстячок. Татьяна Николаевна до сих пор не видела своих новых соседей, но так хорошо слышала их, что по голосам уже представляла себе и мамашу, и папашу, и сынишку — школьника лет десяти.

Сначала Татьяна Николаевна не пыталась себе объяснить, что заставляет ее тревожно вслушиваться в их разговоры. В пляжных соседях недостатка у нее не было: ее приглашали играть в преферанс, в домино, в волейбол, в бадминтон и даже в шахматы, но она всегда вежливо отказывалась.

Но тут ее насторожил голос Игоря Петровича, его интонация, скорее всего. Говорил, вернее отвечал, он негромко, может быть даже вкрадчиво, но в его голосе все время по-комариному тоненько зудела фальшивая нота. Это как у человека, когда он пришепетывает. Как зуб со свистом. И было похоже, что ему непривычна интонация с такой нотой, но он держится ее ради каких-то только ему понятных соображений.

Игорь Петрович шумно зашаркал по гальке к ручью.

И еще он соглашается всегда два раза, в два раза больше, чем нужно, чтобы ему поверили, — добавила к своим наблюдениям Татьяна Николаевна. И соглашения эти, и суета вокруг семьи ему чужды, непривычны, противны его натуре, но зачем-то обязательны… Татьяна Николаевна совсем уже забросила свои неторопливые размышления о жизни вообще, но не потому, что действие внизу было интереснее их. Ей почудилось, что в тени ее большого камня оживает продолжение ее соображений насчет собственной жизни, хотя она еще не нашла, в чем именно состояло это сходство.

Игорь Петрович вернулся с вымытым виноградом и заслужил похвалу — как будто ногтем по стеклу провели.

Татьяна Николаевна любила мыть виноград в море. И алычу тоже. Кожица у ягодин становилась солоноватая, но от этого мякоть казалась слаще. Всех, кто не понимал, как вкусно мыть виноград прямо в море, Татьяна Николаевна определенно не любила, как и тех, кто не умел или боялся плавать.

Утром она их не узнала.

То есть она вообще их увидела впервые, но уже так привыкла к тем, которых слышала, что появление этих троих у камня было просто немыслимым.

Тот, кого женщина называла Игорем Петровичем, был высоким, крепким, уже загорелым. Густые, почти седые волосы цвета соли с перцем, крупный нос и немножко припухлые, хотя и резко очерченные, губы, несмотря на четкие морщины на лице, делали его добродушным и нестарым, а светлые, совсем синие рядом с морем глаза были и вовсе молодыми, как и сильные руки и ноги человека, который стоял и почему-то улыбался Татьяне Николаевне.

Теперь она разглядела и женщину за его спиной, у камня. Красивую невысокую женщину лет сорока, немного располневшую, но складную. Такое удивительное лицо, как у нее, рисовали художники в начале века в журналах и на открытках — просто ангельской чистоты лицо с лучистыми ясными глазами, в рамке пушистых, вьющихся русых волос.

Татьяна Николаевна не знала, сколько она простояла в удивлении перед этими людьми, замечая по-женски все сразу: и как они выглядят, и импортный шерстяной купальник женщины, верхняя часть которого была красной и на ней выткан изящный синий цветок, а нижняя — синей с тем же цветком, но красного цвета, и золоченый поясок Борискиных зеленых плавок с якорьком на кармашке… Она не сообразила сразу, что нелепо стоять перед этими незнакомыми людьми, все глубже утопая в горячей гальке, которая медленно расплывается под ногами, как трясина.

Пройдет много дней после этих минут, и случатся такие ночи, когда почему-то не идет сон, а может быть, его отгоняют сами собой возникшие воспоминания об этом жарком утре. И снова взбудоражится все в Татьяне Николаевне. Припомнит она свою растерянность и представит, насколько глупо выглядела, когда остановилась перед этими людьми. И в состоянии великого стыда за себя Татьяна Николаевна почувствует, как сердце начинает колотиться не в такт и становятся горячими, багровеют уши, щеки, шея, даже плечи.

— Игорек, по-моему, это та девушка, которая так пугает меня, когда прыгает с камня, — спокойно сказала женщина. — Вы, может, будете предупреждать нас теперь? — с улыбкой попросила она Татьяну Николаевну. — Мы здесь будем теперь каждый день! — почему-то вызывающе добавила она и легко, как по ровному паркету, пошла по гальке к морю. Такая ровная, сдержанная и укрощающая все вокруг своей спокойной неземной и недоступной пониманию красотой. Даже море приглушило шорох прибоя, когда она подошла к воде.

Татьяна Николаевна сообразила, что нужно как можно скорее забраться на большой камень. Она неловко заспешила, задела чьи-то сандалии — наверно, этого Игоря Петровича — и, как в первый день на пляже, извинилась перед ними. К ней подступило то печально-знакомое ощущение, будто она пришла на пляж по-московски болезненно-бледная, напряженно щурится, оступается на острых камнях, неумело тащится по уплывающей из-под ног гальке и все вокруг покачивается, все неясно, нетвердо, нечетко, «не в фокусе» — она одна.

Татьяне Николаевне стало жалко себя в этом придуманном для себя нездоровом и одиноком виде. Кисло зачесалось в носу. И, вконец разобиженная, она закинула пляжную сумку на камень. Потом приподнялась на носки, зацепила руками знакомые углубления вверху, чтобы подтянуться, взобраться, и оглянулась.

Сзади, совсем близко к ней, стоял этот Игорь Петрович и не смеялся над Татьяной Николаевной — глаза его были серьезные, может быть даже сочувствующие. Он протянул к ней руки, крупные, сильные:

— Можно вам помочь?

И Татьяна Николаевна не узнала его голоса. Как не узнала голоса его жены. Они говорили с ней другими, своими голосами.

Она независимо тряхнула выгоревшими волосами, стянутыми красной тесемкой, и совсем неожиданно для себя робко сказала:

— Пожалуйста.

И даже не взглянула на него.

Но странно волновало и долго сохранялось ощущение рук этого человека, бережное их прикосновение, как будто они давно знали, как лучше приподнять ее над пляжем, подсадить на камень. Это было ужасное для Татьяны Николаевны открытие, — она никогда раньше не чувствовала таких родных и понятных рук, как эти.

И она решила, что лучше для нее слушать, как отвечает этот человек голосу своей жены, различать комариный присвист в его ответах, этот непонятно ради каких высоких принципов возведенный на семейное счастье обман, и с удовлетворением для себя отмечать, что они с Генкой живут по-другому…

Вот только Генка так поспешно и неожиданно собрался в экспедицию — разве не мог знать о ней заранее? Нет, нет, Татьяна Николаевна уверена, что он ничего не знал об экспедиции заранее. Конечно, не знал. И письма присылает регулярно.

Татьяна Николаевна стала припоминать его письма, но — странное дело — теперь они читались ей голосом того человека под большим камнем, который поспешно отвечал своей жене «да-да», «конечно, конечно», и поэтому даже такие слова, как «дорогая», «целую», «спасибо», стали повторяться дважды.

Да и в самом деле, Генка так и писал: «Скоро, скоро мы увидимся» и «все, все будет в порядке…»

Ночью Татьяна Николаевна спала беспокойно, часто просыпалась, как будто что-то недоделано или недодумано накануне, а вспомнить не могла и устало засыпала от этих бессмысленных, запутанных размышлений. Наутро встала рано, раньше, чем всегда.

И какая-то неведомая ей до сих пор сила потянула ее на этот раз к морю.

Татьяна Николаевна так торопилась, что пришла задолго до своих новых соседей. Она уселась на их место в тени своего большого камня, слегка пригорюнилась, признаваясь себе, что ходить вокруг этого места и ждать, пока придет непонятный человек с добрыми руками и, может быть, опять захочет подсадить ее, бессмысленно и глупо.

И она почти в одно мгновение забралась на свой камень, еще по-утреннему прохладный, мокрый от невысохших брызг. Татьяна Николаевна расправила на гальке махровую простыню с нарисованными коричневыми щенками по краям, щелкнула одного, самого неуклюжего, по черному носу, ткнулась лбом в сложенные крест-накрест руки и притихла.

Море, как всегда, равномерно раскачивало камень. Теперь нужно сосредоточиться, и возникнет, словно изнутри его, спокойная мелодия, однотонная, как песня казаха в степи.

Но мелодия не начиналась, потому что надо было думать о ней и ждать ее, а не прислушиваться к шагам, которые приближались.

Он хорошо плавал и быстро догонял Татьяну Николаевну. Но тут с берега раздавалось: «Игорь Петрович! Игоре-о-о-ок!» — неожиданно, как будто разбивали стекло в окне. И Игорь Петрович поспешно поворачивал назад, но, прежде чем плыть к берегу, задерживался, поднимал руку над головой и приветственно два раза взмахивал ею, как будто через расстояние говорил свои «да-да».

Как-то утром море беспорядочно расшумелось, как уставшая хозяйка у корыта: еще недостиран целый ворох белья, и она хватает подряд то пододеяльник, то рубашку, то наволочку, трет о рифленую доску, и плещутся в корыте темные пенные волны. А белья как будто не убывает.

Торопливые и сильные всплески моря невольно вернули мысли Татьяны Николаевны к дому. Она еще как следует не проснулась, но из-за шума на море ей чудилось, что она уже в Москве, у нее большая стирка и нужно торопиться: вот-вот придет Генка, и пора готовить ужин. Но стирке конца-краю нет.

Она тихо потянулась под одеялом, еще не решаясь подумать, что все на самом деле не так, но уже подумала об этом и открыла глаза.

Море тревожно шумело, и надо было пойти посмотреть, как оно шумит.

Татьяна Николаевна по привычке натянула купальник, застегнула ситцевый халат, прихватила махровую простыню и купальную шапочку.

Пляж пустовал. Только в некоторых местах стояли не по-пляжному одетые, осторожные люди и смотрели на море.

А Татьяне Николаевне вдруг стало радостно как никогда. Она и не думала искать в себе, откуда взялась эта радость, но глядела на прибой, улыбалась и раскачивала рукой, в которой как флаг билась на ветру махровая простыня с коричневыми щенками по краям.

Море трудолюбиво ворочало камнями дикого пляжа, как будто что-то потеряло, а теперь ищет среди них и шипя отползает назад, чтобы накопить силы.

И только большой камень Татьяны Николаевны стоял как был. Его выступ, который лежал в море, даже защищал часть берега, потому что волны разбивались об этот выступ. Здесь получилась бухта, в которой красивая жена Игоря Петровича в тихие дни полоскалась по пояс в воде, дальше она не заходила, потому что не умела плавать. Здесь она приседала, изящно разводила руками, напевала и отсюда кричала ему: «Игорь Петрович! Игоре-о-о-ок! Я тут, а ты где-е?» — когда он уплывал за Татьяной Николаевной от берега.

Он поворачивал моментально. Обдавал Татьяну Николаевну крупными брызгами, целую волну поднимал, но плыл к берегу не сразу. Сначала поднимал руку над головой и два раза взмахивал ей: «Да-да, конечно, все-все в порядке…»

Было это не от сердца. Татьяна Николаевна как-то подумала, что и эта красивая женщина совсем не верит в искренность ее Игоря Петровича, и, может быть, от этого у нее такой склочный, кухонный голос.

В последнее время Татьяна Николаевна начала перебирать детали жизни — своей, Генкиной, их общих знакомых.

Ей припомнился день рождения Генки — два или три года назад. Были все свои — старые приятели с семьями. И Нэлка пришла, хотя недавно у нее умер муж. Она надела черное платье с большим вырезом и дольше всех смеялась за столом, чтобы никто в этот вечер не вспомнил про ее несчастье. Нэлка очень не хотела испортить кому-нибудь настроение своим ранним горем. Она всегда приходила сюда с мужем, и все его любили. Вот Нэлка и смеялась теперь громче всех.

Было поздно, когда Татьяна понесла на кухню тарелки и увидела, что в ванной горит свет. Поставила тарелки на стол и вернулась к ванной погасить лампочку. Дверь была приоткрыта. На краешке ванны сидела Нэлка и курила. Ее выпуклые серые глаза беспокойно смотрели на Виталика, но чаще мимо него, как будто за его спиной кто-то стоял.

В студенческие годы Виталик был однокурсником Нэлки и Татьяны. В тот вечер он пришел без жены — Люся осталась дома с маленьким. Виталик всегда выглядел хорошеньким, худощавым, прилизанным, аккуратненьким мальчиком. И хотя теперь ему уже сорок, он таким и остался, только обязательно подбритые и подстриженные височки стали седыми и круглые румяные щечки несколько потеряли юношескую упругость. Но карие глаза были все такими же выразительными и внимательными, как у отличника.

За столом Татьяна сидела напротив Виталика. Сзади нее стоял книжный шкаф, и Татьяна, вообще-то занятая хозяйственными наблюдениями, все-таки заметила некоторое неожиданное кокетство у Виталика. Он, сохраняя застенчивую улыбку на тонких капризных губах, посматривал на свое отражение в стеклянных дверцах книжного шкафа и то поправлял галстук, то приглаживал прямые волосы, то трогал пуговку на рубашке. Без Люси Виталик держался свободней, шутил, много пил, пытался организовать танцы.

Татьяна замечала все это мимоходом, по пути от кухни к столу. Сначала она посмеивалась про себя над Виталиком, но потом ей стало грустно: так заметно постарел Виталик — он и на курсе-то был самым старшим, лет на восемь старше тех, кто пришел учиться прямо после школы.

Теперь они сидели с Нэлкой в ванной, и в его руках дымила сигарета, наполовину сгоревшая в пепел.

— Нэл-л-л-а! — Виталик красиво и значительно выговаривал это имя. — Я! Я женюсь на тебе! — Его голос дрожал.

Татьяна Николаевна не сразу сообразила, что происходит. И ее ошарашил чистый, искренний тон, когда Виталик говорил с Нэлкой. Он почти упал на Нэлку, прижав ее к кафельной стене, а Нэлка, чтобы он не вспомнил о ее горе и не стал ее жалеть, все смеялась и не отталкивала его, а только беспокойно смотрела куда-то в сторону, через плечо Виталика, словно искала глазами мужа. Виталик целовал ее руки, а она уговаривала его:

— А Люся, Люся, Люся, Люся — с маленьким?..

Нужно было несколько раз повторить «Люся», чтобы Виталик вдруг выпрямился и совершенно трезво сказал:

— Нэлка, Нэлка, ты-то ведь знаешь — я терпеть не могу Люсю, я ее ненавижу. И себя ненавижу за то, что живу с ней, плюю в себя, понимаешь, за это… Я мерзавец, Нэла. Но мы уйдем отсюда вместе, а? Сейчас? Как тогда, на целине, а?

Он вышел в коридор прямо на Татьяну Николаевну, обнял ее за плечи.

— Танька, — тихо улыбнулся он. — Пошли к имениннику! К твоему горячо любимому, единственному на земле и так далее… — Виталик паясничал и снова, прямо на глазах становился пьяным. — Танька, я болтаю много, много-много, но ты не обижайся. Моя единственная любовь — Нэла — сидит в ванной и думает, что изо всех углов на нее смотрит покойный муж. Она никого из нас не видит, только его. Иди скажи ей, что я, как всегда, как и раньше, как и тогда, помнишь, на целине, — я только ее и люблю… Иди, — Виталик толкал Татьяну к ванной.

Нэлка плакала. В раковине шипела сигарета — на нее равномерно падали капли из крана. Татьяна не знала, что сказать Нэлке, потому что нет таких слов. Она обхватила ее за плечи, как ребенку, наклонила голову и рукой умыла ей лицо под краном. Принесла ей пудру, карандаш, губную помаду. У вешалки уже стоял одетый Виталик и держал в руках плащ Нэлы.

И вот совсем недавно, перед Генкиным отъездом в экспедицию, они пришли полным семейством: Люся, Виталик и маленький, который уже бегал, разговаривал, и всем приходилось восхищаться им.

Виталик как-то двусмысленно шутил с Генкой — так шутят в присутствии посторонних, которые не посвящены в тайну и достаточно простодушны, чтобы даже не заподозрить о ее существовании. Татьяне Николаевне и в самом деле, как это часто случалось, было некогда обдумывать, отчего они так разговаривают: она опять бегала от кухни к столу, по пути вспоминала, что еще нужно положить Генке в чемодан, спохватывалась: подгорают котлеты — и снова мчалась к плите.

И только когда Виталик подошел к книжному шкафу и Татьяна заметила его отражение в стекле дверцы — спокойное, безразличное к себе, он себя там не увидел, просто заинтересовался новыми книгами, — ей вдруг стало как-то тоскливо. Она вспомнила тот день рождения, Нэлку, которая теперь снова замужем, Виталика — пьяного, но искреннего, каким он больше никогда потом не был.

Виталик, задумчиво насвистывая, начал рыться в шкафу, а в это время гениальный ребенок надул в штаны. Люся сидела на диване и перелистывала журнал «Советский экран».

— Виталик! — позвала она.

Он почему-то вздрогнул, с поспешностью сложил книгу, хлопнул дверцей шкафа и виновато улыбнулся. «Он всю жизнь чувствует себя виноватым за то, что не любит Люсю», — поняла тоща Татьяна. А Виталик вдруг, как цирковая собачка на задних лапках, сложил руки у груди и приподнялся на цыпочки: вот-вот тявкнет. Его капризные тонкие губы теперь мило, услужливо, натянуто улыбались.

— Виталик! — Татьяна поняла, что Люся не первый раз видит эту позу и одобряет ее. — Принеси Славику сухие штанишки, переодень его, а потом сходи за тряпкой и вытри здесь! — Люся ткнула носком туфли в сторону лужицы.

Славик смотрел на всех догадливыми папиными глазами послушного мальчика-отличника.

Татьяна почувствовала себя так нехорошо, как будто ее привели в чужой дом и насильно показывают что-то ужасно неприличное. Тогда, в ванной, у Виталика с Нэлкой все было в сто раз порядочнее, чем сейчас, в этот суматошный, хлопотный день, когда где-то у виска все время билась непривычная мысль: Генка уезжает от нее. Хотя он твердил, что все это Татьянины выдумки, потому что просто игра слов: «в экспедицию», «от нее»… Ей-то нечего беспокоиться, сама едет одна в Крым, «полный стратегический простор» (это он сказал недрогнувшим голосом), и письма он будет посылать регулярно…

Но даже эти мысли, несколько озадачивавшие Татьяну в редкие свободные минуты перед отъездом Генки, пропали, когда она увидела Виталика на задних лапках с отработанной улыбкой на румяном постаревшем мальчишеском лице. «Сейчас он еще притащит в зубах эти сухие штанишки, и меня тогда просто стошнит», — подумала Татьяна и на всякий случай поспешила сбежать на кухню.

В дверях она все-таки столкнулась с Виталиком. Он шел семенящим шагом, преданные карие глаза смотрели сбоку в сторону Татьяны и не замечали ее. Он шел на задних лапках и нес сухие штанишки в зубах.

Много превращений было на земле с тех пор, как Зевс принял облик быка и уплыл с Европой на спине.

Вздрагивает под ударами волн большой камень, как спина быка. Сегодня камень холодный и волны такие высокие, что некоторые перехлестывают через него. А Татьяна Николаевна совсем не чувствует их — так близко подступила к ней Москва. И то, что было тогда непонятным, вернее недодуманным за недостатком свободного времени, и лишь нехорошо задело ее, поэтому и осталось в памяти, сейчас, с этого камня, вдруг стало до обидного ясным.

— Папа, а можно мне к тете на камень? — спросил Бориска.

— Это нужно сначала узнать у тети, — ответил папа.

Татьяна Николаевна присела на край «трона», протянула Бориске руки и научила, куда поставить ноги.

— Здо́ровско! — по-школьному восхитился Бориска. Он неуверенно держался на камне, каждый раз хватался за него руками, когда волны поднимались слишком высоко и слишком сильно ударяли ему в бок и раскачивали его. Они обдавали тогда Татьяну Николаевну и Бориску крупными холодными брызгами, но Бориска старался улыбаться.

Он хороший парень. У него чистые светлые глаза, прямой взгляд и добрая улыбка. Татьяна Николаевна спросила у него, где мама, и Бориска объяснил, что мама пошла делать маникюр, а им с папой разрешила посмотреть на шторм и взяла с них слово, что они будут вести себя хорошо и не полезут в море.

— Бориска, а ты познакомился с тетей? — раздался снизу голос мужчины.

— Как — познакомился? — удивился ему сверху Бориска. — Мы сидим здесь… Да ведь? — спросил он у Татьяны Николаевны. — Меня зовут Борис, — на всякий случай сказал он ей.

— Да, — ответила ему Татьяна Николаевна, жалея себя до слез, что нет у нее такого сына, такого мальчишки.

— Меня зовут Таня, — крикнула она вниз, потому что очень грохотало море.

Она сняла с себя халат и укутала им Бориску, чтобы ветер не простудил его. На минутку прижалась к нему — сидеть бы так со своим сынишкой до́ма ли, на камне ли, и никакие штормы, никакие тучи, никакие люди и никакие мысли на свете не страшны…

Но рядом просто чужой мальчик. И он только потому прижался к незнакомой тете, что на камне высоко и страшно.

«Ах ты, щеник», — растроганно, странным ласковым словом подумала о нем Татьяна Николаевна и потуже закутала его в свой халат, чтобы еще раз позаботиться о мальчике, как о своем сыне.

— Папа, — позвал Бориска, совсем освоившись у Татьяны Николаевны. — Лезь сюда, нам здесь так здорово!

Татьяна Николаевна замерла, побоявшись не расслышать ответ. Но даже море, казалось, перестало шуметь для нее в это время.

Человек долго не отвечал. Татьяна Николаевна уже хотела сказать Бориске, что папа не услышал его, повтори, Бориска, но Игорь Петрович ответил снизу бесцветным голосом:

— Нет, Бориска, мне наша мама не разрешает.

После этих слов Татьяна Николаевна в одно мгновение натянула белую шапочку с выпуклыми рыбками, привычно заметила серебристую даже в этот день полоску на горизонте и прыгнула в море.

На таких огромных, свирепых волнах она еще никогда не плавала. Они могли швырнуть ее о большой камень, но Татьяна Николаевна, наверно, оказалась сильнее их, и ее только бросало на самый гребень, а потом она обрушивалась вниз, и уже почти не было пути наверх, а только тянуло все вниз, в пучину, где резкий, душный запах водорослей бьет в нос. Татьяна Николаевна уже совсем задыхалась там, но ее снова выносило наверх, к свежему воздуху, к ветру и легкой пене.

Она не ожидала, что сразу забудет о Бориске, об Игоре Петровиче, о большом камне, о всех своих одиноких и подробных мыслях. Оставалось единственное определенное состояние — бороться с волнами, чтобы выжить.

— Тоже мне, русалка! — кто-то схватил ее за руку и развернул к берегу.

Волна накатилась на них. Кажется, закричал на берегу Бориска, но все стало водой.

Когда вода прошла, они уже были в бухточке, сбоку камня. Волна, обессиленная, отваливала вместе с мелкими камнями назад, громыхала, сбивала с ног.

Ноги у Татьяны Николаевны дрожали. И вся она дрожала так заметно, только что зубы не лязгали.

— Будешь стоять теперь как памятник? — грубо сказал Игорь Петрович, взял ее на руки и вынес на берег.

— Дура, дуреха, — с удовольствием ругался он, прижимал ее к себе и отплевывался. — Чем только голова забита…

На камне плясал Бориска.

Татьяна Николаевна сидела, накрытая махровой простыней с коричневыми щенками по краям и молчала. Она прижала подбородок к коленям, ноги крепко обхватила руками. Подбородку больно, даже скулы сводит. Но так лучше.

Сейчас из-за камня выйдет Игорь Петрович. Он там одевается.

Она подумала, что за всю ее жизнь ей никогда не было так ровно и мирно. Все время куда-то спешила и торопилась, не успевала остановиться, потому что останавливаться, как теперь ей открылось, было негде. Дом представлялся тоже бесконечной дорогой, как конвейер — все надо делать на ходу. И Генка торопился рядом, на ходу пережевывая котлеты.

Он всегда спешил — на заседания, к Адашевым на преферанс, в экспедицию вот наспех собрался. Скорее, скорее…

И только тут, у большого камня, спешить некуда. Сейчас выйдет из-за него сердитый человек, может быть, присядет рядом, хорошо бы присел рядом. Странный, немыслимый раньше Татьяной Николаевной человек, в котором сразу — от первого прикосновения его рук — вдруг почувствовалось и открылось ей то прочное и обыкновенное, чего она не понимала раньше.

— Какая вы домашняя, Таня, — негромко, тоскливо еле выговорил Игорь Петрович.

Они теперь сидели рядом, но еще шли друг к другу издалека, тяжело и устало. Им помогало то, что встреча была неожиданной, не запланированной каждым из них и даже не желанной ими, поэтому ее необходимость застала их врасплох. Они не подготовились к ней — шли какие есть на самом деле. Не успев подобрать себе образ для взаимного обмана. Наверно, этим и стали понятны друг другу. Так надоело притворство в себе и во всех. И пришло такое простое время, когда им ничего не надо объяснять друг другу.

Таня повернулась к нему — он смотрел на нее. Усталое, совсем чужое лицо с резкими темными морщинами.

— Если бы я был свободен… — так начинает говорить свои первые слова человек, который должен был много лет молчать. Первые слова трудно даются ему, как будто они сначала долго готовились стать словами где-то внутри, в непонятной глубине души. И он старался над каждым словом, хрипло произносил его, обдуманно, но возбужденно.

Вдоль берега бегал вприпрыжку счастливый Бориска в расстегнутом ситцевом халате.

— Вы понимаете? — растерянно повернулся Игорь Петрович к Татьяне.

— Игоре-о-ок! — Ее еще не видно, но она их, наверно, уже разглядела, потому что как будто сотни пустых банок и бутылок разбивались о камни с коммунальным грохотом и звоном — никакому шторму не заглушить этот голос.

— Иду, иду-у! — Игорь Петрович вздрогнул от неожиданности, поспешно вскочил на ноги и больше не смотрел в сторону Татьяны Николаевны. Так было проще.

Бык признался, что он Зевс, и теперь Европа не знала, что с ней будет дальше.

Вечером Татьяна Николаевна спустилась вниз, совершенно случайно встретила на набережной Игоря Петровича с женой, пила с ними кофе на круглой веранде над морем. Они проводили ее до каменных ступенек, которые ведут прямо к ее дому. Очень мило распрощались: «Спокойной ночи…»

Семейство больше не появлялось.

Для Татьяны Николаевны весь пляж опять ушел в тишину. И все-таки она очень волновалась, когда к камню, шаркая по гальке, приближались шаги. Сразу поворачивалась к щели, но это все были незнакомые люди.

Недавно мимо камня прошли две девочки в бикини, стройные и длинноногие, как заграничные киноактрисы. У одной в руках — магнитофон на транзисторах. Первый раз Татьяна Николаевна увидела их здесь несколько дней назад.

Та, у которой были темные волосы, — отчаянная девчонка — бежала однажды по прибою, кричала «а-ай!», переполошила весь пляж. Потом появился этот человек — Игорь Петрович, и никого не стало видно, и ничего не стало слышно вокруг. И все-таки Татьяна Николаевна заметила этих двух девчонок еще раз.

Они проходили тогда с тем же магнитофоном, и Армстронг по-американски хрипел «Очи черные». Игорь Петрович загорал. Он лежал, уткнувшись лбом в правую руку. Могучий, с совсем седыми волосами цвета соли с перцем. И ничто на свете как будто не волновало его.

Но мимо шли девочки в ярких бикини и громко разговаривали. Армстронг хрипел «Очи черные», и девочкам нравилось, как пляж беспокойно шуршит галькой им вслед, поднимаются помятые лохматые головы, потому что смотреть на этих девочек одно удовольствие.

Игорь Петрович резко повернул голову в их сторону, и Татьяна Николаевна увидела его лицо. Он чуть прищурил глаза, а губы сложил так, как будто он сейчас, как мальчишка, присвистнет от восторга. Игорь Петрович неторопливо оглядел девочек, сразу все понял про них и остался доволен тем, что узнал. Татьяна Николаевна заметила это по его глазам. Они стали живые, заблестели — такими она видела их впервые. Он заволновался. И даже встряхнул головой от досады, потому что к девочкам подошли ребята спортивного вида с масками и ластами в руках и повели их за собой.

Игорь Петрович теперь лежал раскинув руки, машинально перебирал пальцами гальку, но интерес к девочкам еще не пропал — не было только мгновенного волнения. Он все присматривался к ним, пока они уходили. Девочки приглушили Армстронга и даже стали тише разговаривать. Может быть, кто-то из ребят по-настоящему нравился какой-нибудь из них…

Игорь Петрович и это понимал. Но все равно тянулся за ними, хотя так и лежал, обнимая руками пляж, прижимался к горячей гальке щекой.

— Игорь Петрович! Игоре-о-о-ок!

— Да-да, — спохватился Игорь Петрович. Как не вовремя застала его жена в таком далеком мечтательном путешествии. Но сразу встал, досадливо стряхивая со щеки мелкие камешки.

— Я просто так, — говорила супруга. — Я сама выйду.

Но он все равно заковылял к ней по острым камням, подошел к воде. На мелкой гальке его ноги увязали, как в болоте. Он терял равновесие, но не падал, удерживался и протягивал жене руку, чтобы ей было удобней вылезать на берег, показывал камни, на которые вернее наступить.

Держась за руки, они благополучно вернулись к большому камню. Сели рядом.

— Устал ваш дедушка, — проговорил Игорь Петрович и далеко вытянул крепкие загорелые ноги.

— Дедушка? — удивилась супруга. — Рановато!

— Это я так, вспомнил. Один знакомый штурман рассказывал — ты его не знаешь, он из полярки. Доставляли они перед Новым годом артистов с елки на елку, с острова на остров. Дедом Морозом был у них молоденький паренек, измотался, бедняга, сам с материка, москвич, кажется, не привык к полярной ночи. Все каникулы держался, а под конец привезли его в один Дом культуры, он лег под елку и уснул.

Ну, собрались детишки, там без церемоний, сами входят в зал, подбегают к уснувшему Деду Морозу: «Дедушка Мороз! Дедушка Мороз! Проснись! Пора елку зажигать!»

Сел Дед Мороз, снял с себя бороду: «Устал ваш дедушка!»

— А-а, теперь понятно, — сообразила супруга Игоря Петровича, — и правда смешно.

— Рад стараться, — равнодушно ответил Игорь Петрович.

Может быть, это и есть тайна семейного благополучия — удачно сыграть свою роль и тем составить счастье себе и ближнему?

Это все давно знают про себя и друг про друга знают, и Татьяна Николаевна тоже знала, только ей казалось, что так живут другие. У них с Генкой все по-настоящему.

Но ведь и они, оказывается, стараются, так усердствуют, что не хватает времени заметить, как все их семейное благополучие держится на этом старании друг перед другом и на том, что не хватает времени подумать. Довольно неплохо получается у них семейная жизнь. Даже теперь, когда Татьяна Николаевна убедилась, что и она — как у всех.

Только с тех жарких летних дней, уже в Москве, у нее время от времени стало появляться ощущение, будто стоит она на том же пляже, люди глядят со всех сторон, а ее ноги погружаются в горячую гальку, которая как болотная трясина — зыбкая, колышущаяся, неверная. И какая-то дымка мешает видеть все в четком рисунке. Расплываются перед глазами разные круги и линии, из которых состоит жизнь. Как будто смотришь кино, а небрежный киномеханик устал крутить один и тот же фильм, не следит за фокусом, забывает про резкость.

Но когда-то ведь остаешься наедине с собой, когда совсем никого рядом — на камне у моря или в какой-нибудь зимний вечер. Например, на кухне, у окна во двор.

Свет зажигать не хочется. Татьяна Николаевна замечает странный фонарь за окном: он освещает дорогу к подъезду и горит белым дневным светом. Ветер раскачивает фонарь. В его свете вспыхивают, как холодные искры, снежинки. Снег вечером во дворе, будто в лесу, нетронутый, темно-синий.

Тень от фонаря скользит по нему, словно большая ночная птица машет над снегом крылом. Беспокойная птица. Татьяне Николаевне тоже становится неспокойно, хотя в квартире тихо, и Генка недавно позвонил, предупредил, что забежал к Адашевым на преферанс, попросил не волноваться. Они еще не начинали — все смотрят телевизор. Вторую серию «Здравствуй, это я!». Так что он будет дома не скоро.

Татьяне Николаевне становится не по себе от этого непостоянного света, как будто фонарь не стоит на своем месте, как его поставили, а шатается по всему двору. Высветит окно с сугробиком снега снаружи. Бросит тень на застывший клен, и тогда сухие черные «носики» дрожат, отрываются от веток, планируют вниз, догоняют снежинки. Татьяна Николаевна все не может отвести глаз от фонаря и ждет — когда он поймает ее в свой свет.

Что-то похожее по ощущению было давно, около прожектора во время салюта. Ребята из ее двора спорили, кто первый встанет перед огромным слепящим кругом, когда его луч получится таким коротким, что соскользнет с неба и упрется в землю, — вот тогда надо было выскочить перед ним.

Страшно — как будто в холодную воду. Словно раздетая — на мороз, вся в бледно-голубом струящемся свете, и ладони крепко прижаты к глазам. Но, пока не прогнали, можно было успеть почувствовать, как тепло от этого луча.

Он потом взметнется опять вверх, и будут палить артиллерийские залпы, в небе зашипят ракеты, а где-то над ними чуть заметно дрожат, перекрещиваются и разбегаются в разные стороны прямые светлые полосы — наверно, до самого неба теплые. И приятный праздничный гвалт окружает тебя. Это определенно хорошо.

А тут — фонарь. Глумливо взвыла в трубах вода. И все. Надо ждать, пока свет попадет в окно. Окно большое. Совсем немного света нужно, чтобы попасть в него.

Ведь все-таки приходит такой вечер, когда за окном бесчинствует странный фонарь с фальшивым дневным светом. И невозможно оторвать от него глаз.

Татьяна Николаевна чувствует себя обессиленной, смятенной перед ним. Вот фонарь светит прямо в лицо. Она беспомощно прячет лицо в ладони, как когда-то давно, перед прожектором. Но свет фонаря не согревает, не грохочут артиллерийские залпы, не шипят ракеты, и никто не толкает ее в праздничном гвалте.

Кончики пальцев холодеют. Руки становятся мокрыми. Ничего не стыдно — плакать перед фонарем, когда так долго улыбаешься, сердишься и разговариваешь со всеми. И только в случайный вечер обнаруживаешь, что на всем белом свете одна, фонарь светит прямо в лицо: какая ты, честно, а?

Татьяна Николаевна уже забыла какая. Вот однажды летом, на пляже, на том большом камне, как-то собрала себя и, кажется, была такой, какая есть на самом деле.

В двенадцатиэтажном доме, где живет Татьяна Николаевна, много ровных рядов окон. И только к ней, на третий этаж, в угловое окно попадает этот свет, то ли дневной, то ли лунный, от странного фонаря. Она в отчаянье прикусывает губу, больно, до крови, и опять прячет холодный нос в ладони. Раскачивается как фонарь на ветру, плачет на кухне, с незажженной лампочкой. Ничего не вспоминая, переживает без слов всю свою жизнь, которая проходит для нее самой ровно и бестолково, как по чужому графику. И все-таки — правильно и одобрена всеми.

Тихо.

Что делать? Что делать?

Звонок? Телефон. Генка!

— Приветик, — говорит трубка загадочным Нэлкиным голосом. Нэлка тихо смеется в трубку и громко шепчет: — Генка далеко?

— У Адашевых.

— Ну, как живешь? — Нэлке не нужно отвечать на этот вопрос, она торопится и не дожидается ответа. — На всякий случай, сегодня вечером я была у тебя и смотрела по телевизору «Здравствуй, это я!» Вторую серию. Я проверила. Она уже заканчивается. Ты не смотришь? А что делаешь? Хорошо, конечно, — говорит она кому-то рядом с собой. — Виталик тебе привет передает, — объясняет Нэлка. — Я позвоню тебе завтра на работу, поняла? Ну, целую…

Татьяна Николаевна возвращается на кухню, задергивает на окне занавеску, включает свет. Достает учебник истории, конспекты — начинает готовиться к завтрашнему уроку. Машинально открывает учебник и видит: всемогущий Зевс в обличье быка плывет по морю со спокойной Европой на спине. Это репродукция картины В. Серова. Плохо отпечатано. Картина получилась бесцветная, расплывчатая, скучная. Как будто ничего этого никогда не было.

За задернутой занавеской упорно светит в кухню фонарь. То ли фонарь, то ли луна. Может быть, нет ветра — теперь это очень ровный свет: круглый, неподвижный.

Такой была луна над всей землей до появления человека на земле. Пусто, холодно и неинтересно было ей светить до появления человека на земле.

Глава II

МИМО ВРЕМЕНИ

Восемь лет прошло.

Подумать только! Время, словно тихая струйка песка, прошелестело и благополучно присыпало сверху и вокруг то, что случилось и чего не случилось одним крымским летом рядом с большим камнем на берегу нагретого солнцем моря.

Пирамида вышла надежной. К тому же она с каждой секундой становилась все выше и крупней, так что ни звука оттуда, из ее сердцевины. Только приглушенное, чуть слышное шуршание песчинок — с самого верха по ровным, гладким склонам.

Милая Татьяна Николаевна вовсе забросила свои исторические экскурсы в далекое и близкое прошлое. Теперь она растила дочку, и это — открыла она для себя — оказалось самым сто́ящим для женщины делом на земле.

Девочке шел пятый год. Татьяна Николаевна назвала ее Ниной. А Геннадий, с удовольствием демонстрируя дочку домашним гостям, обычно цепко придерживал ее за плечи, подводя к незнакомым дядям и тетям, и с большим чувством удовлетворения представлял:

— Наша княжна Нина.

Княжеских корней в роду Татьяны и Геннадия не было, но девочка чуть ли не с пеленок стала проявлять такой гордый и независимый характер, а при новых знакомствах с папиными друзьями так строптиво передергивала плечами и так снисходительно, без тени улыбки выслушивала очередные вопросы: а сколько тебе лет? а где у папочки нос? а почему ты не моешь с мылом глазки — они у тебя такие черные? — что все ничуть не сомневались: княжна настоящая… Татьяна Николаевна была довольна: в Нине с каждым годом закреплялось и поддерживалось то состояние уверенности в себе, то прекрасное определенное состояние, которым Татьяна Николаевна так дорожила и которое ей в себе не удалось навсегда удержать.

Произошла эта потеря почти незаметно. За последнее время Татьяна Николаевна как-то душевно обмякла, стала терпимее относиться к людям. Это все из-за Нины, из-за крошечной девочки с темно-карими серьезными глазами и жиденькими русыми волосенками, легкими как сухие травинки, — так объясняла себе Татьяна Николаевна свое новое, умиротворенное состояние.

На юг она больше не ездила. Но полюбила тихие и светлые летние вечера на даче, когда Нина, словно спящая царевна, ровно и легко дышит в своей кроватке и добрые сны начинают деловито копошиться в тени ее густых ресниц; уютно на террасе под лампой, яркий свет которой укрощен старым оранжевым абажуром с шелковыми кистями; по углам смирные сиреневые сумерки благосклонно слушают рассуждения ведерного самовара: он кипит, сопит, захлебывается собственными признаниями и медленно, с одышкой заканчивает их на самом интересном месте, смолкает на полуслове-полусвисте, только струйки пара бесшумно растворяются в теплом с сосновым запахом воздухе.

Татьяна Николаевна с удовольствием выслушивала все, что бормотал старый самовар, а он знал многое и многих, — думала Татьяна Николаевна при этом. И было странно и любопытно до крайности наедине с этим горячим, круглобоким, коронованным конфоркой ощущать себя причастной к давней, ушедшей жизни, к незнакомым людям, которые собирались по вечерам вокруг этого же самовара, неторопливо беседовали, чаевничали; были, наверно, многолюдны, шумны и полны своего, никому тогда не ясного смысла эти долгие семейные чаепития.

Косноязычный самовар бубнит, отдувается, но ему не становится легче: разве все перескажешь — нестрогие были времена, чуть что — самовар на стол, сидят вокруг, не молчат до глубокой ночи и всё за разговорами…

Татьяна Николаевна прислушивается, не проснулась ли Нина, не беспокоит ли ее что-нибудь во сне. Но — тихо. И хорошо. По-настоящему спокойно.

Теперь, когда смолк самовар, Татьяна Николаевна ставит на поднос большую чашку яркого канареечного цвета, любимую, тяжелую — из керамики. Тонкой сбивчивой струйкой льется в чашку кипяток: не скоро наполняется чашка, но кто здесь торопится?

На конфорке разогрелся чайник с заваркой. Пахнет свежим чаем, шоколадными конфетами, теплым клубничным вареньем. Все это постепенно растворяется в главном запахе — сосны, шишек ее, сгоревших в самоваре.

«Когда на дачах пьют вечерний чай, — в памяти Татьяны Николаевны внезапно возникли давно забытые стихи, — и день захлопывает свой гербарий…» Откуда, когда и зачем попали они к ней и чьи это строки — ведь не сама же выдумала? И что происходило потом, когда становилось темно, день захлопывал свой гербарий, а дальше, дальше?

Две строчки забытого стихотворения — как навязчивый музыкальный мотив, как птица, на днях случайно влетевшая в открытое окно: заметалась по комнате, уронила два пера — и назад, на волю. Какая это была птица и откуда она взялась, куда потом делась? Два пера — коричневых, с темными пятнышками, со светлым, почти розовым пухом у основания — как две строчки потерянного в памяти стихотворения: «Когда на дачах пьют вечерний чай и день захлопывает свой гербарий».

Вечерний чай пьет, наверно, и Геннадий, но не на даче — он далеко, в Казахстане со строительным отрядом. Второе лето ездит со студентами на заработки. Собирает на «жигуленка». Генкина «программа-минимум» близка к завершению: жена — кандидатская — ребенок — кооперативная квартира — «жигуленок». А дальше — ого-го! Лучше вслух не говорить, чтобы не сглазить! Все идет сейчас гладко. Энергия — через край. Общий любимец. Счастливчик. Везунчик. Каждое утро при любой погоде сорок минут бегает в лесном массиве вокруг дома. Здоровье в полном порядке. Зимой — горные лыжи, Бакуриани. Там собирается вся «наука». Последний свой приезд в Бакуриани Генка особенно оценил — удалось обаять нужного академика, большого шефа в большом институте. Академик предложил Генке подумать о месте ученого секретаря. Работа, правда, больше административная, малотворческая, зато с докторской верняк — помогут. Как, Геннадий, а? Разгон на принятие решения до начала учебного года.

Генка советовался с Таней:

— Понимаешь, Ту́пик, здесь меня все знают, все любят. Они же меня вырастили! Да. Сама видела!

— Да, Гена, да, — согласилась Татьяна. И тут же почему-то вспомнила банкет по случаю защиты диссертации. Генку искренне хвалили, восторгались его способностями во всем и кто-то полупьяный встал и, высоко подняв рюмку с коньяком, предложил выпить за молодого кандидата, который не просто защитил диссертацию, но одновременно постиг более высокую науку… Сказал и сел.

«Какую? Какую?» — все стали требовать разъяснения у смолкшего вдруг оратора.

Оратор не встал, но во внезапно образовавшейся тишине твердо, трезво, уважительно сказал: «Не обнюхав, не тявкнет».

«Ура!» «Правильно!» «В самую точку!» — все потянулись с рюмками к Генке, к тому, кто похвалил Генку, зазвенел хрусталь о хрусталь.

А Татьяне Николаевне стало не по себе.

— …Но! — продолжал Генка. — Какие у меня здесь перспективы? Предлагают лабораторию. Начинать на пустом месте — дело совершенно новое. В общих чертах — союз биологии, медицины и математики, понятно? Можно сломать голову. А что я — без головы? Не всадник, верно?

— Верно, — согласилась Татьяна.

— Вот видишь! — Генка привычно ткнул пальцем в кнопки на магнитофоне. Включил модную джазовую мелодию «Иисус Христос — суперзвезда». — И я не Иисус Христос, чтобы манной небесной быть сытым и кормить семью. Я хочу, как обыкновенный научный работник, каждое воскресенье ездить с семьей на своем «жигуленке» по родному Подмосковью и на берегу тихой речки спокойно жарить шашлычок. Спокойно! Отключаясь от напряженного недельного труда. Имею пра-во! А в новой лаборатории тихой жизни не будет.

Генка подошел к зеркалу, взял с подзеркальника щетку, пригладил волосы, в меру длинные, но аккуратно подстриженные знакомым парикмахером из «Чародейки».

Он стоял спиной к Татьяне, чуть наклонившись к зеркалу, но она видела его в зеркале, смотрящего на себя из своего отражения. Этот цепкий, внимательный взгляд крупных карих глаз, широкие, до скул бакенбарды, почему-то с красно-рыжим оттенком в отличие от темно-шатеновых волос, первые серебристые нити седины… Генка заметил седой волос, решительно выдернул.

— Старею, — искренне пожаловался он Татьяне, держа двумя пальцами длинный седой волос.

— Еще выдернуть? — предложила Таня. Она обрадовалась возможности замять разговор. Ведь Генке все ясно. Просто он решил проговорить вслух, при жене, все аргументы. Вышло убедительно. Для него самого.

А Татьяна Николаевна?

Раньше она кинулась бы в бой против обывательских Генкиных рассуждений. Она бы, сверкая глазами, волнуясь и краснея, сбивчиво убеждала его в единственном счастье — счастье поиска, открытия. Она сказала бы, что вернется работать в школу на полторы ставки, что Нину будет отводить в детский сад, что надо сделать все возможное — только не отказываться от лаборатории, пора по-настоящему заняться наукой.

Раньше!

Лет десять назад Таня была уверена, что из Генки получится большой ученый. У него были данные. Свыше. От бога. От природы.

Много разных распрекрасных данных. Внешних — высокий, стройный, с широким разворотом плеч, с крупными яркими чертами лица и густыми темными волосами — и внутренних: ровный, открытый характер, умница, с юмором, но шутит всегда к месту, не обижая, не высмеивая; а поет! а на гитаре играет!

Тогда весь пединститут боготворил своих бардов и менестрелей. Время такое сложилось для них. Они сочиняли песни и пели о себе, а получалось, что про всех. И переполненный зал студенческого клуба стихал, смолкал и не дышал, как один человек, замирал, когда пели четыре девушки под гитару высокого красивого парня. Генка играл, а Таня, Нэлка, Люся и Русико пели. Песни были свои и песни выпускников их института — известные всей стране; песнями менялись с другими вузами, дарили их друг другу, как футболисты — футболки после окончания запомнившихся встреч.

Они пели, и их слушали целыми вечерами до самой ночи, пока ретивые администраторы, потеряв терпение, не гасили свет в зале. Уходили, пререкались с клубными деятелями, но у подъезда опять гремела гитара, и песни разбредались по ночным московским улицам и переулкам, грустные и веселые, негромкие — для доброй души.

От клуба им по пути было совсем недалеко — до метро. А там поезда развозили их в разные стороны: Русико, Люся и Генка возвращались в общежитие, Таня и Нэлка до «Белорусской» ехали вдвоем, вдвоем торопились к переходу и прощались у того поезда, который приходил первым. Нэлке надо было к «Соколу», а Тане — на «Маяковскую». По дороге от клуба к метро и в вагоне говорили мало, тихо напевали что-нибудь самое в тот вечер любимое, удавшееся. Напевали и как будто не уходили со сцены, и Генкина гитара рубила аккорды, низкий, глуховатый голос Русико помогал им, маленькая, остренькая, колючая как ежик и решительная, как командир, Люся, Люсек, не отставала от подруг…

Редкие пассажиры дремали, покачиваясь, на скамейках. Наверно, им казалось, будто это в их дремах два негромких девичьих голоса все поют, поют, поют… Какую-то незнакомую странную песню с ласковыми словами и простой мелодией.

Возвращаясь от метро домой, Таня чуть ли не бегом бежала от площади Маяковского мимо темного подъезда приземистого старого кукольного театра Образцова; по Оружейному переулку, узкому, с высокими зданиями, мрачными даже днем, когда на глухой и грязной кирпичной стене одного из них даже можно прочитать черными буквами словно на века рассчитанное: «Доходный дом»; перебегала на красный свет пустынную Каляевскую; быстро проходила мимо кинотеатра «Экран жизни», и уже на Делегатской, около уютного особняка Верховного Совета РСФСР, Таня шла спокойно — тут всегда дежурил милиционер, а потом вдоль трамвайных линий, словно по берегу извилистой речки, мимо двух Волконских переулков, весело и круто скатывающихся к Самотеке, сворачивала налево, в свой тишайший Семинарский тупик…

Было в Москве такое укромное одноэтажное местечко: улица не улица, даже не переулок — тупик-с. Еще с тех пор не пережитых нами, с тех бабушкиных-дедушкиных времен он сохранил свои несколько насупившихся домишек, булыжники на мостовой, деревья — тополя в два обхвата и даже название — Семинарский. За малостью своей, тупостью и — главное — нетребовательностью он упрямо тянул свой не первый век, как маленькая, сгорбленная, тихая старушенция — чем ближе к земле, тем дольше ходит по ней.

Москву реконструировали: выламывали, корежили, возводили светлые многоэтажные корпуса, а Семинарский тупичок, неухоженный, взъерошенный, молчком ставил на крыши антенны телевизоров, и не видно их было за разросшимися тополями.

Таня негромко стучала в свое окошко, краем глаза замечала занавеску, белую руку мамы, немедленно сдвигающую ее по шнурку, — мама видела только, как Таня уже огибала угол дома, сворачивала во двор, к крыльцу. На крыльце старалась тихо и быстро пройти ступеньки, но они почему-то громче, чем днем, скрипели, и перила скрипели, и железный крюк, на который закрывали общую с соседкой дверь, обязательно громыхая обо что-то твердое, незаметное при свете дня.

Мама шепотом просила: «Тише, весь дом разбудила!»

Таня целовала маму в теплую щеку, они на цыпочках шли по узкому коридору, осторожно подскрипывающему их шагам, на свою половину. Под дверью ровной желтой лентой лежал на полу свет ночной лампы из маминой комнаты.

Быстро закипал на плитке чай. Заваривали в большие старые кружки — мама пила из бабушкиной, с цветами и райской птицей среди них, а Таня из дедушкиной, добытой им с боем на Ходынке. Высокая кружка кремового цвета с красным орнаментом по краю ее, над ручкой, орнаментом, расходящимся от красного царского властного орластого герба.

Таня уже была в халате, в мягких тапочках. Сидела, чувствуя такую усталость, от которой качает, раскачивает, словно бы от ветра — от простых слов. И так все хорошо. Эта ночь после песен. Мамина ночная лампа под шелковым, чайного цвета абажуром с прозрачными бисерными кистями. Душистый горячий чай. Песни — замирающие, остывающие, словно сладко зевающие и укладывающиеся спать внутри, на мягкой душе… Таня то говорит, то напевает. Рассказывает маме про вечер. Внимательная, беспокойная улыбка мамы. Как часто повторяется на разный манер в Таниных ночных негромких новостях: «Генка. Генка! Генка, Генка, Генка…»

Счастливые, спокойные вечера! Вечно бы так жить — в своем дому, с доброй, хотя всегда очень усталой мамой, знать, что она тебя обязательно ждет, и обогреет, и напоит вкусным чаем, не упрекнет — только пожалеет и услышит что-то важное для будущего в твоих рассказах, заметит для себя, но промолчит, поцелует на ночь, подоткнет со всех сторон одеяло. Тихо звякнут шары на ее кровати. Пахнет подушка свежим воздухом… Не в прачечной белье стирали. Кот уверенно и неторопливо пересек комнату, потрескивают доски пола под его тяжелыми шагами, и когти стучат об пол. Берегитесь, мыши! Разбегайтесь, мыши! Это идет важный хозяин дома!

Он вспрыгивает к Тане на диван. Обходит ее со всех сторон, задумчиво дышит над ее головой, вынюхивает все, что ему надо знать про сегодняшний день Тани. Тычется мокрым носом в шею. Таня лениво отводит его морду рукой, и кот еще долго топчется, уминая для себя одеяло в ногах Тани, урчит, ворчит, чихает, плюхается.

Спит дом. Спят его хозяева в нем.

Можно ли было все это продлить, оставить как есть и сохранить — своими бы руками не рушить?..

Все-таки года три студенческой жизни еще прошли более-менее спокойно. Но на четвертом курсе была практика. Татьяна совсем потеряла голову. Практика в ее родной школе, рядом с любимыми учителями, и Генка распределен в эту же школу! Татьяна сияла. Ходила как по облакам — все было в радость, все кстати, все — лучше не придумаешь…

И, конечно, в первый же день практики они вышли из школы вместе.

У ворот приостановились. Таня на правах старожила школы чувствовала себя хозяйкой, держалась уверенно и впервые снисходительно по отношению к Генке — провинциалу, гостю Москвы.

— Тут недалеко родился Достоевский, — сказала Таня.

Родные стены, улицы и переулки, старые деревья, знакомые парки и бульвары, ветхие дома и заросшие дворы — все они пришли Тане на помощь, поддержали ее, подсказали: веди новичка, а мы свое дело знаем! Веди, мы — удивительны: если поймет — не пожалеет о знакомстве. Заодно и сама побудь с нами — нам недолго теперь здесь осталось… Слышала? Знаешь?

— А говорят, тут недалеко родилась Татьяна Николаевна, — улыбнулся Генка и взял ее под руку.

— Какая? — испугалась Таня и поняла. — А-а-а! Но сначала к Достоевскому.

Генка побрел с Таней по серым извилистым улочкам с дощатыми домами, на которых так давно облупилась краска, что стали они одного — пыльного — цвета, цвета старого, оставленного в покое времени, коричневато-землистых тонов. Между домами юркие яркие трамваи громыхали по рельсам, а казалось, что они ехали прямо по крутым булыжникам, подпрыгивали, раскачивались на них, как пролетки, возки или кареты.

С детства Таня смутно боялась этого места. Рядом, на Селезневке, жили ее подружки из класса, она бегала к ним — вместе решали задачки, делали уроки, потом уходили гулять, иногда сквозь черные чугунные прутья высокого забора заглядывали во двор длинного печального дома с памятником Достоевскому. Дом был больницей, поэтому девочки считали, что памятник этот — врачу. И запомнили его на всю жизнь внимательным, сочувствующим, сосредоточенным, но не очень уверенным, что все поправятся. Вокруг памятника гуляли больные Всегда тепло одетые, худые, бледные, с поблескивающими глазами, с мгновенным румянцем, выступающим на скулах, когда больные кашляли.

Кто-нибудь из взрослых прохожих замечал девчонок, вцепившихся в прутья забора, и гнал их: вам, мол, здесь нельзя — заболеете.

С визгом разбегались девчонки и над Синичкиным прудом шептались о странных больных, которые среди неподвижных деревьев с мокрыми стволами ходят вокруг памятника врачу. Как будто у этих больных нет других врачей.

И даже когда начали в старших классах проходить Достоевского, Таня, прочитав все, что надо было по программе, долго не могла воссоединить в своем воображении страсти Карамазовых, страхи и мечты Раскольникова, страдания Мышкина и тот знакомый, обыкновенный флигель длинного тихого дома, где родился Достоевский, где жил он, выходил на улицы, по которым теперь с еще большей робостью стала ходить Таня, видел те же дома, что стоят и сейчас, деревья вокруг его памятника росли и при нем, эти деревья с черными сырыми стволами… Этот дом, который словно бы спрятал за деревьями свои глаза, чтобы люди не увидели в них что-то страшное, непоправимое…

Но с Генкой было легко подходить и к дому, и к памятнику. Таня рассказала, что скульптору позировал молодой Вертинский.

— Не похож! — энергично возмутился Генка.

— Да нет, только руки его, видишь? — Они вошли в ворота, и впервые Таня подошла прямо к памятнику, Генка подвел ее к нему.

Птица взбудораженно взмахнула крыльями где-то рядом, и Таня вздрогнула.

Есть места, которые мы знаем, но куда нам лучше не приходить.

Когда-то, чтобы спасти себя от страха перед непонятными темными силами, люди чертили мелом круг, сидели в нем и читали молитвы. И темные силы облетали их стороной. Но и сами люди, спасая себя, не переступали черту. Вот в чем дело.

А Таня переступила.

Да так лихо, весело, простодушно. Как будто все, что до этой черты, ее и все, что за чертой, — тоже ее.

И какой-то холодный вихрь просвистел вокруг ее головы, обхватил плечи, сжал руки, ледяным бинтом спеленал ноги. Птица странно вскрикнула в кустах.

Это ощущение себя лишь оболочкой, а внутри прошлое и настоящее — против будущего. И правы они, а победит оно. И все в один миг, когда вздрогнула, будто от озноба или от крика непонятной птицы, которая, как больная во сне, вскрикнула в кустах.

Тут все и решилось. На многие годы вперед.

— Ты чего? — удивился Генка.

— Холодно… Сыро, — не сразу ответила Таня, и голос ее был незнакомым Генке, испугал его. Тогда он обнял ее за плечи, сильной рукой притянул к себе.

И ничего не понял.

Они сразу ушли.

Таня не оглянулась. Не освободила плеч своих от тяжелой Генкиной руки, но и не прижалась к нему, чтобы стало теплее.

Побрели по Селезневке.

По Самотечному бульвару, где выбежали к ним три веселых кудрявых эрдельтерьера на высоких кудрявых лапах. И стали кружить вокруг Тани и Генки, необидно покусывая друг друга.

Неторопливо поднялись по 2-му Волконскому мимо длинной кирпичной стены и двухэтажных домов, построенных на крутом бугре переулка, как на голове чуда-юда рыбы кита.

Шли и не замечали, куда и сколько времени они идут. Тане уже не было холодно, и Генкина рука не придерживала за плечи. Стемнело. Но фонари еще не горели — редкие фонари Самотечных переулков.

Таня подумала о том, что ночью она не сможет уснуть, потому что утром снова увидит в школе Генку, а до утра будет смотреть на часы, — когда же наступит это утро.

— Ты чего задумалась? — спросил Генка.

— Так. А хочешь, я тебе завтра покажу свою грушу? У нас выпускники-медалисты каждый год перед школой деревья сажают.

Просто хотелось и от него услышать, поверить, что завтра он обязательно будет в школе.

— Я тоже с золотой медалью…

— Ясно…

— Зато ни одного дерева еще не посадил!

— Нашел чем хвалиться!

— А человек за свою жизнь должен посадить дерево, написать книгу и родить ребенка. Народная мудрость.

— Ты с чего решил начать?

— А у тебя на очереди что?

— Ну-у-у…

— Понятно. Книга отпадает. Все вы, девчонки, к последнему курсу мечтаете только об одном.

— Ага. Угадал. Кстати, о книгах. Слышал новость — Нэлка замуж выходит.

— Чтобы написать книгу?..

Таня глупо хихикнула.

— На свадьбу-то она нас позовет?

— Меня пригласила, а больше никого. Она стесняется. Он старый. Ему уже за тридцать. Представляешь, он знает Нэлку с пеленок, она его раньше звала «дядя Костя» — и вдруг…

— Вдруг, конечно, не бывает. А Виталик? Помнишь, на целине, какой у них роман раскручивался?

— Еще бы! Люсек с тех пор со мной местами поменялась, чтобы не стоять с Нэлкой рядом. Ты что, не заметил?

— Заметил. По-моему, вы так лучше звучите. Только Люсек-то наш тут при чем?

— Здрасьте! Да она по Виталику сохнет!

— Здорово высохла. Скоро в такую злющую воблу превратится.

— А ты не смейся. У нее любовь!

— А у тебя?

— Что у меня? — Таня почувствовала, что краснеет, и посмотрела себе под ноги. Серый асфальт тротуара, расчерченный мелом. Неровные размашистые квадраты «классиков». Один в углу перечеркнут крест-накрест, и в нем коряво написано «дом».

— Вот мы и дома, — сказала Таня.

Они стояли в перечеркнутом квадрате на углу улочки, из которой не было выхода к другим улицам, заканчивалась она насупленным домом с глухим забором.

— Это что за историческая местность? — удивился Генка. Взглянул на белую эмалированную табличку и расхохотался: — Семинарский ту́пик! — и гулко постучал себя по голове костяшками пальцев.

Таня чуть было не разобиделась, но рассмеялась на неправильно поставленное ударение и, хохоча до слез, поправляла Генку:

— Тупи́к, тупи́к, это такая улица, через которую нельзя проехать!

— Ну ты даешь, Ту́пик! В центре Москвы ухитрилась жить как в деревне…

— У нас и сад, и огород за домом.

— Вот-вот. Вот она, Москва-матушка, большая деревня! А колодезь далеко? Давай подмогну, я с коромыслом страсть как давно не хаживал!

— Не ерничай, — тихо попросила Таня.

Повернулась и пошла. Только бы при нем не заплакать.

Догнал за углом, у крыльца.

— Прости, Танюш, дурацкая привычка шутить. Неудачно, да?

Взял ее за руку.

И простила.

Поднялись на одну ступеньку.

Ступеньки и перила радостно заскрипели.

— Ну и музыка… — остановился Генка. — А соседи?

— Не дремлют, — шепотом ответила Таня. И храбро ввела Генку в дом.

Дверь в кухню была закрыта. Но только что испеченными пирогами с капустой оттуда пахло так вкусно, так бесцеремонно, что Генка с Таней прямо в коридоре в голос застонали и дружно почувствовали зверский голод.

Таня поставила чайник на плитку, чтобы не ходить на кухню и не беспокоить там соседку, но соседка, тетя Паня, грузная, одутловатая, распарившаяся у русской печки, стукнула в дверь ногой и, толкнув ее, неловко боком, неуклюже вошла, трудно, хрипло дыша. В руках ее были две глубокие тарелки, и на них золотились, искрились широкие, румяные, сдобные, с ненаглядной корочкой печеные пироги.

Генка первый сообразил.

Вскочил.

— Здравствуйте, — душевно поклонился. — Можно, я помогу?

— Здравствуй, сынок, — ответила тетя Паня и застенчиво и ласково взглянула на Генку.

Таня до того растерялась, что как сидела, так и осталась сидеть.

А Генка уже брал из красных рук соседки тарелки с пирогами и ставил на стол, выдвигал стул тете Пане:

— Садитесь, попейте с нами чайку. — И Тане: — Танюш, кипит чайник, хозяйничай. Где у тебя чашки? Я помогу…

Тетя Паня не села, облокотилась о притолоку, спросила:

— Тебя как зовут, сынок?

— Геннадий.

— И родители живы?

— Живы, живы, только далеко отсюда, вятские мы.

— Вот как, значит… Вятские — ребята хватские. А Татьяну откуда знаешь?

— Вместе учимся.

— Сам-то в общежитии живешь или на квартире?

— В общежитии.

— Голодный, значит, все время.

— Ну что вы, я стипендию получаю. Ну и родители присылают. Только вы присядьте, а то нам с Таней неудобно: вы стоите, и мы за стол не садимся. А пирогов хочется! — Генка честно приложил руку к груди и артистически громко сглотнул слюну.

Тетя Паня мелко-мелко засмеялась и сказала:

— Так садитесь и ешьте на здоровье. С пылу с жару, пока русская печь тянет. Недолго теперь осталось. Сегодня, Танюша, к нам опять приходили. С палкой-линейкой по закоулкам полдня ерзали, в фотоаппарат на треноге глядели на эту палку. И все писала, писала одна стерва. Я ее из форточки как следует отчехвостила, а она подошла к окну и говорит — это мне-то: старая ты, мол, дура, мы развалюхи ваши снести хотим. Я говорю, а меня — в крематорию. Зачем, говорит, в новый дом переедешь, а здесь улица широкая ляжет, роскошные дома встанут… Шуганула я их. С горя тесто поставила. Дай, думаю, пирогами утешусь. Капустные на тарелке с голубым краем, а в белой — с грибами. Ешьте, пока горячие.

Горела мамина ночная лампа под старым шелковым абажуром густого чайного цвета, шуршала бисерная бахрома. Кот, всегда строптивый с чужими, вдруг вспрыгнул Генке на колени и приручил его, подставив шею для почесывания. Признал его руки. Заурчал, развалился, выкатил белое пузо. «Ах ты, кот, — баловал его Генка, то почесывая, то вовремя отдергивая руку, когда быстрые лапы готовились выпустить в нее когти, — котище-котовец, скотище рыжее, нахал несусветный…»

Вошла мама. С работы. Бледная, бледней, чем всегда.

— Мама, это Гена.

И второй раз в тот день, как у памятника Достоевскому, странный холод сковал, словно все внутри вымерзло до пустоты. «Мама, прости».

Очертя голову рванула Татьяна из своего круга, и ничья воля не вернет ее.

— Полина Дмитриевна, — мама попробовала улыбнуться, протянула Генке узкую белую руку.

Генка аккуратно пересадил кота на стул, встал, подчеркнуто уважительно пожал руку Полине Дмитриевне, голову склонил немного набок, посмотрел ей прямо в глаза, серьезно, без улыбки.

Кот громко мяукнул, спрыгнул со стула, подошел к маме, потерся о ее ноги, выгнув спину, торжествующе мурлыча, глядя узкими желтыми глазами во что-то далекое, недоступное людям, мимо них.

— Кота не накормила, — устало упрекнула мама.

— Мы недавно пришли, — Таня хотела и оправдаться и успокоить маму. — А на кухню за мясом идти не хотела.

— Танюш, покорми зверя, — добродушно заступился за кота Генка. Он должен понравиться Таниной маме. Он всегда нравился всем, кто ему нужен. Но здесь — он почувствовал — с первого раза сорвалось.

И Таня согласилась:

— Сейчас. — Оставила их, помчалась на кухню, где в холодильнике лежало сырое мясо для кота. Обрадовалась возможности выполнить хоть какую-то Генкину просьбу.

Через много лет, вглядываясь и ясно видя себя ту, веселую, возбужденную, румяную после горячего чая с горячими пирогами, после первого чая вдвоем с Генкой в ее собственной сумрачной комнатушке с низким потолком, в одно оконце, на узком подоконнике которого поместился только горшок с разросшейся алой геранью, после чая у ночной лампы, которую она принесла из маминой комнаты и поставила на свой стол для уюта, и красоты, для себя и для Генки, после этого неожиданного, невообразимого праздника, который немного потускнел и стих, когда пришла мама, — Татьяна Николаевна теперь-то ясно увидела, как до стыдного просто и откровенно было все тогда. Бери, Генка!

Но не осудила себя. Позавидовала только, как не себе, как другой, ее полному, легкому, безоглядному счастью тогда.

Мама, конечно, все поняла с порога, в один взгляд, но ничего не стала делать, чтобы остановить Таню, вернуть ее в их ровный, уютный мир ночных чаепитий, торопливых утренних завтраков. Таня уже была далеко, за их кругом.

И все пошло кувырком.

— Я зашла к Кале, — тихо сказала мама, присела к столу на Танин стул, машинально разломила пирог, положила обе половинки на блюдце. — Через месяц их сторону начнут сносить. Смотровку Каля сегодня получила. В Медведково.

— Ой, мамусик! Ой как здорово! — Таня обняла маму за плечи, ткнулась носом к мягкому уху. — Значит, и мы скоро уедем! — И гордо посмотрела на Генку: «Вот видишь…»

Генка по-своему понял Таню.

Подошел к буфету. Достал чистую чашку с блюдцем.

— Нет-нет, мама пьет чай из бабушкиной кружки, вон сбоку стоит, красивая, с цветами и с райской птицей. Эта, эта…

— Я сама… — Полина Дмитриевна приподнялась, но Таня нежно и настойчиво вернула ее на место, все еще обнимая за плечи, согревая, успокаивая ее. Как будто стала старше мамы.

— Мы тебя сейчас таким вкусным чаем напоим…

Снова пили чай, теперь уже вместе с мамой.

Все были сами не свои за этим мирным занятием.

Непривычно возбужденная, раскрасневшаяся Таня беспокойно суетилась между мамой и Генкой.

Очень бледная мама старалась быть внимательной к Генке. Подкладывала в розетку вишневого варенья, распечатанного по случаю гостя.

Генка был незнакомо тих и задумчив. На Таню почти не смотрел. В меру хвалил мамино варенье. Шуток избегал. И только на безобидный вопрос Полины Дмитриевны, когда он поедет домой, к родителям, он широко, открыто улыбнулся и ответил:

— Когда стану москвичом.

Мама удивленно подняла брови.

А Таня засмеялась. Хорошо, что Генка снова начал шутить, а то сидел, как больной. Ха-ха-ха!

Время, как ветер, за годы жизни выдувает из памяти что-то очень нужное, что необходимо крепко держать в памяти, но почему-то нетронутым оставило оно Татьяне Николаевне тот день и тот вечер во всех их подробностях, казалось бы ненужных, лишних, лишь тревожащих ее совесть.

Она вышла проводить Генку до угла.

Высокий, запутавшийся в тополиных ветках фонарь слабо светил им под ноги. Они остановились в том же квадрате «классиков», где «дом» «сгорел», поэтому перечеркнут крест-накрест.

— До завтра, Ту́пик, — тихо сказал Генка. Потом крепко прижал Таню к себе и быстро, легко поцеловал.

Мама посуду домыть не успела, а Таня уже была дома.

Полина Дмитриевна тревожно взглянула на нее.

Таня начала что-то трогать, переставлять, обо что-то задевала, не могла остановиться, присесть, беспокойная, как птица в клетке. Комната казалась ей маленькой, тесной, душной. Взяла у мамы из рук полотенце, стала вытирать чашки. Перетирала их рывками, ставила на блюдца так, что чашки прыгали в них, гремели, слава богу только не бились.

— Ляжешь ты, наконец? — рассердилась Полина Дмитриевна.

И Таня присмирела.

Быстро, без пререканий постелила на своем диване, свернулась калачиком. Мама подошла, поцеловала в пышущую жаром щеку. Таня судорожно вздохнула. Полина Дмитриевна потрогала ей лоб, провела рукой по волосам. Подоткнула со всех сторон одеяло.

Звякнули шары на маминой кровати, тихо скрипнули пружины.

Из той, прежней жизни громко спрыгнул на пол кот. Шмякнулся на все четыре лапы и задумчиво, неторопливо пошел. Поскрипывали половицы под его уверенными увесистыми шагами, когти предупреждающе стучали о крашеные доски.

Генку баловали в Танином доме.

До войны в нем было пять мужчин. Они сами чинили крышу, заменяли старые доски крыльца, привозили со склада и кололи у сарая дрова, весной копали огород — муж и два сына тети Пани, отец и дедушка Тани. Таня помнила только отца. И то смутно и больше со страхом, хотя ей очень хотелось полюбить его.

Тети-Панины мужчины работали в типографии, недалеко от дома. На войне они все погибли в последнем — сорок пятом году. Дедушка и отец Тани были учителями в школе, где после войны стала учиться Таня.

Дедушка был старый, носил пенсне, в гражданскую войну был писарем при штабе, стрелять толком не умел, но в сорок первом ушел в ополчение, был убит под Москвой.

Танин папа никогда не видел Танюшу. Он уже воевал, когда она родилась. Потом пропал без вести. Только после победы мама нашла его в госпитале, в Средней Азии, — после тяжелого ранения в голову он ослеп, часто терял сознание, почти ничего не помнил. Мама привезла его домой, и ему стало лучше. Он научился ходить с палкой, но все время звал: «Татьяна, Татьяна!» И Таня брала его за руку, выводила на улицу, садилась с ним рядом на скамейку у стены дома, и отец, откинувшись к стене, нагретой солнцем, как на спинку дивана, сидел, и солнце сквозь зеленые ветви тополей освещало его слепое лицо, короткие, ежиком подстриженные волосы серебрились над неровным багровым шрамом. Отец молчал и все время улыбался, как будто хотел скрыть, как ему больно, но даже Таня видела, что ему больно. Поэтому ей хотелось, чтобы он отпустил ее руку и она убежала бы играть к ребятам, туда, где они всегда собирались, — у дома тети Кали, напротив, на той стороне улицы. Но отец крепко держал ее руку. Мимо проходили соседи, и все осторожно здоровались с ним, как будто он засыпает, чтобы не мешать ему: «Здравствуй, Николай… Здравствуй, Коля… Здравствуйте, Николай Константинович…» И отец всем кивал головой, и всем отвечал, и всех в ответ называл по имени или по имени с отчеством — и ни разу не ошибся.

Выходила бабушка, мама отца. Она забирала его руку у Тани, и Таня с легким сердцем бежала к ребятам. Бабушка оставалась. Грела холодную руку сына своими маленькими, теплыми, мягкими руками, наклонялась к ней, гладила и целовала ее, молча, пока соседи или редкие прохожие не видят, и горькие слезы текли по ее дряблым щекам, а она только сжималась вся и старалась не дышать, не вздрогнуть, не обнаружить перед Колей своих слез. И он, наверно, хотел показать, что все не так страшно и он не видит ее слез, улыбался, нервно стучал начищенным до блеска сапогом по асфальту, губы только дрожали и над верхней губой выступали крупные капли пота.

Бабушка доставала из широкой юбки чистый мягкий платок, чуть дотрагивалась, промокала их, так же легко касаясь, вытирала ему лоб, боясь дотронуться до набухшего кровью шрама, слезы текли ей под подбородок, за воротник, она вытирала их свободной рукой и снова сухими горячими губами целовала холодную, повлажневшую руку сына.

Он умер зимой. В больнице.

Через месяц умерла бабушка. Дома. Упросила бога взять ее к Николашеньке. Боялась, что даже  т а м  ему одному, без нее, не справиться.

Дом опустел.

Он не стал просторнее — сгорбился, сжался, потемнел, краска на затейливых резных наличниках облупилась. Ступеньки и перила на крыльце, словно радуясь редким шагам по ним, громко разноголосо отмечали их, утверждали: кому-то мы еще нужны, ходите смелее и чаще, мы свой век не отскрипели, еще поскрипим, топайте, не стесняйтесь, скрипите вместе с нами, давайте скрипеть вместе…

Это было очень с их стороны благородно — по-своему радоваться людям, знакомым и незнакомым, повизгивать, поскуливать по-собачьи у них в ногах, настораживаться и разочарованно молчать, когда шаги проходят мимо.

Тетя Паня совсем слегла, после того как узнала, что сыновья и муж — все убиты. У нее опухли и отнялись ноги, она стала дышать трудно, с хрипом и тонким свистом. «Как старый самовар», — думала про нее Таня. Когда Полина Дмитриевна нашла после войны своего Колю, какая-то чудодейственная сила подняла тетю Паню с постели. Она расспрашивала Николая со своим интересом: вдруг и у нее хоть один из троих где-то выжил и не помнит, чей он, а она лежит, как тюлень, собралась помирать, когда ему, может, некому сейчас помочь, никто не ищет его, корила себя тетя Паня.

Вечером, когда все опали, они сидели с Таниной мамой на кухне у теплой печки и писали письма, искали тех, кто воевал вместе с сыновьями и мужем тети Пани.

Умер Николай. Похоронили бабушку.

Тетя Паня все искала. Ждала. Днем под ее диктовку стала писать письма Таня.

По Таниным письмам сначала приехал военный, командир, у него служил старший сын тети Пани. Он привез его медали «За отвагу», «За боевые заслуги», документы, пилотку. «Ваш сын героически погиб за Родину», — сказал командир.

Медсестра ответила из госпиталя, где на ее руках скончался от тяжелых ран муж тети Пани.

Как-то к вечеру постучался молоденький солдатик, приковылял на костылях, прогремел костылями по ступенькам — те даже не скрипнули, сжались, — удержался бы, не упал бы с непривычки. «Я по письму», — сказал солдатик Тане. Они прошли на половину тети Пани, солдатик сел и опять сказал: «Я по письму». — «Не уходи, Татьяна», — попросила тетя Паня. Таня задержалась в дверях. Вернулась. Присела к ним за стол. Тетя Паня совсем тяжело задышала, всхрипнула с присвистом: «Подожди говорить. Накормлю сначала». Принесла из русской печки сваренную с утра в чугунке гречневую кашу с румяной корочкой, щи, совсем горячие, а солдатик сидел с опущенной головой, и все было ясно без его слов. «Поешь, сынок, мы уже отобедали». И когда он вытер чистым полотенцем рот и пот со лба: «Аж в жар бросило», — виновато улыбнулся, тетя Паня больше не выдержала. «Как там все случилось?» — спросила и подпухшими водянистыми глазами пристально посмотрела на солдатика. Тот заерзал на стуле. «Мы ехали в одной машине, в кузове, уже в Германии. Рядом упал снаряд. Один я жив остался, и то…» — он показал глазами на костыли. «Понятно, все понятно, — проницательно сказала тетя Паня. — Но ты был ранен и ничего не помнил, да?» — «Разумеется. В госпитале очнулся. Во мне еще осколок остался…» — «Откуда же знаешь, что остальные погибли?» — «Мне так в госпитале сказали, повезло, мол, тебе…» «Так, — упрямо продолжала свои вопросы тетя Паня. — Так. А вдруг еще кому-нибудь повезло, — настаивала она. — На войне сколько таких случаев было!» Солдатик не спорил с тетей Паней. Он возил тонким пальцем с обгрызенным в край ногтем по столу, следуя сложному рисунку клеенки. Таня следила за его пальцем — он обводил им только синие линии, а красные, желтые и зеленые не трогал. И весь сосредоточился на этом — не потерять синюю линию. «Мог он быть отброшен взрывной волной?» — «Мог», — повторял солдатик, и палец его останавливался на синей линии. «Мог в беспамятстве оказаться в госпитале или, не дай бог, в плен попасть?» — «Мог», — тяжело вздыхал солдатик и продолжал свой витиеватый путь по синей, запутанной, беспрерывной линии. «Вот!» — торжествующе сказала тетя Паня. Солдатик с надеждой поднял глаза, посмотрел на нее. «Можно я пойду? — попросил он. — Мне бы засветло до вокзала добраться».

С того дня тетя Паня стала непререкаемо верить в чудесное возвращение сына. Однако замкнулась, с Таней и ее мамой почти не разговаривала. Сама, тяжело дыша и с трудом передвигая отекшие ноги, ходила в магазин, топила в свою очередь печь, убирала кухню. От помощи отказывалась. Себя не жалела. Ноги натирала какими-то душными мазями, лечилась травами, которые привозила ей из деревни сестра — тетя Анюта. И гнала от дома ребят, как только они собирались играть на скамейке под солнышком и под ее форточкой. Ребята за это нарочно громко выли и визжали, но на всякий случай убегали к дому, где жила с детских лет подруга Таниной мамы — Калерия Ивановна.

И вот ту сторону, вместе с домом тети Кали, начали сносить. Просто приехал бульдозер и по-деловому сгреб три дома в одну кучу. Уходили люди на работу — дома́ напротив стояли, а вернулись — мусорная куча вместо них.

Таня с Генкой теперь шли после уроков сразу домой. Обедали, мыли и убирали посуду, садились рядом на диван, и только кот мог бы подробно рассказать, что происходило затем, но кот молчал, делал вид, что не смотрит в их сторону, сидел на подоконнике под алой геранью, равнодушно наблюдал воробьев в тополях, вздрагивал белым кончиком пушистого хвоста. К приходу с работы мамы все выглядело очень мило: Генка сидел в одном углу дивана, у окна, с учебником в руках, Таня — за столом писала конспект завтрашнего занятия. Кот лежал в другом углу дивана и делал вид, что спит, потому что в доме ничего, собственно, не произошло. Мама умывалась и ела на кухне, чтобы не мешать ребятам заниматься. Потом собиралась к задушевной подружке своей Калерии. Генка видел в окно, как Полина Дмитриевна неторопливо переходила заросшую травой улицу, стучала подружке в окно. Каля кричала в открытую форточку: «Иди, иди, жду», — и учебник падал на пол, конспекты взмахивали белыми неисписанными страницами, как чайки крыльями, кот настораживал уши, разводил их в стороны, но, не уловив ничего для себя нового, широко, откровенно зевал, вытягивая переднюю лапу с розовыми подушечками и выпуская сразу все когти, словно любуясь ими, их величиной, совершенством и чистотой полировки. Кота интересовала только его лапа. А то, что Таня уже рядом с Генкой, — это их личное дело. В конце концов, они любят друг друга.

Потом тетя Каля уехала в Медведково.

Накануне Полина Дмитриевна в последний раз перешла дорогу, на которую редко сворачивала какая-нибудь машина и поэтому здесь вольно росла среди булыжников трава, стукнула в окошко, крикнула в форточку: «Каля, это я!» — и, холодея, замирая от предчувствия еще одной потери в своей жизни, в последний раз перешагнула порог дома подруги. Вся жизнь прошла у них вместе. Окошко в окошко. Пироги и шишки пополам. Никуда не уезжали из Москвы. И дня не могли прожить друг без дружки. Ближе родных сестер. Когда у Кали родился Юрка, загадали, чтобы у Поли была дочка, потом их поженят и до самой старости будут вместе, вырастят общих внуков, и так все прекрасно впереди, лучше не придумаешь. Юра с Таней росли как брат с сестрой. Ванн в Семинарском тупике ни у кого не было, все спускались Волконскими переулками в чистые белого кафеля «дворянские» бани. Юру и Таню почти до школы купали в одном тазу. Школы тогда были отдельные — для мальчиков и девочек. Таня писала Юре сочинения, помогала по математике, тянула его по истории и географии, но на общих школьных вечерах танцевала с другими мальчишками и другие мальчишки провожали ее домой, а Юрка, как верный рыцарь, охранял ее, шел в стороне, ничуть не страдая, что не он интересует Таню и не с ним она пойдет на каток ЦДСА. Юра знал только одну страсть — автомобиль. И после школы сразу пошел в армию. Когда Таня была на четвертом курсе, он вернулся, нашел работу на такси, стал бурно доволен своей жизнью, в один месяц женился, привел пассажирку — медсестру. Тетя Каля и мама Тани в два голоса отговаривали Юрку, просили Таню с ним побеседовать по душам, но Таня уже познакомилась с его Ларисой и сказала маме и тете Кале, чтобы они оставили Юрку в покое — Лариса мировая девчонка, то, что Юрке надо…

Рухнули мечты растить общих внуков.

Рухнул дом, где лелеяли эти мечты две верные до седых волос подружки.

…Бульдозер протащил его несколько метров, чтобы бревна не поломали фруктовые деревья, — сад для будущих жильцов будущего светлого дома велено было бульдозеристу сберечь.

У Кали мама засиделась чуть не до первых петухов. И Генка не уходил от Тани. Вернулась мама с заплаканными, припухшими глазами, засуетилась, чтобы Генка не обращал внимания на нее в таком неприглядном виде, принесла из чулана раскладушку, обтерла ее от пыли, сложила у Тани на диване чистое белье. Генка поблагодарил, как будто всегда оставался он у Тани на ночь, как будто не в первый раз сам постелил себе постель. Он вышел на крыльцо покурить, пока Таня укладывалась на своем диване, вернулся, погасил свет, разделся, лег, пружины взвыли и заскрипели под тяжестью его тела.

И звякнули шары на кровати в маминой комнате.

А за окошком в доме тети Кали всю ночь горел свет. Увязывали последние узлы.

Хорошо, что Полина Дмитриевна уже была на работе, когда Юрка пригнал грузовое такси. Таня тоже ушла в школу.

Тетя Паня стояла у своего окна и видела, как молодые переносили вещи, Юрка с другом — шофером грузового такси — волокли самые тяжелые; Лариса несла в руках по узлу либо по сумке. У Кали все отбирали, потому что даже через улицу было видно, как плохо ей, еле ноги волочит.

Лицо тети Пани белело в окне, крупное, округлое, в чистом белом платке, с узлом под дряблым двойным подбородком.

— Тетя Паня, — несмело подошла к окну Калерия Ивановна. За окном тетя Паня стояла сурово и неподвижно. Как памятник той старой Москве, которую даже для туристов не сохранят. Больно, страшно показывать такое туристам. — Тетя Паня, — стукнула костяшками пальцев в окно Каля, — прощайте, простите меня, если что не так было. — Тетя Паня посмотрела не на Калю, а куда-то дальше, за нее, за дома, которых теперь нет, и еще дальше, что нам не увидеть. — Простите. Прощайте.

— А, прощай, прощай, милая, — вдруг ожила тетя Паня, открыла форточку, взяла с подоконника что-то похожее на книгу, но завернутое в чистую белую тряпицу, протянула через форточку Кале: — Возьми, отдай своим молодым, пусть бог их бережет, освятила я ее в нашей Пименовской церкви. — Край тряпицы отпал, и Калерия Ивановна увидела иконку с богородицей и младенцем. Никто у них дома не верил в бога, но этот подарок грозной тети Пани, которую и она и Поля с раннего детства боялись до холода в животе, вдруг стал для Кали словно бы частью ее родного дома, тем, что ей хотелось бы увезти, да не знала, как это сделать, а теперь через руки тети Пани получила и увезет с собой.

— Спасибо, спасибо, тетя Паня, — шептала Каля. Юрка в машине нажимал на гудок. Лариса звала: «Мама, пора!» А Каля вдруг спохватилась — что-то и ей надо оставить тете Пане, и наконец стало легче, решилась, отстегнула часы, еще довоенные, мать с отцом подарили на восемнадцать лет, и опустила в форточку тете Пане. Тетя Паня отпрянула, даже руки отвела за спину, часы упали бы на пол, но попали в рыхлую землю горшка с лечебным столетником.

Подбежали Юрка с Ларисой, увели Калю под руки, посадили в кабину.

На другой день приехал красный бульдозер и сгреб их дом в кучу вместе с двумя другими домами. Бревна, кирпичи, обрывки обоев, трубы, старые стулья и табуретки, керогаз — все, что годами накапливали разные поколения, все это стало общим в одной безобразной куче.

И опять это было в рабочее время. Одна тетя Паня стояла у окна как часовой. Большими, сухими, почти безумными глазами глядела она, как красный бульдозер справляется с домами, и руки ее с опухшими суставами мелко дрожали, опираясь о подоконник.

Вернулись из школы Таня с Генкой. Увидела Таня — нет домов напротив. Стоят деревья сада. Ветер сдувает с кучи клочки обоев. Таня загрустила от этого вида, но ненадолго. Генка не дал:

— Ну вот, Ту́пик, скоро и ваша очередь! — обрадовал он. — Ведь хочется в новый дом?

— Очень хочется! — честно сказала Таня. И все-таки страшно было подумать, что со старым их домом скоро случится то же, что с домами через улицу. Раньше она не знала, что он как живой. С говорящими ступеньками, с теплым дыханием русской печки, с полутемной комнатушкой, молчаливо приютившей их с Генкой, с цепкой твердой памятью о тех, кто в нем жил, кто приложил к нему руки, подновлял и берег, чинил и красил, мыл полы и окна его, белил потолки, клеил пестрые обои. Кто ставил на окна цветы, кто ловко вбивал в стены гвозди, чтобы повесить новую яркую картинку из жизни китайского красавца богатыря, который голыми могучими руками раздирает пасть свирепому и огромному, как бегемот, тигру; или старую фотографию, увеличенную до размера портрета с маленькой, паспортной.

Теперь, глядя на снесенные дома, Таня подумала, как это непросто — взять и уехать в чистую новую квартиру с ванной, с балконом, с горячей водой, с паровым отоплением.

— Ты что, Тань? Да ну что ты? — тормошил ее Генка. — Объясни толком, кто тебя обидел? Опять я, да?

— Не ты, — улыбнулась Таня.

— Но кто-то все-таки обидел? — настаивал Генка.

— Жизнь, — с напускным пафосом ответила Таня, чтобы все свести к шутке, закрыть тему.

Но тут Генка завелся:

— Интересные вы люди, — раздраженно начал он, неизвестно кого во множественном числе приплюсовывая к Тане. — Живете посреди Москвы в старом скрипучем клоповнике…

— У нас нет клопов, — обиделась Таня.

— Прости, в переносном смысле. И вот когда не сегодня завтра государство вам бесплатно дает прекрасную квартиру в новом доме со всеми удобствами, начинаются слезы, сопли, вопли и истерики.

— Ничего подобного, — всхлипнула Таня. Встала и подошла к окну. — Это у тебя отец военный, и вы по всей стране привыкли жить. А наша родина здесь, на этой улице…

— Семинарский ту́пик!

— Да. Здесь бабушка родилась, и мама моя у нее родилась прямо в этом доме, в этой комнате. — Таня взмахнула рукой, будто держала в ней указку. — А папа родился и вырос рядом, на Делегатской. А ты… Не надо смеяться, Генка. Это наша родина. Как мы, так жили и живут коренные москвичи, поколения москвичей. Люди приезжают жить в Москву — и им сразу новый дом, пожалуйста, вы теперь москвичи. А старые москвичи пишут бумаги в исполкомы, просят улучшить условия, получают наконец ордер. И вот тут — хоть назад его неси. Не из дома уезжают — из прежней жизни. Ты знаешь, из какой трудной жизни?

— Знаю. Теперь немного знаю, — согласился Генка.

Таня повернулась к нему. Подошла близко, чтобы увидеть Генкины глаза.

— Я не хочу отсюда уезжать, Генка. — Он ничего еще не сказал, но Таня заметила: глаза его настороженно остановились, весь он подобрался. — Я из-за тебя. — Брови Генки удивленно приподнялись. — Как мне хорошо здесь с тобой. — Таня лбом ткнулась ему в грудь. — Боюсь, боюсь, — горячо зашептала она, — что нигде, никогда больше…

Генка обнял ее крепко.

— В новом доме, — честно пообещал он, — будет новая любовь. Еще лучше прежней!

Вечером мама с работы еле добралась. А когда увидела, что и дома Калиного уже нет, успела только стукнуть раз Тане в окошко и медленно опустилась на скамейку, слабея, чувствуя во рту странный противный вкус железа. Ребята прикрыли ее пледом, Таня села рядом, обняла, Генка помчался к телефону-автомату вызывать «скорую». Тетя Паня встала в своем окне. Открыла форточку. Протянула пузырек с нашатырем и клок ваты. Таня поднесла мокрую вату к лицу мамы. Мама недовольно покачала головой и, не открывая глаз, сказала: «Холодно…»

Маму увезли на «скорой».

Генка поехал с ней. Он нес носилки. Проводил до приемного покоя. Узнал, в какой она будет палате, с помощью рубля получил белый халат и заглянул к ней. Полина Дмитриевна лежала у самой двери. Палата была на шесть коек. Все заняты. Женщины удивленно смотрели на него.

— Вы тут позаботьтесь о Полине Дмитриевне, — попросил Генка. — Ей очень плохо.

— Обязательно, — заулыбались ему женщины. А старушка, соседка Полины Дмитриевны, шамкая беззубым ртом, спросила:

— Шапотливый… Шынок, што ли?

— Почти, — улыбнулся Генка старушке. — Зять.

Попрощался и ушел.

Полина Дмитриевна слышала его ответ. Но даже глаз открыть не могла. Тяжелые веки. Невозможно голову поднять, как будто ее каменной плитой придавило.

Генка вернулся, постучал условным стуком Тане в окошко.

Таня отворила дверь.

Вошли в комнату.

— Ну как? — спросила тетя Паня. Она сидела у Тани. Пили чай.

— Мы с Татьяной решили пожениться, — объявил Генка.

За что Татьяне Николаевне корить Генку? Есть дом, семья, и в доме все есть — в первую очередь благодаря его трудам, таланту и заботам.

Генка словно прочитал ее мысли. Подошел, положил руку на плечо. Рука горячая, тяжелая.

— Ничего, Ту́пик, вот подведем материальную базу под науку и займемся чистой наукой, верно?

— Верно, — согласилась Татьяна, вздохнула и неожиданно для себя потерлась прохладной щекой о горячие Генкины пальцы.

— Ты чего? — удивился Генка забытой в семье ласке.

— Устал ваш дедушка, — тихо ответила Таня.

— Чего-чего? — переспросил Генка и улыбнулся, заглянул в глаза Тане, а там красный в белый горошек абажур торшера-бара отражался и стоял неподвижно в каждом зрачке. Больше ничего.

— Выпьем? — предложил Генка и сел на арабский пуфик пунцовой кожи с золотым тиснением. Достал из бара недопитую бутылку английского джина «Бифитер», итальянский вермут, два высоких стакана из чешского стекла с разноцветными автомобилями на стенках.

— Садись, дедушка, — уступил Генка Татьяне пунцовый арабский пуфик с золотым тиснением.

Сам взял стаканы, ушел на кухню. Колет лед, хлопает дверцей холодильника. Возвратился — в стаканах лед, по дольке лимона. Сел прямо на палас, рядом с Таней, уверенно налил джин, вермут — в каждый стакан поровну.

(Интересно, что  п о т о м  пили Зевс с Европой?)

Генка сидит по-турецки, скрестив ноги, чуть покачивает стакан, лед бьется о стенки, позванивая, стенки становятся мутными, матовыми.

— Как говорил мой знакомый таксист-одессит, все будет ол-райт до самого о’кея. Поехали!

Татьяна тоже покачала стакан, позвенела льдинкой о стенки:

— Поехали.

Вкусный коктейль приготовил Генка.

И вдруг — резкий свист, щелчок. И наступила тишина.

Кончилась пленка «Иисус Христос — суперзвезда».

Только когда пленка кончилась, стало заметно, что она все время звучала.

— Отличная запись, — удовлетворенно отметил Генка и нажал на кнопку перемотки.

— Отличная, — как эхо отозвалась Татьяна.

И задумалась о том, что и в ее жизни приходили и заканчивались отличные, просто прекрасные времена, но жила она, не слыша и не замечая их, жила как бы мимо времени. И лишь после, в тишине, обнаруживала, что недавно было нечто особенно звучавшее и лишь потому не резавшее слух, что было это поразительно знакомым, будто часть или продолжение ее самой.

С тех пор в своей гармонично развивающейся, тишайшей жизни Татьяна Николаевна все-таки оставалась настороже — вся в ожидании: вдруг вернется, вдруг зазвучит?

Она думала о возможной встрече с Игорем Петровичем, потому что хотела его видеть. Ну почему бы в одном городе — Москве — им не встретиться? Совершенно случайно, непреднамеренно… Такие странные бывают иногда встречи.

Однажды в троллейбусе к ней стал присматриваться незнакомый человек, напротив которого она села. Он глядел на Татьяну Николаевну и чуть улыбался, как давней знакомой. Потом спросил: «Простите, вас зовут Таня?..» И он назвал ее девичью фамилию. «Я видел вас на фотографии своей сестры — она училась с вами в четвертом классе, помните, Марина Иванова? Я был в вас влюблен», — неожиданно закончил он. Татьяна Николаевна не сразу, с трудом вспомнила Марину Иванову из четвертого класса — худущую, с толстыми косами, ровными и гладкими, длинными — ниже пояса. «Вы совсем не изменились, — улыбнулся человек, вставая. — До свидания, простите», — извинился он и пошел к выходу. «Марине Ивановой передайте привет», — попросила Татьяна Николаевна. Он услышал ее, оглянулся у выхода, задержался на ступеньке и безнадежно махнул рукой. Всего не скажешь. А Татьяна Николаевна ехала дальше, удивленно и растроганно думала об этом человеке, брате Марины Ивановой из четвертого класса, о времени, которое все мимо, мимо, и о том, сколько лет, точнее — сколько своих жизней в них, можно помнить о своей любви.

Вот ведь и Татьяна Николаевна ждала своей встречи, но, как и тогда, около большого камня, не была готова к ней.

Помнится, вышла она как-то из учительской. И — о, господи, — Игорь Петрович стоял в нескольких шагах от нее, разговаривал с завучем. Стоял он боком к Татьяне Николаевне, но она сразу узнала его — высокий, густые волосы цвета соли с перцем, чуть наклонился, внимательно вслушивается в слова завуча и кивает ей, соглашаясь.

Стало холодно. Жарко! Опять холодно… «Ой, что же? Как же? Подойти? А если не вспомнит? Не узнает? Да, я извинюсь. Но ведь должен помнить, узнать!»

Звонок на урок.

Ребята помчались по классам.

Игорь Петрович последний раз согласно кивнул завучу и пошел к выходу, недоуменно вглядываясь в серый крикливый рой ребят.

Татьяна Николаевна поспешила за ним. И не думала, как начнет говорить, что скажет. Только бы взглянуть в его глаза и чтобы его руки взяли и удержали ее руку.

Он уже одевался. На шее шарф, в руках шляпа.

— Игорь Петрович!

Даже не повернул головы.

Не слышит?

Зашла сбоку.

Остановилась. Дальше ноги не идут. Все. Это был не он. Да, не он это был, Татьяна Николаевна!

И не стоило мчаться за ним по всему коридору, задыхаться у двери в раздевалку, звать по имени-отчеству — словно в разбушевавшуюся стихию — с большого камня — вниз головой.

— Извините, я ошиблась, — пролепетала человеку, с интересом разглядывавшему ее, и поплелась в класс.

И когда взялась за ручку двери, уже с облегчением подумала: а хорошо, просто отлично, что не он это был. Ничего бы не изменилось. Но корила бы себя за то, как бежала за ним, словно босиком по снегу, как звала изменившимся голосом, как не знала, что скажет потом… Обязательно брякнула бы какую-нибудь глупость. Начала оправдываться. Объяснять. Запуталась бы вконец. На урок опоздала бы.

И все-таки Татьяне Николаевне казалось, что они встретятся. Похожие на Игоря Петровича люди не раз заставляли сердце Татьяны Николаевны биться то часто, то с перебоями. Но, отдышавшись, увидев, что это вовсе не он, Татьяна Николаевна чувствовала терпкий привкус обиды, сама не понимая, на кого обижается.

Потерялся он в Москве.

Все реже стала Татьяна Николаевна замечать в толпе похожих на него людей.

Родилась княжна Нина. Татьяна Николаевна месяцами не вылезала из своего микрорайона. Гуляла с коляской по лесному массиву. Дышала свежим воздухом. Забылось все, что не было связано с рождением дочери, что было до нее.

Однажды Генка примчался домой, весело поглядел на Татьяну и запел ей: «Я пришел освободить тебя от кухонного чада, от мокрых пеленок и от котле-е-ет!» Потом выложил два билета в кинотеатр «Мир» на самый новый фильм и, не дав опомниться, велел:

— Одевайся немедленно. Билеты достал Виталик. Он посидит с нашей Ниночкой-княгинечкой.

Таня недоуменно взглянула на Генку.

— Ну не один он приедет, не один, — торопил Генка. Таня даже шарф уронила. — С Нэлкой, конечно, — объяснил Генка, подавая Татьяне пальто. — Пошли в кино, развеешься. Нина их знает. Проснется — накормят. Не первого ребенка нянчат.

Они ехали до Цветного бульвара на такси — как в другой город, так долго и заковыристо ехали.

Татьяна Николаевна отвыкла от множества людей, которых втягивают в себя стеклянные двери кинотеатра, а потом распыляют по фойе, обвешанному по двум полукружиям разноцветными афишами и фотографиями известных, талантливых и выдающихся актеров.

Несколько растерявшись и слегка отупев от шума и толкотни, Татьяна послушно пошла за Генкой в буфет; Генка протянул ей бокал шампанского, и она медленно отпивала, приятно хмелея, чувствуя, словно в разных местах кинотеатра начинают вспыхивать и переливаться, пропадая затем, блестящие, словно елочные, звезды.

Они поднялись наверх после третьего звонка. Генка не торопил Таню, хотя сам давно допил свое шампанское. Он поглядывал себе по сторонам, одобряя взглядом красивые вещи на людях и с большим удовольствием смотрел на Татьяну — наверно, радостно-глуповатый вид был у нее.

Места их оказались в центре — прекрасные места. Сели, сняли пальто. Отдышались. Занавес уже раздвигался, но еще поднимались по ступенькам, шли по рядам опоздавшие.

Через ряд от Татьяны и Генки лицом к сидящим двигались двое — он и она. Он, высокий, густые волнистые волосы цвета соли с перцем, а у нее — почти забытый Таней голос, словно разбивают об асфальт стекло. Оба они заглядывали в свои билеты, она извинялась перед всеми, кого задевала, проходя по ряду, и он что-то бубнил. Потом перед двумя пустыми креслами они остановились. Она села сразу, а он наклонился, проверил номера и посмотрел в зал, но получилось — прямо на Татьяну.

А она отвыкла его ждать и искать среди людей Москвы. И теперь не была уверена, он ли это. Свет погас. Человек, похожий на Игоря Петровича, сел, но тотчас оглянулся, словно кого-то потерял в зале. Супруга одернула его, что-то энергично зашептала ему в ухо. Он согласно кивнул, поерзал в кресле и сосредоточился на действии фильма.

Однако, когда зажегся свет, он снова принялся оглядывать ряды зрителей позади себя. Но Татьяны Николаевны уже не было в зале: они с Генкой при последних кадрах уже спешили к выходу, чтобы успеть попасть на какой-нибудь транспорт до своего микрорайона.

Телефона у них еще не поставили, и Таня вдруг разволновалась, как там Нинушка впервые за единственный год своей жизни без мамы.

По дороге, длинной, скучной, вспоминали фильм, чтобы скоротать время. Честно говоря, Татьяна с непривычки устала и мечтала скорее добраться домой. Генка остался доволен, что посмотрел этот фильм. О нем было принято говорить в приподнятых тонах. Теперь Генка мог подкреплять свои слова пересказом эпизодов. Тем самым на кафедре подтвердится его слава интеллектуала на современном уровне.

Поздним вечером Татьяна вспомнила человека, похожего на Игоря Петровича. И хотя теперь это был действительно он, Таня меньше всего верила в это, даже сходство его спутницы с женой Игоря Петровича не заставило трепетно, как раньше, предположить возвращение ушедшего, исчезнувшего в прошлом состояния.

Гармоничная определенность, ровность в жизни больше всего соответствовали теперь характеру Татьяны Николаевны, предпочитавшей гладкую поверхность моря вздыбленным каменным кручам гор.

Ведь не каждый день море штормит.

И не каждый день по этому морю Зевс увозит на себе Европу, оставив все свои дела ради свидания с загорелой дочерью царя Агенора.

…А Игорь Петрович в тот вечер был раздражителен и придирчив. Дома он грубо разговаривал с тещей, и та заперлась у себя в комнате, не узнав содержания фильма.

Молча поужинали с женой. И улеглись, повернувшись спинами друг к другу.

Игорь Петрович долго не мог уснуть. Таня ее звали, ту женщину с высокого камня на крымском пляже. Больше он ничего о ней не знал. Но хотел ее видеть.

Это желание превратилось в какую-то постоянную нудную тоску по Тане. Он сбежал тогда. Испугался, как не боялся никогда. Ничего подобного с ним не было. И не надо, не надо, уговаривал он себя. Молодая женщина, чуть ли не девчонка — разве ей понять, как ждал он утра, чтобы устремиться к большому камню, и находил для себя незначительные дела, лишь бы не бежать туда очертя голову.

И от этой необъяснимой необходимости для себя быть рядом с Таней все время он увез себя с семьей на собственной голубой «Волге» к ровным песчаным пляжам за Кара-Дагом.

Подальше от большого камня.

Легче не стало.

Он потерял Таню, поэтому теперь ему ничего не оставалось как искать ее.

Песчаный пляж за Кара-Дагом ему не понравился. Зато жена и Бориска были в восторге.

Игорь Петрович уплывал далеко, не оглядывался, но он плыл один, поэтому жена теперь была спокойна и не окликала его.

А напрасно она успокоилась.

Трудно стало Игорю Петровичу.

Тесно.

И в этакой тесноте ему предстояло жить совсем одному, не мог же он надеяться на чудо.

Предложил вернуться на старое место. Жена с Бориской даже засмеялись, да он шутит, сказали они, кто же променяет песок на острые камни? Глупо действительно, согласился Игорь Петрович.

Единственное, на что они решились, — это поплыть на прогулочном катере вдоль побережья.

Весь путь Игорь Петрович провел на одном месте — у борта, с биноклем в руках. Когда подошли к знакомым камням, экскурсовод прокашлялся в микрофон и бойко начал рассказывать о скале Шаляпина, о том, как по этому берегу любил гулять Пушкин.

Игорь Петрович сразу увидел большой камень и Таню. Она собиралась прыгнуть в воду, стояла, натягивая купальную шапочку, но почему-то задерживалась, словно прислушивалась к знакомым словам экскурсовода, возившего сюда каждый день группы отдыхающих.

— Мама, папа, смотрите, наш большой камень, там тетя Таня! — закричал Бориска, запрыгал и замахал руками. — Те-тя Та-а-ня-а!

— Откуда ты знаешь, как ее зовут? — насторожилась жена Игоря Петровича.

— Она сама сказала, — ответил Бориска. — Она хороший человек и хорошо плавает. Вот!

— Дай-ка мне бинокль, по-моему, это не она, — проговорила жена Игоря Петровича и отобрала у него бинокль — Ну, конечно, не она!

Игорь Петрович смотрел на Таню, и ему казалось, что Таня тоже видит его.

— Нет, она! — возразил Борис.

Игорю Петровичу было все равно, почему спорят жена и Бориска. Вот он увидел Таню. И все? И с этим вернется назад, на золотой песок? А катер шел дальше. Таня так и не прыгнула в воду. Смотрела, как уходит белый катер со смешным названием «Мухалатка», и думала о том, что кажется, будто все у нее в жизни есть, а чего-то не хватает, какой-то «Мухалатки», неизвестно чего. Видно, пора собираться в Москву.

Она уехала утром, а днем, в пятом часу, в самое пекло над пляжем притормозила голубая «Волга». Игорь Петрович помчался вниз по острым камням; они вываливались из сухой земли, катились за ним, ударяли в ноги. Пляж расплывался в глазах Игоря Петровича, раскачивался, как неспокойное море.

У большого камня пусто не было. Везде загорали ленивые, безразличные люди.

Он спросил про Таню.

Попрощалась. Уехала. Сегодня. Утром.

По-видимому, у Игоря Петровича был печальный, бледный вид.

Соседи большого камня искренне хотели ему помочь.

Из Москвы она — только и могли подсказать они Игорю Петровичу.

И на том спасибо…

С тех пор он стал вглядываться в женские лица — со своим, особенным, не таким, как раньше, интересом. И замечал похожих на Таню, встречал красивее, чем Таня, только Таню не видел нигде.

Начал много ходить пешком. Жена быстро уставала, и он молча ловил для нее такси, усаживал, придерживая под локоть, и отправлял домой. Сам шел дальше, ухайдакивался до изнеможения. Жене говорил: врачи велели. Для укрепления нервной системы.

И в самом деле помогло.

Стал лучше спать. Повеселел.

Сколько же это лет так прошло?

Ехали как-то Игорь Петрович с женой на собственной голубой «Волге» к черту на кулички — в далекий московский микрорайон к своим давним друзьям ради воскресной прогулки в лесном массиве. Окошечки открыты. Весенний ветерок тепл и в меру резв. Игорь Петрович притормозил у светофора. Не торопится. Поглядывает по сторонам. Слева автобус. У окна с толстым журналом в руках сидит Таня. Волосы чуть вьются от природы, без всяких парикмахерских ухищрений. Светлые, тонкие, как шелковинки. И золотятся на солнце. Сидит читает.

А жена дергает за рукав:

— Ты что, уснул? Зеленый!

Автобус поехал — и Игорь Петрович за ним. Рядом с Таней, под ее окном.

Недалеко он так ехал. Засвистел орудовец, показал зазевавшемуся водителю голубой «Волги», чтобы прижался к бровке, подошел.

Грубое нарушение. Пропустил знак «проезд только для пассажирского транспорта».

Жена потом всю дорогу что-то нудно и долго выговаривала, зудела своим противным, трескучим голосом. Игорь Петрович отмалчивался.

А про себя повторял довольно странную фразу, что так  э т о  не делается, но ка́к  э т о  делается, он не знал.

А может быть, знал, но считал, — из всех известных вариантов ему ни один не подходит.

Не потому, что думал о себе, будто он лучше других.

Не мог, как другие.

Или не хотел.

Жизнь сложилась для него крайне удобно. Там, где другие пускались во все тяжкие, где ловили благожелательный взгляд вышестоящего чина и не упускали случая подставить соседу ножку, а то обгонит, он не дергался, не метался, держался спокойно, хотя и не самоуверенно.

Не любил суеты. Был доволен тем, что у него есть. Честно говоря, было у него все, что нужно для счастливой, обеспеченной жизни.

Хорошая, просторная квартира в добротном старом доме красного кирпича с высокими потолками и прочным дубовым паркетом; новая дача с небольшим плодоносящим садом; голубого цвета «Волга»; жена — дочь генерала авиации, что само собой уже на первых порах службы было хорошей аттестацией к его чистой немудреной биографии бывшего фэзэушника, потом, в армии, добросовестного, исполнительного пилота, надежного летчика-испытателя.

Всегда и все он делал аккуратно, вдумчиво, был осмотрителен, не имел, естественно, замечаний, постепенно обрастал благодарностями и скромными наградами.

А судьба все подносила ему заслуженные подарки. То, за что другие боролись, благосклонно вручала ему.

Он научился принимать их спокойно, без удивления, и особой радости они уже не доставляли. Искренне считал, что достоин почестей и наград, потому что всего себя отдает работе. Знает свое дело.

В коллективе держался просто, естественно, любил посмеяться чужой шутке, не прочь был сам доступно пошутить, но душу ни перед кем не открывал, так что с друзьями было напряженно. Друзья…

Сюрпризы жизни возносили его, а те, казалось бы, единственные милые сердцу люди тушевались, оставались в прежней его жизни. И он, потосковав, приобщался к новой группе сослуживцев.

Домой к нему приходили редко. «Генеральши» — жена и теща — благоволили только к гостям именитым, в крупных чинах и звездах. Семейная традиция. Они были не правы.

Но Игорь Петрович никогда не тратил силы ка бесполезные занятия. А нет более дурацкого дела, чем доказывать жене или особенно теще, что она не права. Игорь Петрович и вообще избегал споров, ссор особенно. Всегда досадовал на конфликтные ситуации.

Так, в общих чертах, выглядел Игорь Петрович. Неплохой, в сущности, человек, счастливо обласканный, убаюканный, задаренный судьбой и тем самым обобранный, обделенный жизнью.

Обмяк он с годами. И первым среди своих одногодков — летчиков-испытателей получил пенсионную книжку. «Погода шепчет — бери расчет». Это был, конечно, не самый печальный, но вовсе не желанный вариант. На людях он еще шутил, хорохорился. Ночами вставал. Открывал на кухне форточку. Курил. Думал: «Почему — я? Другие же еще… Да, надо идти к генералу». Знал — не пойдет к генералу. Не привык, не умел просить, доказывать, добиваться. Не любил ходить по начальству.

Жизнь расстелила перед ним скатертью дорожку. Уберегла от аварий, ушибов, синяков. Зачем было дерзать на такой ровной, приятной автостраде… Ради чего сворачивать на безымянные проселки, ковылять по ухабам, глотать пыль, попадать в аварии, ночевать в кювете? Если бы знать, что затем, дойдя до крайней степени отчаяния и гнева, все-таки удастся, образно говоря, завести мотор, рвануть снова на ту, скатертью, дорожку, победителем, достойно помчаться по ней, пока кто-нибудь вдруг не остановит, размахивая поднятой рукой. Хорошо бы, милая женщина, похожая на Таню, с того крымского далекого дикого пляжа…

Все-таки сорвался он тогда от своих. Ведь сорвался же. Стало все ему нипочем. Как будто снова — в штормовое море, за ней.

Он гнал машину обратно к тому берегу. Мимо и назад проносились долины и горы, виноградники, степи, селенья. Глухой бас по радио бездушно, по-оперному ревел «Я встретил вас, и все былое…» И струнный аккомпанемент выворачивал душу. Игорь Петрович был зол — злился на себя, на своих, оставшихся на удобном песчаном пляже, — из-за них надо жать на все педали, чтобы успеть обернуться, вернуться. Если к вечеру он не появится, малыми слезами жены не обойтись. «Так поздней осени порою бывает день, быва-а-ет час, когда пове-ет вдру-у-уг весною…» Истерика будет чередоваться с энергичным швыряньем вещей в чемоданы — его затянувшаяся поездка не найдет у жены оправдания. Запах кошачьей радости — валерьянки перебьет даже крепкий соленый дух моря и горький аромат степных трав.

Но Тани у большого камня не было. Не было ее нигде. Сразу стало легче. Скажите на милость, разлетелся! И уже на свободную голову решил, что так-то оно лучше. Пожалуй, жизнь опять распорядилась им по-своему, но в его же пользу. И была обратная дорога проста, вернула она Игорю Петровичу душевное равновесие. Спокойно возвратился он к жене и сыну, поставил темную бутылку марочного редкого крымского вина «Черный доктор», за которым (якобы) поехал в Судак, (якобы) случайно услышав чужой разговор. Вот он, сюрприз… Все сошло ему с рук.

Рассказал он о Тане только Володьке. И то не сразу.

Володька всегда звонил в дверь долгим тревожным звонком, как почтальон.

Игорь Петрович тогда оживал, молодецки подтягивался и не шаркал шлепанцами, когда шел открывать Володьке дверь. Жена с тещей не уходили из просторной прихожей: все равно Володька ввалится к ним, и, пока звучно не расцелует обеих в мягкие теплые щеки, троекратно, как родной, будто не замечая их изумленных и смущенных взглядов, он не протянет руку Игорю Петровичу.

Потом, не снимая ботинок, топал он по натертому паркету, по-военному печатая шаг, прямо в комнату Игоря Петровича, радостно звенел в сервантах, горках и на стеллажах хрусталь и фарфор; по дороге, в коридоре, Володя вынимал из портфеля и оставлял на телефонном столике какую-нибудь необыкновенную коробку шоколадных конфет и примятый букет живых цветов, просил женщин извинить его, что нет у него времени посидеть с ними, потолковать, — он на бегу, по делу. К Игорю.

И подмигивал Игорю Петровичу.

Игорь Петрович напускал на себя безразличный вид, но откровенная бесцеремонность Володи его развлекала. В чопорной домашней жизни он был немыслим, но принят, обласкан всеми и чудесно, искренне любим.

В комнате Володя по-хозяйски вычислял знакомую обстановку. Одним взмахом руки сдвигал прямо на пол кипу газет и журналов, которые Игорь Петрович месяцами аккуратно копил на круглом журнальном столике. Одну газету, посвежей, Володя оставлял. Он вынимал из портфеля бутылку армянского коньяка. Ставил на чистую газету.

— Ого! Давно меня здесь не было! — замечал Володя по величине бумажной кипы, которая серым сугробом возвышалась теперь на полу почти вровень с круглым столом. — Игорь, есть серьезный разговор. — И из портфеля вынимал, кажется, последнее: два стакана с магазинными бумажными наклейками и налипшими на стенки стружками. — Ситуацию знаю.

Игорь Петрович внешне сохранял полную невозмутимость, но — блаженствовал при Володе и завидовал ему.

Он любовался немыслимой для себя какой-то детской живостью и непосредственностью этого невысокого, крепкого, красивого человека. Широкие черные брови срослись над переносицей. Яркие синие глаза в длинных густых ресницах. Резко очерченные, крупные, выпуклые ноздри прямого носа. Пухлые, неожиданные, как у мальчика, губы. Густые черные волосы — ни одного в них седого, а всего на год моложе Игоря Петровича. Низкий бас — Володя что-то бубнит под ухом, и только смех его, залпом, возвращает Игоря Петровича к необходимости слушать друга, не углубляться в свои мысли. И вот уже они вместе смеются, сдвигая новенькие стаканы. Невозможно не засмеяться, когда Володька смеется.

Они служили вместе пять последних лет.

И дружбы не могло бы случиться — ведь очень они разные. Тем более что в то время Игорь Петрович все труднее сходился с новыми людьми. Стал считать, что для истинной дружбы надо быть свободным.

Как Володя — бессемейный, бесшабашный. Отлетает и мчится на своем «рыженьком» — оранжевом «Москвиче» — в Москву. Обязательно к знакомой девушке. Сколько там было у него разлюбезных девушек; товарищи по полку счет потеряли. Тем более подбирал он их по своему вкусу, чтобы были высокие, длинноногие, с веселым характером и некурящие. Все они одинаково завороженно смотрели своими широкими подкрашенными глазами в синие глаза Володи, цепко придерживали его за рукав, как будто главное — удержать его при себе, хотя бы так, за рукав. Он любил своих девушек. Искренне, но недолго. Хотел выбрать себе жену, но чего-то им всем не хватало, чтобы убедить Володю: вот она, подруга жизни, на всю жизнь.

В полку по этому поводу над Володей подшучивали, да и сам он не прочь был над собой посмеяться, — что поделаешь, другие уже на развод подают, а он все невесту выбирает…

Потом случилось несчастье.

На испытаниях нового самолета из-за серьезных неполадок в двигателе Володя получил приказ катапультироваться. Механизм катапультирования сработал нечетко. С тяжелыми переломами голени правой ноги Володя попал в травматологию ближайшей больницы. Сразу на операционный стол.

«Отлетался…» — еще дурной от наркоза, услышал он тихий голос хирурга. Еле поднял руку и показал хирургу кукиш.

Ему отвели отдельную палату. Но, едва оклемался, он стал энергично внедряться в многообразную, богатую событиями жизнь травматологического отделения. Его быстро отличили от других больных расторопные нянечки и волоокие медсестры с наполненными шприцами в пухлых руках. Усталые врачи повторяли настырному пациенту, что сделают все, что в их силах, но ничего обещать не могут…

— И не надо! — злился Володя, подпрыгивая на костылях. — Вы только делайте, делайте!..

Оставался один, тосковал по двум своим любимым: самолету и «рыженькому». Не до девочек тогда было.

Даже генерал навестил Володю. Володька был очень доволен и все повторял:

— Товарищ генерал, я вернусь. Вы меня знаете.

Генерал ему поверил и пошел разговаривать с Володькиным хирургом. Хирург объяснил: одного желания мало, а медицина пока бессильна. Хирург был хороший и хорошо знал свое дело, но он устал объяснять Володе и всем, кто приходил его навещать, — ведь от Володи каждый шел к нему, хирургу. Уговаривали, просили, совали бутылки с дорогим марочным коньяком. Бесполезно… Ждали, ловили каждое слово — вдруг проговорится, подаст надежду.

Володя узнал про постоянные добровольные походы. Предупредил:

— Все, ребята. Кончайте терзать доктора. Он свое дело знает. Я — свое. Я сам.

Костыли освоил так, как будто всю жизнь на них ходил. Перезнакомился со всеми больными и их травмами. Понял, поверил, что загремел сюда надолго. И что спешить с этим делом нельзя.

Больше всех любил говорить с теми, кого выписывали. Допытывался до настырности — как лечился, что пил-ел, какие делал упражнения, даже что читал… Провожал до запретных — на волю! — дверей. Обдумывал. Записывал в тетрадь. Готовил свой план.

В один из таких моментов и попал к Володе Игорь Петрович.

Володя неожиданно обрадовался ему, прыгал вокруг него, неловко пристроившегося на белом больничном табурете, возбужденно гудел басом:

— Ты-то мне больше всех нужен, Игоряша.

Игорь Петрович растерялся. Рассыпал апельсины. Честно говоря, подумал, что, кажется, Володя несколько того…

— Игоряша, — торопливо бубнил Володя. — Ты же москвич. У тебя жена, теща в Москве. Да?

— В Москве, — все еще ничего не понимая, согласился Игорь Петрович.

— Мне очень нужно, чтоб они одно домашнее лекарство сварганили. Вся надежда на него.

Сел на одеяло. Удобно подложил под загипсованную ногу костыль.

— Заботливые женские руки мне сейчас нужны. — Игорь Петрович иронически взглянул на Володю. — Жена у тебя симпатичная, красавица, лицо — доброе… Короче. Я ей позвоню и все объясню. Не обидишься? Не возражаешь?

«Только бы она не обидела и не возразила», — мысленно съязвил Игорь Петрович, представляя, как возмутится она просьбе какого-то Володи из части, где служит Игорь Петрович. Она и видела-то его раза два — на праздничных вечерах.

— Конечно, конечно, звони, — сказал Володе Игорь Петрович, не одобряя в душе сумасбродную его затею. — Может, лучше я чем помогу? — на всякий случай предложил он.

— Ты только своих женщин уговори. В общих словах. До моего звонка, — попросил Володя.

Игорь Петрович кивнул.

Вечером, пока помнил, все к слову не приходилось, выбирал подходящий момент, чтобы хоть для себя как-то смягчить отказ. Но Бориска достал шахматы, и Игорь Петрович с сыном надолго затихли над ними. Пока в одну из святых минут глубоких раздумий Игоря Петровича не вернул к действительности резкий голос жены?

— Черствый человек! — Игорь Петрович недоуменно посмотрел на жену. — Какой же ты бессердечный, равнодушный, черствый человек! — продолжал слышать он над собой, сразу не понимая, о чем это она… — У тебя друг, товарищ по работе, с тяжелой травмой в больнице, а ты не удосужился нас с мамой просто предупредить, что он нам позвонит и зачем. Я же сначала ничего не поняла: кто говорит, о чем… Он, оказывается, совсем один… У него никого нет в Москве.

— У него нигде никого нет, — пробился сквозь речь жены Игорь. — Из родных. Зато полно друзей.

— Ну, слава богу, уж такой друг, как ты, единственный и неповторимый, — не удержалась и съязвила жена. — А то бы совсем пропал твой Володя. Даже по телефону слышно, какой он чудесный, прекрасный человек. — И не переводя дыхания: — Завтра едем на рынок. Нужна телячья голова. Немедленно.

— Завтра или немедленно? — обрадовался повороту разговора Игорь Петрович.

— Не строй из себя дурака. Да. Завтра. Утром. Немедленно.

Они объехали три рынка, телячью голову достали.

Всю ночь теща с женой не спали.

Голову варили восемь часов — по всем правилам домашней лечебной науки. За час до полной готовности в бульон положили травки, морковь, луковицу. Накрошили чеснок. К утру все было готово — так, как продиктовал Володя по телефону.

Горячий душистый бульон с кусками мяса и разваренных клейких хрящиков Игорь Петрович немедленно отвез в больницу.

Володя засиял своими синими глазами навстречу Игорю Петровичу с эмалированной, плотно закрытой кастрюлей в руках. И прежде чем взяться за ложку, он расцеловал Игоря Петровича — Володя несусветно любил всех целовать в знак переполнения душевных чувств — и восхвалил его жену и тещу.

— Что надо! — гудел он басом, черпая расписной деревянной ложкой, громко прихлебывая и от души покрякивая над каждым глотком. — Увидишь, теперь мозоль будет расти как миленькая. Народная медицина!

Вечером позвонил Игорю Петровичу домой, нежным басом попросил позвать к телефону жену и тещу. Теща уже спала — отсыпалась за беспокойную прошедшую ночь, — а жена подошла. И говорила с Володей каким-то незнакомым, воркующим голосом, чуть не пела в трубку и положила ее потом на рычаг осторожно, влажно блестели глаза, и теплый румянец долго не сходил с ее щек.

Игоря Петровича это даже как-то задело. А жена с тещей с тех пор старались вовсю, — пекли для Володи пироги, посылали банки с домашним вареньем, Игорь Петрович зачастил с этими дарами к Володе и таким образом не мог не узнать, что Володя влюбился в медсестру Антонину.

Ходила она королевой. Стройность длинных ног подчеркивал белейший мини-халат. Шея и подбородок — как у Нефертити. Тяжелый узел белокурых волос оттягивал голову немного назад, и накрахмаленный колпак стоял на них как корона. Тоненько, по моде выщипанные и подрисованные брови, голубые тени над серыми, аккуратно удлиненными глазами, немного яркая для травматологического отделения губная помада цвета «цикламен» — в общем, у нее заканчивалась здесь практика, была она студенткой мединститута, двадцати лет от роду, и откровенное признание ее достоинств всем мужским отделением травматологии настолько возвысило ее в собственных глазах, что часто мешало сосредоточиться на задачах практики. Но никто не обижался на нее за это. Она украшала трудную, безрадостную жизнь больных — и большего они от нее не ждали.

Старый поэт с переломом шейки бедра писал стихи и самозабвенно целовал ручку, когда Антонина после нескольких не безболезненных попыток находила наконец у него вену, попадала в нее иглой и делала очередной мучительный укол.

Известный певец, почему-то оступившийся и рухнувший в оркестровую яму, — он теперь лежал с двойным переломом голени — подарил ей свои пластинки и напевал любимые ее мелодии, когда она гипсовала ему ногу.

Директор самого известного в Москве комиссионного магазина оставил ей свой личный телефон.

Молодой журналист, наоборот, взял ее телефон с благим намерением, вернувшись к работе, написать о ней в «Московский комсомолец».

Физик-горнолыжник с рукой, застывшей в гипсовом пионерском салюте, обещал, как только задействует рука, снять Антонину своим киноаппаратом на цветную пленку.

Торговый работник преподносил ей коробки импортных конфет.

Жены, приходившие навещать в положенные часы, своим неистребимым шестым чувством угадывали опасную ситуацию, замирали над своими надломленными травмами мужьями, когда в палате возникала Антонина или ее четкий профиль царственно проплывал в просвете дверей по коридору, и мужья в тот миг забывали, о чем говорили со своими верными женами, и жадно смотрели на Антонину, туда, где светился ее мини-халатик и в золотом нимбе волос всех равно одаривали вниманием серые туманные глаза.

И Володьку не миновала повальная, как эпидемия, страсть к Антонине.

Со всеми была ровна и строга она.

А ему улыбалась: туманно, как будто не ему — себе в зеркале.

Игорь Петрович увидел эту улыбку и впервые не позавидовал Володе. Сообщила, что практика у нее кончилась, и с явным облегчением Антонина сказала, что уж потом она сюда ни ногой.

Володька был в отчаянии.

— Ты пойми, это же Антонина! — пытался втолковать он Игорю Петровичу. — Какие данные! — И перебил себя: — Даже не в этом дело. Необыкновенная она. Чистая. — Володька закрыл глаза. — Светлая. Исцеляющая боль одним прикосновением маленькой руки… Я не могу без нее, Игорь! Все.

Игорь Петрович понимал, что Володька устал от больницы, ослаб, что Антонина — это видно невооруженным глазом — просто раскрашенная кукла, холодная, неумная, избалованная, обыкновенная девица, но Володьке это объяснять сейчас бессмысленно.

— Слушай, я должен встретиться с ней! — объявил Володька через несколько дней в следующее посещение Игоря Петровича. — Вот адрес Антонины. Чистые пруды — знаешь?

Игорь Петрович взял листок со штампом больницы. Для рецептов.

Вместо рецепта — адрес.

Ненадежное это лекарство.

— Послезавтра, в воскресенье. Вечером. Подгонишь машину с задней стороны нашего корпуса — туда нам котлы с обедами подвозят. У меня все продумано и рассчитано. Обернемся до ужина. — Игорь Петрович понял, что со времени их последней встречи, с того дня, как кончилась практика Антонины и она попрощалась с больными в отделении, по примете подергав у каждого край одеяла, чтобы не залеживался, — с тех пор Володя — как всегда, целеустремленно и напористо, не теряя ни минуты попусту, — развивал план действий. Не последняя роль в нем была отведена Игорю Петровичу.

— Понимаешь, тут одна сложность, — замялся он. — Жена, воскресный вечер, начнет выяснять подробности.

— Вопросов нет. Жену беру на себя. Со мной отпустит… И вот. Я к ней приеду и сразу сделаю предложение.

— А если Антонина… — Игорь Петрович не хотел произносить слово «откажет». Володька об этом словно бы и не думал. Поэтому ответил, не уловив смысла сомнений Игоря Петровича:

— Понимаешь, должна быть дома. Ну, я ее просил в это время быть дома. Для очень важного разговора.

— А она?

— Она? — Володька наконец присел, ловко пристроил сбоку стула костыль, на него положил и вытянул ногу в гипсе до самого бедра. — Она улыбнулась.

— Улыбнулась «да» или улыбнулась «нет»?

— Посмотрим! — уверенно хлопнул себя кулаком по здоровой ноге Володька. — Приедем и посмотрим, Игоряша ты мой. Знаешь, что бы там ни было, ведь вот сломал я ногу, доктора говорят, больше не буду летать. Летать я, черт бы побрал эту медицину, все равно буду. И пока мне доказывают, что не буду, значит, просто конец, долой из этого прекрасного мира, так я себе понимаю, возникает Антонина, ободряет улыбкой — и я жутко хочу бросить костыли. Стать прежним Володькой. Ты же знаешь меня, я своего добьюсь…

Игорь Петрович согласно похлопал его тяжелой рукой по плечу. Плечо остро выступало из спортивной куртки. Похудел Володька.

— Ты чего, плохо ешь? — спросил его Игорь Петрович.

— Не плохо — мало. Мне нельзя, сам себя сейчас на руках ношу, — погладил костыли. И тут же, заметив что-то в открытых дверях, к которым Игорь Петрович сидел спиной, полез в тумбочку, достал какой-то сверток в чистой салфетке, редкий для московской зимы свежий виноград, уже вымытый, весь в каплях воды, завернутый в прозрачный полиэтилен, ловко подхватил костыли, запрыгал на них, из коридора через плечо бросил: — Посиди немного, я ненадолго, — и исчез.

Оставшись один, Игорь Петрович подумал о том, как привык он к Володьке, что обязательные частые заезды к нему в больницу стали не в тягость, а в радость, словно часть беспокойной Володькиной жизни зацепила и его своим серебристым крылом, расшевелила дремлющую душу. Особенно хорошо, что благодаря ему он в воскресенье уедет из дома. Воскресный вечер в семье грозил вылиться в ссору с заведомым его поражением, потому что вставал вопрос, что смотреть по телевизору — хоккей по второй программе или по первой фигурное катание. От фигурного катания у него с недавних пор рябило в глазах, он слышать даже его не мог: давно знакомые, привычно любимые мелодии, звучавшие просто по радио, воспринимались теперь не иначе как аккомпанемент к прыжкам и разным другим фокусам на льду. «Калинка-малинка» или «Вдоль по Питерской» после них стали расхожими, как шишкинское «Утро в сосновом бору» на фантиках конфет «Мишка косолапый».

Конечно, путешествие с Володькой к Антонине не развлекательная программа, но Володька — чудесный человек… Хорошо, что можно что-то сделать для него, быть ему полезным. Давно надо было стать кому-то необходимым.

— Вот. Все, — Володька плюхнулся на кровать. — Не хотелось тебя задерживать, но там малого одного привезли из операционной. Сбегал к нему. Надо было обнадежить мужика.

— Теперь он в порядке?

— В порядке. Пару анекдотов ему отвалил, бутерброды с икрой. Виноград. И передал с рук на руки жене. Обойдется. Анекдоты только с бородой оказались. Он их знал. Зато мне успел такой рассказать. Бежит по пустыне собака, слышал? Нет? Ну ладно, дальше. Бежит и говорит: «Третьи сутки бегу — и ни одного столба!» — Володька первым захохотал так, что Игорь Петрович тут же засмеялся вместе с ним. Заглянула услышавшая Володькин смех дежурная сестра и, неизвестно чему радуясь, сказала:

— Посетители и больные, пожалуйста, ведите себя потише!

В воскресенье к вечеру жена начала поторапливать Игоря Петровича: Володя ждет. Она ходила довольная, чувствовала себя участницей мужского заговора. Идея похищения Володи из больницы была так романтична. По редким таинственным фразам из телефона ординаторской и по скупым комментариям Игоря Петровича у нее сложился свой образ Антонины, похожей то ли на юную Джульетту, то ли на покорную Дездемону, — образ был воздушно-светел, чуть ли не на пуантах, в легких белых одеждах, с распущенными волосами, с цветами, прижатыми к груди, с молчаливо опущенными ресницами — в общем, невинное эфирное дитя, то, что, по мнению жены Игоря Петровича, нужно было Володе.

Когда Игорь Петрович подъехал, как договорились, с обратной стороны корпуса, тяжелая, почему-то обитая металлом дверь на две стороны бесшумно распахнулась, и из темного зева коридора торопливо двинулся к свету Володька. Спуск был наклонный, поэтому Игорь Петрович выскочил из машины, подхватил Володьку под локти, легко приподнял, снес и поставил на снег.

— Осторожно. Скользко.

— Скользко! — обрадовался Володька и костылем ковырнул снег в коричневой накатанной колее.

Он стоял в чужих широких штанах — свои брюки были узки для загипсованной ноги, — в голубом свитере, который так всегда под стать был ярким голубым глазам Володи, а теперь болтался на нем, как с чужого плеча. Тут же возникшая нянечка одергивала на нем свитер, слюнявя пальцы, снимала с него перышко, ниточку и незаметно торопила к машине, холодно все же.

— Букет, тетя Маша, давай сюда…

— Ты садись удобней, букет, куда он денется. — Она убедилась, что Володя, не потревожив больной ноги, с помощью Игоря Петровича удобно устроился сзади — съежился в углу, зато нога целиком лежала на заднем сиденье.

Тетя Маша вернулась к окованным дверям, пошарила в темном углу и извлекла что-то объемное, завернутое в бумагу.

— Держи цветы, Володенька, — и торжественно положила их ему на вытянутую ногу.

Володя чмокнул няню в щеку, как старую маму свою, ткнулся носом в руки ее — перекрестила его тетя Маша.

Развернулись и поехали.

Ехал Игорь Петрович осторожно. Оберегая ногу Володи от возможных резких движений.

Володька наслаждался ездой в машине. Принюхивался к запаху бензина, беспокойно ерзал, что-то напевал, прокашливался, на перекрестках, когда останавливались, заглядывал в стоящие рядом машины, считал, сколько собак встретилось им в этом временном соседстве — целых пять от Беговой до Чистых прудов! — разглядывал выдающихся по красоте девушек в автомобилях частников, но без прежнего прицела: ехал к Антонине…

Но о ней за всю дорогу — ни слова.

Нервное напряжение Володи передалось и Игорю Петровичу. Наконец нашли дом, подъезд. Остановились напротив подъезда и закурили.

Дымили молча, глубоко затягивались, как будто по последней, до самого фильтра, пока пальцы не начало жечь.

— Ну, пошли, — скомандовал Володя.

Игорь Петрович помог выбраться из машины. Подал костыли, поддержал до подъезда, до лифта. Удивился — здорово Володька скачет по ступенькам.

— Тренировка! — отмахнулся Володька.

Очень не хотелось Игорю Петровичу, чтобы окна Антонины были на улицу и она заметила, как трудно вылезал Володька из «Волги». Ехал в лифте с ним, неловко держал его букет, подпирал Володьку своим плечом, потому что немного покачивало Володьку, читал дурацкие надписи, нацарапанные на стенках лифта, но упрямо думал почему-то об одном: только бы Антонина не видела, как вылезал Володька из машины, очень неумело Игорь Петрович помогал ему — чуть не уронил Володьку.

И все-таки они, наверно, даже обе видели: Антонина и ее мама. Слишком поспешно открыли дверь — лифт не успели захлопнуть, а дверь уже нараспашку.

Их ждали.

Но как!

На пороге стояла стройная красавица в вечернем туалете. Антонина! Длинное, облегающее тоненькую фигуру платье с яркой цветной каймой, в мягких складках не то золотилось, не то серебрилось, а может быть, и то и другое вместе, какая-то феерия. Туфли на высоком прямом каблуке, с перемычкой, по моде — уже год толкуют жена и теща Игоря Петровича про этот каблук и эту перемычку. Великолепный пучок Антонины был распущен, и светлые, мягкие и шелковистые, наверно, как лен, волосы лежали на плечах, но не закрывали лица, потому что их сдерживал в нужном направлении широкий розовый пластмассовый гребень с вкрапленными в него разноцветными стеклышками, сверкающими, как драгоценные камни. Игорь Петрович оторопел, растерялся. А что говорить о Володьке?

Володька стоял на костылях, выставив вперед, словно для приветствия, неподвижную ногу в гипсе, скрытую широкой штаниной спортивного костюма. На здоровой ноге другая штанина, вытянутая чьей-то чужой могучей крутой коленкой, обвисла и внизу собралась гармошкой, неловко упрятанная в носок.

Всегда подтянутый, молодцеватый, красавец Володька теперь стоял, склонив перед Антониной голову, из-за костылей худые плечи его были болезненно вздернуты как переломанные крылья, и всегда такие ярко-синие глаза его показались Игорю Петровичу посеревшими.

— А-а, прибыли, заходите, заходите, — выглянула из-за широкого сверкающего рукава Антонины полная дама в стеганом голубом нейлоновом халате с кружевными оборками и в рыжем парике, как-то странно пришлепнутом сверху, будто на нем сидели.

Володя лихорадочно сглотнул. Побледнел. Молча кивнул Игорю Петровичу — вместе идем.

И первым перекинул через порог костыли, на них перенес себя в дом Антонины. Она невозмутимо улыбалась, на целую голову возвышалась над Володькой и только взглядом поторапливала Игоря Петровича, который замешкался и не смог быстро вынуть цветы из бумаги.

Наконец букет пунцовых роз на длинных стеблях из рук Игоря Петровича лег в Володины руки. Он освободил их, привычно прижав костыли к бокам и глядя в сторону, в незашторенное окно, в котором смутно отражались все события, начавшиеся в комнате Антонины, передал розы ей.

Антонина не мешкая сложила цветы на столе, на голубой плюшевой скатерти с красным рисунком и темными кистями. Глаза Антонины подернулись серым туманом, и с прежней загадочной улыбкой, обращенной только к Володе, она сказала ровным голосом:

— Большое спасибо вам, Владимир Иванович, садитесь. — И подтолкнула ему мягкое кресло на шарах.

— Большое спасибо, — ответил Володя. — Мне удобней на стуле, — подскочил к стулу, сел, подложил под больную ногу костыли.

— Ах, какие розы, какие розы! — воскликнула мама, входя в комнату с вазой, уже наполненной водой. — Как вам удалось их достать? Это такая роскошь! — она еще от двери с первого взгляда опасливо посматривала на гипсовую ногу Володи, как будто он пришел, чтобы именно этой ногой разгромить к чертовой матери уютную квартирку, голубое гнездышко из плюша и нейлона. — Наверное, импортные, болгарские или арабские?

— Мама!

Мама нервно поправила парик, отчего он съехал на затылок, и спереди из-под него показались вытравленные до белизны волосы. Не скрывая дрожи в руках, поставила розы в вазу.

— Да, Тонечка, ты не забыла? — И для гостей: — Тонечка идет сегодня в Театр на Таганке. Понимаете, это «Мастер и Маргарита». Элитарный спектакль.

— Я с подругой, — добавила Антонина. «Ну, в чем дело?» — было в глазах ее, обращенных к Володе.

Игорь Петрович сидел в углу обескураженный, в недоумении. Ему бы уйти, но не хотелось оставлять Володьку в этой славной компании.

— Может быть, мы с вами… — подошла к нему мать Антонины и глазами многозначительно показала на дверь в другую комнату.

— Да-да, конечно-конечно, — заторопился Игорь Петрович, неловко вставая с мягкого кресла на шарах в дальнем, облюбованном им для себя углу комнаты.

Но одновременно с ним резко встал и Володя.

Так стремительно, что смахнул рукой вазу с розами. То ли нечаянно, то ли нарочно решительным, широким жестом, который потом стал привычен для Игоря Петровича, когда Володька входил в комнату и сдвигал с журнального столика на пол аккуратную кипу газет.

Ваза упала на плюшевую скатерть. Розы рассыпались. На ковер потекла вода.

— А-а, вода на паласе!.. — ужаснулась мама.

Володя встал на костыли и в один прием перемахнул через розы.

— Мама! — Антонина откинула волосы за спину. — Уберем потом.

Володя уже был у двери.

— Где у них здесь открывать? — спросил он у Игоря Петровича.

Сами открыли.

Володя вызвал лифт.

Антонина, как сверкающая рождественская картинка, правда в дешевой раме, стояла в распахнутой двери, обеими руками опираясь о косяки:

— Владимир Иванович, вы же хотели серьезно говорить со мной.

— Может, выпьете по рюмочке виски на дорожку? — показался из-за сверкающего, переливающегося широкого рукава Антонины рыжий парик мамы.

Ее слова они слышали под шипение и стук захлопывающегося лифта.

В машину сели быстро.

Володя так приноровился, что Игорь Петрович и помочь толком не успел. Теперь он не решался взглянуть на Володю. С преувеличенным вниманием завозился с машиной. Ну вот, поехали…

И тут Володька его испугал.

Он захохотал, и вот уже вместе с ним нерешительно, правда, смеялся Игорь Петрович, потому что невозможно удержаться, когда Володя так хохочет.

— Тебе что больше всего понравилось? — сквозь смех спросил он Игоря Петровича.

— Сразу не соображу, дай подумать, — удивился он вопросу и усмехнулся, ясно для себя представив, что творится сейчас в комнате, которую они только что покинули, вокруг пунцовых роз, безвинно пострадавших, что говорят друг другу мама с дочкой, до конца своих жизней виноватые перед Володей…

— А мне — «по рюмочке виски на дорожку». Ну, достала меня элита! Слушай, если бы не мамочка, я бы влип, а, Игоряша?

— Еще как! — честно согласился Игорь Петрович. И тут уж он засмеялся первый, от большого облегчения души, радуясь за Володю.

— Погода шепчет: займи, но выпей! — начал Володя, и Игорь Петрович, не ожидая от себя дальнейших слов, произнес их, и звучали они лихо:

— С меня бутылка коньяку. За свободу!

Бутылку они купили стограммовую, твердо учитывая обстоятельства. Была она чисто символической, но так кстати, что даже холодный ужин, который они поделили по-братски, показался им королевским.

Нянечка — тетя Маша — поджидала Володю. Открыла ему «потайную» дверь. Увидела, что он весел, смеется. Игорю Петровичу подала чистый халат. Все поднялись в отделение, как ни в чем не бывало не спеша прошли в палату.

— Фу-ух! — плюхнулся Володька на кровать. Тетя Маша подложила подушку под его больную ногу.

— Ну, тетя Маша, выпьем…

— Дай тебе бог, — сказала нянечка.

Игорь Петрович еще долго сидел в тот вечер у Володи. Они вспомнили и перебрали все подробности встречи с Антониной и теперь только хохотали до слез.

— Ну, анекдот, ну, анекдот, — твердил Володька.

Хорошо было им тогда. Как-то легко, просто.

А на прощанье Володя сказал:

— Игоряша, у меня к тебе последняя просьба.

И все замерло, остановилось, похолодело. Игорь Петрович молча посмотрел на него. Обращался бы к нему Володька всю жизнь…

— Вот письмо. Генералу. Нужна помощь свыше. В Кургане работает хирург Илизаров. Надежда только на него. Он ставит на ноги. Слышал я, у него даже Брумель после перелома стал прыгать.

Игорь Петрович взял письмо.

И вскоре передал его генералу. Володька уехал в Курган.

Прошло время. И в письме к Игорю Петровичу он написал: «Нога стала лучше прежней».

Вернулся. Пошли комиссии. Не было им числа. Отказывались верить собственным глазам и показаниям приборов. Володька настаивал. Снова комиссии. Победил.

Он начал летать. И опять на краю летного поля ждал его «рыженький». В его ветровом стекле, как в глазах, поднятых к небу, отражалось чистое небо. Иногда перечеркивала его белой полосой серебряная капля самолета.

А Игорь Петрович получил за это время пенсионную книжку. Когда Володька кинулся было помочь — оказалось, уже поздно, все оформлено. В одно время ходили они с Володькой по комиссиям, да с разным настроением.

Устал наш дедушка.

Но души в Володьке не чаял. Рад был его длинному, как сирена, звонку. Его громким, на подковках, шагам. Его рассказам взахлеб над журнальным столиком с бутылкой марочного коньяка и двумя стаканами, — какая машина была на испытании, как прошел полет, с такой яркой памятью о нем, что Игорю Петровичу чувствовалось под конец, будто он сам вел эту машину. Ну и добрый глоток коньяка помогал ему в этом.

Однажды Игорь Петрович вернулся с дачи, поставил голубую «Волгу», поднялся в квартиру и, пока отпирал дверь, слышал, как все время звонил в пустой квартире телефон.

Долгий, бесконечный звонок. Как рвутся к нам дурные вести.

— Володя погиб, — сказал чужой, неузнаваемый от горя голос.

— Какой Володя? — задрожала рука с трубкой. Понял. — Володя? Не может…

Сказали, когда похороны.

А виделись они недавно.

Он примчался в начале сентября. Уже с дачи переехали, потому что Бориска пошел в институт. Отмечали день рождения Игоря Петровича. Именинник порядком размяк, но по привычке тосковал без близкой, доброй души.

И добрая, близкая душа затрезвонила на всю квартиру.

Володька ужасно любил целоваться. Расцеловал именинника, жену с тещей — по традиции, как первых спасителей его ноги, потом перецеловал небольшой круг гостей, без разбора — знакомых и незнакомых ему, сунул в руки женщин букет, конфеты, раскрасневшемуся имениннику досталась традиционная бутылка марочного коньяка, а через плечо Игоря Петровича Володя надел какую-то деревянную резную гуцульскую фляжку на мягком ремешке. Во фляжке тоже что-то булькало. Фантазия у Володьки была небогатая.

— Ты прости, Игоряша, я совсем ненадолго. — И замялся, затопал подковками в прихожей, в комнату не пошел.

Гости энергично вернулись к столу.

— Что так? — набычился Игорь Петрович.

— Пошли к тебе, а?

— Там тесть дремлет. У него режим.

— Может, на балкон?

— Сейчас, только рюмки захвачу…

— Не надо, — Володька похлопал по фляжке. — Мы из горла́. — И вышли на балкон.

Внизу стоял Володин «рыженький». Около «рыженького», опершись рукой на капот, красовалась девушка — тоненькая, в голубых джинсах, в пестрой рубашке навыпуск, длинные темные волосы ветер относил в сторону, она придерживала их около виска и снизу смотрела на Володьку.

Игорь Петрович все понял и сказал:

— Ого!

— Алла, — улыбнулся Володька, ласково глядя на нее сверху, и помахал ей рукой. — Из «Тысячи мелочей».

— Зови, зови сюда свою Аллу из «Тысячи мелочей», — попросил Игорь Петрович, неуклюже выпутываясь из ремня фляжки.

— Стесняется. Боится… И я тоже.

— Ты-то?

— А что… — И взял из рук Игоря Петровича фляжку. — Выпьем мы с тобой, Игоряша, по рюмочке виски, а?

Захохотали так, что Алла из «Тысячи мелочей» обиделась и села в машину.

Выпили по хорошему глотку за именинника. И тут Игорь Петрович раскололся. Рассказал про Таню, которую несколько лет назад вытащил из штормового моря на диком пляже.

…Игорь Петрович как сквозь вату слышал сухие, точные слова. Он все будто видел сам. Жаркое, как летнее, воскресенье. Толпы людей вокруг единственного искусственного водоема. Женщины, ребятишки. Самолет Володи «потянула» земля. Такое бывает.

Доложил. Приказали катапультироваться.

Володя увидел знакомое озеро и людей — густую толпу, как в ГУМе у фонтана.

Над этим озером он должен был оставить самолет.

Впереди был лес. Пустой, сухой в такую жарищу.

Принял решение. Успел доложить.

Погиб Володя.

Примчался на своем резвом оранжевом «москвичонке», попросил его подождать на краю летного поля.

Улетел.

Только когда увидел «рыженького» на краю поля, пустое небо, отражавшееся в его ветровом стекле, словно в глазах, всегда ждущих возвращения родного человека, Игорь Петрович понял, что Володи больше нет.

Те, кто нашли его в лесу уже после того, уже когда он погиб, рассказали, что был он совершенно седой.

Игорь Петрович, как всегда, по рассказам Володи представлял, что с ним было, так и теперь понял, словно увидел, каждую секунду из последних, самим себе определенных секунд его жизни.

«Самое страшное — не умирать, страшно знать, что умираешь, время, когда это наступит, — думал Игорь Петрович. — Володька, Володька, лучше бы я…» — искренне сожалел он. В те минуты ему действительно все было немило на земле. Без Володи. Голос его стоял в ушах. Шаги. И весь он представлялся так ясно, что, если бы раздался его долгий звонок в дверь, Игорь Петрович только подобрался бы, подтянулся и пошел открывать Володе, не открестился бы от него, сияющего глазами, громко топающего по натертым полам, обнял бы и сам расцеловал Володьку и потом, в комнате над журнальным столиком с бутылкой коньяку и двумя стаканами на старой «Вечерке», вспомнил бы как дурной сон про Володю, что с ним случилось, но поверил бы ему, живому.

— Слушай, именинник, — обрадовался непонятно чему Володя. — А ведь ты не так прост, как кажешься! — И совсем непохоже на него, тихо так улыбнулся, посмотрел на «рыженького», из окна которого, беспокоясь, выглядывала Алла, уперев подбородок в руку.

— И я… — вдруг хрипло, совсем как тогда с Таней, у большого камня на пляже, с трудом выговорил Игорь Петрович.

— Ты? Игоряша…

Володя мог понять все по-своему, поэтому пришлось ему выслушать невинную эту историю.

— Вот оно как. Я ведь почти завидовал тебе: ты при семье, сын, главное, растет. Жена — красивая, добрая. Видел — маешься. Думал, от характера. И еще думал, что совсем ты у меня, братец, зачерствел, подсох. Не только по женской части.

— Да я привык. Думал, так и надо. Исполняю обязанности. Знаешь, как механический человек. Правильно меня на пенсию выперли.

— На пенсию — по здоровью.

— Но тоска-то какая, Володька! Вспоминаю ее. И нет мне без нее счастья и жизни тоже нет.

Володя внимательно посмотрел на горестного именинника. И понял, что даже тоска его по еще не обретенной, но уже утерянной Тане вдруг изменила, расшевелила этого добродушного, спокойного увальня с круглыми, как у совы, глазами, с густой шевелюрой над ними, где соли уже значительно больше, чем перца, но стал он от этого только значительней, интересней.

А скорее всего не от этого. Привычное состояние Володи — вечная влюбленность — не оказалось пагубным, вселившись и в Игоря Петровича: даже воспоминания расшевелили, растревожили душу.

— Тебе повезло, — правильно понял все Володя.

— Спасибо, дружище, конечно, конечно, — язвительно откланялся Игорь Петрович.

— Игоряша! Не обижайся. Помнишь, в больнице была такая хорошая старая нянечка, тетя Маша. Добрая, как мама в нашем детстве. Медицина мне ногу, а она — душу спасала. Книжки мне приносила. Извини меня, религиозного содержания. Не хотелось ее обижать — лежал, почитывал. Некоторые интересные были, ну как сказки, понимаешь? Про старину. Был или не был на самом деле один такой товарищ — И. Златоуст — я не знаю, но прочитал я его обращение к всевышнему. Как ты думаешь, о чем он просил, какой милости?

— Не знаю, — пожал плечами Игорь Петрович, все думая о своем и вполуха слушая сбивчивый, непривычно торопливый бас Володи.

— Нет, ты сосредоточься. О чем бы ты просил, если бы верил, что есть у кого попросить? О безбедной, сытой жизни? О любимой женщине? О славе? Ну?

— Бога нет, — усмехнулся Игорь Петрович.

— И очень плохо! — разгорячился Володя.

— Ну, Володька, ты даешь… — удивился Игорь Петрович. — Я к такой дискуссии не готов. Вот если с точки зрения диалектика-материалиста…

— Ладно! В ближайшие дни. А сейчас обрати свою точку зрения на молитву неизвестного нам, но симпатичного мне Иоанна Златоуста… — Володя достал из бокового кармана записную книжку и сразу открыл на нужной странице.

Алла из «Тысячи мелочей» нетерпеливо посигналила: бип, бип, бип-бип-бип… Знакомый болельщикам хоккея ритм.

— Своими глазами, пожалуйста. И я побежал. Вот отсюда, — отчеркнул он ногтем для Игоря Петровича. — Можешь вслух.

— «…Господи, избави мя всякого неведения и забвения и малодушия и окамененного нечувствия», — медленно постигая прочитанное, Игорь Петрович с неожиданным для себя сожалением закрыл записную книжку и вернул ее Володе.

— Ты понял? Любимец богов… Я побёг, а ты без меня не скучай. Скоро забегу — продолжим разговор. — Махнул неотрывно глядевшей на него Алле рукой. Крепенько стукнул Игоря Петровича по спине — так, что тот молодцевато выпрямился, грудь колесом. — Я по-английски, ладно? — уже в прихожей кивнул в сторону столовой, где гомонили гости.

— Так ты думаешь, если я ее встречу…

— Бойся окамененного нечувствия, — театральным пророческим голосом, сведя широкие брови к переносице, пробасил Володька. — Ну, до скорого! Будь жив! — уже с лестницы, со второго этажа прокричал он, громко стуча по ступенькам металлическими подковками ботинок.

— Ну где же вы с Володей? — на щелчок замка входной двери вышла жена.

— Я его проводил. — Заметил ее растерянные глаза. — Уважительная причина: у него неделовое свидание. С Аллой из «Тысячи мелочей».

— Опять! — весело всплеснула руками жена. И с восторгом добавила: — Вот шалун! — Когда она говорила с Володей или о Володе, голос у нее становился как свирель. Даже на Игоря она начинала смотреть ласково и еще как-то непонятно — когда-то давно она на него так смотрела или теперь научилась?..

В жизни его теперь не было больше Володи. И уходили дни, казалось, неизвестно куда и непонятно зачем. Игорь Петрович пошел работать в гражданскую авиацию — здесь он еще годился. Дел находил себе достаточно. Дача тоже требовала его внимания. Так что скучать было некогда.

И все реже, реже представлял он себя на месте Володи в те последние минуты его жизни. Совесть его благополучно помалкивала. Ну кто, кроме него самого, Игоря Петровича, мог знать, что приказ бы он обязательно выполнил, его хватило бы только на это, и остался бы цел, жив-здоров, исполнительный пилот, честный.

Возможно, ничего бы не случилось и с теми, кто купался внизу, в озере. Скорее всего так — ни с кем бы ничего не случилось… И все-таки что-то язвит, заставляет думать, понимать, что не дотянул бы он, как Володя, до леса. Но если меньше об этом думать, то проще становится жить.

Только что-то застывало внутри, останавливалось, каменело — теперь, наверно, до самого конца жизни. Состояние это ощущалось не просто в непонятной глубине души, но физически: Игорь Петрович стал просыпаться ночью, беспокоясь — вот затекла нога, рука, вот они немеют, холодеют. А что дальше?

Где и в ком искать спасение?

На ум приходила Таня. Как просто, легко и подробно думалось о ней, потому что все, что думалось, было невозможно. Это упрощало жизнь.

Росла гора непрочитанных газет и журналов на низком столике.

Игорь Петрович стал молчалив. Много курил. Однажды, когда никого не было дома, он вдруг со всего размаху саданул по большой фарфоровой вазе, которую тесть привез из Германии в качестве трофея. Ваза — вдрызг. Стало полегче, но ненадолго.

Глава III

ВСЕГО ЧЕРЕЗ ДВЕ ОСТАНОВКИ

Ночью Игорь Петрович ловил шмеля.

Занятие это оказалось трудоемким, глупым и вымотало всю душу. В конце концов даже руки свело в запястьях, а то этого пошли колики в ладони и к локтям.

Игорь Петрович испугался затянувшейся боли, пересилил себя и проснулся. Он сел в кровати, вытянул перед собой руки, напрягаясь, развел их в стороны и с удовольствием отметил, что колики прошли бесследно, а сам он наяву сохраняет свое крепкое здоровье. Руки его округлы и сильны, и приятно холодит босые ступни ворс ковра у кровати. «До чего же хорошо у себя дома!» — сладко зевнув, убедил себя Игорь Петрович. Он совсем успокоился, когда подошел к окну и раздвинул темно-бурые, с кистями шторы.

Под окном цвела сирень. Старый куст вымахал до второго этажа, поэтому сирень держалась под окном Игоря Петровича, пока не отцветала. Сейчас было самое время — она вошла в силу, и Игорь Петрович, уважая всякую силу, заметил, что от этой чертовой сирени все вокруг стало сиреневым: и улица, и дома на ней, и тополя, и его собственная голубая «Волга» под ними.

Но, возможно, было это просто от раннего времени. Где-то поднималось солнце. Игорь Петрович подробно представил себе, как это происходит. Как бьет его свет — прямо в глаза. Игорь Петрович часто встречал солнце в небе и был рад ему, природному организатору летной погоды, ясных дней.

Сейчас вокруг определилось только предчувствие солнца. Было одно сознание того, что оно встает где-то поблизости от города и пробирается за домами, как за тучами, чтобы внезапно вылезти в просвет между ними, рассеять прохладную сиреневую тишину.

Только тишина вдруг оказалась нарушена совсем по другому поводу.

В оконное стекло начала биться крупная муха с черно-синим брюхом — «бомбовоз» называют ее городские люди. Муха вздрагивала и принималась зудеть, совсем как шмель во сне Игоря Петровиче. И он, легко успокаиваясь, подумал, что вот и нашлась причина появления бессмысленного шмеля во сне и можно теперь о нем забыть. Но муха все-таки дождалась своего: Игорь Петрович одним щелчком сбил ее.

Бодро прошелся Игорь Петрович мимо холодно отсвечивающего трюмо, заставленного баночками-скляночками жены, но не задержался перед зеркалом и только взглядом зацепил свое отражение. Почти седая шевелюра с крупными кольцами вьющихся волос, еще крепкий торс, вид совсем спортивный.

Дальнейшее должно было происходить как положено. Своим привычным путем. Но все пошло кувырком.

Сварил кофе. Спустился за газетами. Еще на лестнице в «Советском спорте» обнаружил футбольное обозрение. «Почитаем, почитаем», — торопливо подумал Игорь Петрович. Откладывать до дачи невыгодно. Там с двух сторон только и слышно: «Игоре-о-ок, иди сюда, у меня не включается фен!» — или, например, теща: «Игорь, ты меня извини, но пора тебе ехать к Дарье за молоком!»

Говорят, человек, в принципе, привыкает ко всему. Все, говорят, может пережить, кроме собственной смерти. И Игорь Петрович давно привык, пережил, смирился с тем, что его жена и теща распоряжаются им по своему усмотрению. Еще с тех времен, когда у него были веселые глаза и нос в крупных веснушках. Длинный, худой… Курсант летного училища. А теперь, вот вам, полковник. Пенсионер. В сорок с небольшим лет на пенсии, как балерина. Бывший уважаемый летчик-испытатель.

Ему еще доверяют самолет — пассажирский, рейс «Москва — Минводы». И только в этом его продолжение жизни. Крупно подвело здоровье. Хотя те, кто ходит по земле, могут позавидовать его здоровью, но для новых машин в небе — он уже не свой человек. Вот и руки сводит во сне. И нервы не как канаты.

Все-таки Игорь Петрович сосредоточился на футбольном обозрении и только вчитался, как стал замечать, будто кто-то тянет газету за дальний от его правой руки угол. Все тянет и тянет. Игорю Петровичу пришлось отвлечься, чтобы выяснить, в чем дело. А это угол газеты стал тонуть в чашке с остывающим кофе. Игорь Петрович рассердился, но слишком резко выдернул из чашки газету. И крупные капли шмякнулись на клеенку.

По привычке с перепугу он взглянул туда, где всегда рядышком восседали жена с тещей. «Вот было бы крику!» — почему-то с восторгом подумал Игорь Петрович, весело почесал затылок и потащился на кухню за тряпкой, принципиально не расставаясь с футбольным обозрением.

Когда летом все переезжали в деревню, на дачу, Игорь Петрович начинал работать на пассажирском самолете — рейс «Москва — Минводы». Ему нравилось одному оставаться в квартире. Он начинал любить в ней все домашние дела. С удовольствием поддерживал порядок вещей, следил за чистотой, радуясь, что все умеет сам, ни от кого не зависит, никому ничем не обязан. Так он был близок к идеалу своей жизни. Он видел, что жена хотя и заботится вместе со своей мамой о нем, но все как-то без души. А вообще делает, что хочет, даже не советуется с ним. Только следит во все глаза, чтобы он не бегал на сторону. А куда ему бежать? Где та желанная сторона, ради которой он бы отринул от себя все, что не он сам?

Несколько лет назад, в то первое лето, когда Игорь Петрович вышел на пенсию и стал водить пассажирский самолет рейс «Москва — Минводы», он сделал для себя существенное открытие, что настоящую свободу может познать только давно женатый человек. Когда он, по счастливому случаю, остается совсем один и ничего ему не нужно, кроме своего угла (где он сам себе хозяин), кроме газеты «Советский спорт» (с футбольным обозрением на целую страницу), кроме тишины, которую никакой шмель, никакая муха не смеют безнаказанно нарушить.

И так все ловко укладывалось в эту схему, пока не поехали семьей на своей голубой «Волге» по Крымскому побережью и не застряли на несколько дней у большого камня.

Теперь, вытирая кофейную лужу на столе, Игорь Петрович снова задумался над своей старой идеей — он любил размышлять о ней, находил новые варианты для ее подтверждения, перебирал примеры из личной жизни и из жизни своих знакомых, а также героев книг и фильмов. Все совпадало.

Концом тряпки Игорь Петрович задел опять ту же злополучную чашку, которую сдвинул совсем к краю, чтобы проще было вытирать стол. Чашка грохнулась на пол. Игорь Петрович шваркнул в осколки тряпкой, весело выругался вслух и ни с того ни с сего вспомнил про шмеля во сне.

Он подумал, что если бы жил в прошлом веке, то мог бы убедиться, что сон в руку: день начался бестолково и неорганизованно. Но была бы предопределенная ясность, хотя и не без мистики.

А тут ночью затекают руки, утром проливается на стол кофе, разбивается чашка, и если, в довершение к этому, где-нибудь по дороге на дачу он застрянет на своей «Волге» — все сойдется к тому, что Игорю Петровичу лучше бы вообще не просыпаться. Потому что никакой мистики нет, а есть обыкновенная старость. Но чем ближе к ней, тем яростнее сопротивляется Игорь Петрович верить в то, что она скрутит его. Смерти он боялся. Если честно, по-серьезному говорить, то несколько раз, совсем близко видел ее — в упор. Только даже те, кто знал, что он видел ее в упор, не догадывались, как он боялся ее. Не положено показывать это.

Сейчас — все. Иногда он еще водит самолет. Рейс «Москва — Минводы». И нет теперь прямой опасности погибнуть — есть смертельная боязнь состариться. Но никто не должен замечать ее. Вот что самое трудное.

Все-таки на «Волге» он в дороге не застрял. Даже со двора не выехал. И с места не сдвинулся. Раз семь включал — машина не заводилась. Сел аккумулятор. Игорь Петрович готов был проторчать около «Волги», чтобы позаботиться о ней, как о друге, попавшем в беду, но какое-то далекое, десятое чувство нашептывало ему, как ждут его на даче, — не потому, что беспокоятся, не случилась ли с ним в полете или в дороге беда. Просто бабья тревога, как бы не спутался с бортпроводницей, например, или вообще неизвестно с кем… «Тьфу ты, дрянь какая!» — выругал Игорь Петрович машину, жену, тещу, жизнь, в том числе, кажется, и себя.

И в таком раздражении отправился на вокзал.

В субботу с утра здесь была бессмысленная давка. Какие-то пестрые сопляки в старых шляпах, с женскими платками на тощих, поросших пухом шеях бренчали на гитарах, приплясывали вокруг них девчонки в джинсах — все на самой дороге. Их обходили, толкали, задевали, а после выстраивались в очереди у касс разные озабоченные люди, перегруженные сумками с продуктами. От касс люди бежали, выпучив глаза, к платформам. Делали они это привычно, не думая сердиться на нескладные условия жизни и, видимо, прежде всего предвкушали два дня подмосковного отдыха.

Игоря Петровича все это раздражало: он давно не пользовался общественными видами транспорта. Но пришлось включиться в позабытый ритм жизни.

И уже с билетом в кармане, шагая по перрону, Игорь Петрович почувствовал, что с жизненным ритмом у него не напряженно. В хорошем темпе он шел к платформе.

Захотелось мороженого. Чтобы сесть у окна, по ходу поезда, положить на колени «Советский спорт» с недочитанным футбольным обозрением — судя по началу, есть довольно любопытные мысли, — отлепить верхний кружок, вспоминается, разрисованный листочками, и свеженькой светлой палочкой-щепочкой подцеплять розовый пласт фруктового в стаканчике.

За мороженым выстраивались очереди. «Постоим», — миролюбиво согласился сам с собой Игорь Петрович, сверяя свои часы с вокзальными.

Самой шумной в очереди оказалась продавщица. Она раскричалась на женщину, которая никак не могла разобраться в ручках своих сумок. Ручки спутались, а их надо было спокойно разъединить, чтобы достать-кошелек, и вся очередь смотрела, как женщина пытается это сделать. Игорь Петрович снисходительно заинтересовался.

— Копуха! — кричала женщине продавщица, и из-за жаркого времени черная краска текла с ее ресниц по крупным потным щекам, как будто продавщица плакала черными слезами. — Набрала сумок, интеллигенция, на даче им и хлеб не тот, сахар небось тоже из столицы тащат…

А женщина — ее за очередью почти и не видно Игорю Петровичу, только по голосу слышно, как она оправдывается. — «Простите, — говорит, — тут запуталось, я сейчас заплачу́, вы другим пока отпускайте, никуда я не денусь…»

Здесь, на вокзале, на открытом месте, солнце уже начало шпарить вовсю, и жарко стоять в очереди среди торопливых, нервных людей, и жалко видеть где-то впереди слабую, затюканную женщину, очень нерешительную или просто беспомощную. «Как только таких одних пускают без сопровождения?» — совсем как о ребенке неодобрительно подумал Игорь Петрович. Но и продавщица, хотя, по сути, была права, выкрикивала свои оскорбления совсем, как жена Игоря Петровича, — полное убеждение в своей правоте. За это мысленно осудил и ее. «Вот нехорошо, вот нехорошо-то как…» — помимо сознания, упрямо твердились слова у него в голове. Он решил обойтись без мороженого, вошел в электричку и занял удобное место в тени у окна по ходу поезда.

Игорь Петрович взялся за газету, развернул на футбольном обозрении и последний раз огляделся. По ту сторону окна медленно прошла та женщина — с сумками. Немного раньше он непроизвольно подумал о ней, — как эта гражданка, завешанная сумками, понесет стаканчик мороженого, в зубах, что ли. И теперь у него была возможность убедиться. Оказывается картонный стаканчик она поместила на каком-то свертке между батоном и буханкой орловского. Стаканчик с розовым бумажным кружочком наверху, разрисованным листиками, покачивался, ударяясь то в батон, то в буханку орловского, и женщина привычно шла вдоль поезда, с тем отрешенным от окружающей жизни взглядом, какой бывает у людей только на вокзале. Когда вот-вот отойдет их поезд, а они еще не уверены, перебирают в уме — все ли взяли с собой, что нужно.

Не верил Игорь Петрович своим глазам: Таня это. Очень изменилась. Стала, конечно, старше, что-то у нее случилось? Или не Таня… Столько лет надеялся встретить. Что же сейчас, как же?

Игорю Петровичу вдруг стало стыдно, будто это его собственная жена тащится, загруженная сумками, по платформе. Ее толкают, ругают, а он — с газеткой в руках. Сидит у окна, по ходу поезда.

Такие мысли промелькнули за какую-то секунду — как только он увидел тонкие, незагорелые руки, оттянутые сумками, худые плечи, острые, как крылья на сгибе, и главное, эти ничего не видящие, внимательные светлые глаза на узком лице. И, не понимая, что делает, он метнулся в ее сторону или еще каким-то образом обратил ее внимание на свою личность. Только Таня вопросительно взглянула на него, как учительница, которая уже по глазам учеников знает, кто выучил урок, а кто нет. Игорь Петрович заморгал: вдруг поймет, что, как только он представил себе, будто Таня — его жена, непонятно хорошо стало у него на душе. И, стесняясь самого себя, Игорь Петрович подумал, как просто и легко было бы в его жизни с нею.

Размечтался! А если она опять потеряется? Спохватился, вскочил. А она смотрит на него и спрашивает:

— Тут свободно?

Про место у окна, напротив Игоря Петровича. Он забросил туда свои газеты и совсем забыл про них.

— Пожалуйста, пожалуйста, — засуетился теперь Игорь Петрович, почему-то стараясь заглянуть Тане в глаза, удивляясь их чистому цвету, тонкой паутине множества морщинок вокруг глаз, у носа и к вискам, светлым, ненакрашенным бровям, капелькам пота на лбу. — Разрешите я помогу, повешу… — Игорь Петрович взял сумки из рук ставшей сразу послушной женщины и тут же почувствовал, как ее рукам и всей женщине стало легко.

Таня неуверенно, боком, села, подала Игорю Петровичу все его газеты, а когда передавала их, посмотрела на него смело, открыто, ничего не тая в себе. Уже не тем отрешенным, никого не видящим взглядом, с каким шла она по платформе, смотрела теперь на Игоря Петровича эта женщина.

— Таня?.. — узнавая, но все-таки сомневаясь, сказал он.

— Игорь Петрович…

Она видела его подробно: от почти седых, сплошная соль без перца, волос взгляд скользнул к круглым серым глазам. Глаза были только по форме как у совы, а на самом деле в них содержалось добро, и, чтобы его не очень стало заметно, они часто моргали. Указательным пальцем он потирал переносицу крупного носа, после немногих аварий слегка волнистого. Нижняя губа у него была значительно полнее верхней, немного выпирала, поэтому казалось, будто он нарочно прикусил верхнюю губу, чтобы сдержать смех. И эта его внешняя готовность к улыбке располагала, наверно, говорить с Игорем Петровичем в шутливом, несерьезном тоне.

Так они, задумавшись, смотрели друг на друга, и никто не собирался первым отвести глаза. Но тут электричка дернулась, в окнах поехали люди на платформе, и Игорь Петрович с Таней сразу опомнились, дружно оглянулись на пассажиров в вагоне, дружно засмущались — каждый от своих собственных мыслей о другом, и Игорь Петрович сообразил:

— Знаете, садитесь на мое место. Вы наверное, любите ехать по ходу поезда.

— Ой, что вы, — как крыльями, взмахнула тонкими незагорелыми руками Таня и тут же сложила их на коленях, ладошками кверху, — вы сидите, не беспокойтесь, мне и здесь хорошо. Мне все равно, правда.

— Садитесь, садитесь, — настаивал Игорь Петрович. Он встал. И Таня, чтобы не обидеть его, встала. Она была чуть повыше его плеча и тоненькая, как девушка с того большого камня. Голова — вся в светлых завитках волос, сколотых сзади в пучок «ракушку». Строго сжатые губы чуть-чуть дрожат. Хочет улыбнуться.

Таня устроилась на месте Игоря Петровича и неблагодарно, как будто чтобы специально поддразнить, начала всматриваться в окно. Игорю Петровичу это показалось обидным и несправедливым. Ему хотелось, чтобы она говорила с ним — неважно о чем, потому что в этом разговоре могло быть важно все.

Но он понимал, что эта женщина живет по своим законам и правилам, и даже если ей очень захотелось бы говорить с ним, она может не сделать этого.

Снова потянулся к «Советскому спорту», но надоело перечитывать одни и те же слова начала футбольного обозрения. Все-таки он сердито шелестел страницами, делал вид, что читает, сердился на себя, ругательски ругал, что время проходит, наконец-то Таня рядом и никто не мешает им поговорить откровенно, душу раскрыть. Но что сказать? Как удержать ее около себя и в чем ее можно убедить, если он еще и сам ни в чем не уверен… Э, надо начинать…

— Простите, Таня, — вежливо начал он.

— Да? — вздрогнули ее руки. Он видел ее пальцы — они замерли, настороженные, как будто готовые защищаться. А сама она все продолжала смотреть в окно.

— Вы ешьте мороженое, а то растает… — Он боялся показаться назойливым, поэтому обратился по существу.

— Нет, — ответила Таня и повернулась к Игорю Петровичу. Он увидел, что Таня совсем не сердится на то, что он навязывает свой разговор, и даже вроде рада возможности его поддержать. Только пока глядит на Игоря Петровича так чудно́, из такого своего прекрасного, или какого-то там еще, далека, словно не верит в его искренность. Вообще правильно делает. Но не в этом исключительном случае…

— Я его дочке везу, — объяснила она, чтобы многое стало ему понятно и он имел полную возможность прекратить дальнейшие разговоры, отступить.

— Понятно, — согласился Игорь Петрович. Он понял то, что должна была долго рассказывать ему Таня. И от этого первого понимания захотелось перейти к следующему, узнать, дальше-то как будет…

— Большая дочка? — спросил он, боясь потерять тему разговора. Одну-единственную сейчас. Иначе опять молчание — на всю жизнь.

— Шестой год. А как Бориска? — Таня опять взглянула ему прямо в глаза, как учительница в классе, когда спрашивает, почему не выучил урок. Давно на Игоря Петровича так не смотрели. С тех дней, у большого камня на крымском берегу. Опять он затосковал от чего-то недостижимого, совсем родного, которого ему не хватало всю жизнь. «Как все просто и понятно, только бы она не заметила, не догадалась», — думал Игорь Петрович и, как ученик, который не выучил урока, смотрел в сторону, съеживался, прятал глаза. Игорь Петрович склонил голову немного набок. Совершенно, чуть ли не до отчаяния смущенный этой худенькой, строгой женщиной, счастливо запутался в своих мыслях, но спохватился, что надо скорее поддерживать разговор. Вспомнил — она спросила о Бориске.

— Бориска! Борис уже на первом курсе архитектурного, — объяснил Игорь Петрович, наскоро собравшись с мыслями. — Теперь уже переходит на второй. Сессия, — добавил он.

И все-таки как хорошо. Какое счастье — сказал несколько слов, услышал совсем мало слов — слова, слова, слова, — в них называлось одно, а узнавалось много самого важного сейчас. Просто нужно догадаться, что хотел сказать собеседник, и ответить на то, что он хотел спросить, и выразить все так, чтобы можно было поразмыслить над его словами, вернее, их смыслом. Потому что сами слова — совсем обыкновенные, сказанные-пересказанные.

Только Игорю Петровичу больше не захотелось говорить о семье. Он вдруг почувствовал жгучую зависть, почти ненависть к тому человеку, ее мужу, который будет с ней на даче.

— Далеко едете? — надеясь на долгий совместный путь, спросил Игорь Петрович.

— Я до Совхозной. — Она посмотрела на него строгими светлыми глазами с тонкими паутинками морщинок вокруг глаз, у носа и к вискам. Ей было понятно, что теперь ее очередь спросить, что ждут не дождутся ее вопроса.

— А вы? — послушалась она.

— Мне в Пухов.

— Значит, до конца.

— Да, всего через две остановки за вашей…

— Надо же!

— Вот так. Совсем рядом. Соседи.

— В городе летом плохо. Пухов — город?

— Да, вы правы. Но мне еще двадцать с лишним километров от него. Деревня Руса.

— На автобусе?

— Всегда на своей машине. Сегодня — авария.

— Сбили? — испугалась. Пожалела. Быстро оглядела — не ранен ли.

— Нет, — улыбнулся. Успокоил. А приятно, что испугалась за него. — Аккумулятор сел.

— А-а, — с уважением протянула она, ничего не поняв.

— Теперь попробую автобусом, — почему-то похвалился он. Игорю Петровичу стало весело, как после удачного полета. И спохватился — нельзя обрывать разговор!

Но и Таня, умница, милая, вся голова в завитках, своих, непарикмахерских, брови светлые, ненамазанные, собрала морщинки вокруг глаз и первая нашлась что сказать дальше:

— Руса — чудно́е название. Это в честь речки?

— Вы угадали. Под моим домом течет. Река Руса.

— И у нас. Но до нее далеко. Шесть километров полем только в одну сторону. Вы снимаете дачу?

— Нет. Свой дом, — насторожился Игорь Петрович «Опять о семье, провались она пропадом. Вот приеду. Вот наору, разгоню. Пусть едут в Москву. Хоть отдышусь… И все-таки придется объяснить». — Тещу там на все время прописали. Мы с супругой — летние дачники у нее.

— А-а, — опять протянула Таня и посочувствовала ему взглядом, как будто он вслух сказал все, что сейчас передумал про себя.

Мимо, по-разбойничьи свистнув, проскочила встречная электричка. Как будто переехала разговор своими тяжелыми горячими колесами. И казалось, безнадежно было поднимать старые, помятые слова, ставить их в правильные ряды готовых обязательных фраз.

Игорь Петрович привык быстро анализировать ситуацию. Здесь он не скрывал от себя, что есть, могут и должны быть единственные для этого момента живые слова.

Все просто. Он позовет Таню поехать с ним. В ту Русу, где на высоком берегу неспокойной реки стоит его собственный дом. Куда же еще деться им с Таней?

И по военной привычке тут же переводить свое решение в действие, а также очень кстати вспомнив друга Володю, Игорь Петрович серьезно, даже чуть грубовато, чтобы Таня не ошиблась, подумав, что он шутит, сказал ей:

— Поедемте со мной.

Но Таня все равно засмеялась. Такой у него был решительный вид. И мягкая нижняя губа находила на верхнюю, как будто сдерживала улыбку. Таня, как только беззаботно засмеялась, показалась ему такой молоденькой, совсем как у большого камня, когда вынес он ее из моря, и лихо ответила:

— Поедемте!

Грязная площадь за зданием вокзала. Серое здание, деревянные заборы старых строений, серая пыль. Забрызганные грязью, красно-желтые, коричневые и голубые автобусы приходят, уходят.

— Вы крайние на Русу?

— Мы… — смотрят друг на друга и улыбаются.

— Скоро автобус?

— Да вот только что ушел. Теперь через сорок минут. Придется ждать.

— А мы ненадолго отойдем. Запомните нас, ладно?

— Идите, милые, запомню, конечно…

— У нас замечательный хозяйственный магазин. Вот увидите…

— Что же там есть?

— Все, что нужно для дома.

Хозяйственный магазин за углом. Игорь Петрович подходит к прилавку, где разложены сверла, дрели, молотки, пассатижи, замки, насосы. Все это у него уже есть. Но хочется сравнить с тем, что уже есть, убедиться, что у него все самое лучшее и ни в чем нет недостатка.

Игорь Петрович так сосредоточился, что почти забыл о своей попутчице. И испугался: вдруг сейчас скажет, что пошутила. Оставит его одного.

А она — рядом. Все понимает, улыбается, молчит. Ему хочется положить ей руку на плечи, приобнять и как родному человеку предложить:

— Посмотрели бы гэдээровский чайный сервиз: красный, знаете?

— Знаю, — отвечает Таня.

— Нравится?

— Очень, — честно говорит она.

И Игорь Петрович радуется тому, что это «очень» относится не только к гэдээровским красным чашкам и чайникам. Это обо всем, что начинается сейчас, здесь, на этом благословенном месте.

И тогда, совсем решительно, Игорь Петрович предлагает:

— Купим, а?

Но она смеется, как девчонка.

— Купим, — говорит, — а как же? Обязательно купим.

Автобус пылит по дороге. Все зеленей становится округа. Все реже каменные жилые строения. Таня сидит у окна. Игорь Петрович рядом. Старые пружины сиденья скрипят, стонут, как будто жалуются на свою старость, на свой преклонный пенсионный возраст: устали. Когда автобус заносит на колее, Игорю Петровичу приходится прижиматься к Таниному плечу, но это только на одно счастливое мгновение. Хотя они оба должны чувствовать это мгновение: Игорь Петрович замечает, как беззащитно краснеют у нее кончики ушей под светлыми завитками волос. Как тогда, когда они сидели рядом у большого камня на крымском берегу. А сам он теперь благодарен каждому ухабу и вообще был бы рад, если бы всю дорогу разворотило.

Все происходящее не сердит Таню — и то слава богу. Она смирно сидит, сложила на коленях руки — узкими ладошками кверху, одна на другой, улыбается, смотрит в окно, оглядывается на Игоря Петровича, и тонкие морщинки ее — вокруг глаз, у носа и к вискам — совсем разгладились, их и не видно стало. Она теперь совсем как ребенок: доверчивая, беззащитная. Игорь Петрович смотрит на нее и удивляется: как взрослый человек может быть таким — ведь ее обидит кто захочет.

— Красиво, — вдруг заговорила Таня. Игорь Петрович вздрогнул от ее голоса, но сразу пришел в себя и честно посмотрел в окно, куда глядела она, только за окном уже снова потянулись каменные пятиэтажные строения.

— А вы пропустили березовую рощу, — объяснила ему Таня.

— Дальше будет красивее. Замечательные, редкие по красоте места у нас по дороге из Пухова в Русу, — сообщил он ей в ответ.

— Посмотрим, — улыбнулась, как будто это она с упрямым ребенком разговаривает.

— Есть у меня любимый поворот. Веду машину и жду его. Когда еду один, всегда там останавливаюсь. Вылезаю. Старые липы. Сосны. Дубы. Березы. Дружно соседствуют. А по другую сторону дороги — одни темные ели. Строгая чистота — настоящая, какую соблюдает у себя сама природа, без рук человека. Вы когда-нибудь бывали в таком лесу?

— Нет, — честно призналась Таня.

— Вот видите, — сказал Игорь Петрович. Ему хотелось, ему необходимо было, чтобы Таня поняла, как серьезно то, что он ей говорит.

Все сверкает под солнцем — листья, всходы на полях. Чистый, чистый начался день. Как будто вчерашний вечерний дождь перемыл каждую иголку на сосне, собрал и унес в ручьях старые сухие листья, дал полную свободу новой густой траве и рассадил повсюду первоцветы. На шершавом стебле светло-желтые венчики с оранжевым зевом были так ясно видны Игорю Петровичу каждый в отдельности, что и этот чистый день, и отмытые стволы берез, душистую траву первоцвета — все Игорь Петрович запоминал теперь на всю жизнь вперед, как будто только что открыл, увидел.

Или лишь здесь научился смотреть.

— Аисты, — почему-то шепотом сказала Таня. И, кажется, тронула Игоря Петровича за рукав.

«Аисты? — подумал Игорь Петрович. — Откуда они тут?» Хотя где-то слышал, что они прилетают в эти места.

— Ну да… — вслух сказал он, еще не веря, что увидит этих птиц. И все-таки посмотрел туда, куда показывала Таня.

Но аисты — два аиста — шли по бурой, перепаханной земле, высоко задирали колени, выбрасывали вперед тощие нескладные ноги. Важные птицы, с блестящими черно-белыми крыльями. Вдруг один запрокинул маленькую голову с тяжелым, как будто не его, чужим клювом и весело застучал — так сухая палка колотит по забору: та-та-та-та-та…

— Удивительно, правда? — спросила Таня, когда они проехали мимо аистов.

Она сидела такая удивленная — и аистами, и всем, что происходило с ней и у нее на глазах. Игорь Петрович узнавал это удивление в ее голосе, но так и должно было быть, потому что не только с ней или с Игорем Петровичем — ни с кем, никогда не случалось ничего подобного тому, на что решались они в эти минуты. Так думал Игорь Петрович.

— Я люблю стоять на высоком берегу Русы. Вот посмо́трите, как оттуда далеко видно. Какие откроются новые дали и горизонты. — Игорю Петровичу захотелось подвести Таню к самому краю берега.

Внизу миролюбиво текла неспокойная река. На другом, низком берегу мужик шел по полю за белой-белой лошадью. Их освещало солнце. Белую лошадь посередине черной, свежевзрытой земли, зеркально блестящие металлические части плуга, равномерно шагающего за лошадью человека — сверху он казался таким ненастоящим, маленьким, бесцветным.

Новая жизнь обещала быть неторопливой, подробной.

Игорю Петровичу захотелось, чтобы Таня сейчас же попросила его сделать что-нибудь для нее, и она как будто сразу догадалась о его желании.

— Хорошо на реке? — спросила, как будто позвала Таня.

— Вот увидите, — пообещал Игорь Петрович.

Он взял ее за руку, и рука была послушной, уютно умещалась в его ладони, и теперь по ней ему легче было угадывать желания Тани. Игорь Петрович делал все, что она хотела, и был доволен донельзя, что все это ей по душе, очень нравится ей, и сам он в ее глазах должен выглядеть все лучше. Может быть, даже лучше, чем был на самом деле. Но быть хорошим для нее — приятно. Пусть верит.

Почти бегом спустились они к реке, забыв, что со стороны это выглядит несолидно. Таня присела. Зачерпнула ладошкой воды, отпила. «И я хочу», — подумал Игорь Петрович. И Таня протянула ему руку. Игорь Петрович сделал всего один глоток, как будто всхлипнул, и губами уперся в ладошку — там не осталось ни капли. Только теперь в его руках были обе ее руки. И глаза, светлые, совсем близко.

Тонкий, узкий нос с пятнышками веснушек. Губы — скорбные, дрожат в уголках. Совсем не до смеха.

— Вам нехорошо? — забеспокоился Игорь Петрович.

— Нет, что вы… — с каким-то своим значением ответила она. — Даже слишком хорошо. Так не бывает.

— Так будет, — уверенно успокоил ее Игорь Петрович. — И сколько угодно. — Он мог бы наговорить ей много слов про их счастливое будущее, но постеснялся говорить такие слова. Не привык. «Ведь ей все понятно», — справедливо подумал он, все больше утверждаясь в своем решении.

Потом они снова поднялись на берег. Смотрели, как идет по Русе катер, думали, что и они могут сесть на него — пожалуйста, причал внизу — и поплыть мимо высокого берега, мимо низкого берега, куда-нибудь за поворот, где неизвестно что их ждет, какие-то новые дали и горизонты.

С тем и вошли в лес. Были у них одни мечты и солнце среди деревьев над ними. Где-то рядом с солнцем дрожал в небе, как росинка, серебристый самолет. Шумные птицы. Бесшумный ветер — его выдавали листья берез. Глаза у Тани потемнели. Стали синими, глубокими. Как будто она так и не верит. Как будто боится, что вот-вот грянет гром и все обратится в старое, привычное.

Вдруг на самом деле стало темно. Солнце закрыли тяжелые черные тучи с огненно-светлыми рваными краями. И из этих туч неожиданно, со свистом грянул град. Игорю Петровичу нужно было, чтобы гром грохотал еще громче и град сыпал, как проклятый, потому что теперь он защищал от природных стихий свою единственную Таню и одной рукой мягко прислонил к своему плечу ее голову, другой положил себе на грудь, у самой шеи, ее руки, прижал их, чтобы они там и оставались, а сам навис над ней, принимая все остервенелые удары градин на свою шею, на свою голову, на плечи… Но ударов градин не чувствовал, удивлялся только, какое горячее ухо у нее — через рубашку жжет. А кончики пальцев холодные. Вздрагивают.

Игорь Петрович прислушивался к Тане, наполняясь совсем новым, незнакомым ему чувством восторга и преклонения перед ней. Его распирало от потребности делать ей в жизни только доброе и приятное и замечать, что это принято и понято ею, по той нежности, которая обязательно возникнет у нее к нему.

— Вот и все, — грустно сказала Таня. Именно грустно и, пожалуй, нежно и никак по-другому. — Вот мы и приехали. Разрешите я возьму сумки. — И встала, одергивая платье.

— Что? — спохватился Игорь Петрович. Так далеко он сейчас был с ней. Разве можно так просто возвращаться оттуда? — Вы же обещали — со мной… — убедительно напомнил он. — Тут недалеко. Всего через две остановки… Это несправедливо — уходить так…

— Спасибо, — сухо поблагодарила Таня. — Но экскурсия в ваш дом откладывается. Ведь и вас ждут в том доме, верно? И меня — здесь, в моем доме. — Так по-женски объективно рассудила она. — Так что до следующей встречи. В электричке. — Игорь Петрович чувствовал, как старается она говорить, чтобы не дать ему сказать его слова для нее. В голосе ее слышалась досада — на него ли, на себя… Хотя так ничего и не случилось: мало ли кто и о чем думал про себя, глядя в окно…

— Разрешите, я помогу, — Игорь Петрович резко, по-военному встал, потянулся за сумками Тани и сам себе удивился — у него дрожали руки. Сняв сумки с крючков, повернулся к ней — она, вот она, ведь все еще стоит совсем рядом, как в том лесу. Игорь Петрович уже знает, как нужно прижать ее к себе, чтобы защитить от всего недоброго, что могло бы случиться с ней на свете, принять, как градины, на свою голову все удары, определенные для нее судьбой. И только бы знать, что она с тобой, только бы не отпускать, пока не поймет, — с ним она будет счастлива. Это же все так ясно.

Электричка тем временем остановилась. Игорь Петрович вынес сумки из вагона на платформу. Вложил их ручки в руки Тани и почувствовал вместе с ней, как стало ей тяжело.

— Прощайте, — сказал Игорь Петрович, не торопясь в вагон. — И простите, — попросил он ее, хотя еще надеялся на какое-то чудное чудо.

Таня переложила сумки в правую руку, а левую нерешительно протянула Игорю Петровичу. Ладошкой вверх — как будто горстью зачерпнула воды из реки.

— Спасибо вам. Вы добрый, редкий человек. Пусть вам будет в жизни счастье. Я буду вспоминать вас. Я и раньше вспоминала. Помнила. Вы не обижайтесь. Я вам верю. Но ничего уже нельзя. Так поздно.

Тут под самым ухом взвыла электричка. Игорь Петрович, теперь наяву, прижался, спрятал лицо в маленькую сухую ладонь с холодными кончиками пальцев и целовал ее благодарно, со страстью, которой и не подозревал в себе.

— Идите, — попросила Таня. — Ваш поезд уходит.

Игорь Петрович послушался, вскочил в вагон, раздвинув плечами смыкающиеся с пневматическим свистом двери. Электричка уже набирала скорость, и, сколько он ни оглядывался назад, Тани на платформе уже не было видно. Но ему хотелось хотя бы знать, что она не ушла, что она стоит, смотрит, как уменьшается на глазах, как будто растворяется среди неба и деревьев, поезд, и больно и неспокойно ей сейчас, как и ему, Игорю Петровичу.

Он сжал зубами сигарету, но не зажег. Стал ходить по тамбуру — туда, обратно. Руки в карманах. Круглые плечи, круто обтянутые белой рубашкой.

— Какая дикость, — разозлился Игорь Петрович. Взял незажженную сигарету, смял, всю раскрошил на пол.

— Ты чего, сынок? — спросила его пожилая женщина. Открыла дверь в тамбур. Стоит. Приготовилась выходить на следующей остановке.

— Ничего… сестренка, — яростно ответил Игорь Петрович, повернувшись к ней.

— Ты гляди, а я со спины подумала — молодой человек стоит, — разочаровалась пожилая женщина.

И все-таки в препирательстве с ней, в том настроении, с которым Игорь Петрович огрызнулся на нормальные слова пожилой женщины, было для него нечто целительное, успокаивающее. Знакомое.

Он вышел из крутого виража, и теперь осталось приземлиться. Все, как говорится, знакомо до боли.

Теперь — никаких проблем до конца жизни.

«Таня…» — не утихало у него в душе, везде, везде, где оставалась в нем хоть частица живая.

До этих минут часто вспоминал, просто помнил Володину тревогу за него, ногтем резко отчеркнутые в старой записной книжке слова. «…Господи, господи, — без всякой святости в душе, но с надеждой повторял Игорь Петрович поразившие его слова. — Избавь меня от малодушия и окамененного нечувствия». Сбылось. Растревожен. Стало больно.

Но все дальше от Тани — не по расстоянию, по жизни — катит его электричка. На хорошей скорости возвращается он туда, где давно живет в ладу со своей лукавой совестью, которая делает одну работу: оправдывает его скверную жизнь.

Казалось бы, скверную не во всем, а лишь в том, что принадлежит ему самому, лично его, скрытое от чужих глаз, но не от себя же.

И теперь, в какие-то непривычные минуты просветления, он судил себя и все понимал. Был жесток и перед собой, будто перед Володей, не пытался себя оправдать. Только жалел, что раньше даже не замечал, не замечал ведь той ежедневной, ежеминутной работы постоянного самооправдания, самоприкрытия.

Это были страшные, тяжелые и беспощадные для него мысли, потому что они, такие ясные, требовали немедленного действия.

От него-то…

А Таня забылась на платформе, хотя уже не смотрела туда, где серо-зеленый поезд превратился в небо и в деревья по пути к городу Пухову. И празднично и горько было ей.

— Тань, ждешь кого? — окликнула ее старуха с канистрой в руках. Соседка по даче. — Керосин привезли. Неси сумки и возвращайся. Я тебе очередь займу. А то день короткий — через час закроют.

— Займите, пожалуйста, я скоро, — Таня подхватила в обе руки сумки, не разбирая, где от какой ручки, и заторопилась через переезд. Пыльные, с изъянами доски под ногами. Обошла полосатую — черную с белым — планку переезда. И пошла быстрей по знакомой дороге.

Дорога была такая изученная, что и думать не о чем, и смотреть не на что. Пятый год снимают у одних хозяев.

И все-таки изменения произошли. Тане было интересно теперь, как прорвалась сквозь щели серого забора ветка шиповника и цветет не индивидуально для каких-нибудь собственников, а сразу для всех, кто замечает розовые, откровенные, душистые цветы.

Увидела Таня и колокольчик на краю пыльной канавы. Он тоже порадовал. Прочирикал воробей — и Тане показалось, что и она теперь тоже так умеет. Природа вдруг легко и естественно сблизилась с ней, стала в ней хозяйкой и объявила, что Таня — она такая живая — в этом весь ее секрет. И спасибо, спасибо Игорю Петровичу. Пусть и ему будет так же. Значит, не зря ждала встречи с ним. Хорошо, чисто и грустно. Но если бы согласилась с ним уехать… Он бы перепугался, а?

— Мама, ты мне чего привезла? — из кустов на дорогу вылезла Нина и уцепилась за сумки.

— Ты как сюда попала? — испугалась Таня. — Тут машины ходят. Кто тебя отпустил? — Она, конечно, сердилась на дочку, но обрадовалась ей, поэтому они перелезли через канаву и тут же, на случайной полянке, между двумя дачами, присели: Нинушка и Таня на одном пеньке. — Вот, — Таня достала стаканчик с фруктовым мороженым. — Только не торопись. Ты обедала? — спохватилась она.

— А мы все обедали, — говорила княжна Нина, сдвинув брови и облизывая палочку. — А папа опять лег в мой гамак. А я его просила, просила пойти вместе встречать маму, чтобы мороженое не растаяло. А он закрылся газетой и говорит: «Разбирайтесь сами…»

Еще Нина рассказывала про своих кукол, которым делает уколы, про хозяйскую кошку Лизу, которая, оказывается, кот, а бабушка говорит, что кота звать Лизой нельзя, а почему, раз он привык и все привыкли. А папа и про кота Лизу тоже говорит «разбирайтесь сами». Зато он поймал газетой осу и посадил ее в спичечную коробку.

— Хочешь послушать осу? — спросила Нина, вынула из кармана фартука спичечный коробок и протянула Тане. Таня приоткрыла его. Там на круглом животе лежал, сдавленный с четырех сторон, как закрытый в четырех стенах, крупный, черно-желтый, наверно, уже старый шмель.

— Это шмель, — сказала Таня дочке. — Ему здесь плохо. Он так не может жить.

— Почему?

— Он привык летать.

Таня открыла коробку.

Шмель поднял голову. Встрепенулся. Приподнялся. И исчез.

НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ ВАРИАНТ ЭПИЛОГА, В КОТОРОМ АВТОР ПЫТАЕТСЯ ПРЕДСТАВИТЬ СВОИХ ГЕРОЕВ В ОБОЗРИМОМ БУДУЩЕМ

Зима. Последний день декабря старого года. Традиционные приготовления к застолью. Генка останется на кухне при индейке с айвой и черносливом — его коронное блюдо, и ученый секретарь в присутствии именитых гостей, коллег из нового института, окажется и здесь на высоте, заслужит и разделит с индейкой аплодисменты и тост. Везет Генке с тостами в его честь.

Татьяне придется чуть ли не в последний момент накинуть шубку на длинное платье из темно-зеленой тафты и выскочить на несколько минут в овощной магазин — соседка сказала, что привезли прекрасные огурцы, а Генка не успел их купить. Благо магазин в соседнем подъезде. Итак, на голове маленькая серебристая норковая шапочка, шубка поверх новогоднего, сверкающего платья — Татьяна Николаевна пока еще и не мечтает о нем, но Генка приоденет Татьяну ради именитых гостей из нового института. В руках у Тани эмалированный бидон для соленых огурцов. На улице будет идти белый снег сырыми, тяжелыми, шуршащими друг о друга хлопьями.

А Игорь Петрович вместе с женой покинут свой теплый старый дом и уедут к друзьям через всю Москву, к черту на кулички, в новый микрорайон, окруженный лесным массивом. Чистый воздух, морозец, как в деревне, снежище валит с неба, «погода шепчет: бери расчет», как говорят летчики. Сын попросит освободить помещение для встречи Нового года своей студенческой компанией. «Вы можете остаться, — великодушно предложит Борис, — с нами не соскучитесь». — «Верно, — согласится Игорь Петрович, — может, не потащимся в такую-то даль?» — «Ни в коем случае! — возразит жена. — Молодежи надо дать свободу, но, главное, не тебе же, а мне придется все подавать и убирать, если мы останемся. Спасибо, Игорь Петрович! Лучше уж к черту на кулички!»

Они поедут сначала на троллейбусе, потом на метро с двумя пересадками, потом на автобусе и сойдут около длинного, с легким прогибом шестнадцатиподъездного небоскреба на боку, увязая в снегу, будут искать нужный подъезд и, когда войдут в лифт, нажмут кнопку двенадцатого этажа, там их уже ждут. Запах домашнего пирога расположит к уютному времяпрепровождению, к неторопливой беседе, потянет к низким креслам вокруг включенного электрокамина, к коньячку по маленькой, на прощанье со старым годом, к разноцветному телевизионному огоньку…

И когда наступит полное благорастворение духа, хозяйка всплеснет руками: «Огурчики! Забыла купить огурчики!» И начнет раскручивать бигуди. Хозяин предложит свою помощь, но его позовут к телефону. Звонят родственники с Камчатки. Уже давно встретили. «Совсем рядом. В соседнем подъезде овощной, — будет причитать хозяйка. — Ах, волосы еще не высохли…» — «Так Игорек сходит, если тут рядом, правда, Игорек?»

Игорь Петрович примет задумчивый вид, словно не услышит предложения жены. Ну и бестактная же она.

— Игорь Петрович! Игоре-о-ок! — позовет она, войдя в комнату, где он будет делать вид, что смотрит телевизор. — Возьми бидончик и сходи в овощной в соседнем подъезде за огурчиками — у Зоеньки еще не просохли волосы. А Костик говорит по междугородной с Камчаткой.

— Устал ваш дедушка, — душевно промямлит Игорь Петрович и зашлепает в шлепанцах к вешалке, где стоят его мокрые ботинки.

Он спустится в магазин и встанет в небольшую очередь в кассу, думая лишь о тепле, которое он оставил, и следом за ним войдет в магазин нарядная, просто необыкновенно красивая женщина в длинном темно-зеленом платье, в шубке поверх него, облепленной снегом. Она машинально спросит у Игоря Петровича:

— Вы последний? Скажете, что я за вами, хорошо? Я пойду посмотрю, есть ли огурцы.

— Скажу, скажу, а огурцы есть, — объяснит Игорь Петрович и посмотрит, кому это он объясняет. — Здравствуйте! — скажет он Татьяне Николаевне и засмеется.

Татьяна Николаевна засмеется тоже и ответит:

— Здравствуйте!

— Это вы!

— И это вы! — Татьяна Николаевна протянет ему руку, мокрую и холодную от растаявшего снега, и Игорь Петрович сожмет ее в своих больших, горячих руках и поцелует второй раз в жизни тонкую руку Тани.

— Молодой человек, — скажет румяная кассирша, ободряя взглядом и одобряя Игоря Петровича, — платить будем?

— Будем, будем, — спохватится Игорь Петрович, — мне кило огурцов, — и выложит десятку.

— Нет сдачи, рубли давайте, — скажет румяная кассирша. — Я уже кассу сняла.

— У меня есть, я заплачу, — предложит Татьяна Николаевна и заплатит за себя и за Игоря Петровича.

— А вы разойдетесь? — строго спросит румяная кассирша на всякий случай.

— Разойдемся, разойдемся, — пообещают они хором, успокоят румяную кассиршу и, отходя от кассы, развеселятся, потому что оба поймут свое обещание по-своему, одинаково, но отлично от румяной кассирши.

Они выйдут с эмалированными бидонами, в которых будут, как живые рыбины, плескаться в рассоле соленые огурцы — замечательные огурцы, превосходные, необыкновенные, если бы не они!

Выйдут, держась за руки.

— Мой подъезд направо, — скажет Татьяна Николаевна и опустит голову, чтобы не видеть, как смотрит на нее Игорь Петрович.

— Мой налево, — ответит Игорь Петрович и обнимет Татьяну Николаевну. Он совсем перестанет что-либо соображать, потому что, тоскуя по ней столько лет, он уже больше не ожидал случайного счастья встречи с ней. Но теперь Игорь Петрович поймет, что в третий раз судьбу испытывать нельзя, будет настойчив и уверен в себе. Он скажет Тане:

— Давай к ним не возвращаться.

Татьяна Николаевна уронит свою норковую серебристого меха шапочку в снег. Игорь Петрович поднимет ее и заметит, что Тане холодно и что она вроде бы плачет, хотя и улыбается, и глаза ее поэтому удивительно сияют.

— Куда нам? — спросит Таня, словно готова пойти за Игорем Петровичем, куда бы он ни позвал. Она и на самом деле будет готова за ним пойти, но ей захочется определенно знать, куда же…

— Убежим! — станет решительно настаивать Игорь Петрович.

— А если догонят?

— Мы сожжем за собой все мосты.

Татьяна Николаевна вспомнит начало своего отпуска на крымском берегу, мальчика и девочку под большим камнем — недалеко они убежали, зато мост пылал, как настоящий. Все было: и огонь и дым. «А когда мы вернемся?» — спросила тогда девочка.

— А когда… — начнет Таня, но Игорь Петрович поведет ее под руку к ее подъезду, поднимется вместе с ней на несколько ступенек к лифту. Они нажмут кнопку, вместе нажмут кнопку, и пока в ней загорится красная лампочка, так и будут прижаты к стене две руки, нажимающие на красную кнопку.

Игорь Петрович приподнимет бидон с огурцами и скажет:

— Я ваш должник.

— Еще какой! — ответит Татьяна Николаевна, и дверцы лифта, как тогда, в электричке, с пневматическим свистом раскроются перед ней.

— А я? — скажет Игорь Петрович и войдет в кабину вместе с Таней. — Когда я с вами рассчитаюсь? — грозно спросит он совершенно растерявшуюся Татьяну Николаевну. Но она наконец все поймет.

— В будущем году, — назначит она.

— Через год?! — удивится Игорь Петрович, а Таня покажет ему на его часы — почти незаметно дотронется до рукава, отодвинет, пальцы ее легко скользнут по его руке, и он увидит, что до следующего года останется всего ничего.

А дальше?

Дальше… Трудно разглядеть, что будет дальше. Снег идет все гуще, хлопья шуршат друг о друга, заваливают следы от овощного магазина к подъезду направо и от подъезда направо, мимо овощного магазина к подъезду налево.

Но где-то в притихшем знакомом южном городе, у тяжелого, неподвижного, черного моря под вздрагивающими от непривычного холода звездами, среди старых, по-зимнему съежившихся пальм, крупная румяная женщина в ярком платье снова ласково, но уверенно ухватит за рукав шустрого мужичка с чернявым густым чубом и громко, не в первый раз, поинтересуется:

— Соколик, пошел далеко ли?

РАССКАЗЫ

КОГДА МЫ БЫЛИ «КРАСНЫМИ»

Евгения Владимировна — молодая добрая женщина. За это ее выбрали в местком. Как и все в лаборатории, занималась она своей научной работой, но почему-то от нее, словно от святой, обычно ждали каких-то чудес. Товарищи по работе всегда рассчитывали на ее доброту, как на свою собственность. И получалось так, что Евгения Владимировна была в курсе всех житейских и служебных дел сотрудников лаборатории, кому-то помогала, кого-то выручала, всех выслушивала.

Но с недавнего времени с ней что-то случилось. Ее перестали волновать чужие беды. Между тем сотрудники знали, что дома у нее все в порядке, с мужем живет дружно, сын здоров. И откуда эта черствость, эта резкость?

Как и обычно, Евгения Владимировна входила в лабораторию спокойной и приветливой. И настороженность сотрудников не отягощала ее. Ей так важно было теперь то, что с ней происходит и чем все это кончится, что она, возможно, и в самом деле не замечала отчуждения.

Она замечала, как хороши темные ели, когда на них до весны залежался чистый снег. Она любила березы с мелкими первыми листьями. Где-нибудь над Окой они стоят, и стволы их светло и прохладно белеют под солнцем, и вокруг стволов дрожит теплый зеленый туман.

Беленький пароходик стрекочет мотором, правильно, как заводная игрушка, огибает черный, в зеленых пятнах травы мыс и медленно замолкает по пути к каким-то очень хорошим, совсем волшебным городкам и селам. Только такими кажутся они Евгении Владимировне: там, куда ушел катер, ей никогда не бывать.

Сотрудники лаборатории и не заподозрили бы деловую Евгению Владимировну в мечтательности: она скрывает от них эту деталь своей личной жизни. И все-таки ей приятно думать, что за тем поворотом, куда уплыл пароходик, нет ничего похожего на то, что видишь вокруг себя. Там такое твое, то самое, что ждешь всю жизнь… Поэтому беленький пароходик уплывает, а Евгения Владимировна стоит и смотрит, как он уплывает. И пока он не скрывается, ей все кажется, что кто-то нажимает на одну и ту же букву пишущей машинки. Равномерными толчками движется каретка — и тянется строка из одной буквы. Черная строка по белому листу. Беленький пароход по темной реке.

Для сотрудников лаборатории она как на ладони со своими заботами о выполнении плана научной работы, о них, о доме. Так все ясно и правильно в ее молодой жизни. И если бы они узнали, что взбудоражило Евгению Владимировну в то утро, когда она отпросилась у начальника лаборатории на два часа по домашним обстоятельствам, они бы возмутились ничтожностью причины ее переживаний.

Случай настолько незначительный и такого обывательского характера, что о нем можно было бы сейчас же забыть, если бы он внезапно не оказался повторением того, что произошло с Евгенией Владимировной лет двадцать назад. И теперь ей тяжело от одной мысли, что вдруг и в будущем она не сможет вести себя по-другому. Наверно, не удастся вести себя по-другому.

Кому же все рассказать?

«Дурочка, — скажет муж, — нашла из-за чего расстраиваться. На тебе трешку — и забудь думать об этом».

«Ну, знаете, — будут говорить сотрудники лаборатории, конечно, в ее отсутствие, — это какая-то достоевщина. Вроде умный человек, добрый, авторитетный. Лучше бы организовала культпоход в Театр сатиры. Целый месяц от нее добиваемся. Говорят, ей предлагают кафедру в университете. Тогда другой разговор. Карьера…»

Но кто-то должен выслушать Евгению Владимировну. Она возвращается из института домой со странным чувством не во всем понятной вины перед собой. Она едет в метро до остановки «Парк культуры» и разглядывает пассажиров так, как будто кому-то из них она может рассказать, о своих волнениях, и он обязательно поймет ее, тот неожиданный человек в метро. Потом переход, лестница эскалатора, чьи-то плечи и локти…

Московская весна у Библиотеки имени Ленина. Начало апреля. В Александровском саду голые деревья стоят как каменные. Словно растут из асфальта, а не из земли. Лужи застывают к вечеру. К концу рабочего дня.

Евгения Владимировна молча идет домой. Мысли снова возвращаются — как качели раскачивают от недавнего к давнему, от давнего до сих пор, до сейчас. Вот какая история. Ее простая история.

«…И никакой радости, что опять помогла ему выйти из беды. Просто тихое удивление своему бессилию перед человеком, которого презираю.

Мы стояли в гулком подвале. У наших ног — бухта провода телевизионной антенны. На каменном полу медленно высыхают узорчатые следы ботинок директора. От двери — к нам. На моих туфлях растаял снег и блестит под каблуками темной лужицей. И только у Саньки ноги сухие. Его высокие импортные ботинки поблескивают металлическими заклепками.

Сам Санька тоже круглый, крепкий, прочный. Как его заграничные ботинки. А кончик самописки, пуговицы халата, дешевый перстень на безымянном пальце, зубы, узкие глаза, округлости щек и подбородка блестят, как металлические заклепки на его ботинках.

По-моему, он не узнает меня. А я его сразу узнала. Мне даже показалось, что он не то что совсем не изменился, но и не вырос. Хотя он, конечно, здорово подрос с тех дней, когда мы были «красными» в военной игре. А может быть, такие люди, как Санька, и не вспоминают детские игры, может быть, они держат в памяти что-то другое, нужное им сейчас в деле, и только…

Санька наматывает на левую руку гладкий провод антенны. И вдруг мне начинает казаться, что он все-таки узнал меня. И нарочно так небрежно, так напоказ отмеривает провод и ждет деньги, которые я ему обещала.

Вчера вечером он пришел к нам на новую квартиру по вызову. «Антенщик из телеателье Ерохин А. А.» — так было написано в квитанции. «Симпатичный такой, — передала мне бабушка. — Провел антенну. Приветливый и шустрый. Стеснялся, но потом попросил на пол-литра, уж я ему дала. Больно ловкий он на руку».

Мы включили телевизор. Он затрещал, экран засветился, но вдруг стал темнеть, потом снова вспыхнул; изображение дрожало и портило всем настроение.

Утром пришел другой мастер. Все проверил и сказал, что поставлен старый, неизвестно на какой свалке истории найденный провод антенны, весь из разноцветных кусочков. Мастер доверительно посоветовал шуму не поднимать, а прийти прямо на склад к участковому антенщику Ерохину. За наличные деньги отмерит сколько нужно наиновейшего провода и сам все установит.

Санька только сначала испугался, когда директор неожиданно открыл дверь, вгляделся и сипло спросил: «Ерохин, опять халтура?» Тогда в лихих серых Санькиных глазах забился страх. Здесь почти темно, на складе. Желтые запыленные лампочки светят вполнакала. Но я увидела, как высыпали капельки пота на широком крепком Санькином носу и как Санька не моргая следил за директором, пока тот шел к нам.

«Товарищ директор, Ерохин обманул старого человека. Я должна объяснить вам, что…»

Странное дело, каким сильным становится человек в своих глазах, когда замечает страх другого перед ним. Ну что, Санька, теперь-то я не буду молчать. И мне станет безразлично, что будет с тобой, как противно ты будешь лебезить перед директором, как начнут потом высмеивать тебя товарищи по работе!

Попался ты, Санька…

А Санька взглянул на меня и успокоился. И снова знакомая с детства Санькина улыбка, открытая и широкая, как у лягушонка. «Рот до ушей, хоть завязочки пришей», — дразнили мы его.

— Я… Это… гражданке по накладной отмериваю. Сами подписывали, Петр Борисович, пожалуйста.

Двумя пальцами он начал спокойно перебирать бумажки в нагрудном кармане халата. Стало слышно, как сопит носом директор. Несколько мотков провода мягко раскрутились и легли на пол.

И тут я замечаю, что он глядит не в карман, а исподлобья спокойно и внимательно следит за мной. Может быть, даже улыбка у него еще не прошла. Просто тут темно и не все видно. Он словно уже знает, что я не подведу его, выручу. И даже не торопит: так он уверен во мне.

Откуда эта уверенность у людей, что я для них всех должна что-то сделать? Сколько раз приходилось мне бывать таким, даже не прошенным вслух помощником! Они надеялись на мою поддержку сразу же, как попадали в зависимость от меня. И я считала своим долгом выручать их из беды. А люди эти не всегда были правы. Часто они были вовсе не хорошими, чуждыми мне людьми. Но что было делать?

Тогда я была сильнее их. Сильнее? Но они становились победителями. Может быть, они чувствовали, что я не способна расчетливо обидеть человека. Мне важно быть чистой и порядочной в своих глазах, прежде всего для себя.

«Нужно молчать», — разумно решила я.

И тут же заговорила:

— Я давала вам накладную. Вы сложили и спрятали в этот карман. Ну да, в этот самый. Поищите спокойно, не торопитесь. У меня так дома сколько раз бывало: положишь на место вроде, а потом ищешь, ищешь…

— Ну, ладно, ладно, не волнуйтесь, гражданочка, вам-то я верю, — отмахнулся директор. — Ты вот что, Ерохин, закругляйся — и наверх. Дело есть.

— Порядок, — сказал Санька, все еще широко и откровенно улыбаясь.

Он даже не посмотрел, как уходил директор. Снова отмерил и скрутил провод. Как будто ничего не произошло. Как будто так было задумано. Я протянула ему теплую замусоленную трешку. Санька оттопырил губу, небрежно сунул трешку в нагрудный карман, где только что искал несуществующую накладную. Дружно скрипнули новые заграничные ботинки. Санька медленно, с удовольствием приподнялся на носки, развел руки в стороны, как во время утренней зарядки, покряхтел, сладко потянулся и, счастливо зевая, проговорил:

— Значит, завтра — скажите бабусе — приду.

Никчемным в моих глазах людям в ответственные для них минуты я даю уверенность в моей обязательной поддержке. Только как они об этом догадываются? Ведь уже двадцать лет назад, еще тогда, в самый первый раз, в пионерском лагере, когда мы были «красными» в военной игре, Санька Ерохин был уверен, что я не выдам его.

Мы тогда хорошо жили.

Столько времени прошло, а я все волнуюсь, когда вспоминаю, как мы готовились к «войне». Никто не хотел быть «белыми», потому что белые — значит, фашисты.

Наша война долго не начиналась, и все знали: она начнется по сигналу тревоги. Ребята строгали сабли и автоматы, обтесывали стволы пулеметов.

Один день был очень жаркий. Это когда наш генерал, старший пионервожатый Миша, учил нас ползать по-пластунски. Мы маскировались ветками ольхи, ивы, лопухами и ползали вверх и вниз по долгому склону оврага. Круглые мягкие листья мать-и-мачехи попадались нам на пути. Они были серые, сухие, теплые. Иногда под ними оказывалась земляника, почти черная от солнца и горячая.

Мы ползали, ползали. У меня в глазах стали медленно плавиться круги резкого, ослепительного солнечного света. Но я ползала вместе со всеми и держала ветку впереди себя. И все держали в онемевших левых руках перед собой ветки, и все устали, потому что мы даже не могли сразу услышать команды. И тогда Миша крикнул:

— К ре-ке! Бе-гом!

Это мы услышали и помчались. Он нам кричал, чтобы мы не сразу лезли в воду, но мы еще на бегу побросали ветки и бухнулись в холодные, стремительные воды Истры. Вместе со всеми я прыгала по пояс в воде, вопила, брызгалась, а когда зажмуривалась, в глазах возникали солнца. В кромешной тьме зажмуренных глаз вставали солнца, плыли, менялись местами, заходили одно за другое.

Вечером я вся дрожала. Руки до плеч покрылись гусиной кожей. Меня отвели в изолятор и измерили температуру.

— Надо лежать. У тебя там будет веселый сосед из вашей армии, тоже перегрелся — сказала врачиха.

И меня проводили в комнату. Слева от окна я увидела лягушачью физиономию Саньки Ерохина. Он показал мне язык. Подул прохладный ветер. Я натянула простыню и закрыла глаза.

У Саньки Ерохина из нашего отряда был танкистский шлем. Даже девчонки завидовали Саньке. Этот шлем привезли ему танкисты, фронтовые друзья отца. Отец погиб в бою, а шлем завещал передать сыну. Нашему Саньке Ерохину.

Мы начинали жить в первые послевоенные годы. И когда в родительский день нам привозили вкусные вещи, мы делились друг с другом. И Санька делился, и с Санькой делились. Все было по-честному. Только мы потом ходили за ним с нашими долями и уговаривали дать за них поносить настоящий танкистский шлем.

Санька, конечно, фордыбачился, воображал, отказывал. А может быть, набивал цену, потому что все-таки потом Санька кое-кому в стороне широко улыбался, и круглые уши у него становились красными, когда он стягивал с головы шлем. Желтые мокрые вихры топорщились в разные стороны. Он их приглаживал на лоб и вбок и шел к забору, за дикую старую яблоню. Мы видели, как он там один ел подушечки с повидлом, таблетки глюкозы, сахар. Даже пальцы и ладони облизывал. Даже громко сопел и присвистывал носом от удовольствия, ведь он думал, что он один.

В свои удачные дни Санька Ерохин всю дорогу улыбался. Крепкие кулачки в карманах крепких штанов. Узкие серые глаза смотрят прямо и серьезно. Как можно серьезно смотреть, когда рот улыбается, да еще так, как у Саньки? «Рот до ушей, хоть завязочки пришей», — дразнили мы его, а он только ловко сплевывал в нашу сторону и шел вразвалочку, чуть покачиваясь на коротких ногах, круглых и крепких, как столбики. Он шел за уборную. Там курил самокрутку и кашлял. Табак у него был всегда.

Наверное, у него все всегда было.

— Ты! — позвал вдруг Санька.

Я повернулась.

Санька приподнял подушку и достал танкистский шлем. Натянул на голову, покрутил ею туда-сюда, словно раскланиваясь, и опять солнца стали всходить и заходить у меня в глазах. Санькина голова вместе с ними кружилась и улыбалась — рот до ушей, хоть завязочки пришей.

Он больно дернул меня за косу. Я увидела, как он из своих крепких коротких десяти пальцев составляет четыре фиги.

— Съела?

Утром мы уже почти поправились. Прибегали наши. Рассказывали, как готовятся к войне, что делали без нас. В общем, не так уж много. Потому что все уже готово к началу боя.

Потом мы с Санькой грызли кислые яблоки: их нарвали наши в колхозном саду, по дороге к нам. И стало так хорошо, что мы тихо запели любимую песню про то, как в нашу гавань заходили корабли, корабли. И как пираты наслаждались танцем Мэри, хотя не танец их пленил, а красота. Но в это время в таверне распахнулись с шумом двери. Это был наездник молодой, молодой. Ковбой Гарри. Тут капитан сказал Мэри, что вернулся ее Гарри, но он, братцы, не наш, не с океана, и с ним нужно рассчитаться. Тогда в воздухе сверкнули два ножа, два ножа. Капитан — мастер по делу фехтования, но Гарри был суров и молчалив, молчалив, ведь он знал, что Мэри ему изменила. Он стойко защищался у перил, и Мэри в этот миг его любила. Наверное, ковбой это почувствовал, потому что с криком повалился капитан, капитан и губы неверной Мэри прошептали что-то вроде: «Погиб моряк, заплачет океан». А кровь уже стекла с ножа у Гарри…

Мы исполняли эту песню с каким-то непонятным чувством лихачества, отрешенности и личного участия в суровой судьбе ее героев. Мы, девчонки, даже, может быть, плакали, когда пели ее всей палатой в темноте после отбоя. Но все-таки казались себе мужественными и храбрыми, когда пели ее. И любили эту странную песню.

Санька и я — мы уже допели песню до конца, где в таверне горевали моряки и пили на поминках капитана. Мне захотелось немножечко поплакать: наступил вечер, и Санька не заметил бы, как я плачу под простыней. Но в это время к начальнику пионерского лагеря — он жил за стеной изолятора в этой же избе — пришел военрук, севастопольский моряк Лева Соловей.

— Хлопцы и девчата ждут, — сказал Лева. — Пора начинать.

— Хорошо, — ответил Владим Сергеич. — В шесть утра дай сигнал.

Больше Санька Ерохин меня не дразнил. Мы на всякий случай притворились, что спим, а сами шепотом придумывали, куда бежать искать наших. Пакеты с картами военных действий должны утром вручить командирам на линейке.

— Не дрыхнешь? — шептал ночью Санька.

— Вопрос! — обижалась я.

Владим Сергеич ушел до горна. Врачиха заперла нас на ключ, догнала как раз под нашими окнами Владим Сергеича: «Я попрошу Клаву принести им завтрак сюда». Это про нас.

А ребятам скоро выдадут пайки на весь день… И красные повязки на рукава повяжут наши ребята. По правилам, если сорвут повязку — значит, убит.

Санька уже натянул шлем и стоял коленками на подоконнике. Горшки с геранью мы поставили на пол. Я придержала занавеску, пока Санька прыгал прямо на желтые и оранжевые ноготки, которые цвели под окнами избы. И в это время нас как будто током ударило.

Это горн заиграл тревогу. И пока чистый и звонкий голос пионерской трубы пел в тихом рассвете дня, волнуя и будоража наши души, пока он пел неожиданно, высоко, тревожно, призывая нас не сидеть, не лежать, не стоять, а мчаться сражаться, пока он честно и открыто, на весь голубой и солнечный беззащитный мир трубил о нашей войне, мы замерли. Санька Ерохин — по щиколотки в мокрых ноготках, а я — одной ногой на тумбочке, коленкой на подоконнике и с марлевой занавеской в кулаке.

Горн все повторял сигнал тревоги, и, когда замолкал, наступала такая тишина! И в этой такой тишине вдруг начинали петь птицы. Становилось хорошо, и совсем не хотелось идти на войну.

Мы почти вышли на территорию лагеря, но услышали голоса двух девчонок из младшего отряда:

— Айда по-маленькому?

— Айда. А пулемет?

— Ветками укроем.

Девчонки выбежали из-за палатки и помчались к уборной. На правых рукавах у них были белые повязки.

Вот отсюда, да, пожалуй, отсюда, начинаются мои несчастья. Сначала мы спрятались. «Бежим, дура», — зашипел Санька. «Сам дурак», — огрызнулась я и собралась бежать.

И вдруг…

— Санька, — шепчу я, и руки мои дрожат, и я даже запрыгала на месте, так мне не терпится сделать то, о чем меня никто не просил. — Саньк, давай уведем пулемет у «белых», а? Трофей, понимаешь? Придем к нашим с трофеем! Нам за этот пулемет на линейке флаг поднять дадут, верно?

— Очка́! — обрадовался Санька.

Пулемет был тяжелый. От его ствола, обвязанного белой лентой, замечательно пахло березой. Чтобы он не громыхал, мы вдвоем тащили его на руках: Санька — за ствол впереди, а я — сзади, за колеса.

Мы уже шли лесом. Здесь было много осины, а мох пружинил под ногами. Ветер совсем затих, и все-таки осины раскачивались тихо, еле слышно, как будто им так было легче расти. Вдруг стало светлее. Мы вышли к большой дороге. Широкая, несколькими колеями рассеченная дорога, а за ней — снова лес, холмы, далекие и близкие, и где-то справа, между верхушками елок, голубеет уголок реки. Как блестящая бумажка от конфет, брошенная в траву, отражает небо, так далеко внизу сверкает и голубеет уголок реки.

Уже начинало припекать. Неожиданно — пылища по дороге. Целая туча пыли. Туча пыли поднялась над дорогой, и под ней оказалось стадо коз и овец. Санька оттянул меня назад, в кусты.

— Слушай, надо на той стороне разведать, если «белых» нет, перетащим пулемет и пойдем к реке, искать наших. Ты… ты надевай мой шлем — спрячешь косы. Куртка у тебя старая, законная. Возьмешь прут и пойдешь, как пастух. А то меня в шлеме сразу узнают. Ну что, дрейфишь?

— Кто? Я, да?

Я обвязала косы вокруг головы. В первый раз я надевала настоящий танкистский шлем. Он был тяжелый. У него оказалось столько разных запахов — войны, боя, дыма, бензина, металла, табака. Я уходила в разведку. Красная повязка аккуратно сложена и спрятана под майку. В руках длинный прут.

— Если там порядок — свистни, — предупредил Санька.

— Я не умею.

— Балда! Кукуй тогда три раза. Ясно?

Он чувствовал себя командиром. Он посылал меня в разведку. И я стояла — руки по швам — и отвечала: «Так точно!»

Стадо добрело до кустов, где мы прятались. На кустах были мелкие бледно-розовые цветочки жимолости. Очень не хотелось выходить из-за них прямо на коз и баранов, с их безумными желтыми глазами, грязной свалянной шерстью и диким, неожиданным, громким блеяньем.

Санька вытолкнул меня прямо в стадо:

— Иди давай.

Коленки дрожат. Животные бессмысленно и больно ударяют меня тупыми башками, отпрыгивают, но уже набегают другие, где-то сзади, с боков, бодают; душно пахнет всей этой козлятиной. И я остановилась в совершенном отчаянье, как посередине реки, которая меня снесет сейчас течением и потопит. «Ма-ма», — шепнула я. Голос пропал, а хотелось кричать. Я подняла руку к голове и вдруг дотронулась до танкистского шлема. До его твердой, гладкой, местами поцарапанной кожи.

Понимаете, никогда больше не было у меня на голове этого настоящего танкистского шлема. Но были минуты, когда я вспоминала о нем, как будто именно его мне не хватало в те минуты.

Танкистский шлем помог: я поверила, что так и должно быть. Я — разведчик. Для вида гнала кнутом стадо. Оно постепенно затихало вокруг меня, а я пробиралась к противоположному краю дороги, и козы и овцы, бараны и козлы расступались, обходили меня, а маленькие козлятки терлись о мои ладони шелковистой шерсткой на лбу, где пробивались рожки, и забирали мои пальцы мягкими влажными губами.

Как трудно мне теперь, когда чьи-то недобрые глаза смотрят тупо и желто, и кто-то больно подталкивает меня, мычит или блеет, неожиданно и громко, и душно пахнет козлятиной, и нет рядом ничего, к чему бы потянуться и дотронуться рукой, чтобы почувствовать: вот я разведчик, иду по пыльной дороге, солнце начинает припекать, ну и что? Мы на войне. Отец погибает и присылает свой танкистский шлем сыну. В танкистском шлеме невиданная сила боев и наступлений. Сила разгрома фашистов. И эта сила становится моей силой. И я уже ничего не боюсь.

Настоящий танкистский шлем, мечта моя… Ты был бы сейчас смешным и нелепым на моей голове. Но ты нужен мне. Может быть, именно ты и нужен мне сейчас. Стань моей шапкой-невидимкой, проведи меня сквозь невзгоды и обиды, как провел меня через душное стадо, и выведи к светлому лесу и чистой реке.

Я ему доверяла больше, чем улицам. Я совсем не боялась леса в моем детстве. Я знала по имени его цветы, кусты, грибы и ягоды. Меня тянуло к нему так, как других девочек тянет к куклам или мальчиков — к солдатикам.

В моем большом городе очень далеко до того леса. Но добраться можно. Я только боюсь, а вдруг теперь ничего не увижу там?

«Белых» нигде не было. Зато сверху я заметила наших — в зарослях, по ту сторону узкой Истры. Красный флажок бился перед входом в замаскированный шалаш. Мне захотелось тут же заорать: «Эгей, братцы кролики! Мы с Санькой идем, пулемет у «белых» увели! Ура!» Но я почему-то не закричала и вернулась за Санькой, на ходу надевая красную повязку.

Санька перебежал через дорогу, и пулемет грохотал деревянными колесами по засохшим колеям. Санька тянул его за собой на веревке. Они были как два брата. Желтая Санькина физиономия с желтыми вихрами и желтый ствол пулемета. Оба круглые, крепкие, прочные. Казалось мне, что и пулемет улыбается, как Санька: рот до ушей, хоть завязочки пришей. Я радовалась им и радовалась нашим за мелкой речкой, которую можно вброд перейти.

— Давай закричим нашим, а? — предложила я.

— Ты что, дура или хитрая? А если «белые» на этом берегу маскируются?

— А ты их видел? — обиделась я.

И все-таки мы спускались осторожно. Только мелкие камешки осыпались вниз и трещали тонкие, сухие ветки. Теперь я шла впереди. Желтый ствол пулемета торчал у меня из-под мышки, и я придерживала его двумя руками. Санька кряхтел сзади. Он держал колеса, и ему было плохо видно, куда мы идем.

Я представляла себе: вот закончится «война», всех выстроят на линейку, а нас с Санькой вызовут к флагу.

— Флаг поднять! — скомандует нам Миша.

— Есть, поднять флаг! — отсалютуем мы.

Затрубит горн. Забьют барабанные палочки Альки Суркова. Мы будем медленно тянуть на себя трос, перебирая его руками, и флаг плавно поплывет вверх по мачте. Он только вверху развернется, и тут подует сильный ветер. Флаг забьется, весь пойдет красными волнами. Все запрокинут головы и будут долго смотреть на флаг.

— Ты оглохла, что ли? — Санька толкнул меня пулеметом. — Замри.

Где-то поблизости тихо разговаривали.

— Может, наши? — спросила я.

— Узнай и доложи, — отрывисто сказал Санька.

Мы осторожно опустили пулемет на траву, и я пошла.

— Санька, — оглянулась я, — если они нападут на меня, стреляй из пулемета.

— Соображалка у тебя работает? А если их много спряталось? Лучше беги к реке, к нашим. Я пулемет буду спасать. Давай двигай.

Деревья кончились. Я лежала на опушке и следила из-за пня за поляной. Как будто тихо. Переползла вперед, к кустам орешника. Залегла. Сердце стучит. В шлеме жарко, но очень приятно. Хорошо, что Санька не успел отобрать. Я снова погладила настоящий танкистский шлем. Сидеть бы сейчас в боевой машине и мчаться по этой поляне. Р-раз — и танк в реке. Р-раз — и перемахнул реку. Развернулся — и по «белым». Дым, огонь, «белые» бегут сдаваться…

Я оглянулась. Хоть бы Санька догадался замаскировать пулемет — желтое дуло сияет, как оладья. И Санькины вихры светятся, если приглядеться. Еще кулак мне показывает. Я ему тоже показала кулак. Встала и пошла к реке. Я знала, что она совсем недалеко.

— Атас! — закричали вдруг наши из-за реки. Но я и сама увидела: из старых военных окопов возле берега выскочили двое с белыми повязками. Они бежали на меня. Красная повязка стягивала мне руку, чуть повыше локтя.

Я повернулась к Саньке. Что же он, гад, не стреляет?

И остановилась.

Санька на четвереньках пятился от пулемета. Он уже не замечал, что я вижу, как он крепким круглым своим задом раздвигает ветки низких пушистых елок. Просто ветки задрожали и сомкнулись над его головой. И нет Саньки.

Я побежала прямо на «белых». Я спотыкалась о кочки, меня тянуло куда-то вбок, поближе к реке, к нашим, но я слышала, как бегут за мной «белые» и кричат, а что, непонятно. Я только знала: нужно добежать к реке, они не должны увидеть пулемет. Я обещала Саньке.

И вот уже окопы. Их можно перепрыгнуть. С разбегу. Может быть, Санька, ты уже не боишься? Ну, стреляй по ним, вернись к пулемету, ведь «белых» всего двое.

Я еще могу бежать. Но Санька не стреляет. Почему? Если работает пулемет, шестеро врагов считаются убитыми — правило нашей войны. И я оглянулась.

И увидела Саньку. Он стоял над елочками во весь рост и улыбался. Рот до ушей, хоть завязочки пришей. Руки в боки, и на правом рукаве нет красной повязки. Снял. А пулемет желтеет метрах в трех впереди него. И они друг друга как будто не знают и не замечают. Саньке стоит присесть, и Саньку не видно, вот он и улыбается. И еще ему интересно, что я буду делать. Он уже понял, что я увела от него «белых».

Правда, раз он повязку снял, чего ему теперь бояться: он пришел из изолятора, и все.

Двое почти догнали меня. Я еще могу добежать до реки, тут близко. А потом вброд — и я у наших. Но я увидела Саньку и не смогла бежать дальше. Я просто свалилась в окоп. Упала и не встаю. И как будто сквозь землю вижу, как интересно Саньке, что со мной будет. Как стоит он над елочками, на всякий случай без повязки на рукаве, и пулемет молчит метрах в трех впереди Саньки.

Когда двое накинулись на меня и стали срывать повязку, я уже плакала. Я не могла понять, почему я спасла Саньку и пулемет, а Санька меня — нет. И еще я не могла понять, почему я не добежала до реки, ведь могла, запросто.

Мне скрутили руки назад и повели в лес на допрос к «белому» генералу — к военруку Леве Соловью. Он держит в руках танкистский шлем и мою красную повязку. А я стою перед ним: косы на голове развязались, а одна распустилась, и в ней смятые травинки. Лева Соловей смотрит на меня с тихой жалостью победителя. Он спрашивает, где Санька, он уже знает, что мы сбежали из изолятора. Тогда я начинаю плакать. А Лева Соловей мне сказал: «Иди умойся и причешись. Нечего реветь. Лежала бы себе в изоляторе».

Я иду к реке, одна, без конвоя. Куда я убегу от своего позора? Наши все видели. Они видели, как я не добежала до реки, бухнулась в окоп и сдалась. И видели, что я могла бежать дальше. И все-таки попалась. Глупо и бессмысленно.

Но — Санька, который стоял и улыбался, руки в боки, и на рукаве нет красной повязки? Разве можно было кому-нибудь объяснить то, что я сама не понимала, а только чувствовала: я делала так, как нужно было Саньке.

Никому не сказала я в лагере, как вел себя Санька. Санька тоже молчал. Потому что наши перешли в наступление и взяли окопы «белых». Санька по-тихому отсиделся в окопах, и, когда наши стали брать в плен «белых», его пулемет заработал. Я сама это видела.

Саньке дали кусок пирога победителей и две порции компота. Мне тоже достался кусок пирога победителей. Меня обменяли на «белого» пленного. Когда «война» закончилась.

После отбоя был большой костер. Жгли целую сухую елку. Метра в два вышиной. Искры разлетались от ветра. Горящая елка расплывалась у меня в глазах, потому что мне было грустно и стыдно. У костра выступали герои военной игры и рассказывали о своих подвигах. Санька тоже рассказал, как он утащил у «белых» пулемет и помог нашим форсировать Истру. Когда он рассказывал, он смотрел в мою сторону, все время смотрел прямо в упор на меня, этот мальчишка в настоящем танкистском шлеме, который пахнет настоящими боями, металлом, бензином, дымом.

Мне вдруг показалось, что шлем этот на мне и я сильная, я могу встать и рассказать, как было дело. Санька струсит, завьется ужом, начнет оправдываться… И ни для кого больше не будет красивого костра, высокого, с огненными веселыми искрами, как у бенгальских огней на новогодней елке, не будет интересной войны, которая у нас закончилась, и ее героев не будет. Всем станет противно из-за Саньки. А может быть, и из-за меня, из-за того, что я испортила всю эту праздничную красоту.

И хуже всех будет мне. Как будто я прилипну к Саньке и вместе с ним, раздвигая задом ветки елок, буду пятиться от пулемета, от врагов.

Мне хорошо у этого костра. За спиной сырая темнота, даже холодно, а здесь разноцветное пламя полыхало, и жарко становилось около него. Мы палками выгребали из углей раскаленную картошку. Она остывала, становилась серой и мохнатой от золы. Все смеялись чему-то, и я вместе со всеми. Но иногда я чувствовала, как Санька смотрит на меня. Он о чем-то думал, наверно, был доволен, что я его не подвела, но не очень понимал, почему я это сделала.

На утренней линейке герой нашей воины Санька Ерохин поднимал флаг. Звенел горн, стучали барабанные палочки Альки Суркова…»

Кое-что об этих днях, пока еще очень неопределенное, Евгения Владимировна вспомнила сразу, как только бабушка показала ей копию квитанции и она увидела фиолетовые от копирки буквы: «Ерохин А. А.».

Мокрый снег липнет к ногам. Везде талые лужи, машины въезжают в них, и грязный снег, холодный, неприятный, вылетает из-под колес, плюхается на тротуары, посыпанные серо-желтым, насквозь сырым песком.

Евгения Владимировна идет в телеателье по будничному делу: какой-то антенщик Ерохин А. А. обманул клиента, старую женщину.

Очень долго не начинается весна в этом году. Как хмурая осень — ее начало. Тепло и мерзко, сыро, липкий, грязный снег. И то далекое пионерское жаркое лето вспоминается Евгении Владимировне по дороге.

Это оказался он. Посмотрел на копию квитанции. Распахнул перед Евгенией Владимировной дверь на склад.

— Главное в профессии антенщика — не попасть на глаза начальству, — весело сказал он ей.

И стал отмеривать провод.

Под сводчатыми потолками склада тускло желтели лампочки. Евгения Владимировна перестала следить за Санькой, но все время видела его высокие новые заграничные ботинки с блестящими заклепками.

Потом пришел директор. И она опять выручила Саньку.

Санька взял трешку.

— Можно сказать, договорились, гражданочка! — слышит она его ленивый уверенный голос.

…Евгения Владимировна не любит смотреть телевизор. Она остается на кухне, сидит на табурете и все мечтает: вот настанет настоящая весна, и она непременно соберется в леса, около которых прошло детство, побродит по местам наивных и отчаянных боев. Увидит все те же холодные стволы берез и зеленый теплый туман вокруг них. И друг почувствует себя сильной.

В комнате, где стоит телевизор, сумрак, окно задернуто шторами: сын и бабушка смотрят детскую передачу.

Надо торопиться с ужином: муж предупредил, что будут гости, придут на международную встречу по боксу. Очень решающую.

К ним теперь часто приходят приятели смотреть телевизор.

— Отлично работает, — одобряют они. — Видимость и четкость на уровне мировых стандартов!

Муж доволен. Ерохин при нем ставил новую антенну, потому что Евгения Владимировна в тот вечер задержалась в лаборатории.

— Главное — иметь своего антенщика, — объясняет приятелям муж Евгении Владимировны. — В наш век сплошной техники он необходим каждой семье, как домашний врач в недалеком прошлом. Нам просто повезло: Ерохин прекрасно знает свое дело, и потом — какой обаятельный, симпатичный парень! Улыбка такая располагающая. Всем в жизни доволен, не то что наш брат… Вот за такими будущее, правда, Женя? — обращается он за подтверждением к Евгении Владимировне, которая вошла в комнату и слышит его последние слова.

— Нет! — отвечает она быстро и уверенно. Но объяснить ничего не может и добавить тоже. Из-за этого волнуется. Краснеет. Но все-таки ожесточенно повторяет: — Нет, нет…

1967

ЗЕМНАЯ ПТИЦА ДРОЗД

Здесь были легкими шаги, как на Луне. Казалось, оттолкнешься от поверхности — и взлетишь над дорогой, над зеленой горой.

Такая неожиданность: от зимы — в чужую весну. Сразу после морозных, вьюжных, мартовских суток, через двадцать один час поездом, — на перронах соленые огурцы в мисках, теплая картошка в серой сморщенной кожуре, бледные моченые яблоки в эмалированных ведрах, горячие джанкойские чебуреки, и стоп, машина, приехали: Симферополь. Душный, сладкий воздух, театрально цветущие кусты; мокрые, бессильные, только что из почек молодые листья каштана зябко дрожат на гладких, обогретых солнцем ветках.

И оттого, что все это появилось сразу после московской зимы и внушало мне обманчивое ощущение легкости и свободы, я вдруг прониклась беспокойным недоверием ко всей этой яркой бутафории. К пышным, бело-розовым, как зефир, цветам миндаля, которые облепили ветви, пока на них нет листьев, к ненатурально синему плоскому чистому морю, в котором еще никто не купался, к красным карасям — они мерзли в водоеме вокруг лукавого каменного мальчика с каменным лягушонком в руке.

А по земле, по обнаженным корням, шел шорох. То ли молодая трава так бесцеремонно ворошила засохшие слежавшиеся старые листья и росла через них, то ли черные дрозды торопились устраивать свою судьбу, потому что была весна.

Среди великолепных цветов миндаля и персика, вернее, под ними, под желтыми лепестками кизила и темно-бурыми каплями иудина дерева черные дрозды казались легкими остроугольными кусками антрацита. А у каждого дрозда клюв сверкал, как тонкий клинышек оранжевого пламени.

Они были неуместны в этой пышной праздности со своими бесконечными домашними заботами. Редко взлетали над землей, а когда взлетали, то невысоко, словно боялись потерять из виду что-то необходимое им внизу. И все молча, оттого что в клювах ветки, травинки, пушинки — для гнезда.

Эти хозяйственные, всегда озабоченные птицы были похожи на души умерших тружеников: дом ли, гнездо ли — одна забота.

Раньше я их никогда не видела, но они сразу показались мне знакомыми, поэтому я стала расспрашивать у всех, что это за птицы. Их было много вокруг. И мне объяснили: черные дрозды.

«Странно», — подумала я.

Легкие и блестящие, как куски антрацита около голландки. Кладу ладони на белый горячий кафель, прижимаюсь к нему щекой и слышу, как сию же минуту в дверях комнаты появляется бабушка с большим противнем в вытянутых напряженных руках. Она торопится к столу, на котором расстелено чистое полотенце, наклоняет над ним противень, и на полотенце, шепотом охая, ахая, съезжают замечательные бабушкины пироги — один другого прекраснее. Я по запаху узнаю́, какая у них начинка: с мясом, с капустой или с рисом, яичком и луком. А бабушка возвращается на кухню, где грозно гудит пламя в русской печке — полна коробочка золотых воробышков. Бабушка берется за следующую партию пирогов, которые она готовит к домашнему празднику.

Когда в семье много народу — и праздников много.

Если печь прикрыта заслонкой, в кухне сумерки. На столе белеют пироги. Ждут своей очереди.

Но бабушка открывает заслонку, берет кочергу, чтобы подтянуть противень. Все вокруг сразу веселеет. Из печки вместе с горячим воздухом выплывает знакомый головокружительный запах и распространяется по кухне. Бабушка стоит перед печкой — вся в огненном зареве, как воин: со щитом-заслонкой в одной руке и копьем-кочергой в другой. Седые волосы как серебряный шлем, и вся она — воинственная и сосредоточенная, знающая свое дело, сильная и побеждающая.

Потому что огонь горит в печке так, как нужно ей, и пироги удаются, как она задумала, и скоро соберутся за столом ее дети, которых она вырастила такими, какими хотела их вырастить.

Черные дрозды снуют среди кустов, и мне хочется быть ближе к ним, как будто только в них та сила, которая в эти неприятно облегченные дни притягивает меня к земле и напоминает о чем-то главном, что попадает к человеку в годы детства, но потом открывается ему и узнается им всю жизнь.

У меня пока нет слов, чтобы назвать это главное, и я волнуюсь, что могу так и не вспомнить его, незабытое, но беспокойством и суетой каждого дня загнанное в такие далекие уголки памяти, что еще неизвестно, обнаружится ли теперь оно.

Мне тяжело от этой ялтинской легкости.

И очень хочется протянуть руку и погладить горячие черные перья тихой птицы.

…Высокая старая женщина появилась среди чужой ей крымской зелени. В черном, свободном даже на ней пальто. С широким черным крепдешиновым шарфом на седых волосах. Один конец его закинут назад, чтобы шарф не сползал с головы.

У нее мягкие дряблые щеки и подбородок, но морщин совсем нет. Я все знаю о ней. Чистые, синие-синие глаза. И как же она смотрит на меня, господи, почему я все не могу поймать ее взгляд — так далеко-далеко теперь она. Сколько ни всматривайся…

Бабушка моя, как ты узнала, что чем дальше, тем невозможней мне без тебя? Пожалуйста, побудь здесь. Смотри, какая красота! Каждый прутик цветет…

Я боюсь оглянуться вокруг, чтобы назвать бабушке еще что-нибудь замечательное, — вдруг потеряю ее снова? Но раз бабушка здесь, значит, тут все правильно и все настоящее.

— Бабушка…

Вот когда ты вернулась. «На пути правды жизнь, и на стезе ее нет смерти», — я точно знаю, моя бабушка не читала этих слов. Она ничего не читала — была неграмотная. Но так она жила, что эти слова о ней. Поэтому мы снова вместе. «На стезе ее нет смерти» — вот в чем дело.

И черная птица дрозд тихо взлетает над землей.

Я почему-то часто пыталась рассказать в те дни разным людям о том, что вот ведь как интересно, совпадение какое, — оказывается, тут везде встречаются черные дрозды; я-то их вижу впервые, а они мне как родственники: у моей бабушки (она умерла столько-то лет назад, да, совсем старой) девичья фамилия — Дроздова.

В Староселье, Оленинского района, где бабушка родилась, было много Дроздовых. Родственников и просто знакомых между собой.

Бабушка все собиралась поехать посмотреть, не осталось ли кого, кто помнит ее. Я это держала в памяти, потому что хотела попроситься вместе с бабушкой. А то как же я останусь без нее — я без нее не проживу. Но ее Староселье сожгли немцы. Это бабушка услышала по радио. И все равно каждое лето она собиралась туда.

Я не знаю, что происходит с памятью и вспомню ли я когда-нибудь так подробно свое детство, как помню сейчас бабушкино по ее рассказам. Рассказывала она мало, потому что часто молчала — от усталости. И, может быть, я так ничего и не услышала бы от нее, если бы не бомбежки.

Мы пережидали налет в бомбоубежище, и бабушка праздно опускала на колени свои тяжелые в набухших венах руки, недовольная вынужденным сидением без дела, когда у нее большая семья и дел невпроворот. Бабушка жалела меня, потому-то, пока она занималась по хозяйству, я должна была гулять на свежем воздухе, чтобы расти здоровой. В бомбоубежище было сыро и все слышно, — как воют и свистят бомбы, как бухает и ухает то далекий, то близкий взрыв. Теперь я понимаю: бабушке не хотелось, чтобы я прислушивалась к жестоким военным звукам, — и она стала рассказывать мне о своем детстве.

Разговорилась моя бабушка — и так подробно, так просто и спокойно вспоминала, как будто подарок дарила. Мама ее была молодая и добрая. И еще она была крепостная. Я очень жалела бабушкину маму за то, что она была крепостной и ее, конечно, угнетал помещик. Правда, бабушка не говорила, что помещик был изверг.

Ах ты, моя бедная бабушка! Вот она лежит, еще совсем маленькая, чуть постарше меня, на печи. Больная. То знобит ее, то в жар бросает. А за дверью громыхает ветер, бьет в единственное окошко снегом. Горит щепка лучины. Пламя ее дрожит, и мечутся под низким потолком большие мохнатые тени.

Вдруг стукнула дверь. Бабушка совсем забилась в теплый угол, где всегда пахнет сушеными грибами, и увидела, что вошла мать, развернула узел и из чистого платка вынула хлеб. Промерзший хлеб. От него бабушка выздоровела. Съела его — и скоро поправилась. Но мама ее после той зимы стала болеть. До весны кашляла, а весной умерла.

Дядя Сережа — старший брат бабушки — забрал бабушку в Москву, поближе к себе, и отдал ее ученицей в прачечную. И если бы не дядя Сережа, бабушка стала бы сиротой.

Тогда бабушке, наверно, пришлось бы всю жизнь пасти гусей. Еще когда ее мама была жива, бабушке велели летом пасти гусей. Целое гусиное стадо. А гуси злющие, шипучие. Они гоняются за бабушкой, щиплют своими здоровенными клювами, долбежками окаянными, за босые бабушкины пятки. Бабушка бегает от гусей, плачет. А гуси крылья растопырят, шеи вытянут, зашипят и вдогонку. До крови щипали. Один раз бабушка так отчаялась, выломала в кустах хворостину — и на них, и на них. Гуси разбежались. Потом их до самой ночи в лесу собирали. Бабушке, конечно, попало.

И до сих пор я боюсь этих откормленных негодяев, даже если у них ничего на уме нет против меня.

Нам интересно жилось с бабушкой в ее детстве.

Идет бабушка лесом. К вечеру было. Смотрит — впереди на дороге собака. Обыкновенная: большая, серая. Уши торчат острые. Бабушка тоже остановилась. Зовет собаку. Собака стоит спиной к бабушке — хвост широкий, с ладонь — и не оборачивается. Бабушка к ней по-всякому: и лаской, и свистит ей, и хлеб достала из корзинки. Тогда собака повернулась к бабушке, поглядела на нее — были они совсем рядом друг от дружки, — и что-то как будто огненно-зеленое прошло по собачьим глазам.

Лес темный. Деревья верхушками шумят, птицы почему-то замолчали, как будто туча над лесом зашла.

И собака скрылась в этом лесу. Смирная собака.

Бабушка, когда вернулась, рассказала про нее в селе, и ей объяснили, что это был волк.

Ничего страшнее этого случая я в той жизни не могла себе представить. Дрожали бревна бомбоубежища, сыпалась сверху сырая земля, плакали малыши в одеялах — над нами шла ужасная война. И бабушка спасала меня от нее.

Спасала своим детством. Теперь мне кажется, она вспоминала его как счастье, как единственный свет в окошке в своей трудной жизни и хотела, чтобы я тоже погрелась около ее света. Она отдавала мне все, что принадлежало только ей, нерастраченное, сбереженное для самых тяжелых дней — на будущее, когда все старые помнят только свое детство. Бабушка ничего не умела выдумывать, так же как не умела читать, и, наверно, тогда, в бомбоубежище, жалела об этом, — ей хотелось бы отвлечь меня чем-нибудь необыкновенным, красивым и понятным мне. Но она умела говорить только правду. У нее просто не было времени придумывать.

А может быть, я и ошибаюсь.

Может, просто бабушка не хотела быть похожей на дедушку, потому что дедушка наш был настоящий выдумщик, по ее мнению.

Он тоже — сирота. Это, наверно, единственное, чем они были похожи друг на друга. Только дедушка рос совсем без родителей — в императорском приюте. Зато он получил профессию печатника и читал много книг. Поэтому у него могло быть хоть десять детств — столько, сколько он вычитывал их из разных книг. Он мог вообразить себе любое детство. Он мог придумать себе что угодно.

Но одна мечта дразнила своей реальностью. Дедушка хотел сам печатать книги в своей типографии.

Книгу дедушка уважал не только за содержание. Он держал ее в руках, как слепой, — ощупывал обложку и корешок, чувствовал пальцами каждую вмятину, зная, какой должна быть эта книга, если ее сделать как надо, как положено, на совесть и с любовью.

Я не могу себе представить, что бы отдал дедушка за возможность самому напечатать людям такую книгу. Но и у себя на службе, в типографии, дедушка, конечно, вкладывал душу в свое дело, потому что уже после войны, когда он перешел на пенсию, к нему приходили из типографии, советовались, и он уходил с товарищами к их новым машинам, которые заменили его «американку», возвращался с новыми книгами. Ощупывал эти книга, как слепой, — то всей ладонью гладил, то обегал их одними пальцами. И был недоволен: обрез покрашен неаккуратно, бумага подобрана разных тонов, а супер хоть и не снимай — за форзац стыдно. Заглядывал на последнюю страницу, отмечал тираж и, постукивая по обложке в такт словам, невесело затягивал старую песню: «Любила Маруся жареного гуся, но не посмотрели на любовь ее — жареного гуся съели без нее…»

Он пел эту песню, чтобы не обижаться на кого-нибудь.

И все-таки я сейчас не могу себе представить, пел ли дедушка после того, как все в семье увидели его покупку с Нижегородской ярмарки.

Ему собрали деньги, чтобы он привез оттуда что-нибудь дельное. Для дома. Практичное, путное.

Дедушка появился с одним горшком. Он истратил на него все деньги. По форме горшок был как большой чугун, в котором бабушка ставит картошку в печь. Но он был весь золотой. Просто сиял от своего золота. И по выпуклым его бокам, в зарослях диковинных растений, скрывались слоны и леопарды, настораживались газели и антилопы, тянулись мордами к солнцу шакалы и гиены.

Я представляю себе, как добросовестно искал дедушка на ярмарке самое нужное и недорогое для дома. Как прикидывал он, сколько выгадает на гостинцы ребятам.

И вдруг ему попался на глаза этот сияющий горшок. Дедушка страдал над ним. Он знал, что случится со всеми дома при виде его единственной покупки, потому что на горшок пришлось бы ухлопать все деньги, которые были у дедушки.

Но золотой горшок был дороже всех денег. Дедушка словно бы видел, как где-то в звучной, будто странная музыка, восточной стране его держал в руках коричневый человек с белой бородой. И, словно слепой, то всей ладонью, то одними пальцами долго водил по крутым бокам горшка, читал и узнавал свою работу и оставался доволен ею. Дедушка тоже погладил этот горшок — привычно, как книгу, и понял: он сделан так, как сам дедушка сделал бы свою книгу, — на совесть. С любовью.

Горшок нельзя было оставить кому-нибудь, потому что никто не понял бы его так, как надо, а купил бы от больших денег и не получил той радости, которая обуяла дедушку при виде этого горшка.

И никто, кроме дедушки, не догадывался, что плыл этот горшок на легком паруснике, какие птицы парили над ним, какие рыбы гнались за его золотыми отражениями на волнах. От горшка пахло незнакомым, но понятным для дедушки морским ветром, просмоленным канатом, чистой палубой, холстом парусов и дымком «Золотого руна» из трубки хриплоголосого сквернослова-капитана.

Горшок этот у меня. Бока его немного помялись, потемнели и позеленели. Я достаю его на Новый год, насыпаю влажным песком и ставлю в него елку. Рисунков на горшке никому не видно, но я знаю о них и рада, что сейчас понимаю своего дедушку. Он никогда не рассказывал мне про золотой горшок — может быть, ему казалось, будто никому, кроме него, не понять, какая это была и в самом деле необходимая покупка в дом, где росли дети. Но скорее всего он этого и не знал, а был почти согласен с бабушкой, которая, конечно, ругала его. Он и сам себя ругал. Раскаивался и мучился совестью.

Но стоило взглянуть на золотой горшок — и в душе звенел восторг, переливался, как странная музыка восточной страны, оттого, что золотое это чудо в дедушкиных руках, его видят дети и их мать. А то бы всю жизнь, всю трудную, бесцветную, серую жизнь в сыром подвале и в свинцовом воздухе типографии пришлось бы думать, как он, дед, сплоховал тогда на ярмарке, уступил золотой горшок какому-то прохиндею, толстосуму, тому гундосому охламону в котелке, что все приценялся к дедушкиной радости, прыгал вокруг нее на своих тонких ножках.

Теперь и я прошу судьбу испытать меня, — чтобы было мне трудно с выбором самого долгожданного в доме, того, без чего, кажется, невозможно семье жить дальше. И это будет передо мной. Тогда прошу я у судьбы послать мне что-нибудь непригодное в хозяйстве, вроде дедушкиного золотого горшка. Узнаю ли я, какое солнце отражалось в его самодовольных круглых боках и как плыли рядом с килем парусника золотые его отражения на зеленых и синих морских волнах?

И бабушку я понимаю, которая собирала деда за необходимыми на каждый день вещами. Без них, конечно, труднее стало жить семье. Но совсем трудно было бы ей без дедушкиной покупки. То есть это оказалась бы уже другая, не наша семья.

Бабушка с дедушкой оставили меня, так и не узнав, поняла ли я, как они хотели мне в жизни добра, как учили узнавать и беречь это добро. А я даже не догадывалась, что меня учат и надо запоминать все, пока не поздно, пока живы мои бабушка с дедушкой. Смотреть на них — и запоминать.

Вот бабушка — наша большая, сильная бабушка. Все ее называли «мамой», даже старший внук. Не видела я, чтобы она плакала, не слышала ее жалоб. Бабушка тянула хозяйство. Считала, что так нужно. И никого не попрекала тем, что одна заботилась по дому.

Только губы подожмет, если ей что-нибудь не по душе, отвернется от всех и строптиво брякнет: «Дети мои выучились, господами стали. Я теперь у них из милости на кухне… жар раздуваю…»

Но однажды бабушка была при мне слабой, беззащитной — скорее всего, она тогда забыла про меня, не до меня ей было. Но я все увидела, испугалась и поэтому запомнила.

У бабушки было синее кашемировое платье. Такое темное, почти черное. Довоенное. Она подшивала к нему вырезной воротник, вышитый ришелье зубчиками. Бабушка его очень берегла, и белый креповый воротник стал от времени кремового цвета.

Когда бабушка разбирала сундук и доставала из него кашемировое платье, я чувствовала, как вокруг все начинает пахнуть праздником. Долго-долго праздники нашего дома начинались с резкого нафталинового запаха. Этот праздничный запах перебирался из коридора, где стоял сундук, на кухню — там бабушка отглаживала платье через влажную тряпку, и кухня, уже переполненная ароматами наготовленных бабушкой угощений, принимала в себя чуждый и противопоказанный ей особенный запах нафталина.

После войны платье стало бабушке широко, и она переставляла на поясе петельку для крючка. Свободно свисали рукава. Юбка закрывала щиколотки, и казалось, что бабушка как будто съеживается в своем праздничном платье.

И все-таки, много раз стиранное и глаженное, оно за то, что его берегли, до конца бабушкиных дней преданно старалось сохранить величественные объемы и контуры прежней довоенной нашей бабушки, лучше, чем родственники, помнило ее в те времена, когда она была крупной, крепкой хозяйкой большой семьи.

Казалось, даже вещи чувствовали ее силу и то, что ее не переупрямить: она может с ними сделать все, что ей нужно. Они, наверно, по-своему уважали ее за это и слушались, как люди.

Но с вещами ей было сподручнее управляться, чем с людьми.

Особенно если эти люди — собственные дети. Бабушка так воевала с ними, чтобы они выросли и выучились, что им в те времена и в голову не приходило, наверное, что семейный полководец одинок и беззащитен. Это мог знать только дядя Сережа, старший бабушкин брат, который вырастил ее вместо родителей.

Может быть, бабушка из гордости и перед ним молчала, не обращалась к нему со своими обидами на детей или на кого-нибудь из людей. Но пока дядя Сережа был жив, бабушке было легче от того, что у нее на крайний случай есть старший брат, которому она все расскажет.

Дядя Сережа работал железнодорожником под Москвой, на станции Сходня. И дом у него там был — мы туда уезжали с бабушкой на лето. Во время войны дядя Сережа умер у своей будки от старости. И его похоронили недалеко от Сходни.

Когда война кончилась, мы опять летом приехали на Сходню — к тете Анюте, дяди-Сережиной жене. И вот одним утром бабушка выгладила свое синее кашемировое платье. Я стала прыгать около нее и радоваться, что теперь начнется какой-нибудь праздник, и тогда бабушка взяла меня с собой к дяде Сереже на могилу.

Сначала мне было очень весело. Такой июньский день — в настоящей тишине тонко звенит горячий воздух, поют птицы, каждый цветок и любая травинка пахнут по-своему, но все вместе ошарашивает густым запахом начала лета. И это достается одному человеку, то есть мне! И человек этот вернулся из эвакуации.

В траве попадались ромашки и колокольчики, розовые гвоздики-«часики», глянцевые лютики, а вдоль ручья кустились прохладные незабудки. И мне ничего не было видно вокруг, кроме них и солнца, которое сквозь ветки деревьев горячо светило на всю эту красоту, поэтому я бессмысленно горланила свои песни и прыгала, как дикая.

Тем более что бабушка почему-то не одергивала меня, хотя она терпеть не могла такое отчаянное поведение. И тогда я оглянулась на бабушку.

Она шла по тропинке, точно по той, на которую указала нам тетя Анюта, напряженно прямая, большая, немного горбясь из-за своего высокого роста, но вскинув голову, как будто смотрела в небо, но не видела его. И только одной рукой все заправляла под черный свой крепдешиновый шарф с закинутым назад концом седую легкую прядку волос. Серебристый флажок мягких волос. Совсем одна шла моя бабушка, и была она похожа на военную тревогу или на неминуемую беду среди того успокоенного солнцем соснового воздуха, тяжелого и свежего, как вода.

Тогда я приутихла и стала выковыривать из своих босых ступней иголки. Бабушка даже забыла посмотреть, надела ли я тапочки. Она про меня забыла еще на даче. И сейчас шла совсем одна к своему старшему брату — дяде Сереже — с газетным кульком, прижатым к боку. В кульке бабушка несла рассаду анютиных глазок. Бабушку, как и дяди-Сережину жену, звали Анной.

Кладбище началось сразу. В этом же лесу, по которому мы шли. И мне оно понравилось. Здесь было больше цветов, чем мы встречали по дороге, и они были крупнее, чем попадались раньше в лесу и на полянах. Здесь деревья казались выше, шире и добрей. Сквозь них лучше грело солнце, потому что мы стали идти медленно. Я увидела на бугорках крупную горячую землянику и бросилась ее собирать.

Бабушка рассердилась на меня, но ругать не стала, а шепотом разъяснила, что эти ягоды есть не нужно, раз они растут из похороненных здесь людей. Взяла меня за руку своей сухой горячей рукой, и мы побрели искать дядю Сережу.

Скоро бабушка остановилась и выпустила мою руку. Она остановилась так, как будто ее окликнул знакомый голос, но перед нами был только крест из ржавых труб и дощечка на нем. На дощечке я вслух прочитала для бабушки про дядю Сережу — это было написано печатными буквами, а цифры — крестиками и палочками. Я их в своем первом классе еще не проходила, но они бабушке и не были нужны. Я все думала над ними, пока не оглянулась на бабушку, хотя мне почему-то стало страшно поднять глаза на нее: очень громко дышала бабушка. И все-таки я успела увидеть, какой бледной-бледной она стала, перед тем как упасть.

Она упала на траву, которой заросла могила, и ничего не стало слышно, а бабушка лежала, большая и чужая здесь, как будто все вокруг живое, даже дядя Сережа, из которого так хорошо теперь росла душистая трава с цветами и земляникой, и только моя бабушка не стала живой — замерла, раскинув руки, обняла почти незаметный холмик и застыла.

Я боялась до нее дотронуться и поэтому громко, как можно громче заплакала.

Может быть, бабушка услышала меня, потому что она тоже заплакала — в полный голос, навзрыд, как-то так, как будто это не она, а кто-то чужой плакал над нами, а она только дрожала всем телом и вжималась в землю, словно, если приложить к этой земле силу, она выпустит от себя дядю Сережу, вернет его бабушке.

Потому что это несправедливо — отбирать его у нее. Он у нее был один такой, которому она могла рассказать все.

— Сереженька, — разбирала я странные бабушкины слова, — родной ты мой, единственный, как же ты меня оставил, зачем не взял с собой, от этой проклятой жизни не увел? Что я буду делать теперь без тебя, кому расскажу, кто станет слушать…

Это совсем не бабушкины слова — она говорила с дядей Сережей своими словами, настоящими, но прошло с тех пор лет тридцать с лишним, и память сохранила мне только самую их суть, то, что я поняла. И теперь, возвращаясь к тем дням, я вижу бабушку на могиле дяди Сережи совсем одну с ее горем и впервые высказанными вслух подробными обидами. Вот и пришла к брату — времени у него стало много, все выслушает…

Долго говорила с ним бабушка, понемногу успокаивалась. Стала приводить холмик в порядок, посадила цветы, — я принесла ей воды из ручья в ржавой консервной банке, все оказалось под руками.

А бабушка не умолкала. И про эвакуацию, и про моих дядей и теть — своих детей, и про то, как у дедушки украли карточки на хлеб, как я пошла в школу, как встретили нас соседи в переулке, про тетю Анюту, которая приезжает к нам мыться в бане, а потом долго пьет чай и говорит про бога.

Бабушка даже немного шутить стала — вспомнила любимое выражение про своих детей, которые стали господами, а она теперь у них из милости на кухне… жар раздувает.

От ее легкого разговора мне стало страшнее, чем тогда, когда она упала, потому что я испугалась, что бабушка так и останется теперь непохожей на себя, слабой и от этого много говорящей. Я уткнулась коленками в траву и стала гладить мягкие бабушкины волосы, с которых сполз черный крепдешиновый шарф, осторожно перебирала их пальцами. И такими дорогими были они для меня в те минуты, что я запомнила их на всю жизнь: серебристые поверх черного крепдешинового шарфа, такого грубого на ощупь по сравнению с ними, среди дяди-Сережиной травы, высокой и пахучей. И нагретый солнцем кусок ржавой трубы от креста, в который я неудобно упиралась голым плечом.

Тут бабушка спохватилась, что она не одна, что у нее осталась я, и снова стала настоящей моей бабушкой — поджала губы, набросила на голову черный крепдешиновый шарф и один конец перекинула через плечо, чтобы шарф не сползал.

По дороге она иногда так странно взглядывала на меня сбоку, как будто просила не рассказывать дома про ее встречу с дядей Сережей. Я не понимала, что она хочет именно этого, но я никому не рассказывала, как все было на кладбище, потому что это было как будто не с моей бабушкой.

Может быть, слишком подробно говорю я о том, что связано со смертью. Но ничто так сильно не потрясает человека в любом возрасте, и особенно в детские годы, как умирание близкого и переживания тех, кого он оставил без себя.

Чистое горе, как голенькое, вот оно на ладони — передо мной. После дяди Сережи я боюсь, что бабушка тоже умрет и оставит меня одну.

…Очень холодный, но светлый вечер. Сначала я вижу только кусок черной кирпичной стены. Потом — дом, которому она принадлежит. У дома два этажа и ни одного окна. Земля под моими ногами булькает, как болото, и стынут влажные безлиственные деревья — стоят и лежат на ней. Печальная тишина.

Но в доме начинает скрипеть дверь на ржавых петлях. Не от ветра и не от кого-нибудь, а сама собой. Серые лопухи вдоль длинной стены дома тоже зашевелились, как будто кто-то невидимый осторожно прошел по ним и немного пригнул к земле. То ли ушел из дома, то ли вошел в него.

И я иду в эту дверь, словно мне приказано. Теперь я наверху. И не подхожу к скользким от плесени, голым кирпичным стенам, сижу на полу и слышу свой голос над собой: «…а на чердаке все кто-то плачет, плачет…» На чердаке тоже была я. Тоже совсем одна. И я плачу от одиночества и ужаса. Оттого, что скрипит внизу на ржавых петлях тяжелая с засовом дверь, а в полукруглом окне, затянутом паутиной с дохлыми сухими мухами, узкий месяц как чья-то тонкая недобрая улыбка. И вот-вот случится что-то жестокое.

Я плачу все громче — на чердаке и в доме, на полу. И мой голос надо мной повторяет: «Дверь скрипит, скрипит, а на чердаке все кто-то плачет, плачет…»

Совсем задохнувшись от слез, я открываю глаза. Те же бледные холодные стены с инеем у окна. Наш промозглый от сырости подвал. И месяц отражается в окне дома напротив, как тонкая улыбка, застывшая в черном стекле, — подглядывает ночью чужую жизнь.

А на кровати под окном стонет бабушка. Она лежит на спине, неудобно запрокинув голову на сбившуюся в сторону подушку, и негромко, но со стоном, храпит с закрытыми глазами, приоткрыв рот. В темной, остывшей за ночь комнате.

— Ба-а-а, — всхлипываю я и бегу к ней. Стою босиком на полу, на ледяных, словно камень, досках у кровати бабушки, и боюсь, боюсь дотронуться до нее. Но бабушка опять всхрапывает, и тогда я хватаю ее холодную руку — она лежала у бабушки на груди, поверх одеяла — и начинаю трясти ее, дышать на нее, грею ее…

— Бабушка, милая, проснись, не умирай…

— А?..

— Бабушка, — обрадовалась я ее голосу, — открой скорей глаза, не умирай!

— Ты что? — она увидела, что я вся дрожу, приподняла с пола, уложила рядом с собой, закутала тепло, до ушей, чтобы нигде не поддувало. Пошарила под подушкой. Достала платок. Вытерла мне слезы, высморкала нос.

— Чего ты выдумала? Спи.

А я не могла так сразу заснуть — все радовала ль живой бабушке. Она тихо гладила меня по голове, спрятав всю около себя, в свое тепло — от плохих снов, от ночных страхов, от холода и от первого предчувствия потерять ее. Я все еще всхлипывала под ее добрыми руками, прислушивалась к ее молчанию и не хотела, чтобы бабушка заснула раньше меня. Мне нужно было поговорить с ней для этого. Но бабушка не любила разговаривать, тем более ночью.

— Бабушка, не умирай! — сказала я ей самые главные мои слова для нее. Попросила я ее, чувствуя за всю свою жизнь вперед, как всегда мне будет нужна моя бабушка.

Она сначала мне ничего не ответила, но я чувствовала, что она не спит, а думает. Теперь мне кажется, я знаю и точно угадываю, о чем она тогда думала и почему так особенно ласково лежали ее большие, тяжелые руки на моей голове. Бабушка думала тогда, как нехорошо мне будет без нее, потому что никто не сможет, как она, сделать так, чтобы мне всегда было тепло и ниоткуда не поддувало, чтобы незаметнее стали трудные дни и легче проходили болезни. Бабушка жалела меня за то, что мне предстоит пережить ее, словно просила у меня прощения за свою будущую смерть. Может быть, она пробовала представить себе людей, которым оставляла меня на всю остальную мою жизнь, но они ей были не по душе, потому что их еще не было для нее и некому рассказать, некого научить, как надо заботиться обо мне чтобы не оставлять меня одну.

Но что она могла сделать?

Она только медленнее стала гладить меня по голове, и я услышала серьезный бабушкин голос:

— Ладно, дуреха, я помирать не собираюсь…

У жизни есть печальное правило — в детстве человек легко забывает многое из того, что делали для него взрослые. Когда они всегда рядом и заботятся о своем родном маленьком человеке, радости и огорчения быстро затягиваются в памяти, как царапины на коленках.

Но потом человек сам становится взрослым и начинает заботиться о своих детях, Ему все труднее упомнить разнообразные дела, которые он должен выполнять для них. И память вдруг все чаще начинает возвращать его к тем, кто берег его в начале жизни лаской своей и добротой. И уже совсем беспомощным стариком человек сладко и подробно думает о своем детстве, как будто видит его отчетливо, словно молодыми глазами.

Снова, сильный и крепкий, бежит он по майскому лугу и неизвестно чему радуется; под ногами такая мягкая яркая зеленая трава, какой она никогда не бывает в жизни, потому что травы такой нет — она только в памяти. Родные, добрые люди ждут человека за этим лугом, в необходимом конце его пути. Их давно нет на свете, но тем легче представляются они рядом, подсказывают, советуют.

И теперь человеку близка и понятна их тревожная забота о нем. А любовь их бесценна. Потому что он совсем пропадает без нее.

Может быть, тогда дети его начинают говорить о нем между собой — «впал в детство». И, стыдясь друг друга, ждут, когда он оставит их.

Вот и бабушка моя. Нам казалось, что она заболела, когда от нее стала уходить память, как вода в песок. Непонятно, почему так быстро оставляла она бабушку. Сначала ей все говорили: «Приляг, мама, отдохни», — а она помнила только одно: ляжет днем в кровать, значит, заболеет и умрет. Бабушка поджимала губы и принималась ходить по квартире, искала себе дело.

Столько времени была она со мной — девятнадцать лет, и каждый день из них не проходил без бабушки. А сейчас мечтаю вызвать ее в памяти, но она все ходит, бродит, что-то делает, никак не остановится. Руки ее по привычке всей жизни брали то одну нашу вещь, то другую, тянули к тазу с водой, мыло выскальзывало из них, громко плюхалось в таз с бельем, и бабушка пугалась, потому что кто-нибудь из ее детей уже шел к ней, отбирал мыло, вытирал ей руки: «Мама, мы все сделаем сами, иди, слышишь, отдохни…» И когда-то строптивая моя бабушка молча поджимала губы, шла куда-то, чтобы придумать себе новую заботу, но смотрела на нас укоризненно непривычными для нас, кроткими, синими-синими глазами из своего мира.

Я думаю, бабушка не теряла память — просто она очень устала от нас и все чаще оставалась с тем, что ей было понятнее. Бабушка хотела потрафить нам, тогда она брала мои учебники потолще, раскрывала их и держала в руках, почти не переворачивая страниц, видела, как всем нравится, когда она сидит, ничего не делает по дому, значит, отдыхает с книгой в руках.

Все-таки она заболела воспалением легких и слегла. В постели ее мир — тот, другой, не наш — совсем занял ее мысли и воображение. Она тихо лежала в комнате, где родила мою маму, не вставала, молчала, и только синие ее глаза были по-прежнему чистыми, добрыми. Невозможно было в них смотреть — такими стали они покорными и ожидающими.

С утра в ее комнате горел свет, потому что был январь. Я собиралась на занятия. Женщина, которая теперь сидела с бабушкой, когда все мы расходились по своим учреждениям, позвала меня помочь ей перестелить бабушке чистое.

— Подержи ее, — сказала она мне. — Я застелю.

И передала мне бабушку, запеленатую в одеяло.

Я испугалась того, как легко легла в мои руки бабушка. Нина расправляла по кровати простыню, а я все боялась взглянуть на бабушку, как будто одно одеяло держу в руках. Но было слышно, как глубоко и хрипло дышит бабушка в одеяле, совсем как тогда, в ту ночь, когда я просила ее: «Не умирай!»

Какой же далекий ее мир и как тяжело ей там! Но разве услышит она меня теперь — я понимаю это не рассудком, просто чувствую, знаю, что уже некому кричать, хоть криком изойди. Не успокоит она меня, не пригреет рядом со своим большим добрым телом. Ей, наверно, и самой холодно. Так холодно, даже глаза закрыла.

Днем мне позвонили: «Бабушка умерла».

Ей принесли много цветов. Фиолетовые гиацинты лежали на ее руках. Голубые и розовые гортензии в горшках чопорно окружали мою бабушку. Все цветы эти были чужие для нее, потому что при жизни ей их не дарили.

Ее поставили — какое это страшное слово для бабушки — п о с т а в и л и — на кухне.

Потому что так было проще. Из кухни дверь сразу выходила на лестницу. Там семнадцать крутых расшатанных ступенек вверх к парадному. И сразу улица. А в комнату из кухни надо было идти по узкому кривому коридору, потом он выводил еще в другой коридор, и развернуться было негде.

Так получилось, что там, где всю жизнь легко и просто проходила бабушка, пронести ее оказалось невозможно.

Как будто нарочно получилось. Как будто и теперь бабушка переупрямила нас и добилась своего — прощается с нами, со всем своим домом у себя на кухне, где столько наготовила для нас вкусных вещей, где перестирала нам столько белья и перегладила его на том самом столе, куда ее  п о с т а в и л и  прощаться.

По правую руку от нее белела закопченная русская печь. Давно ее не топили. Заслонка ржавела в ней. Кочерга и ухваты прислонились к печке темными, отполированными в бабушкиных руках, растрескавшимися теперь палками. Черную дыру для самоварной трубы (как давно мы не пили чай из самовара) затянула паутина, но и труба была тут, потому что, кроме бабушки с дедушкой, ее никто не трогал.

По левую руку бабушки тоже была плита — газовая. Белая, почти новая.

Бабушка не хотела привыкать к ней. А мне она сразу понравилась. Как только мастера зажгли горелку, я набрала в большой зеленый чайник воды, поставила его на огонь и побежала заметить время. Бабушка поджала губы и стала издали наблюдать, как горит газ. Я часто подбегала смотреть, не кипит ли чайник, и тогда бабушка волновалась за меня, как бы со мной не случилась беда из-за этого газа. Кто его знает…

В тот день я опоздала в школу, но совсем не боялась войти в класс во время урока.

— Нам газовую плиту поставили, — сияя от счастья, сообщила я. — Мы с бабушкой чайник вскипятили, а то она не верила, что на газу скорее.

И учительница не ругалась, потому что везде в районе проводили газ и все ему радовались. Она даже смеялась вместе с классом — не надо мной, а потому, что моя бабушка не верила, что на газу все закипает скорее.

— Ну и как, бабушка убедилась? — спросила учительница, останавливая смех.

— Ага, — сказала я.

— Тогда садись на место. Продолжаем урок…

А бабушка, когда нужно было что-нибудь спешно приготовить, по старой привычке кидалась сначала к своей родной русской печке, к ее плите-выручалочке, где полна коробочка золотых воробышков. И, наткнувшись на ржавую заслонку, всплескивала руками, поджимала губы, торопилась к газовой плите и осторожно поворачивала кран. Бабушка ей не верила — картошку газовая плита жарила не такую, без сладкой корочки, щи не настаивались, гречневая каша разваривалась. Одна слава, что быстро.

И бабушка была права. Только все мы, кроме нее, очень торопились. Она смертельно устала от нашей беготни.

Всегда высокая, она и сейчас оказалась выше всех, над нами, и среди редких в январе цветов, поджав губы, с закрытыми глазами прощалась со своей семьей. Мы плакали вокруг нее. В незапертую дверь тихо входили с улицы старые люди — наши соседи, свидетели бабушкиной жизни. Мария Карповна с дочкой — тетей Катей, Ольга Сергеевна с Иваном Александровичем, Мария Леонидовна, Акулина Алексеевна с Георгием Сергеевичем — они все пришли, потому что они прожили в одном доме с бабушкой несколько десятков лет. Теперь они молча прикладывали платочки к красным глазам, набухшим слезами, всхлипывали и всё смотрели на мою бабушку так, как будто не верили в ее смерть, как в свою собственную, и за это я была им благодарна.

Я тоже не хотела верить в ее смерть, хотя бабушка приучила нас, еще когда жила, что она обойдется без нас уже в своем мире, где не торопятся, и чтобы мы привыкали быть без нее.

Мне уже начало казаться, что у меня это получается, и я привыкла уже без бабушки.

Но прошло столько лет, а я все чаще, невольно для себя, пробую сравнивать людей, с которыми идет теперь моя жизнь, с бабушкой. Была она бескорыстно добра, потому что другой быть не умела. И не только со мной. Всем доставалась от нее ровная доля этого ее бесконечного богатства. Она ничего не оставляла себе.

Я пробую жить, как она, и начинаю понимать мою бабушку — ей трудно приходилось. Как в заколдованном лесу, где нет эха.

Но бывает — и это такое счастье, — лес расколдовывается! Кто-то ответил на твой голос. И хочется сделать все возможное, все, что есть в моих силах, сделать, лишь бы подольше продержался этот праздник. И тогда я понимаю, почему бабушка так долго жила — почти до восьмидесяти лет.

…Медленно пролетает над крымской землей черная заботливая птица дрозд, как душа умершего труженика. На этой земле все как в театре, но все настоящее. И даже когда слишком легко идти по ней, этого не надо бояться. Это от доброты ялтинской земли. Все мы у нее в гостях, все ненадолго. Вот и ходим легкими шагами, как по Луне.

Но предполагают, что могут быть и другие планеты, где человеку тяжело передвигать ноги, — так тянет их, словно горе припечатывает, не отпускает, как ни рвись. Планеты, где все земное в несколько раз тяжелее. Это можно представить себе, потому что такое случается и на земле. Вдруг все в несколько раз тяжелеет. Я это знаю. И еще знаю теперь то главное, что попадает к человеку в годы детства, но потом открывается ему и узнается им всю жизнь.

Я хочу выдержать любую тяжесть и, чем смогу, помогу людям.

Только за то, чтобы кто-нибудь когда-нибудь просил меня, боясь навсегда потерять: «Не умирай!..»

И я останусь жить.

1969

УТРО ПОСЛЕ ТОЙ НОЧИ

Ночь захватила кишлак внезапно, как будто набросила на него черное дырявое одеяло. Сквозь дыры свистел ветер и светили звезды.

Темными мохнатыми клочьями обвисли с деревьев листья. Под деревьями шли по улицам кишлака старухи — апи. По дороге к дому соседа они громко болтали и веселились. Светлые просторные одежды, белеющие в ночном мраке, делали старух высокими, смех был звонким, как у девушек. Ночь скрывала их смуглые лица, снисходительно щадила неприглядную старость.

Собаки провожали старух равнодушным лаем.

Ветер трепал длинные одежды женщин, и они были похожи на языки светлого пламени. Этот белеющий в ночи огонь шумно разрастался, устремлялся туда, где узкий проход в глиняном заборе втягивал в себя все беспокойное движение и там, за забором, гасил его. Оно растворялось в звуках музыки, в блеянии молодых барашков, полном горестных предчувствий, в разноголосом, беспорядочном людском столпотворении.

— Салям! Салям! Салям!.. — женщины семьи соседа стояли при входе, любезной улыбкой встречали всех прибывших, по старому обычаю касались их щек и лба прохладными пальцами, которые окунали в муку.

Старухи входили в помещение, садились на расстеленные вдоль стен алые, в ярких цветах стеганые одеяла, подталкивали друг друга острыми локтями, обсуждали наступление тоя — свадьбы сына соседа. В эту ночь — всевластие мудрых старух. Как пестрых перепелов в клетках, держали они в памяти подробности свадебных обрядов, и теперь наступал их час — вернуть древние обычаи предков.

Гульчахра хочет спать. Но перед глазами маячат беспокойные горластые старухи. Остальные женщины держатся в стороне от них. Заняты своими ребятишками. Или тихо-тихо переговариваются между собой. Гульчахре понятно, о чем они толкуют: дом, муж, дети, работа. Глаза немного устают от яркого света. Одеяла полыхают на полу, от ковров на стенах рябит в глазах. Когда Гульчахра зажмуривается, маленькая полоска света дрожит на самых кончиках ее ресниц — длинных, густых, прямых, как весенние травинки.

Обычаи старики соблюдали здесь строго. Свадьбу праздновали в двух половинах дома: мужчины отдельно от женщин. Гульчахра, прислонившись к стене, ухитрилась задремать, но услышала над собой мужской голос, по-юношески мягкий:

— Салям алейкум!

— Музыкант пришел, — заговорили старухи.

В дверях стоял, чуть прищурившись от света, высокий парень с густыми длинными волосами. Карим повел крепкими, округлыми плечами, руки, сильные, крупные, сжимают край дойры, и дойра чуть слышно гудит в его нетерпеливых руках.

Гульчахра сонно улыбнулась ему и показала рукой: садись рядом. Но Карим остался стоять, почти касаясь чустом — тюбетейкой с черным и белым рисунком специально для мужчин — глиняного потолка дома и ни на кого не посмотрел.

«Ах, какой вырос парень», — подумала Гульчахра, любуясь Каримом. Кажется, совсем недавно они вместе ходили в школу.

Теперь Карим студент. Пришел на свадьбу к своему другу. Он лучше всех в кишлаке играет на дойре, потому что его отец до войны тоже лучше всех играл на дойре, и отец его отца был самым лучшим музыкантом в кишлаке. Карима пригласили на свадьбу играть, а Гульчахру — танцевать. Гульчахру на все свадьбы зовут танцевать. Она работает на джутовой фабрике, недалеко от кишлака. И выступает в самодеятельности. Ее все знают. И все любят, когда Гульчахра поет и танцует. А она так много людей видела со сцены, с круга, где танцевала, и никого вокруг не запоминала. Потому что все забывала, когда танцевала: так хорошо становилось Гульчахре, когда песня ее, как душа окрыленная, даже в самую темную ночь грела, словно солнышко, и лучи его были добры ко всем равномерно распределяли свое тепло.

Только все собрались, а тут пришлось выходить на улицу, там уже стояли машины — пора вместе с женихом ехать за невестой.

Апи, задирая белоснежные одеяния, храбро ставили одну ногу на колесо, а другую перекидывали через борт грузовика. Грузовик, полный женщин, нарядных, шумных, стиснутых так, что не пошевелиться, готов был ринуться в путь.

Гульчахра ждала, пока все усядутся. Потом, когда грузовик уже дернулся, зацепилась за борт, подтянулась, вскочила в кузов, взлетела как яркая птица и встала рядом с Каримом.

— Буду петь, — объявила она старухам, и те одобрительно закивали.

— Карим, играй, — приказали они.

И Карим поднял дойру.

Над притихшим обезлюдевшим кишлаком, под далекими старыми звездами буйно мчались по остывающей земле, поднимая сонную холодную пыль, грузовики. И с первого, где были женщины, понеслась песня, похожая на русскую частушку с повторяющимся припевом.

Запела Гульчахра, сдвинув густые брови над серыми глазами, и женщины хором подхватили припев.

— Красивый и молодой жених, — пела Гульчахра, — пусть будет тебе во всем удача!

— Ёр-ёр-ёронэ, — вторили ей женщины.

— Но когда ты станешь мужчиной, не будь похожим на наших мужей…

— Ёр-ёр-ёронэ…

— Наши мужья в колхозе больше любят подремать в тени чинары, чем работать.

— Ёр-ёр-ёронэ-э-э, — поют и хохочут женщины, и старухи прячут свой смех в платки, а сами хлопают Гульчахру по плечу: молодец, еще, еще…

И Гульчахра рассказывает, о чем думает сама, что слышала от знакомых женщин, что видела в жизни, слова ее сами складываются в песню.

От песни теснее стало в грузовике. Гульчахру так прижали к Кариму, что она слышит, нет, чувствует плечом, как очень близко стучит под тонкой рубашкой горячее, сильное сердце Карима.

Карим не отстраняется от Гульчахры, но смущается и резче, чаще выбивает ритм рукой по круглому дну дойры. Звенят на ее краях бубенцы, и еще веселее, еще злее, задорнее поет Гульчахра. Смеются женщины, теснее становится в кузове.

Грузовик встряхнуло на дороге. Гульчахра нечаянно схватила за руку Карима, но не отпустила ее, заглянула ему прямо в глаза, как девчонка, улыбнулась, сморщив нос. «Какая сильная у тебя рука, Карим», — грустно подумала Гульчахра, но ничего ему не сказала, отпустила его руку.

— А ну, громче: ёр-ёр-ёро-о-нэ-э, — крикнула она, запела, и женщины поддержали ее. — Наши мужья как старые жирные крысы…

— Ер-ёр-ёронэ…

Свадьба приехала в дом невесты. Старухи первыми расселись на лучших местах, привычно подобрав под белые платья подвернутые аккуратным калачиком ноги.

Принесли сладкое. Перед каждой поставили тарелку с пресными лепешками — нан, с белыми свадебными конфетами — парвандой и виноградом без косточек — кишмишем.

Никто не начинал есть. Старухи сложили ладони «корабликом», молча, словно задумавшись, посидели в тишине, а потом как будто умылись, проводя ладонями по лицу.

— О-ми-и-и, — как воздух, прошелестело над женщинами. Апи величественно принялись за еду, передавая друг другу пиалы с зеленым чаем.

Гульчахра оглянулась и увидела Карима. Он разглядывал ее внимательно, с напряженным любопытством. Она тряхнула головой — монетки и бусинки на ее черных длинных косичках зазвенели, как разбитая о камень пиала.

— Мальчик, — сказала она Кариму, так еще в школе Гульчахра всегда обращалась к нему, никогда не называла по имени, — ты знаешь такой мотив: бум, пум-пум, бум, бум?

— Покажи, — Карим протянул ей дойру.

Но старухи громко и недовольно зашелестели.

Принесли шурпу. Гульчахра любила этот суп, приготовленный с душистой травой райхон. Она ела, чувствуя, как переходит в нее аромат райхон.

Гульчахру всегда удивляло обжорство старух. И теперь, когда после жирной шурпы принесли плов в больших круглых блюдах, Гульчахра заметила, как коричневые морщинистые пальцы цепко и прочно, словно намазанные клеем, выбирают лучшие куски баранины, захватывают теплый рис с желтой морковкой и, ни крупинки не уронив, запихивают все это в беззубые рты.

Но еще Гульчахра впервые заметила, что старух стало меньше, — много плова осталось после них. «Хорошо, что осталось много плова» — вот что подумала Гульчахра, а уж потом поняла, что старух стало меньше.

— Пой и танцуй, — приказали наконец старухи. Некоторые из них пошли готовить невесту.

Гульчахра быстро скинула серую вязаную кофту и встала перед Каримом — босая, гибкая, беспокойная, в широком платье из пестрого узбекского шелка, в ярких шароварах. Подняла крепкие смуглые руки над головой и запела.

Она рассказывала, как женщины собирают хлопок на полях, и ее руки летали над невидимыми кустами, а пальцы сжимались над раскрывавшимися белоснежными коробочками. Мгновение — и светлая пена хлопка уже на ладони. Гульчахра протягивала руки женщинам — смотрите, какой хороший хлопок у нас в этом году…

Эти песни всем знакомы, их поют по радио знаменитые артисты, исполняют с эстрады или в кинофильмах. И все-таки для женщин, сидящих на одеялах с заснувшими детишками на руках, Гульчахра была в эти часы лучше всех артистов. Утром они шли вместе с ней на работу, стояли в очереди в магазине, забирали из детского сада ребят, и всему, что она теперь рассказывала им своими песнями, женщины верили.

Долго пела и танцевала Гульчахра. Старухи по очереди выходили к ней, останавливали, властно наклоняли ей голову, совали под расшитый золотом товус стертые рубли и трешницы. Гульчахра, сохраняя обычай, прижимала руку к сердцу и кланялась каждому подношению. Потом, танцуя, подходила к Кариму, вытягивала из-под товуса деньги и бросала к его ногам. Целая куча денег у его ног.

Раньше Гульчахра равнодушно принимала эти подношения — обычай, берегут его старухи, им угождала Гульчахра. Но на этот раз Гульчахре становилось неловко под взглядом Карима, когда она ждала, пока корявые пальцы подсунут под ее товус теплую, скользкую от жира бумажку, пахнущую пловом. Гульчахра теперь торопилась отделаться от этих бумажек, но их нельзя было стряхнуть, как ос или как мух. «Больше не приду на такую свадьбу», — твердила про себя Гульчахра. А ведь как она любит танцевать и петь, даже все равно где и кому — лишь бы петь и танцевать. И все-таки она решила: «Никогда не приду на такую свадьбу!»

— Ха-азор але-ек! — заунывно пронеслось под окном. Это старухи вели невесту. Закутанная с ног до головы, она прошла через комнату и осталась за шелковой занавеской.

Гульчахра прижалась к стене и взглянула на Карима. Тот с мальчишеским любопытством оглядывал таинство, свершаемое старухами. Там, где занавеска прикреплялась гвоздями к стене, с одной стороны висел остро отточенный нож, с другой — зеленый букетик из веток, приносящих молодоженам счастье.

«Какое будет счастье?» — думала Гульчахра, чувствуя, как сквозь шелковое сюзане проникает в ее руки холод от глиняных стен.

Хочется положить руки на горячие плечи Карима и согреться его теплом. Сейчас у нее сердце грустное и не нужное — ни ей, ни кому другому. Пусто на его месте, — она не чувствует его, даже когда очень долго танцует.

А старухи уже вводят жениха — молодого парня в зеленом стеганом халате. Парень кончиком чистого платка прикрывает лицо — так велели старухи. Они сжимают костяшками пальцев его шею и заставляют идти медленно, уперев лоб в торчащие кости спины какой-то бабки, семенящей впереди жениха.

На щеках жениха появляются озорные ямочки, он улыбается, счастливый жених — студент, друг Карима.

— Ха-а-зор а-ле-е-к!

Жених и невеста за шелковой занавеской. Не видят друг друга. Старухи жгут две свечи, хотя ярко горят электрические лампочки без абажуров. Достают новое — только что из магазина — зеркало в серой помятой бумаге. Бумагу сдирают, а зеркало держат так, чтобы только жених и невеста, открыв на мгновенье лица, увидели друг друга в нем.

Потом принесли пиалу с медом и обмазали губы невесте и жениху — чтобы сладкой была им жизнь. И пустили эту пиалу для всех по кругу.

Апи все гнусавили, словно на похоронах, свои заунывные, скучные песни, переписанные крупными буквами в тонкую школьную тетрадку в косую линейку.

Гульчахра присела в уголок и снова задремала, накинув на плечи серую вязаную кофту. Но спать не могла. Все казалось, что совсем близко подошел к ней Карим и часто дышит около нее. Может быть, хочет обнять и слегка дотрагивается до ее плеча сильными горячими пальцами?

— Карим, — шепчет она и открывает глаза.

— Танцуй, — властно приказывает старуха в белом шелковом бухарском платке с сиреневой каймой. — Дома спать будешь.

Гульчахра встала. Все пили зеленый чай с парвандой. Ей освободили середину комнаты.

Она взглянула на Карима — как будто весенний ветер пронесся над ее головой. Легко, словно настоящая балерина, закружилась по комнате, прищелкивая пальцами, звеня украшениями на косах. Остановилась около Карима и запела, окружив себя гибкими руками.

— Смотри, какая я красивая, — пела Гульчахра. — Мне двадцать лет. У меня тонкая смуглая шея, и платье, легкое, шелковое, обвивает ветер вокруг моих длинных стройных ног. Разве я не красива для тебя, джигит? Смотри, какие у меня густые брови, я не мажу их усьмой, как многие женщины, — мои брови и так красивы на моем лице. А под ними — серые глаза. Они говорят о любви к тебе, джигит. Ты понял их слова, и разве я не красива для тебя, юный джигит? — так пела Гульчахра, и старухи одобрительно кивали ей и шептали: «Красивая» — и прищелкивали языками. И Карим, ударяя в дойру, улыбался, а глаза его впервые с восторгом и недоумением глядели на Гульчахру.

«Красивая», — вторил он Гульчахре в такт песне, танцу и еще чему-то невидимому и тревожному, возникающему только между сердцами.

И снова все ушли к грузовикам. Мужчины подожгли облитую керосином паклю на высоких палках. Опять «ёр-ёр-ёронэ-э-э» понеслось над дорогами кишлака под холодными и бесстрастными созвездиями.

Вернулись к дому жениха. Ночь отдала все тепло, накопленное за день, и стало холодно, неуютно на земле. Мужчины шли с полпути пешком и пели все тот же бесконечный «ёр-ёр», освещая дорогу тревожными факелами.

Когда грузовик с женщинами обогнал их, Гульчахре показалось, будто мужчины с факелами собрались на охоту за страшным зверем. И вдруг Гульчахра подумала, что, если бы не властные старухи, никто бы не вспомнил о свадебных порядках и как легко бы было всем на свадьбе, как весело пели бы и танцевали все вместе!

Жених обогнал всех. Он прикатил на «Волге» и стал ждать невесту. Она ехала медленнее — на газике. Вынесли расшитый халат и подали жениху.

— Не возьмешь, не возьмешь! — стали подсказывать старухи, как надо раззадорить жениха.

— Возьму, — решительно, но тихо сказал он, сунул халат невесте, а когда она закуталась в него, жених взвалил невесту на плечи и под торжествующие крики толпы бегом помчался с ней в дом. Этот древний обычай сопровождался таким шумом, какого еще не было на свадьбе. Старухи опять рассаживались на красных одеялах, похлопывая друг друга по острым коленкам, смеялись… И много пустого пространства образовалось около них.

«Приду на свадьбу, обязательно приду на ту свадьбу, где не будет ни одной старухи!» — поправила себя Гульчахра. И великодушно подумала о том, что даже пусть эти старухи вечно сидят на коврах, только чтобы больше не они командовали новой жизнью.

Молодые сидели в доме жениха на женской половине, скрытые от всех занавеской, и ткань ее плавно колыхалась, когда кто-нибудь шевелился за ней.

Там остались с молодыми самые уважаемые, старые апи.

Край занавески приоткрылся. Жених исподтишка улыбался, ямочки на щеках — еле выдерживает всю эту церемонию. Поискал глазами Карима, перемигнулся с ним.

Пока Гульчахра разглядывала жениха, в комнате что-то изменилось. Она даже не поняла сначала что. Оглянулась. Пусто стало. В чем дело? Там, где сидел Карим, лежала дойра. На дойре записка: «Гульчахра, не обижайся, завтра зачет по сопромату».

Гульчахра подошла к старухам. В ее руках молчала дойра.

— Мальчик ушел, — сказала она тихо. — Совсем ушел мальчик. К зачету готовиться нужно. Завтра зачет по сопромату.

Никто не умел играть на дойре. И тогда Гульчахра взялась сама, и дойра громко, как-то гулко, будто в пустой комнате, ответила ей, запела в ее руках.

Старые женщины выходили в круг, но они танцевали так, словно оглохли и не слышали музыки, и Гульчахре теперь еще больше захотелось спать — от их белых медленных танцев и карусели рябых коричневых лиц, медленных или слишком резких нескладных движений.

— Бум, пум-пум-пум, бум, бум…

Наступило утро. Гульчахре пора на фабрику.

Заснули старухи на алых цветастых одеялах — где кого сморил сон. Хосеят, подружка Гульчахры, кормила грудью своего первенца, скосив на него выпуклые глаза. Другие женщины увели малышей — кто домой, кто в ясли, в садик.

Гульчахра идет по кишлаку. Ее обгоняют ребята в пионерских галстуках, с портфелями — бегут в школу, где учились она и Карим. Над дверью школы еще с тех пор висят два больших цветных портрета космонавтов Николаева и Терешковой.

Навстречу с полной сумкой газет спешит почтальон:

— О, наша знаменитая Гульчахра, салям алейкум!

Гульчахра кивнула почтальону и улыбнулась ему.

Был очень доволен почтальон.

С туфлями в руках, босая, в клетчатом платке, завязанном так, что только серые глаза сверкают из-под него да розовый кончик носа стынет на раннем холоде, в серой вязаной кофте, надетой поверх праздничного платья, в котором Гульчахра выступает в самодеятельности и танцует на свадьбах, идет она, полусонная, мимо слепых глиняных домов с длинными однообразными заборами. Солнце, круглое, как большая дойра, поднимается над кишлаком. Согревает Гульчахру, как любимая песня.

Празднично все светится под солнечными лучами.

— Салям алейкум, Гульчахра! — звонко кричат ребята со всех сторон, приветливо машут портфелями. Гульчахра не останавливается, она спешит на работу. Но чистые глаза ребят, которые восторженно, как знаменитую актрису, встречают и провожают ее, что они делают с Гульчахрой! Вот уже и усталости как будто не бывало: высокая, стройная Гульчахра идет по кишлаку, словно танцует. И, улыбаясь, говорит ребятам: «Ни одной вашей свадьбы не пропущу. Самые лучшие свои песни спою вам. И лучшие танцы станцую!» Но никому не слышно ее слов, потому что это лишь ее думы, мысли ее и желания. От них становится хорошо на душе у Гульчахры. Как будто начинается самый лучший день в ее жизни.

Вдали показался автобус, который идет прямо до джутовой фабрики.

1964

КАЖДУЮ ВЕСНУ

Юля ждала весну, как многие ждут Нового года: вот придет Новый год, наступит на старые, надоевшие дела, прочно припечатает их, оставит в прошлом. И все изменится. Все будет к лучшему.

Так ждала Юля каждую весну.

И была права.

Все замечательное в жизни Юли случалось, когда зимние холода слабели, неуверенно отступали, а в голубых небесах над Москвой подольше задерживалось и пригревало солнце. В лужи талой воды забредали вороны. Они немного приседали, от усердия вытягивали крепкие черные шеи и, напрягая их, сварливо окликали прохожих: «Кар — остановитесь! Карр — торопливые деловые люди! Каррр — не проходите мимо весны! Дурраки вы бестолковые!» — в конце концов расстраивались вороны, тяжело взмахивали черными крыльями и медленно улетали, рассаживались по деревьям. Деревья неподвижно стояли среди каменных домов, серый асфальт навсегда закрыл от них землю, из которой они росли, но эта земля жила и передавала им толчки весны, и солнце не жалело для них своих весенних лучей; теплые силы тайно собирались и крепли внутри холодных ломких ветвей и стволов, промерзших почти до самой сердцевины.

Иногда Юле казалось, что она одна во всей Москве видит, чувствует и понимает все это. Хотелось с кем-нибудь поговорить о неожиданных и приятных весенних открытиях. Но подружки, ровесницы Юлии, были заняты естественными легкомысленными делами: устраивали свою будущую личную жизнь. Юля о своей личной жизни думала как о далекой, почти нереальной, поэтому казалась она гордой, одинокой. Просто некрасивой. Подружки, не считаясь с ее тихими переживаниями, посвящали Юлю в восхитительные подробности открытия новых глубоких чувств. На протяжении двух-трех месяцев, правда, яркие чувства эти, бывало, блекли, угасали. О чем Юле тоже сообщалось в подробностях, со слезами. Немедленно менялась форма стрижки, шилась нового фасона юбка, появлялись новые знакомые, новые надежды. «Слушай, ты только послушай, Юлька…» И Юля слушала.

И ждала свою весну.

В тот день она, как обычно, неторопливо шла на работу. Но какое-то светлое, совсем ниоткуда, нипочему щемящее чувство, а скорее — предчувствие, непонятно, невнятно и радостно перебивало простые, привычные мысли о предстоящем трудовом дне.

Юля четвертый год работала аппаратчицей на Московском телеграфе. Работа чистая, для Юли совсем нетрудная. Она пришла сюда ученицей после школы. В институт не захотела, потому что так и не решила, кем хочется быть. А телеграф рядом с домом, и все время висит объявление: «Требуются ученицы…» Мама, Валерия Николаевна, даже рада была, что ее робкая Юленька так быстро определилась. Мама боялась, что Юля будет, как она потом говорила, «рваться в заоблачные выси» и страдать от несбывшихся желаний. Сама Валерия Николаевна тридцать лет проработала в районной библиотеке и считала себя благополучным человеком — всю жизнь она занимается своим любимым делом. Это же такое счастье!

Среднего роста, худенькая, бледная, скуластенькая, с острым коротким носом и круглыми карими глазами, Юля под чужими взглядами еще больше сжималась, опускала голову, обижалась на себя за свою скованность. Она всегда знала, что некрасива. Но не старалась выглядеть лучше, чем есть, — не красилась, не делала модную прическу, густые и прямые черные волосы мама сама подравнивала ей ножницами.

Юля много читала. А когда не читала и не работала, она молча мечтала увидеть себя совсем другой, чем была, но не знала, как изменить свою жизнь, чтобы стать той, другой, какая нравилась ей, — сильной, веселой, уверенной в себе. Ужасно хотелось легко и непринужденно перебрасываться шутками с подругами, с приятелями Юлиных подруг, которые ждали девушек у выхода после конца смены. А она боялась показать, как ей бывало смешно, когда шутили другие: краснела, скрывала, что хохотушка, смешинки так и прыгали в ее опущенных глазах.

В тот день, когда прохожие с влажными, потяжелевшими носами — весна — это насморк, товарищи вороны, — недоверчиво смотрели под ноги, чтобы не оступиться на скользких, чуть присыпанных песком тротуарах, и солнце еще не выбралось из-за домов, хотя Юля уже чувствовала, как пахнет солнцем воздух, в тот достопамятный день, непонятно почему, старый ветвистый тополь во дворе телеграфа был, как елка в серпантине, весь в телеграфных лентах. Они обвивали его ветви, свисали с них как белые пружинки. Ветер срывал их, и они летели с ветки на ветку, словно светлые птицы, и, как белые кораблики, гонимые ветром, скользили по снежному насту грязного двора.

Юля остановилась напротив тополя. Никто не смотрел на него, кроме Юли. Одна среди торопливых людей, она удивленно моргала короткими черными ресницами. Она думала не о том, почему вдруг на тополе оказались телеграфные ленты, она просто приняла это как перст судьбы: высокий весенний тополь слал ей телеграмму. Юля приняла ее.

Это была первая в ее жизни личная телеграмма ей.

Тополь сообщал: вижу солнце зпт горы зпт тайгу зпт приезжай тчк.

Без подписи.

Юля никогда не опаздывала на работу. Даже теперь она посмотрела на часы: пора. И улыбнулась тополю. Перешла дорогу, прошла мимо него, не тронув ни одной ленты.

Большая, просторная, светлая, теплая комната. Тихий журчащий звук аппаратов. Юле стало страшно, что так может быть у нее всю жизнь. И еще ей показалось, как будто она всех обманула: получила и прочитала чужую телеграмму.

Но если эта телеграмма ей?..

В начале лета она поехала и увидела тайгу, горы, солнце. Первое солнце на новом месте. Каждый вспоминает теперь свое. А Юля — солнце.

Старый паровоз привез целый состав молодых строителей рано утром. На прощанье хрипло, задушевно свистнул. Юля оглянулась. Паровоз выпустил из широкой трубы белые клубы пара, они сразу порозовели в рассветной полоске неба. И вдруг вслед за растаявшим паром, словно прямо из черной горластой трубы, выкатилось красное солнце. Состав медленно набирал скорость, а оно повисло над вагонами, будто только что родившееся в паровозной топке, молодое и умытое холодным ветром. Сибирь.

Сибирь!

Как она решилась? Хрупкая, деликатная, с мечтательными темными глазами, Юля не похожа на тех могучих, с широкой белозубой улыбкой плакатных молодых строителей, которые покоряют Сибирь. Но именно такие боевые ребята и девчата, крепкие, горластые комсомольцы, были рядом с Юлей — точнее, она была среди них. И Юле стало хорошо, как никогда раньше. Их сила, их уверенность становились ее силой. Вот так.

А в первую ночь еще было страшно.

Натянули палатку. На двадцать пять человек. Посередине — нетопленая печка. Вокруг — дождь, холодный, резкий. На полу грязь, занесенная с улицы, которой была окраина тайги. Ночью поднялся ветер. Юлина кровать стояла в самом углу. Юле казалось, что этот сумасшедший ветер все порушит, сметет с лица земли, унесет немедленно и неизвестно куда.

Может быть, она тогда плакала, в ту ночь. Но первое ощущение Сибири осталось в памяти совсем другим.

Утром, после бессонной ночи, собрались и пошли в столовую. Юля в белых лаковых босоножках с первого шага увязла по колено в грязи. Увязла и молчит. Подошел здоровенный парень в огромных болотных сапогах, молча вытянул Юлю из грязи, поднял на руки и вынес к столовой. От его серо-зеленого ватника пахло табаком, бензином, дождем. И, конечно, решила Юля, у этого парня должно быть очень доброе сердце. Она не понимала только, как это получилось, что незнакомый человек так вот просто взял ее на руки, понес, прижимая к себе, а она… она так опростоволосилась, так забыла обо всем на свете — от страха ли, от счастья или от предчувствия чего-то, не бывавшего еще с ней, — даже не поблагодарила. Как будто ее каждый день на руках носят. Встала на ноги. Одернула юбку. И гордо так пошла к своим девчатам. Уже от них оглянулась. Запомнила на всю жизнь круглый затылок, русые, густые, немного длинные волосы. Широкий солдатский ремень поверх ватника.

В столовой Юля все не решалась посмотреть в ту сторону, где сидел ее спаситель, — она ведь глаз с него не спускала, пока он не сел за стол, — но и удержаться не смогла: все-таки нашла глазами, улыбнулась ему издали, через шесть длинных столов — заметил ли?.. Неизвестно. Взглянуть на него — могла. Смотреть — сил не было.

После обеда выбирали профессии, и Юля решила учиться на каменщицу.

На берегу сибирской реки Томи предстояло построить гигантский металлургический комбинат.

— Первые палатки оставим для музея, — как-то размечталась Ольга, принимая от Юли кирпич. С Ольгой Юля познакомилась еще в Московском райкоме, когда получали комсомольские путевки. Красивая, веселая Ольга — вот такой Юля хотела бы быть в своей жизни.

— Обязательно, — улыбнулась Ольге Юля. — А в эти ясли будут ходить твои дети, спорим, будут? — говорила она, перебрасывая Ольге очередной кирпич. Ольга — высокая, румяная, крутые густые кудри выбиваются из-под платка — парни на стройке ей проходу не дают, смеется Ольга:

— Это еще как сказать, а может, твои раньше моих сюда притопают?

Юля краснеет, но темных глаз не опускает, смотрит на Ольгу весело. Ловко кидает снизу метра на полтора вверх, Ольге, кирпич, Ольга еще выше — приемщице. Строят первые на гиганте ясли.

Рядом росли кирпичные дома. Стройку начали с жилья.

Скоро появился поселок.

Возможно, наблюдателям со стороны и могло показаться, что дома в поселке росли как грибы. Но Юля почувствовала эти дома на всю жизнь, первые в своей жизни дома — на ощупь.

Одна стена до сих пор снится Юле, и, когда она снится, Юля с головой закутывается в одеяло. Стояли сорокаградусные морозы, но комсомольцы решили продолжать работу. Даже тогда Юля ни на минуту не пожалела, что приехала в Сибирь. Коченели руки. Перехватывало дыхание. Юля приходила со смены в только что отстроенное общежитие и в чем была валилась на кровать. Девчата раздевали ее, растирали, умывали, поили чаем с домашним малиновым вареньем и с медом, укутывали в пуховые платки. Наваливали сверху свои одеяла. Никто не смеялся над Юлей, и никто не ругал ее. И, блаженно засыпая под разговоры, песни, смех хороших девчат, согреваясь до самой души, Юля больше всего боялась, что назавтра заболеет и не сможет встать, выйти на работу. Дома, в Москве, стоило подуть сырому ветру — и Юля уже лежала с температурой и пила горячее молоко с медом и с содой. Сибирь с первой же зимы не отнимала здоровья — наполняла им. И утром Юля вместе с подругами, бодрясь, припрыгивая, поколачивая рукавицей о рукавицу, торопилась на стройплощадку.

За всю зиму ни разу не встретила она того здоровенного парня, который вытащил ее из глубокой лужи и которого, как ей казалось, она узнала бы с закрытыми глазами, только бы прислониться еще раз к его ватнику и опять различить в нем сложный, незабываемый запах табака, пыли, бензина, дождя… Можно и снега…

Приближалась весна, и Юля даже на новом месте ждала чуда.

Он постучал в их комнату, когда там сидела она одна. Юля открыла, обомлела, а он, не замечая ее, поверх ее головы заглянул в дверь и спросил Ольгу.

— Нет ее, — сухо ответила Юля и опустила глаза. Сапоги его были начищены до безумного блеска. — Что-нибудь передать?

— Костя был, электрик, — медленно, будто что-то припоминая, проговорил он. — Мы с тобой знакомы? — вдруг спросил он.

— Не знаю, — перехватило дыхание у Юли. И вдруг неожиданно для нее самой вырвалось пижонское: — Возможно. Чисто визуально. — Ростом она была чуть выше его локтя. А мечтала, мечтала!.. Вот встретит его, заглянет в глаза… Какие хоть они — хотелось бы, чтоб голубые-голубые…

Костя присел перед ней на корточки, приподнял ладонью упрямо опущенный подбородок — ладонь горячая, шершавая, родная, дух захватывает.

— Чисто визуально! — передразнил он Юлю. — Это не тебя ли я в первый день на руках носил, коротенькая? — И, довольный, рассмеялся ей прямо в лицо. Юля строптиво дернула подбородком. — А я тебя с тех пор везде выглядывал. Думал, не выдержишь, сбежишь. Ишь какая крепкая оказалась. Думал, пропадешь, увязнешь где-нибудь без меня… Не пропала!

— Не пропала… — как эхо, повторила Юля. И вдруг ткнулась ему в плечо где-то около уха и всхлипнула, захлебываясь слезами. — Ольга… скоро придет, — с трудом проговорила она. — Ольга, она такая хорошая, красивая она… добрая… веселая, — голос прерывался, но Юле казалось, если она будет говорить не останавливаясь, до полных слез дело не дойдет. — Ольга, она…

— Послушай, успокойся-ка ты, — Костя встал, почесывая ухо, горячее от горячих слов Юли. — Мы еще с тобой все выясним, а сейчас меня ждут. И Ольгу ждут — я за ней из комитета. Там журналисты «Огонька» прилетели, передовиков фотографировать… Передашь?

Юля кивнула. Повернулась и совершенно спокойно пошла в комнату.

Костя вошел за ней. Положил горячую тяжелую руку на голову Юли. Повернул Юлю лицом к себе.

— Тебя как зовут, коротенькая?

— Юлия! — дерзко, словно недругу, ответила Юля, подняла голову и увидела его глаза, совсем не голубые-голубые, а просто серые, но еще лучше, чем голубые.

— До скорого, Юлия, — пообещал Костя и ушел.

…В каждой посылке от мамы Юля получала книги. В последней оказался томик стихов Марины Цветаевой. Юля так и не успела его раскрыть — пора было собираться на работу. Томик взяла с собой. В обед села на солнечном припеке, отколупнула зеленую крышечку кефира, надкусила булку и — прощай обед!

— Юлька, — окружили ее девчата из бригады. — Интересно, что ли? Почитай!

По-весеннему пригревало ненастырное сибирское солнце. С Томи дул влажный ветер. Девчата устроились вокруг Юли — все с бутылками кефира и булками в руках.

— Читай, читай!

— Девочки, слушайте, — сказала Юля. — «Попытка ревности».

— Ого!

— То, что надо!

— Тише вы!

И стало тихо. Тихий голос Юли, напрягаясь, доходил до звона, и уже всем девчатам казалось, что никакая это не поэтесса, а сама Юля горько спрашивает: «Как живется вам — хлопочется — ежится? Встается — как? С пошлиной бессмертной пошлости как справляетесь, бедняк?»…

Стихи были не сразу понятные, поэтому Юля читала их еще, еще, и они становились совсем ясными к удивительными, но очень тревожными.

Больше Юля читать отказалась.

— Правильно, — поддержали ее. — Лучше об этих подумать.

Завздыхали, заохали, притихли.

— Юлька! Завтра готовься еще читать! — попросили, как приказали.

Так прошел обед.

Вечером Юля писала маме в письме, как слушали девчонки на стройке любимые строки Валерии Николаевны «…к волшбам остыв, как живется вам с земною женщиной без шестых чувств?.. Ну, за голову: счастливы? Нет? В провале без глубин — Как живется, милый?..» Стихи запоминались Юле сразу. Вместе с первым чистым и прохладным запахом подтаявшего под солнцем снега, с горячим до озноба ощущением какого-то взрыва, и если взрыв этот не взорвется — хоть помирай.

Так стали проходить обеды. Еле успевала Юля перекусить. Когда кончались мамины книги, Юля читала наизусть.

— Только про любовь! — требовали девчата.

Юля поднималась с места, становилась словно выше и тоньше себя, той, какой была на самом деле, и красивее себя становилась, когда читала удивительные, точные к близкому времени строки Риммы Казаковой:

Было время любви.

Безоглядное время, слепое.

Все вокруг и вдали

раздражающе

пахло любовью.

Это в воздухе было,

во сне надо мною витало…

Не хватало любви,

словно соли в еде не хватало.

Девчата соглашались. Глубоко вздыхали. Странно смотрели на Юлю и на слегка тронутый простыми в общем-то словами мир вокруг них — голубой от голубого неба, чистый от чистого снега, теплый от теплого солнца.

И солнце тем временем растапливало снега, согревало души.

Юля полюбила. Всю стройку, какой она видна была сверху, со стройплощадки, — стройку, такую огромную, что казалась она больше Москвы, такую же родную теперь, как Москва. С недостроенных стен и перекрытий, где сильней, чем внизу, пригревает солнце и душистые ветры бьют теплой волной в лицо, хорошо было смотреть и на Маякову гору — соседку будущего гиганта, издали она казалась покрытой мягким разноцветным ковром.

После работы Юля бежала туда, чумазая, в распахнутом ватнике. Навстречу ей попадались позеленевшие березы, под ними — розовые, незнакомые москвичам цветы кандыки, желтые огоньки, крупные голубые незабудки.

Буйно цвела черемуха по дороге к Черной речке и по ее берегам. Зеленел и дышал душистым паром каждый клочок земли.

Весело блестят темные глаза Юли, румянец не сходит с ее щек, горит на смуглых скулах — строители первыми загорели на стройке.

Юля уже знает, что никуда не уедет отсюда, хотя зимой опять начнутся холода, но Юля будет к ним готова. И в самые суровые морозы будет ждать весну, такую, какую увидела впервые в своей жизни.

Вырастет гигант, и Юля останется работать на нем. Для строителей с осени начнутся курсы подготовки в институт. Почему-то хочется Юле, чтобы ее будущая инженерная профессия была связана с электричеством. «Пожалуйста, — сказали Юле в комитете комсомола. — Только учись!»

Каждую весну Юля ждала, как ждут чуда. «Сегодня нашу бригаду перевели на новый объект», — написала Юля в очередном письме Валерии Николаевне. Больше про новый объект Юля ничего не написала.

Но все девчата видели: как только попрыгали они с грузовика, подошел к Юле Костя-электрик.

— Здравствуй, коротенькая! — протянул он ей свою широкую ладонь, и Юля не дрогнув протянула ему узкую обветренную ладошку.

— Здравствуйте, Костя, — храбро сказала она. А сердце застучало быстро, как часы.

Бригада электриков работала теперь по соседству.

1970

Я СОВСЕМ НЕ УМЕЮ ПЕТЬ

Гашу свет, и летняя ночь проворно влезает в окна. Начинает хозяйничать: отрывает сухие листья у старого фикуса. Они долго шуршат, что-то шепчут и, затихнув где-то над самым полом, неожиданно громко, как будто они из фанеры, ударяются о паркет.

Потом ночь собирает в комнате все далекие мимолетные шумы: музыку радио, телевизоров, проигрывателей — без мелодий и ритма; внезапные обрывки разговоров внизу, на дне гулкого дворового колодца; чей-то кашель; шарканье усталых шагов по асфальту…

Вот шевельнулся газетный лист. Ночь тихо присаживается на мой диван, где я никак не могу уснуть. Равномерно посапывает на своей кровати моя тетушка. Я лежу смирно, и ночь угомонивается — сидит у меня в ногах, чуть дыша свежим прохладным ветром.

В такое время совсем пропадет сон. Становится одиноко и холодно. Хочется, чтобы кто-то окликнул, позвал, назвал мое имя. Но все молчит вокруг меня.

Только однажды Вася вдруг крикнул в мое окно:

— Надюшка, где ты? Я пришел!

Я так ждала этот голос, что совсем не удивилась ему, только в комнате вдруг стало очень тепло и сердце застучало полно и радостно.

— Не прячься, слышишь, все равно найду тебя…

Я бегу к окну — далеко внизу, семь этажей подо мной, — никого.

— Надя, милая…

— Тише, глупый, я магнитофон включила…

И они засмеялись. Засмеялись так счастливо и легко, словно они дышали смехом.

Когда рядом так смеются, плакать невозможно. Внезапно все как будто оборвалось. На темный асфальт двора лег желтый прямоугольник — это зажглась лампочка на втором этаже. Я увидела в окне дома напротив долговязого Ваську Егорова. Он разматывал ленту магнитофонного диска. Потом резко оторвал кусок ее и с какой-то упрямой небрежностью бросил на подоконник. Ветер тут же подхватил эту темную, длинную, словно живую змейку, мелькнул ею на свету и унес в ночь.

А из окна громко, на весь наш громадный дом, на всю улицу, площадь, Москву, землю и вселенную, вдруг поплыла песня.

Ее пели двое — он и она. Пели задумчиво, не спеша, как будто шли вечерком, обнявшись, по берегу тихой реки.

О, Москва, Москва святая,

Я встречал тебя везде:

Над просторами Алтая

И в далекой Кулунде.

Ты не просто город где-то…

Они поют без аккомпанемента, и их чистые молодые голоса в свежей ночной тишине и то, как ладно, словно помогая друг другу, ведут они эту старую песню геологов, тоскующих по родному городу, — все это делает ночь необыкновенной.

Двор наш похож на дно какой-то космической коробки с четырнадцатиэтажными стенами, но без верха. И по каким-то законам акустики стены сначала усиливают, а потом долго держат любой звук и только тогда отпускают его в далекое небо.

Девушка пела звучно, просто и бесхитростно, так же легко, как и смеялась.

И мне хотелось, чтобы их песня была длинной-предлинной. Мне хотелось этого, наверное, потому, что так хотелось им. Они повторяли куплеты по нескольку раз, кончали песню и начинали ее снова — и так согласно получались у них эти переходы, как будто кто-то третий подсказывал им. И третий, конечно, помогал — разве третьим может быть только человек?..

…Ты не просто город где-то,

Ты видна в любой ночи.

Разнесли тебя по свету,

Словно песню, москвичи… —

в который раз льется свободно, любовно, бережно в наши окна, во все открытые окна нашего дома.

— Когда прекратится это безобразие? — ворчит моя тетка. — Час ночи! Иди спи. А гастролерам завтра несладко придется…

Я ложусь, а они все поют, поют…

Нет! Спать невозможно. И не потому, что они мне мешают — совсем наоборот. Наверно, во всем нашем благочинном доме я одна рада их песням.

Во втором часу ночи внезапно стало тихо.

Зато рано утром во дворе была открыта громкая дискуссия. Из обрывков гневных высказываний соседей всех мастей я поняла, что Васе здо́рово попадет.

Как всегда, внизу на своей маленькой скамеечке сидела чистенькая лифтерша и вязала тоненькими спицами беленькие кружева.

— Тетя Поля, — «на голубом глазу» спросила я ее как можно безразличнее. — У кого это дуэт на магнитофоне исполнялся ночью? В чем дело?

— А у Егоровых, милок, — охотно объяснила тетя Поля. — Васька ихний спелся тут с одной. Сегодня общественность с мамашей его говорила — рассказывает, уехала его певица неизвестно куда и неизвестно почему, а Васька затосковал. Наши женщины и решили…

Я смотрю на улицу. Дворник сметает сор. Он наклоняется и что-то отдирает от метлы. Это длинный, спутанный кусок узенькой коричневой ленты. Магнитофонной ленты. «Надюшка, где ты? Я пришел…»

Бегу к дворнику.

— Простите, это… я потеряла… Мне очень нужно. Да, спасибо. Спасибо!

Вася Егоров. Он чуть постарше меня. Маленькими мы вместе играли во дворе. Теперь я вспомнила, как однажды вся наша дворовая компания под вечер распелась. А начал Васька. Тонким, «девчачьим» голоском он затянул:

Жили три друга-товарища

В маленьком городе Эн,

Были три друга-товарища

Взяты фашистами в плен… —

мы тогда все песни пели только про войну, а это была одна из самых наших любимых. Пелось в ней о трех героях, которые ничего не сказали врагу:

Их расстреляли за городом

Возле разрушенных стен.

Вот как погибли товарищи

В маленьком городе Эн… —

я изо всех сил старалась получше спеть эту песню. Только вдруг Васька подошел ко мне и тихо сказал:

— Ты, Надь, лучше помолчи. Ведь ты совсем не умеешь петь.

И я замолчала. Я совсем не обиделась тогда на него, потому что очень любила слушать, когда поют неартисты.

На следующий поздний вечер все повторилось сначала. Тихо, а потом все громче и громче пела Надя, пела Васина исчезнувшая любовь.

Молчаливый, длинный парнишка этот Вася Егоров. Темные волосы упрямо торчат на макушке и лихим чубом ложатся на бровь. Это совсем не потому, что он «наводит красоту», — просто само собой так получается. А глаза у него глубокие, задумчивые, как будто он все время что-то слышит внутри себя, может, какие-то любимые песни…

Раньше я просто не замечала Васю. Ведь все привычное с детства становится незаметным. Но эти ночи… Они как будто поднимали его на своих мягких черных волнах и в песне, как в волне, вносили его в мою комнату.

Когда не видишь близко чужого счастья, почти не жалеешь о том, что нет своего. Но в эти ночи я стала одинокой. Я никому не рассказывала об этом — мне не помогают сочувствия, даже если они искренние.

Ночное пение было отнесено жильцами к разряду чрезвычайных происшествий. Такие происшествия удивительно быстро сплачивают их. Даже хронически враждующие соседи пришли к единому мнению:

— Наказать!

Егоровых оштрафовали.

…Московские летние ночи… Я опять не сплю — слишком тихо стало во дворе. Вася и Надя молчат. Я подхожу к окну и смотрю вниз. Там, на втором этаже, нахожу окно Егоровых. Вася смотрит на улицу. В темноте его еле-еле видно.

Совсем как у Блока:

Ночь. Город угомонился.

За большим окном

Тихо и торжественно,

Как будто человек умирает.

Но там стоит просто грустный,

Расстроенный неудачей,

С открытым воротом,

И смотрит на звезды…

Мне кажется, это написано про нас — про Васю и про меня. Хочется, чтобы он как-то узнал, что я понимаю его беду и что мне тоже очень грустно одной. Я думаю, что утром можно выйти в институт пораньше и встретить во дворе Васю — он пойдет на работу. Можно остановить его и невзначай, на правах нашего старого ребячьего знакомства, расспросить о жизни. Или просто отдать ему тот кусок магнитофонной ленты, который я ношу с собой… А говорить ничего не надо…

«Звезды, звезды, расскажите причину грусти!..»

Утром тетя Поля остановила меня и охотно начала:

— А Егорова-то молодец оказалась. Повлиял на нее штраф. Вчера Васька ушел на работу, а она всю пленку размотала с катушки и сожгла. Говорит: погорюет — забудет, дело молодое, а переживаниями своими по ночам людей нечего тревожить. А он-то приходит с работы — туда-сюда сунулся: «Не трогала, мать, магнитофон?» Та отказывается. А потом все ж таки открылась. Вот он и говорит ей… Да что я, милок, тебе все выкладываю — беги, а то на учебу опоздаешь.

— Бегу, тетя Поля! — как можно проворнее крикнула я. Но мне не бежалось в то утро. Мне нужно было узнать все до конца. Я должна была узнать, можно ли сжечь песню, горит ли в огне любовь…

Я медленно шла в институт и, словно впервые, разглядывала длинный обрывок аккуратно смотанной коричневой ленты, сохранившейся у меня. Может быть, она очень нужна теперь Васе?..

Жильцы нашего дома давно уже спят спокойно. Никто не тревожит их сладкий сон. Моя тетушка, как всегда, равномерно посапывает на своей кровати. Становится все холоднее. Ночь каждый раз прозябает у меня в ногах и закутывается в тяжелую, сырую тишину.

Недавно тетя Поля рассказала мне, что Вася уехал за Надей. Он, как добрый молодец из сказок, будет искать ее по белу свету. Я думаю, он ее найдет. И мне хочется, чтобы там, где они встретятся, люди услышали их песни, и ту — о Москве. Они обязательно полюбят Васю и Надю, потому что только влюбленные поют настоящие песни…

А меня никто не ищет по белу свету — ведь я совсем не умею петь.

1960

СОЛО НА ТУБЕ

…Промозглый, скользкий вечер. Глубокая темная осень задержалась в Москве до первых декабрьских дней, и все лились ледяные дожди на головы прохожих, заждавшихся снега. Совершенно точно: декабрь, и у всех в руках сырые зонты с каплями на концах спиц.

В окна старого уютного дома около Чистых прудов наотмашь хлестали ветки кустов и деревьев. Но их беспорядочный стук в стекла был слышен только в паузах: шла репетиция оркестра.

— Туба! Где туба? — раздраженно кричал руководитель. — Не слышу тубы! — Он прикладывал ладонь к уху, но это он только делал вид, что старался распознать звук тубы. И руководитель, и все ребята оркестра видели, — туба с этого вечера остается нерасчехленной. И знали почему. Коля Мушкетов, который так замечательно играл на ней, любимец и гордость пионерского ансамбля, Коля Мушкетов ушел от них в настоящий военный оркестр. Только вчера, в воскресенье, его торжественно проводили. Надарили на прощанье целую гору подарков, и каждый старался отдать какую-нибудь свою любимую штучку-дрючку, по которой Коля мог бы вспомнить и отличить ее бывшего владельца. Потом хор спел для Коли его любимую песню «Орленок».

Говорили, что Коля Мушкетов теперь будет участвовать в парадах на Красной площади. Его взяла на воспитание военная академия, ему выдали настоящую форму. Оказалось, талантливый тубист — большая редкость в наши дни, может быть, самый нужный человек в духовом оркестре…

И все-таки в репетиционном зале туба, большая и молчаливая в своем брезентовом чехле защитного военного цвета, стояла прислоненная к стене, словно на нее обиделись, все от нее отвернулись. Никто не оставил ради нее любимый инструмент, даже на время. И каждый по-своему был прав.

Так вот. Били по окнам сильные струи дождя, как будто кто-то горстями швырял песок. Ветер шуровал в намокших кустах акации и сирени — они росли вдоль дома, — шебуршил, возил влажными ветками по стене. И казалось, будто все инструменты оркестра только аккомпанировали, подыгрывали ветрам и дождям, пустившимся в разгул по Москве. Тема их оказалась главной: глубокая осень.

На ее лад легко настроились флейты. Ей пели свои неискренние комплименты скрипки. Подхалимничали кларнеты. Рояль журчал как потоки, льющиеся сквозь решетку мостовой у края тротуара. И, поддерживая их настроение, охал и бухал, прямо-таки надрывался простуженный ударник.

— Внимание! — обратился к оркестру руководитель. — Повторим вступление еще раз.

Стройно начали. Но все-таки…

— Ту-у-уба… — простонал руководитель.

Не хватало оркестру спокойного, уверенного баса тубы.

Ребята молчали.

И хотя никого из них в отдельности нельзя было упрекнуть, почему он не бросил свой инструмент и не взял тубу, всем было как-то неловко, не по себе. Ежились ребята, будто каждому за шиворот попадали холодные дождевые капли и медленно текли по спине.

— Оркестр без баса — все равно что щи без мяса! — убежденно сказал руководитель. Подошел к тубе и, почти не надеясь на успех личного примера, начал расстегивать военные позолоченные пуговицы чехла. — Вот Коля Мушкетов знал, какие возможности у этого инструмента. Солирующего, учтите!

Руководитель вынес свободный стул к самому краю сцены. Сел перед ребятами, поставил на краешек стула огромную, по-солнечному сияющую тубу. Большим пальцем правой руки зацепил специальное кольцо, другие пальцы определились на клавишах. Левой рукой он прихватил тонкую мундштучную трубку. Постучал по полу ногой — скоординировал ритм. Взял несколько нот.

Посмотрел на ребят.

И каждому показалось, что именно ему он заглянул прямо в глаза. Спросил:

— Что будем играть?

И вдруг услышал и все услышали из самого темного угла в зале робкий, тонкий голос кого-то невидимого — непонятно даже, мальчишки или девчонки:

— А песню варяжского гостя можете?

Руководитель быстро повернулся к пустому залу вместе с тубой:

— Кто голос подает? Покажись!

— Это Нанки-Пу, мой сосед, — объяснил трубач Мишка руководителю. — Он со мной пришел, потому что дождь. А он один. У него мать на заводе, в ночную ушла. Можно, он останется? Он больше не будет мешать, можно, а?

— Нанки-Пу! Нанки-Пу! — загорланили ребята. Казалось, они все хорошо и давно знали его. — Нанки-Пу!

Таинственный Нанки-Пу не шел.

— Что же это за чудо такое — ваш Нанки-Пу? — удивился руководитель. — Будь добр, Михаил, объясни толком. Может, у него другое имя есть, попроще, а?

— Витька попроще, — коротко сказал Миша Курушин, трубач и друг Нанки-Пу.

Что мог он еще добавить руководителю Евгению Самсоновичу, когда ни сам он, ни Витька, ни ребята в оркестре не знали, откуда взялись все их прозвища. В старых московских дворах росли не Витьки, Мишки, Сережки, а Швейки, Орлы, Шарики, был Коля́-бубу́ и даже Вантя́-понос. И кто знал, почему их так называли? Путался у них под ногами и юркий, отчаянный Нанки-Пу. Витька из восьмого дома, из второй квартиры.

Как мышь затаился. Ребята попрыгали со сцены, кинулись в зал, чтобы вытащить Нанки-Пу из темного угла, но руководитель постучал по стулу костяшками пальцев.

— По местам, — приказал он.

Все шустро повернули назад, вскарабкались на сцену, расселись, кому где положено. И когда угомонились, лишь на мгновение стало слышно, как беспокойно бились замерзшие ветви в окна, как лилась с крыши мимо ржавой водосточной трубы дождевая вода, как ветер рвал с кустов последние листья…

Евгений Самсонович объявил:

— «Песня варяжского гостя». Посвящается Витьке, соседу и другу нашего прославленного трубача Михаила Курушина.

— О ска-а-а-лы гроз-ные… — тихо пропел он, только для себя и для тубы, и начал ногою выстукивать по доскам такт.

Потом плотно вжал губы в позолоченный мундштук тубы и — началось…

Непонятно почему, но Витька любил, когда эту арию исполняли по радио. Но то, что он услышал у тубы, огорошило его до изумления.

Густые, тяжелые, плавные волны расходились от огромной сверкающей тубы, мощными валами выплескивались они у ног Витьки, и будто что-то резко подвинулось у него внутри. Стало просторно, широко и немного страшно. Это получилось как превращение. Позже он вспоминал первое свое ощущение звучащей тубы так, как будто это что-то большое, сильное и доброе все плотнее окружало его и потом постепенно проникало внутрь. Там и оставалось, делая Витьку беспокойным от счастья и сильным.

Когда «Песня варяжского гостя» кончилась, Нанки-Пу уже стоял у края сцены.

Он оказался такого незначительного роста, что над сценой торчала только его макушка, вся в крупных взлохмаченных кудрях серого, как пепел, цвета. Он дотянулся рукой до бока тубы, круглого, еще теплого.

— Я тоже хочу так, — сказал Витька.

Руководитель поставил тубу к стене, присел перед Витькой на корточки и протянул руку:

— Иди сюда. Не бойся.

— Я не боюсь, — но как будто не заметил руку руководителя. Вскарабкался на сцену без чужой помощи.

Рядом с тубой ему появляться было противопоказано. Все ребята так развеселились, прямо до слез хохотали, а виолончелист Толя даже начал икать. Нанки-Пу оказался одного роста с тубой. Но он словно окаменел около нее.

— Я скоро вырасту, — серьезно пообещал он, обращаясь только к руководителю, который внимательно разглядывал его и даже не собирался смеяться над ним.

— Конечно, — ответил ему руководитель. — Но туба весит семь килограммов. Она тяжела для тебя. Она для физически крепких людей.

— Нет, не тяжела, — упрямо возразил Нанки-Пу. — Я маме картошку таскаю в двух руках по пять кило в каждой авоське. Больше не влезает. Ничего со мной не делается.

— Понимаю, — сказал руководитель и положил легкую свою руку на густые пепельного цвета Витькины кудри. — Да, а как ты учишься?

— Двойки, тройки и колы — все приятели мои, — влезла в чужой разговор вертлявая девочка со скрипкой. — Я с ним в одном дворе…

— Заткнись, скрипуха, — остановил ее Мишка. — Я помогу ему по успеваемости. Только оставьте его у нас, а?

— Оставьте! Оставьте! — начали канючить все ребята. — Ну, пожалуйста, оставьте Нанки-Пу… Он хороший! Мы ему учиться поможем… Мы ему расти поможем… Мы ему все, что хотите, поможем… Он такой человек — Нанки-Пу!

А руководитель, еще до того как ребята начали просить, решил, что это и есть тот самый необходимый сейчас оркестру человек и что он примет Витьку. И молчал он лишь потому, что задумался, так как сосредоточился на его необыкновенной внешности. Под растрепанными буйными кудрями — широкий лоб, светлые брови домиком, упрямые, с желтым цыганским блеском узкие глаза, нос картошкой. Тщедушный, щуплый, как куренок, малый, но хара́ктерный…

— Ты извини меня, дружок, — сказал наконец руководитель.

Нанки-Пу вытянулся и застыл. Ребята примолкли, сникли.

— Но…

Безнадежно затаили дыхание.

— Как же мне все-таки прикажешь тебя называть?

— Витькой зовите! — обрадовался Нанки-Пу. И ответ его Евгений Самсонович еле расслышал. Началось сплошное ликование юных оркестрантов.

Прошел год.

Каждый раз Витька мчался на занятия весь взмыленный, словно боялся, что кто-нибудь остановит его у входа и спросит: «Тебе, мальчик, что здесь нужно?» А потом добавит знакомые Витьке по дворовым толковищам обидные слова: «Свои все дома!» Тут ему и от ворот поворот.

Мучая себя таким предчувствием, Витька разгонялся, как грузовик на третьей скорости. Он расстегивал пальто и снимал шапку, как только видел окна Дома пионеров, и убеленные снегом Витькины кудри уже во время занятий медленно оттаивали. Пока Евгений Самсонович отпирал дверь узкой комнатки с очень высоким потолком, пока Витька расстегивал брезентовый с черными заплатами чехол тубы, пока усаживался он на стуле, перелистывал нотные тетради на пюпитре, вдыхал полной грудью теплый воздух, нагретый батареями отопления, координировал ногой ритм, выстукивая ботинком по натертой паркетине, — в общем, пока Витька готовился к тому, чтобы они с тубой начали свое общее любимое дело, от Витьки исходил пар. Витька как бы витал в облаке собственного пара. Евгений Самсонович — преподаватель, знаменитый старейший тубист лучшего военного оркестра Москвы — целую зиму удивлялся своему новому ученику: такого отчаянного желания освоить тубу не было даже у Коли Мушкетова.

Выучил Витька пять нот — и уже давай ему песню. Не дашь — по памяти начинал подбирать. И все приставал:

— Евгений Самсонович, напишите мне «Полюшко-поле»!

Песня эта на тубе получалась замечательно. Казалось, слов к ней никогда и не было — все с голоса тубы понятно: низкий бас тубы то рокотал, звал к бою, рассказывал о сражении, то по-мужски сдержанно жалел погибших в бою, упавших в густые травы бойцов. Звезды остановились и погасли в их глазах. Ветер пошумел травой и смолк. Больше не услышат погибшие бойцы стука копыт героической нашей конницы. Но другие кони мчатся по полям, по степным дорогам, и снова воины в шлемах с красными звездами сокрушают грозного врага…

— Давай гаммы. Длинными нотами! — командовал Евгений Самсонович, а сам поправлял очки с крупными выпуклыми стеклами и принимался перебирать бумаги в своей папке. Тут находились и ноты песни «Полюшко-поле», и редкие фотографии диковинных предков тубы: серпента и офиклейда.

Раньше Витька чихать хотел на историю — этот урок казался ему специально созданным для зубрил. Но когда он услышал от Евгения Самсоновича, что в 1590 году впервые музыкант взял в руки серпент — странный, крикливый инструмент, состоящий из деревянных труб, обтянутых кожей, и поэтому напоминающий своими формами змею — серпентария, то начал искать в учебнике, в других книгах что-нибудь про эти времена. Он хотел представить себе и самого музыканта, и изобретателя серпента, и место, где звучала странная музыка змеевидного инструмента, и тех, кто слушал ее.

А потом появилась у Евгения Самсоновича фотография офиклейда. Была такая очковая змея — офидий. А офиклейд 1785 года наполовину стал металлическим, и звук у него появился подвывающий, новый по сравнению с серпентом. И только в прошлом веке немец — литаврист военного оркестра для усиления мощи его звучания собрал «бас» — тубу.

Евгений Самсонович неторопливо перебирал бумаги в папке, а сам все постукивал ногой по полу.

— Дыхание твое усиливается, — подсказывал он Витьке, и Витька раздувал ноздри, втягивал теплый воздух. А с волос по шее текли за воротник ручейки тающего снега. Шла весна в кудрях у Витьки.

Витька стал часто слушать по радио музыкальные передачи и как только узнавал голос тубы, то радовался ему, как родному.

У Прокофьева в «Ромео и Джульетте» он полюбил тему бедового шутника Меркуцио. Вот Меркуцио борется с Тибальдом, а туба: та-та-ти-да-да… — как будто знает о скорой и бессмысленной гибели Меркуцио. Джульетта приходит к монаху Лоренцо за ядом. Рассказывает о своей любви к Ромео. Весь оркестр, кроме тубы, поддерживает ее, исполняет мелодию любви, и только туба — одна туба! — наперекор всем печально предсказывает то, чему суждено свершиться в конце. И именно эта тема потом становится лейтмотивом траурного марша.

Обычно после такой передачи Нанки-Пу брал в руки литой утюг и яростно, как гирю, выжимал его, пока держали руки. Он стал быстрее расти. Окреп. Как будто налился силой: еще бы! — вон какую махину, тубу, таскал на себе. Не только на сцене Дома пионеров. Оркестр часто выезжал на концерты. Такие мускулы Витька нарастил!

Однажды Витька услышал по радио «Картинки с выставки» Мусоргского и был потрясен: одна из «Картинок», «Быдло», — это целый номер солирующей тубы! Оркестр только аккомпанировал ей.

Витька еле дождался начала занятий с Евгением Самсоновичем. С удовольствием отметив Витькин энтузиазм, Евгений Самсонович поправил свои очки с крупными выпуклыми стеклами и снова зашуршал бумагами в заветной своей папке. Так на этот раз в его руках как бы случайно очутились билеты в Большой зал консерватории. Через день вместе с учителем Витька слушал там те же самые «Картинки с выставки» Мусоргского…

После концерта, по дороге к метро, Евгений Самсонович успел рассказать Витьке о шекспировской «Буре» Чайковского, о Пятой симфонии Глазунова, где основную тему ведет, конечно, туба, дальше Вагнер — «Кольцо нибелунгов»…

Витька запоминал от слова до слова все, что говорил ему Евгений Самсонович. Он уже решил записаться в библиотеку и сразу взять «Бурю» Шекспира — это в первую очередь.

Почему-то именно «Буря», казалось Витьке, должна быть такой же грозной, мужественной, как любимая им, чем-то растревожившая с ранних лет «Песня варяжского гостя»…

У метро они остановились. Евгений Самсонович потянул широкими ноздрями воздух, зажмурил глаза и блаженно вздохнул.

— Витька! — обратился он к своему юному другу. — Что ты слышишь?

Витька смутился.

Он слышал, как едут машины, троллейбусы и автобусы. Как шаркают подошвы по тротуару, как где-то не очень близко, в переулке, играет гитара. Но Витька хорошо знал Евгения Самсоновича: не об этом он спрашивал.

Тогда Витька стал вслушиваться в себя. Вспоминались обрывки мелодии «Картинок», цепко держался голос тубы. Но все пело вразнобой — какофония какая-то.

— Много слышу. Но все разное. Перепуталось как-то. Наверно, не то, — сознался Витька.

— А может быть, то? Ты весь слушай, всем своим молодым организмом! — настаивал Евгений Самсонович. — Ни одна твоя клеточка ни на секунду не должна оставаться без работы — это большое дело для музыканта. Ты давай-ка смежи, как я, глаза, сомкни рот и раздвинь ноздри, вдохни поглубже.

Витька так и сделал.

Сосредоточился. Только крепкий запах липы, цветущей вовсю около метро, проник в Витьку и задержался, даже когда он подумал, что уже весь его выдохнул.

— Ну? — спросил Евгений Самсонович.

И Витька брякнул от души, бесхитростно, как было с ним на самом деле:

— Честное слово, Евгений Самсонович, все вот этот липовый дух перешибает…

— О нем и речь, — подтвердил старый музыкант Потрепал Витьку по плечу, поворошил рукой в его пепельно-серых, как будто седых, кудрях. — Вот какой фокус, Витька, нет у обоняния своих определений: все оно от других четырех чувств берет. Запах бывает резкий, сладкий, кислый, слабый, липового цвету, например… Начал я размышлять, откуда такая несправедливость — ведь прежде всего обоняние у человека либо у животного развивалось. Кошка, заметь, сначала понюхает еду, потом за нее примется. Да и люди, особенно раньше, когда были близки к природе, сначала запахи ощущали даже в тьме кромешной и в сплошной тишине. Так, может быть, запах первый имел все эти определительные слова, а потом уступил их другим чувствам, когда они стали сильнее его? И все-таки, вот стоим мы тут с тобой, Москва вокруг шумит, концертные мелодии в наших душах затаились, а все это перебивает, оглушает в нас запах этой вот липы. Даже трудно о чем-то другом думать. Правильно? Может быть, ты сразу этого не поймешь, Витька, но память у тебя цепкая, молодая, запомни на всякий случай: музыка, она, как и запах, уже была до человека — это не доказано, но ты верь мне. Я чувствую, что так оно и было. Человек извлек ее из природы. Думал, что приручил.

Но природа не терпит пустоты. И сколько из нее ни черпай для себя музыки, она ее восполняет вновь.

Захочешь проверить мои слова, войди когда-нибудь в лес со своей тубой, только начни играть — и вся скрытая до поры лесная музыка обнаружит себя, ответит тебе.

Мечтаю за тебя сейчас, Витька: станешь взрослым человеком и хотя бы раз в своей жизни заберись подальше от шума городского, приди к дремучим лесам со своей тубой. Я бы сам собрался, но поздно открыл все это для себя. Слепну я, Витька, катастрофически быстро. Успеть бы тебя выучить. Слышишь, Витька?

— Слышу, — грустно откликнулся Витька.

— Что ты слышишь?

— Вас…

— Так зачем же я на такого глупца свои самые дорогие мысли расходую? — шутливо возмущаясь, повысил голос Евгений Самсонович.

— Я больше не буду, — сразу извинился Витька.

— Чего не будешь?

— Вас слушать, — совсем сбитый с толку, Витька запутался и засопел.

— Ну это ты брось, — Евгений Самсонович даже опешил, — сделал вид, что рассердился. — Чего за дикое решение возникло под такими роскошными кудрями? — Кого же ты слушать собираешься, если не меня?

— Сами говорили — липу, — чуть слышно сказал Витька.

Тут Евгений Самсонович захохотал. И Витька, глядя на него, тоже стал смеяться.

«Что старый, что малый», — наверно, думали некоторые прохожие, без осуждения поглядывая на старика и мальчика.

«Ах ты, Витька, упрямый ты человек, честный ты человек, прямодушный ты человек, — думал Евгений Самсонович, вытирая платком под очками слезы, набежавшие от смеха. — Счастливый ты человек, — и это тоже подумал о Витьке Евгений Самсонович. — Потому что талантливый».

«Счастливый я человек», — мог бы подумать и Витька о себе, потому что в эти минуты все складывалось вместе и одно без другого не существовало: автомобили на улице, серое здание станции метро рядом с библиотекой, прохожие, косящиеся на старика и на мальчика, которые радовались чему-то своему, общему, лишь им понятному, хотя Витька просто радовался в первую очередь тому, что Евгений Самсонович не обидно, даже, наоборот, весело и громко смеялся и не снимал тяжелой горячей руки с Витькиного плеча.

Так и вошли они в метро, постепенно остывая от смеха, мысленно возвращаясь к услышанной вечером музыке.

Каждый вспоминал свое.

Лето. Каникулы. Теперь Витька им не рад, будет считать дни до осени. Скорее бы в лагерь. Там время пойдет быстрее.

В тот светлый вечер, о котором идет речь, ансамбль ехал в Подмосковье на концерт к подшефным — сельским пионерам.

Витька уже вовсю играл в оркестре. Партии у него пока были несложные. Но с Евгением Самсоновичем они продолжали репетировать, углублялись в тонкости музыкальной грамоты, прочитывая — в нотах — классику, пробовали разбирать ее на тубе.

В вагоне электрички было шумно. Всегда дисциплинированные, подтянутые, ребята на этот раз дурачились, возились, поддразнивали друг друга: то ли чтобы не загрустить перед долгим расставанием до осени, то ли — в предвкушении летней вольной жизни.

Для Витьки это был первый выездной концерт. В общем-то разницы никакой: едешь на выступление троллейбусом или на электричке. Но Москва свой родной город, и те, кто слушал ребят, уже становились как бы близкими им людьми.

Смотрит Витька в окно — солнце, теплое, большое, задержалось над горизонтом. Кажется, будто электричка объезжает его хозяйство. Поля, дома, леса нагреты им, окрашены в его красноватый цвет. И хочется Витьке вот сейчас, немедленно остановить поезд, сойти на полянке, сесть под березами, расчехлить тубу — чтобы солнце целиком отразилось в ней — и, зажмурившись, играть, играть… Все, что знает. Конечно, сначала «Полюшко-поле».

Такое вдохновение нашло на Витьку! Размечтался он, а тут — большая станция.

Приехали.

Взял Витька тубу, как ружье, на ремень через плечо и поспешил вместе со всеми из вагона. А сам все еще помнил: высокие березы на поляне, сбоку светит им солнце, первая травка смягчает шаги. Значит — тишина. И среди этой замечательной тишины Витька ощущал себя с тубой в руках. И вот уже тишина дополнена могучей, хотя все-таки немного печальной мелодией. Русская народная песня «Не летай, соловей…». «Подходит», — решил про себя Витька.

И вдруг совершенно неожиданно совсем рядом, за зданием вокзала, он услышал бодрые звуки марша. Играл духовой оркестр! Не по радио — прямо на площади, живьем. Витька задрожал от предвкушения счастья, подбежал к Евгению Самсоновичу:

— Когда мы едем в деревню?

— Автобус придет за нами через полчаса, — ответил Евгений Самсонович, взглянув на вокзальные часы. Он сразу догадался, в чем дело.

— Слышите, они же без тубы! Можно я к ним на немножечко, а?

— С моей стороны возражений нет, — сказал Евгений Самсонович. — Вот что скажет наш вожатый, товарищ Алина?

— Отпускаю, но за временем следи, — предупредила Алина. — За нами придет из колхоза автобус! — крикнула она ему вдогонку. Вместе с Евгением Самсоновичем они посмотрели Витьке вслед: невысокого роста, худой, в чем душа держится, а несет на плече семикилограммовую тубу свою, как будто семиструнную гитару. Шаги у него легкие, словно готов с этой тубой далеко и долго шагать.

— Сильный малый, с характером, — сказал Алине Евгений Самсонович. И Алина согласилась.

Эстрада была на вокзальной площади. Видимо, совсем недавно сбитая к праздничным дням из свежих досок. Над ней на красном полотнище кумача медленно подсыхали крупные белые буквы: «Да здравствует Первомай!» На эстраде сидели пожарные. Их каски блестели, как Витькина туба. Их музыкальные инструменты тоже сверкали, начищенные до блеска. Капельмейстер неторопливо дирижировал, словно сберегая силы для финальных тактов марша. Витька встал у сцены. Начал лихорадочно расстегивать брезентовый чехол защитного военного цвета.

Зрители толпились вокруг эстрады, грызли семечки, слушали музыку. Все они торопились по своим делам — кто же не спешит перед праздником, да еще на вокзале? Но музыка остановила их на полпути. Чемоданы, мешки у ног. Тяжелые сумки в руках. Музыка на время отвлекла всех от привычной суеты, заняла собой.

Капельмейстер снял каску, раскланялся и вытер белым платком розовую шею. Всем исполнителям дружно похлопали. Но, кланяясь, капельмейстер заметил Витьку с тубой.

Витька часто моргал серыми, узкими, с желтыми искорками глазами и что-то пытался сказать капельмейстеру, чего тот никак не мог расслышать.

Тогда Витька положил на сцену чехол, на чехол — тубу, подтянулся, ловко вспрыгнул на доски эстрады.

— Здравствуйте! — радостно поздоровался Витька с музыкантами.

Его густые, пепельного цвета кудри, веселые светлые глаза и широкая улыбка были неотразимы.

— Садись, — велел ему капельмейстер и показал на свободную скамейку рядом с валторнистом. — По слуху играешь?

— Играю.

Когда на Витьку находило вдохновение, остановить его ни у кого не хватало сил. Не родился еще тот человек, который мог бы сдержать Витьку в великие моменты его вдохновенных порывов. А моменты эти наступали, когда Витька слышал поблизости игру духового оркестра.

— Ну-ка, туба, покажи себя! — призвал капельмейстер, вытирая с розового лица потоки пота. — Украинская народная песня «Ой, за гаем гай», — объяснил он публике и на всякий случай справился у Витьки: — Идет?

Витька кивнул. Он крепко вжал губы в мундштук, носом втянул в себя пыльный горячий воздух и из-за тубы заметил, как между зданием и домами, в узкой высокой красновато-золотой щели, открылись глазам Витьки полевые дали с черными зубцами леса по горизонту, и на эти черные зубцы, будто на пики, ложилось грудью, нагорало к ветреной погоде солнце, за день сморенное собственной жаркой предпраздничной работой.

Повеселели музыканты: туба звучала густо, мощно, как будто пришел на сцену не мальчишка в пионерской форме, а разудалый великан, — он и поет, и пляшет, гудит его бас, вознося все голоса оркестра к остывающему небу, к подходящим и отправляющимся электричкам, к голубям, вдруг всей стаей взлетевшим с крыши деревянного дома, к людям, все теснее толпящимся у самоструганой эстрады.

Потом играли «Камаринскую», «С чего начинается Родина…» — здесь капельмейстер дал Витьке соло; вальсы сменились любимым Витькиным «Полюшко-поле».

— Маленький, а работает поплечь с другими, отдыха не просит, — с уважением замечали в толпе про Витьку.

Ничего не слышал Витька, кроме оркестра. И про время забыл.

А пионеры уехали. Автобус немного опоздал, все в спешке погрузились и хватились Нанки-Пу уже на месте, в колхозе.

Он в свою очередь, когда капельмейстер объявил перерыв, тоже спохватился. Обратился к валторнисту:

— Сколько время?

И ахнул.

Мигом зачехлил тубу. Взял на ремень — и с эстрады. Кивнул всем на прощанье. Снизу все-таки крикнул:

— Спасибо! — И стал спрашивать у народа: — Пионеров из Москвы, целый оркестр, не видели?

— В Александровку они поехали, — объяснила Витьке одна женщина в ярком цветастом платке. — Совсем недавно… Теперь жди, туда другая машина часа через два только пойдет.

— А сколько километров до Александровки?

— Да километров шесть будет, — прикинула женщина. — Наши-то ребятишки налегке да посуху за час добегают. Дорога наезженная, хотя и лесная.

— Леса-то нашего ты не бойся, — вступил в разговор капельмейстер, — лес у нас хороший, лесина к лесине, как на подбор. Сейчас светло еще. Весна! Только вот туба у тебя тяжелая, сынок. Намаешься ты с ней.

— Ничего, — махнул рукой Нанки-Пу. — Спасибо! — еще раз крикнул он капельмейстеру и оркестру, кивнул женщине из Александровки, поправил на плече ремень и припустил в путь-дорогу.

Лес оказался шумным и не по-весеннему темным. Ветер нагнал на небо облака, они как будто вместе с Витькой тоже торопились, впопыхах закрыли, зачехлили солнце, как Витька тубу.

Витька то бежал, то переходил на широкий шаг. Музыкальная тема Калибана из шекспировской «Бури» преследовала Витьку по пятам. Мрачно и тоскливо становилось от нее. И тогда он бежал быстрее, чтобы не слышать страстей Калибана, бушующих теперь в собственной Витькиной груди.

Он успел. В колхозном клубе только что начался перерыв после первого отделения, в котором по программе читали стихи и пел хор а капелла — без музыкального сопровождения.

Нанки-Пу встретили радостно и с удивлением. Ему дали отдышаться. Напоили его топленым молоком с коричневой пенкой прямо из глиняной кринки, в горячую, влажную руку вложили ломоть мягкого, душистого ржаного хлеба.

— Передохни, сынок, — все уговаривали Витьку женщины, по-праздничному повязанные светлыми платками, как будто светящимися в сумерках. — Ты кушай, не торопись.

Рядом стояли Евгений Самсонович и Алина.

С тех пор как обнаружилось, что Нанки-Пу остался на вокзале, Евгений Самсонович никому не давал покоя. Вместе с Алиной пошли они к председателю колхоза, который пообещал: сразу, как только вернется с дальней фермы газик, его пошлют за Витькой.

А Витька прибежал сам. Вот он, Витька. С мокрыми, как в ту первую весну, кудрями. Узкие глаза по-цыгански светятся желтым огнем.

Ничего не говорил Витьке Евгений Самсонович, только все приглаживал его мокрые крутые кудри тяжелой рукой.

Оркестр уже начал «Взвейтесь кострами, синие ночи», и вместе со всеми играл Нанки-Пу. Его еле видно было зрителям из-за огромной, сверкающей золотом трубы, зато все хорошо слышали солирующий бас Витькиной тубы.

…В старом доме на Чистых прудах пионер-пятиклассник занимается на Витькиной тубе. Мальчишка — высокий, крепкий. Совсем непохож на Нанки-Пу, о котором теперь рассказывают пионерам новые руководители ансамбля.

Давно Евгений Самсонович не появлялся в небольшом уютном особняке на Чистых прудах. Такое это место: надолго здесь не остаются — каждый год новые ребята, новые песни…

А те, о ком вспоминается с особой тревогой и с особым чувством, — где они? Иногда, через несколько лет, они возникают, всегда неожиданно, празднично, шумно. Выросшие, повзрослевшие, бывает, что — седые… Как-то по старой памяти Евгений Самсонович в который раз оказался все в том же Большом зале Консерватории на концерте духового оркестра. В антракте он остался сидеть на месте и внезапно стал свидетелем довольно странного разговора троих молодых людей. Похоже было, двое из них только что вернулись в Москву из командировки на Байкал — часто называли Байкал и его окрестности друг другу. Они обратили на себя внимание Евгения Самсоновича еще во время первого отделения, когда на соседнем ряду, прямо перед ним, неприятно громко, хотя и односложно спорили:

— Это!

— Нет.

— Точно это!

— Вот. Вот сейчас — это.

— А я что говорил?

Третий, вернее, третья просто слушала и в антракте задала вопрос, ответ на который заставил Евгения Самсоновича остаться на месте и почти до неприличия вслушиваться в разговор посторонних людей.

— А что же больше всего поразило вас на Байкале? — довольно банальный вопрос задала девушка.

— Туба! — не сговариваясь, выпалили они хором.

— ?!

— Не в самом Байкале, конечно, а около, — стал объяснять ей один из молодых людей. — Плывем как-то под вечер вдоль берега на нашей лодке и вдруг слышим по-тря-сающий звук. Изюбр? Нерпа? Медведь? Чувствуем, что-то огромное, таинственное, дикое, редкостное, душу так и тянет из нас. Заглушили мотор. Приготовились — думали, из воды сейчас какое-нибудь доисторическое чудовище покажется, вроде шотландского Нэсси…

— А оно, это чудище, — перебил его товарищ, — как выдало на все озеро…

— Догадайтесь, что?

— Разыгрываете?

— Честное слово — нет, мы себе сами не поверили, потому что оно, ниоткуда не показываясь, исполнило над Байкалом «Песню варяжского гостя»!

— Ни одного слова не перепутало! — перебила девушка их восторженный рассказ. — Конечно, очередной розыгрыш из серии «ученые шутят».

— «Песня» была без слов, — с сожалением глядя на нее, сказал один молодой человек.

— Но исполнена чисто, профессионально, как в Большом театре, — поддержал его второй.

— На тубе, — сказали они почти хором.

— Простите, — не выдержал, наклонился к ним Евгений Самсонович. Ведь уйдут, и не узнает он главного, о чем сейчас только догадывается, но чувствует, что это то, о чем мечтал он узнать. — Его Виктором звали?

— Кого? — не поняли сначала молодые люди.

— Ну… вашу… тубу… — нерешительно проговорил Евгений Самсонович.

— В том-то и дело, что не знаем мы его имени, — ответили с сожалением Евгению Самсоновичу. — Когда мы подплыли к берегу, он уже ушел. Одни местные ребята были у костра. Буряты. Задумчивые и молчаливые, как будто молились. Подсели мы к ним. Спрашиваем, кто играл. «Геолог». И для ясности: «Поисковик». — «На чем играл?» — «На тубе». — И для ясности: «Такая большая, тяжелая, золотая круглая труба…» — «Куда ушел?» Молча показали в сторону тайги. И для ясности: «Когда свадьба, праздник, он всегда приходит. Его зовут — он приходит. В наш пионерский лагерь приходит». — «А туба у него откуда?» — «Как откуда? С ним туба. Всегда с ним». И для ясности: «Любой охотник вам покажет, где он работает. По голосу. Вся тайга слышит». — «Вам нравится, как он играет?» Они даже обиделись. «Ой, как нравится», — ответили.

— И что же? — спросила девушка, заметив, как огорчился старичок в очках с очень выпуклыми стеклами. — Неужели так и не увидели вы этого геолога?

— Времени у нас не оставалось. Вот вернемся будущим летом на Байкал, с первого же дня начнем его искать.

В наш последний, прощальный вечер мы у рыбаков все расспрашивали о нем. Слушают его все. А имени не знают. Как инструмент называется — знают. Что играет — знают. А внешность его передают так: настоящий великан, высокий, плечистый, статный, борода как лопата и волосы густые, кольцами, будто шапка, только словно пеплом припорошенные, цвет у них такой.

1973

НУ И ДОРОГИ

— Светка, Све-е-етка-а-а! Спустись на минутку, что скажи-и-им… — кричали девчата из темноты. Их голоса были намного слабее грохота бульдозеров и железного лязга кранов, но они не были похожи на все привычные для стройки звуки и поэтому казались громче и отчетливей их всех.

— Про Витьку-у-у, слыши-и-ишь… — Светка узнала голос своей подружки Нади Соколовой, бросила мастерок прямо в раствор и сняла рукавицы. Прожектор освещал стройку четко и добросовестно, но с выбором — только там, где работала ночная смена. А девчата ждали внизу и топтались в кромешной тьме, попрыгивая то на одной, то на другой ноге в модных туфлях, намокших от холодной ночной росы.

— Светка, а Витька твой опять весь вечер танцевал с Маринкой и провожать ее пошел, — выпалила Надя.

Светка так и замерла, беспомощно опустив руки в серых нашлепках раствора. Девчонки подталкивали ее, сочувствовали ей и ругали Витьку. Они требовали, чтобы Светка сейчас же, сию минуту догнала Витьку и Маринку и отучила ее отбивать чужих парней.

— Чего стоишь-то? — торопили Светку девчата.

— Счастье свое проморгаешь!

— Витьку-то уводя-ат…

Их, наверное, слышала вся стройка, хотя все вокруг грохотало в свете мощных прожекторов. И только Светке казалось, что наступила такая холодная тишина, что в ней одно только ее обиженное сердце стучит. Это случилось не впервые. Витька, с которым и ради которого приехала она в эти чужие степные места, теперь не торопился со свадьбой: все равно негде жить. Не в степи же спать. И гулял он тут, как все холостые парни, — ведь он и был холостой. А Светка преданно заглядывала ему в глаза, не зная, как угодить, и никто ей не был нужен, кроме Витьки. Застань ее врасплох, когда она отрешенно вглядывается куда-то, словно видит там себя и Витьку вместе, спроси, что строит она, для чего растет эта стройка, искренне и безразлично ответит «не знаю». Она и ехала сюда как одержимая — за Витькой. Он сказал ей: «Еду на новостройку». — «И я с тобой». Светка собрала чемодан и наговорила плачущей матери много слов про то, что с Витькой они сразу оформят отношения, что обязательно позовут ее на свадьбу, но, пожалуй, скоро вернутся назад и будут здесь жить, в родном доме, где и комната есть, и все чисто побелено, и вишни в саду, и мальвы под окнами…

Девчонки из общежития сразу все поняли про личную жизнь Светки и не судили ее строго. Но Витька-то каков черт — несерьезно он относился к их Светке, и они так и рвались открыть ей на него глаза, доказывали, что он не единственный свет в окошке. Света их слышала, но не слушала. Как будто не о ней шла речь. И вот не выдержали подруги: пусть своими глазами увидит! Пусть.

Она по привычке еще старалась не слушать девчат, словно что-то вдруг сковало ее, остановило жизнь, как будто сжалась внутри пружина. Сразу сжалась и отпустила. Тогда Светка побежала.

Через степь, заросшую густой колючей травой, отяжелевшей от росы. Никто не мог бы остановить ее, разгоряченную несправедливой и непоправимой чужой виной перед ней. Подруги бежали, просили подождать, остановиться…

В общежитии она кинула в старенький чемодан первые попавшиеся под руку вещи, но все собирать не стала — испугалась, что задержится или кто-нибудь остановит ее и она останется здесь страдать.

Светка быстро вышла в степь. Повернулась спиной к стройке и зашагала тяжело и устало далеко-далеко, туда, где уже светило небо. Шла пешком по росе. Глубоко дышала пряным, ароматным воздухом степи. Задремавшие суслики лениво шарахались от ее шагов. Над ней стояла большая, как прожектор, луна и справедливо освещала все стройки по всей земле, оставляя в степи, словно в море, свою лунную дорожку на мокрой траве. Света почувствовала, хотя не поняла ее. Она свернула чуть в сторону и пошла прямо по дороге, проложенной для нее луной.

И больше ни о чем не думала, брела, как больная, вся в своем горе. Боль проходила, как будто степь брала ее на себя. Светке казалось, что боль ее большая, но степь еще больше, просто огромная и такая могучая, такая сильная и совсем не страшная даже ночью.

А когда лунный путь растаял в утреннем зыбком свете, Светка вышла к дороге, по которой проносились разъяренные, словно вспененные в погоне друг за другом грузовики.

Бессонные дороги Донбасса… Они трясут на своих горбах рычащие «КрАЗы» и элегантные «Волги», медлительные обшарпанные автобусы и лихие грузовики.

Днем в степи, рассеченной людским стремлением куда-то идти, ехать, спешить, плотно висит над дорогами пыль, и мчатся в ней машины как угорелые. Коротышками-столбиками встают в серой траве жирные пятнистые суслики и восторженно свистят вслед гремящему и пылящему транспорту.

В сумерках поджарые лисы осторожно перебегают дороги, воровато оглядываясь и поджав облезлый хвост, сигают на обочину прямо из-под колес газиков и «Москвичей».

Крепко пахнет бензином и полынным ветром.

Встала у обочины дороги девчонка — голубые джинсы в известке, ковбойка выгорела на солнце, стоптаны резиновые сапоги. Пушистые завитки рыжеватых волос большими прядями поникли вокруг полного личика.

Шофер затормозил около нее машину, и когда пыль разошлась, людям с кузова показалось, что на серой обочине, посреди темной зелени репьяков и колючих бурьянов, вдруг вырос большой обиженный цветок — золотой шар. Вырос и чуть привял на жаркой и сухой донецкой земле.

Могучий шахтер из Макеевки одобрительно взглянул в серые глаза девоньки, перегнулся через борт и протянул спокойную красную руку:

— Сидай, золотый шарик, к нам!

Светка легко улыбнулась, быстро присела на корточки и, пополоскав руки в холодной пыли, подняла темный чемоданчик с серыми махринками на краях.

— От это багаж! — зашумел узенький дидусь в большом потемневшем соломенном брыле на лохматой голове.

И вот резиновые сапоги удобно устроились между лакировками нарядной бабоньки и кедами практикантки из областной газеты.

— Со строительства элеватора? — спросила нарумяненная бабонька.

— Ага.

— Куда ж это?

Светка посмотрела грустными-грустными, серыми, подпухшими от слез глазами на сливавшуюся с небом дорогу и жалобно, словно нехотя, соврала:

— У меня мама заболела. Вечером позвонили из города — я даже не переоделась, побежала на автобус. А автобус уже уехал.

Больше Светке ничего не хотелось говорить этим случайным попутчикам, с жадным любопытством вглядывающимся в нее. Какое им дело до ее настоящей беды, разве поймет кто ее, злую и сумасшедшую, влюбленную в бессовестного Витьку так безрассудно, что теперь хоть на край света от него беги…

А они все подробно выспрашивали у нее, куда ей добираться, где живет мама, с каким-то, казалось Свете, назойливым упрямством за долгую дорогу наскучивших друг другу людей. И Светка опять что-то врала.

— Но-о-очью — и одна! Посмотрите на эту девулечку — какая она смелая и как любит свою дорогую мамочку! — бабонька повела подведенными бровями и вдруг задумчиво и протяжно: — А ко мне моя доченька не спешит…

— Ха! — встрепыхнулся дидусь и вертанул своим брылем в сторону припечалившейся бабоньки. — Да у тебя, Ефросиння, ни одной дочки нэма!

— Вот я об том, старый, и горюю-у-у… — качнулась Ефросинья.

— Развели тоску, а девушка спать хочет, — загудел шахтер из Макеевки.

Светка встрепенулась, тряхнула головой и сонно сказала:

— Нет-нет, не беспокойтесь, разговаривайте, я не сплю. Я так. Тепло-о-о… — она робко улыбнулась, положила золотой шар своей головы на теплое, мягкое плечо бабоньки и глубоко, с всхлипом вздохнула, словно только что всласть наплакалась.

— Эх вы… — тихо осудил попутчиков шахтер. — Замолкните, поняли?

— Спасибо, добренький, научил, — негромко огрызнулась Ефросинья, сверкнув на шахтера карими глазами. — Слушаемся, товарищ командир!

Светке уютно, будто дома. Старомодный, подбитый в плечах ватой жакет бабоньки так же мягко шерстит, как пестрый валик на любимом диване дома, у мамы. Ее быстро укачало, пухлые пальцы медленно разомкнулись, и темный чемоданчик с серыми махровыми краями, замазанный на углах чернилами, брякнулся к кедам практикантки.

Светка спала. Спала и видела красивые, цветные сны и улыбалась им чистой, искренней улыбкой.

— Спит? — скосила на нее глаза Ефросинья, боясь пошевельнуться.

— Умаялись они, — уважительно пояснил дидусь.

Молодчина шофер гнал грузовик по правилам всех донецких водителей: больше газу — меньше ям. И машина летела на четвертой скорости, громыхала на всю степь.

Попутчиков подбрасывало на ухабах, а Светка ничего не чувствовала: спа-ла. И люди берегли ее сон. Все молчали, и только суетливый дидусь, всю дорогу выкрикивающий одну и ту же шутку после каждого ухаба, повторял ее и теперь, но уже шепотом.

— Шахтарчик, друже, — хрипел он, когда после очередного ухаба все грузно плюхались на неоструганную доску, — поклычь шофэра!

— Зачем, дед? — наигранно удивлялся шахтер.

— Хай вин повэрне, трэба ще раз ций ухаб повторыть!

И все тихо смеялись над неугомонным стариком, а у дидуси под темным брылем, словно озорные мышата, шныряли серые глазки, прикрытые соломой густых, кустиками бровей.

Только один раз машину так тряхануло, что чемоданчик с махровыми краями отлетел к заднему борту. Он с треском раскрылся, будто пополам раскололся, и по доскам грузовика растянулось цветастое капроновое платьице, и, подпрыгивая, перевернулись туфельки на прямых тонких каблуках.

— О это багаж! — опять завел дидусь, но тут же смолк. Шахтер встал во весь рост, широко расставив для упора ноги, аккуратно собрал в чемоданчик вещи и так, незапертым, задержал его в руках:

— И денег нет, и жратвы нет, и до дому, говорит, еще далеко…

— Ей у развилки вылезать, — напомнила практикантка, — а потом пока до Донецка доберется, пока билет возьмет…

Шахтер, все еще раздумывая, нерешительно полез в пиджак и достал деньги. Он медленно перебрал их, не считая, потом вынул пятирублевую синюю бумажку и сунул ее в матерчатый карман, пришитый к подкладке чемоданчика. Нечаянно наткнулся там на маленькое зеркальце, зачем-то вытащил его, повертел в красных руках и машинально посмотрелся. Он был так удивлен, словно из зеркала какой-то неожиданный незнакомец уставился на него. Потом сразу смутился, оглянулся на соседей, заморгал короткими, будто опаленными, темными ресницами, сунул зеркальце назад и как ни в чем не бывало начал закрывать замок.

— Погоди, — бабонька одной рукой полезла в корзинку, вытащила чистый белый платок и осторожно стала выкладывать на него свежие, розоватые яички, домашнюю душистую булку. Она шепотом попросила у практикантки газету и положила в нее вареники, такие настоящие украинские вареники, что и шахтер и дидусь сразу почуяли аромат их начинки — крыжовника и вишни.

А тихая практикантка положила сверху небольшую плитку шоколада с белочкой на обертке.

Только дидусь еще долго вертелся на своем месте, подталкивал шахтера острыми колючими локтями и задерживал внимание всех, пока не вытянул из глубоких карманов своих полосатых штанов наливное яблоко, облепленное табачными крошками.

— Приложи ко всему прочему, — строго велел он бабоньке.

Дороги, дороги… То встречаются они вместе, то сливаются в одну, а то, словно разорванные вдоль, разлетаются в разные концы. Просыпайся, Светка! Скоро встретишь еще попутку, и другие занятые люди отвлекутся от своих дел, чтобы помочь тебе…

Бросает машину на ухабах, трясет по колдобинам, а четверо донецких людей, каждый на свой лад, задумались о золотоголовой девушке. Скоро-скоро-скоро та развилка, которая будет для всех просто развилкой дороги, а для тебя — в жизни. Светка — золотой шар, просыпайся…

И вот, еще сонная, она напряженно улыбается и лениво машет рукой вслед подпрыгивающему зеленому грузовичку. Медленно удивляется: отчего эти незнакомые люди так довольны друг другом и приветливы с ней, так ласково и с сожалением улыбаются на прощанье и почему неуклюжий, как будто неумытый шахтер перемахнул через борт и самолично поставил ее чемоданчик на обочину дороги, да так аккуратно, словно он был стеклянный?

Светка остановилась в раздумье, не зная, куда податься дальше. Она была уже далеко от стройки элеватора, ей даже казалось, что притяжение строительства и всех, кто остался там, и главное, конечно, Витьки, ослабело, а может быть, и совсем исчезло — так незнакомо и ново стало все вокруг нее.

Что же теперь дальше делать? — хотелось узнать Светке.

— Мне смешно с вас! — закричала она в степь, назло тем, далеким, которые остались на строительстве элеватора. Как будто они были виноваты, что Витька остался с ними.

— Мне смешно-о-о-о с ва-а-ас! — повторила она, подхватывая чемоданчик. — Ой! — Светка резко опустила руку; ее чемоданчик стал тяжелым. Она присела над ним и стремительно разомкнула.

Светка увидела все сразу: и булки, и деньги, и розоватые яички. Она машинально взяла шоколад, повертела в руках и на обратной стороне обертки прочитала: «Любимая белка, грызи этот шоколад, когда взгрустнется без меня! Целую. Скучай без меня. Андрей».

«Наверное, это той, в кедах», — подумала Светка, и ей сразу стало горячо от стыда, что наврала про маму, не помнила даже лица практикантки, да и вообще мало кого запомнила из тех доверчивых людей, которых так легко и бессмысленно разжалобила.

…Тихо звенела степь. День набирал соки, и доброе солнце, как наливное яблоко дидуси, грело Светкины руки.

Рядом на дороге затарахтел разгоряченный мотор машины. Шофер посигналил Светке. Потом он подождал, высунулся из кабины самосвала и для верности переспросил:

— Может, подвезти до городу?

Звенит, раскаляется степь. Далеко-далеко переваливается с боку на бок самосвал, а Светка стоит на обочине, у развилки одна перед всем степным миром. И толстые пятнистые суслики удивленно присвистывают, глядя на нее.

Ей уже не хочется бежать неизвестно куда — Светке нужно теперь сделать что-то очень хорошее и настоящее для тех людей, которые остались в грузовике, и для всех, с кем ей по пути на бессонных дорогах.

Светку вдруг так потянуло назад, на стройку, но не к Витьке, а к девчатам. Она хотела представить себе, что там сейчас делается без нее. Но представления не получилось — за полгода Светка запомнила девчат по именам и фамилиям. И еще знала их мальчиков. Сейчас, когда она осталась далеко от всех них, ей стало непривычно тяжело, потому что она не помнила в каждой из них то главное и дорогое, что обычно сразу встает в памяти в разлуке с подругами. Как будто проехала с ними в одном грузовике до развилки — поняла Светка. Простят ли они ей поспешные слова?

Так и решилась Светкина судьба. В одно прекрасное утро. Наедине со степью. Под маршевый посвист сусликов. Под победные трели неизвестных Светке поднебесных птиц. Под упорное гудение проносившихся мимо машин со случайными попутчиками в кузовах.

1967

ВРОДЕ БЫ О ВОРОБЬЕ

Проба документальной прозы

— Наконец опишите воробья, — сказал Бунин.

В. Катаев. «Трава забвенья».

Обыкновенный, как шпион. Он должен быть ни на кого не похож, чтобы стать как все. И, незаметный, знает все, что ему нужно. Приникает к домам, дорогам, деревьям — к самым серым, старым и сонным, как будто растет из них.

Все его видят, но никто не замечает. Он сливается с пространством, естественно заполняет его пустоты среди тех же домов, деревьев, булыжных мостовых. И оттуда чирикает свои позывные.

Есть какая-то почти аристократическая деликатность в том, как он держит себя на виду всей улицы. Пока не обрушатся на то место, откуда он одиноко вычирикивал что-то однообразное, его голодранцы-родственнички. Чистые плебеи, как и он сам. Характеры наивные, бесхитростные; уверены, что в своем деле надо выкладываться до изнеможения, иначе рухнет мир. Мир, который конечно же держится на воробьях.

Тупой, крепкий клюв. Короткий хвост. Много перьев сверху, а пуха — снизу. Буровато-серое темечко. И вообще — головка послушного школьника. Приглаженная. Светлые, почти белые, бледные щечки. Аккуратный черный шарфик на шее — это уже пижонство. В крыльях расцветка поинтересней: от кирпичных до смелых черно-белых мазков. Но все это вместе остается обыкновенным серым комком — егозливым, крикливым, сонно нахохленным — смотря по его душевному расположению.

И не в том дело, как он выглядит. Он есть, каким бы он ни был, и с ним связана большая житейская тайна. Так незначительная деталь: сырая покрасневшая ветка, набухшая весной; черный гребешок коры снега или полузнакомая мелодия — выволакивает вдруг из памяти что-то безусловно связанное с ними.

Во всякой тайне должны быть следы. Здесь они оставлены на снегу. Мелкие, неглубокие крестики. Запутанные и торопливые, они ведут в то ослепительное утро. И было это как вчера.

…Уже слышно, как будильник пересчитывает на своих счетах время, по-бухгалтерски четко и равнодушно. Но все еще где-то чу́дно и многозначительно — ти-ра-ри-ра — звучит скрипка. Ветер позванивает сосульками обмерзших веток сирени у окна. Капель лениво, но аккуратно, как метроном, бьет по темным под дымами паров лужам. А я и не знаю, что это мое время капля за каплей уводит меня к сегодняшнему утру. Сильно тянет из открытой форточки сладковатой гнилью и сыростью — так, что в носу начинает скрести щекотка.

Еще не разминулись сон с явью, потому что уже и глаза сами открылись, но все продолжает чувствоваться, что где-то близко те мохнатые молчаливые собаки и тихие, удивленные лошади из сна, — все они к добру, к друзьям. На зеленой, яркой, как мох в лесу, траве стоят высокие, как пальмы, ромашки. Воздух и небо одного спокойного цвета свежераспиленной сосны, ее сердцевины.

Но как же замечательно играют на скрипке: ти-ра-ти-ти-ти-ти-ти-ра — бесконечно бы продолжалось это!

Только все-таки проснуться. От собственного чиха, от которого сразу светлеет в голове и все чинно занимает свои узаконенные жизнью места. В весенней мелодии скрипки узнается постоянная работа верхнего соседа. Перезвон сосулек на кустах сирени и капель за окном теперь реальны и будничны и оформляются уверенностью, что все правильно и тебя уже ждут люди добрые.

Это подтвердил, бодро чирикнув в форточку, воробей. За полотняной занавеской только его беспокойная тень (взъерошенный бесенок юрко шныряет среди абстрактной неразберихи веток), и кажется, на светлом экране идет какой-то старый-престарый фильм. Там скачут всадники, там плачет девушка по милому другу, там собираются в поход против черных рогатых воинов вольные люди, и чья-то заблудшая душа ищет пристанища и покоя, а находит только долгий путь в компании с неверными друзьями.

Воробьеныш этот, наглый диверсант, все-таки что-то обнаружил, прочирикал в некотором направлении, и на нашу сирень, как град с чистого неба, посыпались славные товарищи воробья. Облепили ветки, прыгают по карнизу, стучат в окно. Расшумелись, передрались.

— Воробьи кучатся, кричат в кустах — к ненастью, — слышу я голос деда из соседней комнаты.

А я-то думала — солнце, сосульки тают…

Вышла из глухого и слепого парадного на крыльцо. Дверь с тугой пружиной взвыла, поскрипела у меня в руках, выпустила на улицу, а сама сзади ка-ак захлопнулась и сразу дорогу назад обрезала. Стою на крыльце и ничего не вижу — глаза слиплись.

Это солнце било в мою сторону со всего неба сразу. Солнце было во все небо — вместо неба сплошное солнце! И от него все нагревалось и беспокоилось.

С горушки перед крыльцом, по черному, как негатив, снегу текли мутные потоки, сверкающие, как «дождь» на новогодней елке. Плыли в потоках бледно-желтые каравеллы мандариновых корок. И пачка «Беломора» плыла, обгоняя мандариновые каравеллы, и обрывок газеты, и окурки. Плывут… «Куда ж нам плыть?»

А в водосточной трубе что-то взорвалось, загрохотало трагически и бесповоротно, как будто сейчас же наш деревянный дом разнесет вдребезги. Гром пошел от самой крыши и все опускался, пока не высыпался в лужу кусками грязного ноздреватого льда. Они попали в общий поток, стали таять и уплывать.

Но грохот этот тоже был необходим, как соло ударника в оркестре. Вовремя отгрохотал свое лед с крыши, удачно обозначил апофеоз весеннего концерта. Чтобы после него можно было услышать, как осторожно, неуверенно проводит смычком по струнам верхний сосед: ти-ра-ри-ра-ра… И каждый звук, как воробьенок, испуганно взлетает от соприкосновения смычка со струной. Так учатся летать.

Глаза уже привыкли к свету. Солнце снова стало своей величины и заняло свое место в небе — традиционно голубом, цвета доброй надежды.

От мусорных ящиков теперь пахло сильнее, резче, чем зимой. На круглой зеленой крышке одного из них, щедрее всего охваченного солнечным теплом, валялся темно-серый полосатый кот.

Он выкатил свое тощее пузо, почти белое, с чуть заметными полосками на нем, приоткрыл пасть с редкими, тонкими, как у рыбы, зубами и по-пляжному раскинул все четыре лапы. Только хвост его, черный на самом кончике, чутко и нервно вздрагивал и ударял по ящику. Кот умел ценить тепло, уют и комфорт.

Но под мусорными ящиками гужевались воробьи. Выклевывали что-то в свежих отбросах, и их темно-коричневые спинки с черными и белыми мазками отдельных перьев в крыльях так удачно вписывались в разношерстные отбросы вокруг бачков, что казалось, не воробьи, а весь мусор прыгает, колышется и чуть что готов взлететь на ближайшее дерево.

Рядом медленно испарялась лужа. И в ней тоже блаженствовали воробьи. Мокрые и нахальные, они выкрикивали полосатому коту чудовищные оскорбления, и ничто не могло удержать их от жутких мыслей, которые немедленно должны были достигнуть котовых ушей. Воробьи обещали коту привязать его тощий хвост к хвосту дворняжки Вальки. Они окунали свои горячие головы в ледяную воду, но тут же высовывались из лужи и кричали коту, что у него тупые, нечищеные зубы и изо рта его дурно пахнет. Они ссорились друг с другом до драки, когда кто-нибудь не в самых сильных выражениях обращался к этой ленивой полосатой скотине, у которой, если ее клюнуть как следует за хвост, хвост отвалится и больше не вырастет. Даже такой тощий, в черную полосочку хвост. Его увезут вместе с мусором за город и станут удобрять им поля, чтобы в полях было больше мышей. Мыши очень хорошо растут на кошачьих хвостах.

Воробьи — те, что потемнее и покрупнее, — их светлобрюхие воробьихи и светлоклювые воробьеныши — весь воробьиный табор в свой звездный час купался в луже, как в собственной смелости, захлебывался от жгучего восторга, безнаказанно поносил своего персонального хищника, врага-прохиндея.

Они упивались собственной идеей зашвырнуть полосатого кота через глухой забор на соседний двор, где начали строить большой белый дом из блоков, в котором не будет мышей и рядом с которым не согласится жить ни один воробей!

Так тепло на дворе.

Москва. Самотека. Кривобокие, с горки на горку переваливаются переулки: Самотечные, Волконские, Троицкие. Тихие, теплые весны послевоенных лет. Дышим этой тишиной. Все мирные звуки нужны. К ним невозможно так сразу привыкнуть, и принимаются они как радость, как подарок. Воробьи почти до хрипоты вольготничают на деревьях нашего двора. Старый скрипач стоит в одном нижнем белье у открытой форточки — с самого утра разучивает себе мелодию, и его никто не останавливает. Скрипка его сама смолкает ненадолго, только когда он дирижирует себе смычком, сбоку, по-птичьи, подглядывая в ноты, напевает: «…шла замуж я невольно…» И снова смычком по струнам: та-ри-ра-ра… «В лесу поет кукушка».

Мы, самотечные, топчемся у его окна и хихикаем. Толкаемся. Бросаем в окно мелкими мокрыми камешками. Старик слушает себя и свою скрипку, голова его запрокинута, светлые глаза не видят нас, хотя вот они мы, под окном, — светлые глаза эти видят что-то за нами, может быть, над нами или вокруг нас. Такое это большое и важное, что наши мелкие мокрые камешки ничего не значат там, и мы тоже ничего пока не значим, потому что там нас еще нет. «Поклон и слово Ново-города, ваш брат старшой открасовался, велел долго жить», — дребезжит голос старика. Седая прядь волос прилипла ко лбу. А скрипка: ти-ра-па-па-ра-рам…

Пусть играет.

И мы бежим играть. Дети Самотеки. Во дворе еще не засыпали бомбоубежище — сколько там гнилушек! Мы бродим «проходняшками» по нашим переулкам, роемся, распугивая воробьев, в мусоре и находим стеклышки. У нас целые коллекции красивых стеклышек от разбитой за войну посуды. Если их промыть в луже и потереть рукавом, какие яркие птицы обнаружатся на белом фарфоре, какие красные драконовые львы будут разевать пасти, какая позолота заблестит на черно-синем прозрачном осколке… Мы храним наши стеклышки в коробках из-под зубного порошка, раскладываем у себя во дворе на скамейке — каждый в своей части деревянной скамейки выкладывает коллекцию. Меняемся, спорим, обзываемся, деремся.

А скрипка играет свое, все свое, каждый день, пока мы не уходим со двора в школу, во вторую смену, до самого вечера. С улицы скрипку уже не слышно.

Москва добра к своим детям. И ее главные подарки им — это улицы и переулки, в которых мы родились, выросли, живем.

Наш район — район нашего детства — не соответствует административному делению: мы живем, пробегая по Селезневке и Палихе, болтаемся над Синичкиным прудом, и где-то совсем рядом серые, тяжелые, сырые дома улицы Достоевского. С домом-музеем писателя. Как эпицентр старой жизни, прожитой нашими бабушками и дедушками. Нашим верхним соседом — скрипачом из Большого театра.

Мы знали, что до революции он был барином и женился на своей горничной.

Сухощавая строгость фигуры, тонкий нос с горбинкой, чистый взгляд серых глаз, удлиненно-чуткие пальцы скрипача, гладко выбритое лицо, седые волосы аккуратно зачесаны на один бок с розоватой ниточкой пробора; свежее нижнее белье белого полотна и скрипка, темно-коричневая, ласково обихоженная, так чутко, нервно, почти по-человечески отвечала она нашему соседу на его любовь к ней. Как понимали они друг друга, сколько секретов узнала она — только ей и можно было бы некоторые доверить. Ведь все-таки выжил наш верхний сосед, наш старый скрипач, был ли он настоящим русским человеком, который не мыслил себя без России, или помогло ему барское воспитание, тем что оказался с профессией в руках? Возможно, в нем гнездились и другие таланты. Летом, когда скрипач не уходил вечером в театр, он подзывал нас к себе, мы прижимались к самому окну, подпирали боками, плечами, ладонями нагретые за день деревянные стены дома, а старик доставал толстую тетрадку.

Из окна пахло жильем больного человека: лекарствами, сыростью и еще чем-то, чем пахнет только скрипка. На гвозде, вбитом в стену, висели на плечиках черное пальто с узким бархатным воротником и тоже черный концертный костюм с шелковыми отворотами вместо воротника.

Старик целыми днями не одевался, так и оставался в чистом белом белье перед открытым окном. А когда он звал нас, то садился на стул, клал локти на подоконник и читал нам свои фантастические повести. Ему нравилось, как он пишет. А мы узнавали про пещерных жителей и их охоту на мамонтов, про доисторическую любовь, описания которой он старался сообщать нам конспективно, много страниц пропускал, целомудренно покашливая, и особо значительно поглядывал при этом на нас. У него было несколько таких толстых тетрадей с собственными сочинениями. Наверно, исторические события, происходившие с самого начала существования человека, успокаивали нашего скрипача своей непоправимой повторяемостью, и чередования «смутных времен» с ренессансом, может быть, даже приближали его к оптимистическому определению собственной его жизни. Ведь все-таки скрипка была послушна его рукам и понимала глубину его души, и было что и было кому играть. Только вот единственного сына убила война.

Деревянные дома в один-два этажа чередовались у нас с каменными особнячками. Уютные даже под облупившейся краской, они были набиты жильцами от подвалов до чердаков и, как магазин Елисеева, булочная Филиппова или аптека Ферейна, продолжали носить свои дореволюционные имена: дом Чернышева, дом Поспелова… И мы за старшими продолжали их так называть. Наш дом был Поспелова. А в доме Чернышева всегда лежала на окне балерина. Подкладывала три диванные подушки и распределялась на них грудью и полными локтями, подпирая ладонями щеки.

Во всех домах кипели свои страсти: под каждой крышей — свои мыши. Но я помню старого скрипача из Большого театра и не первой молодости балерину, которая в ярком, как картинки в «Огоньке», халате целыми днями лежала грудью на парчовых диванных подушках и со своего второго этажа смотрела на улицу. Им никто не удивлялся, они никого не раздражали, может быть, их даже уважали за самостоятельность поведения. Здесь есть чудесная тайна характера коренных москвичей: они по-детски верят искусству и всем, кто к нему причастен. Корни такой веры глубоки и истинны: еще крепостные актрисы Останкинского театра Жемчугова, Гранатова, крепостной скрипичный мастер Иван Батов — «русский Страдивариус» — все они и еще многие другие, безымянные, осветили своим талантом будущий путь московской школы театрального искусства. Так и началась она — от народа, и даже в салонных исполнениях иностранных «пиес» народный артист вкладывал в чужой образ свое понимание своей русской судьбы. В этом была его правда. И поэтому так доверчивы московские зрители: «родовая память», почти как в мире животных, сохраняет им уверенность, что актер прав, потому что он говорит правду о жизни.

А Стасов в петербургской газете еще удивлялся:

«За что такая привилегия Москве, что она одна может видеть и слышать самого талантливого, самого первого из наших оперных художников, а все другие русские должны только завидовать…»

Это о молодом Шаляпине в «Псковитянке».

Наверно, и сейчас Москве не обойтись без дома, в одной из квартир которого — и соседи быстро распознают это — живет человек, душа его сгорает на медленном, но жарком огне, зажженном от спички Аполлона или какой-нибудь музы или грации.

Так город наш родит не только таланты, но тут же и их поклонников. И этот процесс настолько приятный, добровольный, естественный потому, что благодаря целому сословию артистических служивых людей мы, соседи их, приобщаемся к их таинствам не в зрительном зале, а задолго до того: вслушиваясь в сольфеджио за стеною, в гаммы — двумя этажами ниже… Или, как было у нас на Самотеке, — в беседу старого человека со старой скрипкой: «Скажи мне лучше без утайки, кем чаще — букой аль царем Иваном — тебя пугали в детстве?» — и скрипка отвечала: та-ри-ра-та-ра-ра-рам…

Мы теперь живем в новом доме, и когда утром я раздвигаю на кухне занавески, к окну тяжело слетаются серые, как будто покрытые металлом голуби. Они похожи на опричников в кольчугах. Топают по жести карниза, и глаза их с красными и желтыми ободками — как сигнальные лампочки у автомобилей. После мягкой сонной тишины в серых сумерках металлические голуби с их электрическими глазами и жестяным скрежетом когтей за окном — как жители другой недоброй галактики. Прилетели такие и вытеснили землян, как воробьев.

Сначала воробьев.

Это, конечно, неудачные фантазии, ненаучно. И голуби тут ни при чем. Просто этот символ мира очень похож на войну.

А воробьи, они сами по себе. Они как часть моей старой деревянной Москвы из детства: с булыжными мостовыми, с зелеными тополевыми, кленовыми, липовыми улицами. Потом разрушали дом, сжигали дом — быстро и чисто, и взлетала его серая душа стаей воробьев. Воробьи располагались недалеко от пепелища, на соседнем уцелевшем доме или дереве. Невесело перечирикивались вполсилы, но так, чтобы никто не подумал, как грустно может быть даже воробьям без их старого дома.

Они вырастили в нем много поколений, и никто из их стаи не отвалил в заморские края, где даже зимой цветут разноцветные цветы, летают упитанные маленькие птички с яркими замысловатыми хвостиками — колибри.

Даже по научному определению Брема он называется «домашний воробей». Дом он любит. Где летом тень от старых деревьев, которые разрослись выше крыши. Где зимой можно притулиться у дымовой грубы или в каком-нибудь укромном уголке прижаться к щели, из которой веет теплом человеческого жилья.

Сугробы встали на улице почти с дома ростом. Выйдешь со двора — за ними мостовой не видно. Только тропинка протоптана между сугробами и домами. Идешь по ней под самыми окнами. В окнах оранжевый свет шелкового с кистями абажура над круглым столом. В кресле дремлет дед с «Вечеркой» на коленях. Бабушка разбирает кровать. Взбивает перину. Стелет пуховое одеяло. Кровать высокая, с металлическими шарами на спинках. Один шар сорвался на нарезки и позванивает при движении бабушки. А так — тихо.

Полосатый кот потянулся на диване. Поскреб передними лапами обивку и бесшумно зевнул. Одно ухо его отъехало в сторону: где-то у окна, наверно, поежился воробей.

Сижу на скамеечке у открытой дверцы голландки. Подсовываю дрова, когда пламя начинает слабеть, теряет силу; читаю Гоголя. Упадет лист с фикуса, стукнется об пол — и сердце останавливается, холодеют пятки.

«Вспомнил, вспомнил!» — закричал он в страшном веселье и, размахнувши топор, пустил им изо всей силы в старуху. Топор на два вершка вбежал в дубовую дверь. Старуха пропала, и дитя лет семи, в белой рубашке, с накрытою головою, стало посреди хаты… Простыня слетела. «Ивась!» — закричала Пидорка и бросилась к нему; но привидение все, с ног до головы, покрылось кровью и осветило всю хату красным светом… В испуге выбежала она в сени; но, опомнившись немного, хотела было помочь ему, напрасно! Дверь захлопнулась за нею так крепко, что не под силу было отпереть. Сбежались люди; принялись стучать; высадили дверь, хоть бы душа одна! Вся хата полна дыма, и посередине только, где стоял Ивась, куча пепла, от которого местами подымался еще пар».

Какое страшное место: «Вспомнил, вспомнил!»

Ужас обволакивал меня, и его непонятная сила была как голос рока, прорвавший сетку времени. Я не могла себе объяснить, откуда у меня этот страх, и даже в голову не приходило объяснить его: но он все-таки мучил меня. И в будущем, которое только для меня теперь уже стало недавним прошлым, все совпало с тем, что я предчувствовала на много лет вперед, когда, холодея, читала Гоголя. Совпало не в деталях, а в главном. Никого нельзя было спасти. В разные годы их не стало: «Хоть бы душа одна». Пепел.

Только деревянный дом еще цел. Страшное место. Наши окна забиты ржавыми листами. И, наверно, в кромешной тьме стынет белый кафель голландки, стоит скелет высокой кровати с металлическими шарами на спинках. Один шар сорвался с нарезки, чуть скособочился. Но не позванивает. «Хоть бы душа одна!»

А во дворе полно воробьев: на старой груше — мы никогда не давали дозревать ее дулям, — на лапчатом клене, в упрямой посеревшей траве — она из последних сил выбивалась сквозь неухоженную землю. Воробьи что-то отмечали в саду нашего старого дома. Это был какой-то замечательный праздник у них, когда поднимается галдеж такой оглушительной силы, что у людей, оказавшихся по соседству, звон стоит в ушах.

Бесцеремонный, базарный крик. Но это их жизнь. Беспорядочное шнырянье с ветки на ветку. Возня: пух и перья летят из травы, как выстрелы ракет в честь победителя.

Непонятное веселье, хотя совсем настоящее, даже с драками до первой крови.

И вдруг спохватились, взмыли в воздух, как будто все одной веревочкой связаны, замолкли и улетели.

Только медленно, словно удивляясь и недоумевая, что с ним такое произошло, падал с клена в траву неудачник-горемыка. Серый пух у него на животике стал алым. Он лежал на траве, раскинув очень красивые крылья с чисто-белыми и густо-черными крупными перышками, прижимался к земле, весь открытый для последнего удара. «Жид! Жид! Он на веточке дро-жид, по веревочке бе-жид!» — закричали мальчишки. Они прятались за нашим старым домом, и в руках у них блестели рогатки (что-то разноцветное, пластмассовое), и только пульки были все те же, как и у нас в детстве, из толстой гнутой проволоки.

— Зачем? — спросила я.

— А они вред приносят! — честно сказали мальчишки. Все в серых школьных формах, вихрастенькие и горластые, как воробьи. — Мы по ботанике проходили, что они уничтожают урожаи в нашей стране! Портят посевы! Да, да!

— Вы где живете?

— А тут, — и мальчишки показали на белые блочные дома. Дома эти сжали наш старый, почти выселенный дом со всех сторон. У них были для жильцов все удобства. Но ни у одной их щели нельзя было притулиться воробьям — такие в светлых домах были эти щели, такими холодными становились зимой блоки, как могильные плиты.

Скоро снесут наш старый дом, куда же денется эта стая? Ведь воробьи не могут далеко улетать от своего жилища. А теперь и некуда.

Мальчишки опять закричали: «У-у, жиды!» — забыли про меня и умчались в сторону своих белых блочных домов. Там опустилась на клумбу стая. «Вечные жиды». Может быть, это продолжается расплата? Считается, что когда-то далекие воробьиные предки услужливо носили в своих клювах гвозди римским солдатам на гору. Солдаты прибивали теми гвоздями к деревянному кресту молодого человека тридцати трех лет. Он был казнен за то, что жил так, как учил других.

Воробьи носили гвозди. А жители тех мест стояли и смотрели. Все знали его, и многие любили за то, что он был простым, веселым, добрым, умным и часто сидел с ними за одним столом. Но эти люди тоже помогали римским солдатам, потому что не мешали им. Всем, в конце концов, хочется спокойно прожить свою жизнь, не такая уж она долгая и легкая. А уж о воробьиной и говорить нечего, — и сам-то воробей от клюва до хвоста не больше пятнадцати сантиметров. А еще гвозди таскал.

Воробьи расплачиваются. «Народ безмолвствует».

Подошел к столу мой сын. Прочитал у меня через плечо, что речь идет о воробьях. И предложил:

— Дать тебе определение в двух словах?

Он учится в шестом классе, проходит много предметов и про все знает.

— Пучок энергии! — сказал мне про воробья сын.

Пусто и сумеречно в полукруге фойе Большого театра. И там, где вечером при неограниченном сиянии огней будет степенно прохаживаться сдержанная на восторги партерная публика, сейчас, утром, хочется скорее прокрасться на цыпочках. Такие густые тени за каждой колонной.

Белеет дверь в стене. Неуверенно тяну на себя тяжелую витую ручку (вдруг заперто?), а тут в щель, как сквозняк, как вырвавшиеся на свободу птицы, — беспорядочные музыкальные шумы. Настраивается оркестр. И так хорошо, как будто в дружную стаю воробьев попала. Они и здесь свои — подхватили, ног под собой не чую. В зале темень, но мы туда, где светлее, где веселее, на второй ряд партера, прямо за спиной дирижера.

А он взмахнул, вспорхнул руками, встрепенулся и к скрипке:

— Ти-ра-ри-ра…

Скрипка повторила, а он — дальше:

— Тира-ти-ти-ти-ти-тим…

И своим человеческим голосом, по-рабочему:

— Так. Я готов.

В темноте Большой театр съежился, сжался до размеров сцены, стал проще, доступнее душе. Теперь он похож на любые другие театры во время репетиций: со слабо светящейся лампочкой на режиссерском пюпитре где-то возле восьмого ряда, с легким мостиком-трапом, перекинутым от сцены в зал. По нему проходят по-министерски озабоченные товарищи, вмешиваются в действие на сцене и своим профессионально опрятным и продуманно деловым костюмом тотчас подчеркивают, что не одна сотня лет отделяет нас от трагедии на сцене.

1570 год. Но как все знакомо: от этих первых звуков скрипки: тира-ти-ти-ти-ти-ти-тим… Это значительно ближе, чем сотни лет назад, это уже при мне все было, только называлось по-другому. Нашим самотечным домом. Верхним соседом — скрипачом. Первым весенним днем, который врезался в память из детства со всеми своими подробностями: с капелью и колокольным перезвоном сосулек на ветках сирени под окном, с воробьиным ералашем за полотняной занавеской, с солнцем, распустившим снег в ручьи. Оказалось, что все это выжило во мне, сохранилось и теперь по-весеннему прорастало, а звуки оркестра, голоса певцов были как солнечный свет после зимних холодов, как первые теплые дожди, как стихи Верлена: «Рад я погоде, доволен судьбою, каждой надежде велевшей — живи!»

— Двенадцатый час, товарищи, кого ждем? Почему опять нарушение? — строгий голос дирижера возвращает меня в деловой мир репетиции, в реальность будничного дня. Дирижер поворачивается в зал, туда, где режиссер, художник, костюмеры — те самые по-министерски озабоченные товарищи:

— А что, у Борисенко костюма нет до сих пор? (Это он о няне, о Власьевне.)

«Строг, но справедлив», — подумалось о нем. И в предвкушении продолжения, все еще в ощущениях только что пережитого, как-то машинально отмечаю, что строгий, но справедливый дирижер почему-то совсем молод. Однако уверен, очень уверен в том, что делает, поэтому, наверно, его слушают, понимают — он знает, как лучше.

— «Баю Оленьку мою!» — вместе с Тамарой Милашкиной — Верой Шелогой поет дирижер и в сторону: — Тише, виолончели, тише…

С одиннадцати утра до половины второго — на сцене. Потом — спевки, репетиции в малых залах. До одиннадцати вечера.

Так возникала новая постановка «Псковитянки». В программе театра теперь написано: «Опера «Псковитянка» осуществлена в 1971 году. Дирижером — Ю. И. Симоновым. Режиссером-постановщиком — народным артистом СССР, лауреатом Государственной премии СССР, профессором И. М. Тумановым. Художником — народным художником СССР, лауреатом Государственной премии СССР, профессором В. Ф. Рындиным».

Лауреаты, профессора, почтенные люди и дирижер, которому в марте исполняется тридцать.

Вера Шелога рассказывает сестре о своей любви — внезапной, горестной, но с таким светлым, с таким необходимым в жизни женщины началом ее. После такой любви — хоть на плаху, под топор.

— Проще, проще, — подсказывает Тамаре Милашкиной Юрий Иванович Симонов, — вся трагедия впереди.

И опять дирижер подпевает вместе с ней:

— «Шла замуж я неволей»… Пойте, пойте, не стреляйте. «В лесу поет кукушка…»

Как хорошо кто-то заметил, что сила художественной выразительности не зависит от продолжительности течения времени, потому что измеряется только глубиной, и чем больше эта глубина, тем поразительнее впечатление, хотя длится такое событие, может, какое-нибудь одно-единственное мгновение.

Так и про новую постановку оперы «Псковитянка» невозможно сказать, сколько времени она идет. Для меня ее отсчет начался с первых нот, взятых старым скрипачом, когда он раскрыл листы партитуры «Псковитянки», а я и не знала с тех пор вплоть до нынешнего времени, о чем он рассказывал всему нашему двору в те послевоенные годы.

— Хорошо! Ведь можете, да? Можете играть!

Юрий Иванович опять запел, теперь уже вместе с Власьевной, сказку Власьевны — «изумительный отрывок из древней народной жизни».

Продолжается репетиция. Дирижер все время настороже, — ловит звуки, видит движения актеров по сцене, их костюмы, слышит разговор за сценой, собирает в единое целое, оркестр, замечает хору:

— «Царя Грррозного…», товарищи, — обращается он к боярам, посадникам, вольнице, — если вы не споете «р», никто из зрителей не поймет, о чем эта русская опера.

(Оказывается, и такие вещи приходится объяснять актерам Большого театра…)

А потом, после удачно пропетой фразы:

— Теперь спокойненько стойте и пойте, как в церкви, и все будет хорошо…

С чем сравнить работу дирижера? Или тут можно просто удивляться, поражаясь, откуда берутся силы?

Или сюда так подходят внезапные слова моего сына о воробье: «Пучок энергии!»?

Позже мы сидели с Юрием Ивановичем Симоновым в его кабинете. На двери табличка: «Главный дирижер». Разговаривали о замысле «Псковитянки», о работе над ней.

— Самое сложное в этом спектакле — сделать так, чтобы публика была искренне заинтересована в том, что происходит на сцене. Не только за счет одного сюжета: в зрителей должно как бы вливаться что-то красивое, что невозможно объяснить, но оно возвышает и захватывает больше, чем самый острый сюжет… Мне хочется довести труппу, оркестр, хор, солистов вот до этой степени эмоционального «захвата».

Много потерь по пути к этому — как в альпинизме. Не все могут добраться до самой вершины. А у нас — свои секреты «подъема». Зритель, вероятно, понятия не имеет, что перед ним осуществляется «местная кульминация» или «общая кульминация» действия. Но он обязан ощутить то возвышенное состояние душевного подъема, о котором мы мечтаем и которого добиваемся всеми своими средствами.

Волнения главного дирижера были не напрасны: «Псковитянка» — одна из лучших русских опер, народная музыкальная драма. Музыка ее достигает такой полной и точной силы выражения русского национального характера, что просто уму непостижимо, как мог собрать это воедино, воссоединить в одном произведении совсем тогда, в те годы, молодой человек — Николай Андреевич Римский-Корсаков.

Если не считать сотни лет, которые разделили две эпохи — нашу и ту, второй половины XIX века, — то можно было бы обнаружить странное, если не знаменательное совпадение в некоторых деталях, относящихся к двум молодым людям. Николай Андреевич Римский-Корсаков, написавший свою первую оперу в 1871—1872 годах, не выйдя еще, по сегодняшнему счету времени, из комсомольского возраста, и Юрий Иванович Симонов, осуществивший свою первую постановку первой в своей жизни оперы на сцене Большого театра в 1971 году за несколько дней до своего тридцатилетия.

И совпадение это не просто арифметического порядка, хотя цифры бывают убедительнее и доказательнее эмоций. Близость этих двух молодых людей, объединенных их первым «детищем», имеет одни корни. И хотя от самого рождения жизни их складывались абсолютно непохоже: город Тихвин, лесные края (где-то рядом, по российским масштабам, Новгород, Псков), домашнее любительское музицирование; с двенадцати лет, по семейной традиции, — Морской корпус в Петербурге; и — город Саратов, Волга; родители — артисты хора оперного театра, через несколько месяцев — война; музыкальная школа-семилетка, скрипка, с двенадцати лет дирижирует школьным симфоническим оркестром (Соль-минорная симфония Моцарта).

Позже их одинаково приютит (с разницей в сто лет) город на берегах Невы. Пока Николай Андреевич, гардемарин с клипера «Алмаз», будет плыть на всех парусах мимо островов Великобритании, мимо Американского материка, мимо всего «белого света», совершая кругосветное плавание, чтобы потом, через два года восемь месяцев, вернувшись в Петербург, заметить:

«…а что сказать о музыке и моем влеченье к ней? Музыка была забыта, и влеченье к художественной деятельности заглушено; заглушено настолько, что… я не занимался музыкой вовсе… Я сам стал офицером-дилетантом, который не прочь иногда поиграть или послушать музыку, мечты же о художественной деятельности разлетелись совершенно…»

Юрий Иванович Симонов тем временем усердно посещал занятия в Ленинградской государственной консерватории по классу скрипки. Если бы кто-то захотел назвать его счастливым, то сказал бы о нем не как обычно: «родился в сорочке», а более точно: «с дирижерской палочкой в руке». У Юрия не было разногласий ни с самим собой, ни с родственниками, ни с внешними обстоятельствами насчет выбора профессии: он хотел быть дирижером и стал им.

Но не гладкая плюшевая дорожка «счастливчика-вундеркинда» привела его к дирижерскому пульту. В 1960 году он учится по классу скрипки, в 1962 году «переходит на альт» и параллельно занимается на дирижерско-симфоническом факультете. Заканчивает консерваторию, работает альтистом Оперной студии, но все еще остается студентом «своего» факультета. Он был студентом этого факультета и тогда, когда очутился в шестерке победителей II Всесоюзного конкурса дирижеров в Москве, и когда был приглашен главным дирижером симфонического оркестра Кисловодской государственной филармонии (пришлось перейти на заочное отделение), и когда получил первую премию в Риме на V Международном конкурсе дирижеров, организованном Академией Санта Чечилия.

Диплом об окончании дирижерско-симфонического отделения Ленинградской государственной консерватории был получен Юрием Ивановичем Симоновым, когда он уже работал главным дирижером Большого театра Союза ССР.

Это его стихия, жизнь, его мир, вне которого он не видит смысла и применения своего существования. Даже пока учился в Ленинграде, он дирижировал оркестром музыкального училища имени Мусоргского, самодеятельным симфоническим оркестром Выборгского Дворца культуры…

Сконцентрировать свою волю, желание, страстность, все, что узнал о жизни и что хочешь знать о ней; одного себя раздать по частям всему оркестру, запеть скрипкой, виолончелью, позвать фаготами, вздохнуть тубой, прошептать ударными, чтобы потом заставить всех их дружно помочь тебе, потому что то, о чем хочешь рассказать сам, одному невозможно, а нужно всем вместе, ведь это не вмещается в одном человеке. Это заполняет его, организует его творческую натуру на такие приливы музыкальной щедрости, которые делают счастливыми всех, кто становится свидетелем полного разоблачения дирижерской души.

«Пучок энергии», — сказал мой сын о воробье. Если он все знает, пусть попробует определить: кто же такой или что же это такое — дирижер, в двух словах. А мне «пучок энергии» — нравится. Очень точно, и не только об этой птице.

Но мы оставили наших молодых людей в одном городе, в самом начале их творческих дерзаний и грез. Николая Андреевича встретил балакиревский кружок: тут все свои, знакомые, родные еще по юношеским временам, когда заходил к ним на огонек, погреться около музыки, после занятий в Морском корпусе, — сам Балакирев, Кюи, Мусоргский, позднее потянулся к ним Бородин… Все молодые, даже трудно сейчас представить себе, какие молодые и отчаянные люди были эти теперь заакадемиченные до полных седин единомышленники «Могучей кучки».

Итальянские оперы о чужой жизни, где и любят-то и страдают не по-нашему, где хор существует только для того, чтобы изображать удивление по поводу приезда заметной особы или поднимать кубки во здравие ее, звучали фальшиво и лишь для властвующих особ успокоительно. Лучшие сыны отечества, каждый в своей сфере труда, обращаются к народу, понимают его великую силу, его правду, почитают его истинным хозяином и творцом России. «Мы вопрошаем и допрашиваем прошедшее, чтобы оно объяснило нам наше настоящее и намекнуло нам о нашем будущем», — разъяснял настроения передовой части русского общества своего времени Белинский.

При одной только мысли о «предстоящей поездке в глушь вовнутрь Руси» Николай Андреевич вспоминает, как в нем мгновенно возбудился «прилив какой-то любви к русской народной жизни, к ее истории вообще и к «Псковитянке» в частности и как под впечатлением этих ощущений», продолжает композитор, «присел к роялю и тотчас же сымпровизировал тему хора встречи царя Ивана псковским народом…»

Балакиревцы дружно изучают народное песенное творчество, широко используют его в своих работах. Дорогу им уже проторили Глинка, Даргомыжский, Серов, приветствовавшие появление балакиревской молодежи. В «Могучей кучке» нет ни одного профессионала-композитора (в современном обозначении этого слова, подразумевающего специальную консерваторскую подготовку): выпускник школы гвардейских подпрапорщиков Модест Петрович Мусоргский, доктор медицины, ученый-химик Александр Порфирьевич Бородин, морской офицер Николай Андреевич Римский-Корсаков. Какая могучая стихия ощущения музыки и ее неразрывности с продолжением собственной жизни перевернула, вздыбила, увела от военных и партикулярных дел этих молодых людей в мир народных напевных мелодий, в мир, который родил их на русской земле, в России. Поэтому жизнь их значительно усложнилась, с точки зрения здравомыслящего человека, но наступило состояние гармонии, любви к своему делу: сердце принимало горячее участие в работе каждого. Горячо было.

И потому все, что сделано ими тогда, не потеряло своей первозданной силы, обаяния свежести, юношеских порывов; может быть, чуть потемнел рисунок, как на старой иконе, но не выцвел, не утратился окончательно: взялись за него через сто лет молодые, добрые руки, и — засияли краски «Псковитянки».

«…Отчетливое постижение духа отдаленной эпохи, отдаленной от нас столетиями, нами, людьми совершенно другого облика, других чувств, другой культуры, уже составляет некую тайну, владеть которой могут лишь редкие натуры, отмеченные печатью специальной гениальности, направленной в сторону раскрытия особенностей духа прошлых времен» —

это писали о Шаляпине в «Псковитянке». И слова эти очень удачны своим длительным и точным значением — они охватывают всех причастившихся «Псковитянкой», причастных к ее созданию, к ее выходу на публику, к самим зрителям, которые каждый раз при встрече с этой оперой, настигнутые ее силой, убежденностью, глубиной, очищаются и воспаряют. Летать — это прекрасно. Это — к добру. Потому что сверху вся наша жизнь видится маленькой и незначительной. Всегда нужно попробовать взглянуть на свою жизнь с высоты птичьего полета. Наверно, даже воробьям мы, люди, кажемся не такими великими, как мы предполагаем о себе.

Но это — воробьям.

А когда думаешь о тех временах, разве не великими остаются для нас Балакирев и Мусоргский, которые навели Николая Андреевича, еще не снявшего мундир морского офицера, на мысль написать по драме Мея оперу «Псковитянка»? Сколько интересных моментов в процессе долгой работы над оперой: Римскому-Корсакову помогают критик Стасов, историк Никольский, в конце концов композитор сам пишет либретто. Личная драма молодой псковитянки Ольги развертывается на фоне переломного для города Пскова времени: государственный подход к событиям требовал подчинения Грозному, государство должно быть единым, но псковская вольница, демократия народа, решавшего сообща свои дела на вече… Какой ценой покупает царь Иван будущее могущество Государства российского? Столкновение государственных и нравственных проблем, характеры бояр, вольных людей, женские образы, наконец сам Иван Грозный — это целая поэма с четко выписанными характерами действующих лиц. Но вместе с музыкой, в музыке воплощенное — это какое-то колдовство, волшебное мгновение, потому что не замечаешь, сколько длится «Псковитянка». От самого начала, от пролога, написанного уже зрелым мастером — композитором как самостоятельное произведение («Боярыня Вера Шелога»).

Они работали в одной комнате, Римский-Корсаков и Мусоргский. «Псковитянка» и «Борис Годунов» создавались в одних стенах, под одной крышей. «Модинька» дарил «Корсиньке» речитативы, «Корсинька» вносил в «Бориса» строгость классической гармонии. Бородин навещал их, прослушивал, потом писал Балакиреву, что Модинька и Корсинька славно влияют друг на друга…

Когда «Псковитянка» была готова, ее пели всей компанией. На одном из таких вечеров ее услышал Направник — будущий первый дирижер «Псковитянки». Мусоргский пел Грозного, Токмакова и другие мужские партии, в основном басовые; молодой доктор Васильев — «домашний тенор» — исполнял Матуту и Тучу, Ольгу и Власьевну пела А. Н. Пургольд, аккомпанировала Надя Пургольд — невеста Николая Андреевича, который, когда была в этом надобность, и сам подпевал недостающие голоса и играл с Надей в четыре руки все «неудобоисполнимое для двух рук…»

Римский-Корсаков вспоминал, что исполнение в таком составе было прекрасное, ясное, горячее и сильное и происходило всякий раз при значительном стечении заинтересованных слушателей…

Завидую их вечерам, дружбе, единомышлению, молодости и горячности их и — главное — честной службе их таланта, чистоте помыслов.

Кажется, Николай Андреевич совсем очаровал нас и увел в свое далекое, непростое, но все-таки светлое прошлое — так легко, только поманил, и мы уже там, вчитываемся в письма, страницы воспоминаний, оживают монументы, теплеют лица, улыбки дрожат на губах, в глазах вспыхивает озорство.

Все тот же 1871 год.

«С осени я должен был вступить профессором в консерваторию, не покидая пока морского мундира… Я — автор «Садко», «Антара», «Псковитянки» — я был дилетантом, я ничего не знал. Я был молод и самонадеян, самонадеянность мою поощряли, и я пошел в консерваторию… Итак, незаслуженно поступив в консерваторию профессором, я вскоре стал одним из лучших ее учеников, — а может быть, и самым лучшим, — по тому количеству и ценности сведений, которые она мне дала…» — записывал молодой Римский-Корсаков в своем дневнике.

Отважный морской офицер становится профессором Петербургской консерватории. Отважный молодой дирижер, лауреат V Международного конкурса дирижеров в Италии назначается главным дирижером Большого театра.

Пока лучшее, что ими создано, — «Псковитянка». Как трудно будет Юрию Ивановичу Симонову продолжать на этой параллели, подаренной ему судьбой. Ведь его весны еще чирикают воробьями, взбудораженными, ужасно любопытными ко всему в жизни, задиристыми и зазнаистыми, скачут с ветки на ветку так, что старые сосульки от удовольствия позванивают. Но и под его окнами капают, как метроном, капли капели, это и его время стекает в веселые теплые ручьи. Кто же скажет, как случится дальше после такого взлета? Все больше лет будет отдалять его от Николая Андреевича; может быть, в будущей жизни Юрия Ивановича образуется что-то совершенно отличное от их нечаянного сходства в молодые годы.

Но как замечательно продолжение творческой биографии Николая Андреевича Римского-Корсакова, и не заложено ли в этой композиторской победе, поставившей и его остальные произведения над его веком, над временем вообще, кроме всего талантливого, объяснимого или объясненного нам, еще и его — с юношеских лет — умение всегда учиться, даже обучая других. Учиться отовсюду: у народа, у друзей по балакиревскому кружку, у учеников-консерваторцев и их профессоров, у русской природы, у всего мира, который окружал его с самого рождения.

Вот и у Юрия Ивановича есть достойное место для учебы. И учителя всюду — ненавязчивые, тактичные. Но только обратись к ним — и вся душа будет распахнута, по-московски щедро и многословно разделят они и мысли свои, и чай, и варенье.

Это вспомнила я репетицию. Первый черновой прогон. «Псковитянка» не шла в Большом почти двадцать лет.

— Полный зал, — удивившись, сказал кому-то в оркестр Юрий Иванович Симонов после первого действия. А вначале, когда вышел к оркестру, ничего этого не заметил: сосредоточен, собран, просто лютый тиран, беспощаден (и вдруг где-то в середине пролога мирным голосом тихо: «Хорошо, виолончели, хорошо!»).

— Дирижер — главное лицо спектакля. Тонус спектакля, — объяснял он мне после одной из репетиций. — Музыка едина, как литература. Поэтому мне бы хотелось, чтобы оркестр оперного театра играл как симфонический. Не аккомпаниатор вокалистам, а «кислородная подушка», объединитель общего дыхания. Хочется, чтобы это была симфонизированная опера.

…Несколько чопорных старушек сидят рядком. Даже в полусумраке зала заметно, как волнует их предстоящее начало репетиции. Но о ней только думали. Вслух же тактично и остроумно обсуждали каждая свое здоровье и здоровье своих знакомых в зале. Раскланивались, подробно, церемонно здоровались, справляясь о тех общих знакомых, которые не пришли на эту репетицию.

Здесь были и молодые актеры, которые поют «Псковитянку» в других составах, журналисты — вся публика заинтересованная, но более всех эти старушки,, мои соседки. Оживленно переговаривались, а сами — в страшном напряжении: руки теребят ремешки ридикюлей, слишком выпрямленные плечи, как будто на сцене в хоре стоят…

Первые звуки «Псковитянки». И эти старушки только вздохнули глубоко и дружно, и уже как будто никого не стало рядом с ними. Как наш верхний сосед, скрипач из старого дома на Самотеке, они видели то, что дальше меня, надо мной, до меня. И там, где они были, меня еще нет.

Только в антракте услышала, как одна из них, потянувшись к седому человеку в черном костюме с лауреатским, значком, склонившемуся к ее руке, неровным голосом, как будто перед этим наплакалась, проговорила:

— Сидим и поем. Ни одной паузы не забыли. Все очень хорошо. Лучше, чем было.

После второго действия я осмелела, и старушки мои, несколько с горечью, но все-таки с гордостью назвавшись ветеранами, припоминали «Псковитянку» тридцатилетней давности. Детально разбирали новую постановку — и так умно, толково, тонко.

А в фойе заслуженная артистка РСФСР Ольга Дмитриевна Грибова, в той, предыдущей постановке — Надежда, сестра Веры Шелоги, эмоционально, в лицах повторяла молодой солистке Тамаре Синявской — Надежде в нынешней постановке — фразу за фразой, и такая зрелость, глубина трактовки… Тамара чуть-чуть приоткрыла рот, моргает своими карими глазищами, а Ольга Дмитриевна даже слова вставить не дает.

— Приехал боярин, — говорит и сразу поет за боярина: — «Жена, а чей ребенок этот?» — И снова своим голосом: — Разве можно, как ты, спокойно выйти с ребеночком и пропеть, — поет за Надежду: — «Мой!»? Ведь не могло так быть! В те-то времена, девушка, к которой вместе с боярином приехал долгожданный жених, рядом стоит… А ты героически «Мой!» — по-доброму передразнила она Тамару. — И потом Вера… Вера должна…

— Первое, что теперь хочется, — объяснял мне Симонов после генеральной репетиции, шумного успеха, аплодисментов, бисирования, добронастроенного обсуждения, — это чтобы все персонажи имели ярко выраженный характер, чтобы зритель не мог оторваться от действия. Оно бы продолжалось, не заканчивалось для него… Ведь это мало — в музыкальном, оперном театре видеть спектакль. Здесь я, как музыкант, эгоистичен, потому что считаю, что музыка, пение позволяют любой вымысел облечь в такие формы, что зрители поверят всему происходящему перед их глазами. Это — когда оркестр не подъелдыкивает рядышком, близехонько с вокалистами и хором, а симфонически сливается с вокалом. В образах я добиваюсь концентрации красок: ведь они так и написаны композитором — у каждого свой вокальный цвет. И, конечно, хор — активно действующее лицо, реагирующее на все события…

О хоре в «Псковитянке» можно было бы написать целую поэму. Хор — это ее воздух, ее сила, которая потрясает до самой глубины души. Хор не виден как некоторое количество певцов — это один, всечеловеческий, всенародный голос: и в печальной песне в духе плача «Грозен царь идет во Великий Псков», и в боязливо-величальной «Из-под холмика, из-под зеленого, быстра реченька прокатилася», и в трагическом, завершающем оперу «пал Великий Псков с гордой волею».

Такая судьба у «Псковитянки» — на ней печать молодости. У скандинавов есть пословица: «Дети детей — счастливые дети». Молод был композитор, создававший вместе со своими молодыми друзьями свою первую оперу, к которой он не раз возвращался в поздние, зрелые годы, любил он ее.

Ее крестником стал молодой Федор Шаляпин. «Одним великим художником у нас больше. Это — оперный певец Шаляпин, создавший нечто необычайное и поразительное на русской сцене. Так же как Антокольский, это еще юноша, даже на несколько лет моложе того, но создавший такого «Ивана Грозного», какого мы еще никогда не видели ни на драматической, ни на оперной сцене». (Стасов восторженно вспоминает скульптуру Грозного, созданную молодым Антокольским в том же году, когда была написана «Псковитянка»: 1872 год.)

И еще о Шаляпине в «Псковитянке»:

«Какой великий талант! И такому-то человеку всего двадцать пять лет!»

Через сто лет в Большом театре опять прикоснулись к «Псковитянке» молодые руки. И в зале — волнения, пришвинская весна света, души зрителей расцветают подснежниками. Весна побеждает зиму. Весна выигрывает свой спектакль.

Поздним вечером растекалась своими улицами, проспектами, переулками попритихшая публика из Большого театра. А над Москвой стояла торжественная, просветленная Луна в своем полнолунии. «И так Луна грустна и хороша, что в забытьи смолкают соловьи и только плачет вольная душа…» Еще наши предки замечали, что в полнолуние у людей, наделенных инстинктом художника, наступает подъем жизненных сил, энергии.

А как нужно, чтобы при любой фазе Луны в настоящем творчестве возникало полнолуние! Состояние это может называться по-разному, но обязательно должно быть полным: полнодействие, полнораскрытие, полноволие, полночувствие, полноотдача, полнокровие, полносмелость, полносердечность, полноудача…

Начала вроде бы о воробьях, а унесло в такие дали и края, что о птичке-то и позабылось.

А она — обыкновенная, как темная варежка из пуховой деревенской шерсти. Разве нельзя рассказать о варежке, которую ветер, поднятый жильцами при погрузке мебели на машину, прибил к старому крыльцу? Все из дома собрались и насовсем уехали. А варежка не попалась на глаза. Ведь и воробьи деликатно устранились от этого торжественного события.

На кухонном подоконнике перед отъездом разлили в лафитники на посошок. Хозяин, который чуть не сверзился с машины, переживая погрузку нового румынского полированного гарнитура, теперь пошел красными пятнами волнительной радости предстоящего новоселья и уже вообразил себя за праздничным столом, в большом кругу друзей и соратников по службе, и после второй — приосанился, приступил к тосту, но хозяйка отобрала лафитник:

— За обедом соловей, а после обеда воробей, — объяснила она грузчикам. Те не возражали, и он не сопротивлялся: погрузиться — это только полдела. Какая от воробья помощь при разгрузке в новом районе Москвы, где на девятый этаж все надо переть на себе?

Но если вернуться к опустевшему дому, где варежка, как воробей в стужу, жалась к крыльцу, то ни варежки, ни воробьев вокруг, ни самого дома уже нет. «Хоть бы душа одна!» Пепел.

Строительная площадка. Это рядом с нашим теперешним большим светлым домом. Я просто вспомнила, как недавно горел тот последний старый дом на нашей улице: полна коробочка золотых воробышков.

Ловкие, живучие пройдохи воробьи. Они сейчас состоят на довольствии конюшен при ипподроме, крутятся возле цирка: у черного входа всегда есть чем набить желудок. И из всего животного мира нашей планеты, представленного в Московском зоопарке, только они пользуются даже там абсолютной свободой.

Наверно, это совершенно бессознательно способны понять и оценить одни дети, потому что только в детстве осеняют человека неуловимые предчувствия будущего.

Дети таскаются за родителями по зоопарку; добросовестно восхищаются слонами и пингвинами; терпеливо ждут, пока родители высморкаются и утрут слезы веселья в обезьяннике; послушавшись старших, повисят на решетке открытого вольера с тиграми и кинут им кусок недоеденного бублика, обсыпанного маком. И вдруг у самого выхода вцепятся в родительские рукава, сразу забудут про мороженое, которое клянчили, и громко обрадуются обыкновенному воробью.

Он что-то поклевывает на дороге под шаркающими ногами посетителей. «Он смел и доверчив там, где его не трогают», — заметил А. Э. Брем.

Воля и свобода всегда притягивают к себе и потрясают детское воображение.

— Смотрите: воробей! — объясняют родителям дети.

1970

Content

Почти все, что знаю о них

ПОЧТИ ВСЕ, ЧТО ЗНАЮ О НИХ Повесть

Глава I НЕ В ФОКУСЕ

Глава II МИМО ВРЕМЕНИ

Глава III ВСЕГО ЧЕРЕЗ ДВЕ ОСТАНОВКИ

НЕОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ ВАРИАНТ ЭПИЛОГА, В КОТОРОМ АВТОР ПЫТАЕТСЯ ПРЕДСТАВИТЬ СВОИХ ГЕРОЕВ В ОБОЗРИМОМ БУДУЩЕМ

РАССКАЗЫ

КОГДА МЫ БЫЛИ «КРАСНЫМИ»

ЗЕМНАЯ ПТИЦА ДРОЗД

УТРО ПОСЛЕ ТОЙ НОЧИ

КАЖДУЮ ВЕСНУ

Я СОВСЕМ НЕ УМЕЮ ПЕТЬ

СОЛО НА ТУБЕ

НУ И ДОРОГИ

ВРОДЕ БЫ О ВОРОБЬЕ Проба документальной прозы