Протоиерей Михаил Аксенов-Меерсон

Империй призрачных

НЕЗАВИСИМЫЙ АЛЬЯНС

ААЕТЕЙЯ

Eagles of Ghostly Empires

TALE ABOUT RUSSIAN DIOCESE IN AMERICA BECOMING A FACTOR IN THE OUTBREAK OF WORLD WAR I

by Archpriest Michael Aksionov Meerson

USA

FRANC-TIREU R

2014

© прот. Михаил Аксенов-Меерсон, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

К читателю

Пользуюсь случаем, чтобы принести благодарность моему первому рецензенту и редактору – моей жене Ольге Меерсон, профессору славистики Джорджтаунского университета; моим первым и благосклонным читателям: проф. Алексею Цвелику и свящ. Владимиру Зелинскому, а также др. Миле Федоровой, профессору славистики Джорджтаунского университета – за бесценное свидетельство Короленко о прибывших в Россию военнопленных русинах, др. Инне Голубович, профессору философии Одесского университета, которая редактировала впервые всю рукопись целиком, дала несколько ценных указаний и неутомимо перечитывала мои исправленные варианты. Выражаю благодарность редактору «Нового журнала» Марине Адамович за ценные редакторские замечания относительно всего текста и за редактуру глав, которые напечатаны в «Новом журнале», и, наконец, глубокую признательность за поправки, дополнения и быструю эффективную подготовку к печати редактору, оформителю и первому издателю книги, который принял ее почти как собственное детище, – писателю Сергею Юрьенену.

Прот. Михаил Аксенов-Меерсон

Предисловие ко второму изданию

Предлагаю читателю второе исправленное и дополненное издание этой книги. Первое издание автор поспешно готовил к августу 2014 года, к столетней годовщине начала Первой мировой войны. Книга вышла в издательстве Franc-Tireur, USA. Через год после выхода моей книги появилось фундаментальное исследование причин войны, а именно труд Доминика Ливена, старшего научного сотрудника Тринити Колледжа Кембриджского университета в Великобритании: «Навстречу пламени: империя, война и конец царской России» (Dominic Lieven, Towards the Flame: Empire, War and the End of Tsarist Russia, UK: Penguin, Random House, 2015). В нем я нашел достаточно подтверждений правильности моей концепции и посчитал необходимым свою книгу дополнить с учетом этого многостороннего исследования, которое я настойчиво рекомендую читателю. Я прослеживаю только один фактор в возникновении и ходе этой войны, до сего времени ускользавший от внимания историков.

Приношу благодарность издательству «Алетейя» за интерес к моей книге и согласие на ее второе издание.

Предисловие

Предлагаемая читателю книга представляет собой опыт политической герменевтики. В ней автор прослеживает развитие одного конструкта национального самосознания: возникнув в Старом Свете, этот конструкт, перебравшись в Америку, преобразуется в иммигрантской действительности в другой, уже специфически американский конструкт, хотя и с сильным европейским компонентом. Будучи же в измененном виде вновь импортирован назад в Старый Свет, он оказывается способным мимикрироваться под новый контекст, порождая, в свою очередь, прямо противоположные, враждебные друг другу конструкты. Они же, сами оказавшись орудием в информационной войне, становятся силой, развязывающей войну реальную. В случае настоящего исследования речь идет о Первой мировой войне и русской православной епархии в Америке, в большинстве состоящей из бывших униатов-русинов, иммигрантов из Австро-Венгрии, – епархии, которая, сама того не сознавая, сыграла решающую роль в развязывании этой войны.

Банален тезис, что Америка – страна «американской мечты». Мечта эта состоит в том, что ты, даже будучи иммигрантом, и именно будучи иммигрантом, можешь создать на новой земле свой собственный дом, в котором осуществишь, пусть несколько искусственно, свой собственный образ жизни в свободе, стабильности и относительном благополучии. Эту мечту – «the American Dream» – могут питать и питают как индивидуальные иммигранты и семьи, так и целые иммигрантские общины. Для общин эта мечта может получить и социальное воплощение, чаще всего – если она находит для себя почву в какой-либо религиозной организации. Американское общество, уважающее право на религиозное разнообразие в пределах закона, обеспечивает неприкосновенность такой почвы, если, конечно, религиозная организация, как и всякая ассоциация, способна сама эту свою почву обустраивать и возделывать.

Соединенные Штаты Америки – страна соединенных общин, в том числе и иммигрантских, каждая из которых может изобретать свою собственную «американскую мечту». Однако эта мечта, преобразившись в политический конструкт, может в свою очередь повлиять на сознание и обустройство общины на прежней родине, в Старом Свете. В силу вербальной выразительности и наглядности американского образа жизни, таковой конструкт может приобрести рикошетную силу в Старом Свете, силу значительную, непропорциональную иммигрантским масштабам. Такое рикошетное воплощение американского конструкта на родине в Старом Свете приводит подчас к непредсказуемым последствиям.

Конкретным историческим материалом, на котором мы проследим это развитие американской мечты и ее преображение в политический конструкт с воздействием на европейскую и мировую историю, для нас будет судьба русинской иммиграции в Америке в конце XIX века. Точнее, речь пойдет о той части русинской общины, которая вступила здесь в русскую православную епархию и тем самым стала яблоком раздора между двумя европейскими соседствующими империями: православной империей Романовых и католической империей Габсбургов. Русинское население Галиции и Прикарпатья, которое было веками униатским, т. е. католиками православного обряда, и в этом качестве сохраняло свою идентичность под названием «Галицкой» и «Угорской» «Руси», перебравшись в Америку, и, не будучи принятым в среду американских католиков, обрело свой американский дом внутри здешней русской православной епархии, выросшей из русской православной миссии на Аляске. Именно здесь русины стали однозначно православными.

Прослеживая роль русской епархии в развязывании войны, автор обращает особое внимание на различие политико-религиозного мышления в Новом и Старом Свете. Именно это различие и оказалось тем бессознательным фактором, который спровоцировал Австро-Венгрию и Россию на конфликт, вылившийся в Первую мировую войну. Локальные события религиозной жизни малозначимых иммигрантских общин в Америке, будучи отраженными в средствах информации на европейском континенте, приобрели мощный общественно-политический резонанс. Переход части русинов-униатов в православие, на который в Америке, кроме самой этой общины, мало кто обратил внимание, был тем не менее воспринят двумя соседствующими империями через призму собственной конфессионально-национальной политики. Поэтому переход русинов в православие в Америке породил в этих империях взаимную подозрительность, не проговариваемую на дипломатическом уровне. Будучи непроговариваемой, она не позволила им разрешить конфликт интересов, завязанных на балканской проблеме, путем мирной дипломатии. А ведь прежде им удавалось десятилетиями дипломатично урегулировать подобные конфликты. Но тут русинский конфессионально-этнический фактор и вызванные им призрачные надежды и страхи, породившие целое общественное движение, достигли таких размеров, что уже не позволили обеим сторонам рационально и дипломатично урегулировать политические противоречия путем мирных соглашений и взаимных уступок.

Миссионерская деятельность русского священноначалия в Америке без всякого политического умысла объединила под русским омофором бывших униатов из Австро-Венгрии и сербских иммигрантов из самой Сербии и из австрийских территорий. Однако австро-венгерским политикам она представилась подготовительным плацдармом, с которого Россия якобы готовила наступление с обоих флангов на Габсбургскую империю. На эту предполагаемую угрозу габсбургская администрация отвечала организацией среди русинов движения за украинскую самостийность, также предоставив убежище российским большевистским вождям (Троцкому и Ленину). Со своей стороны, вдохновленные ростом православной епархии в Америке за счет обращенных униатов-русинов, русские славянофильские круги, включая царя и ряда думских деятелей, при сочувствии самого председателя Государственной Думы, сделали ставку на обращение в православие тех же русинов в самой Австро-Венгрии, поддерживая среди них пророссийские настроения в пику украинской карте австрийцев. Эта «холодная» и информационная война за русинов, которая велась с начала 1890-х годов, усилилась именно ко времени начала Великой войны и способствовала последовательной коррозии длительного монархического согласия трех императоров (российского, австрийского и германского), что в конечном счете и привело к этой Великой войне, уже совсем не только информационной. Вся иллюзорность российской политики, направленной на «спасение» русинов, проявилась затем уже в ходе самой войны на занятой русской армией галицийской территории, что вызвало ответный террор австро-венгерских властей против ничего не подозревавшей массы русинского населения, вся вина которого состояла в том, что часть ее интеллигенции экспериментировала с конструктом национального самосознания. Этот эксперимент, подхваченный по ошибке соседней империей, обернулся трагедией для русинов.

Война между двумя армиями, российской и австро-венгерской, после падения монархии в России переросла в Гражданскую войну. Направляемая большевиками и ведомая в значительной мере профессиональными военными из числа освобожденных по сепаратному мирному соглашению австро-венгерских и германских военнопленных, вошедших в Красную армию, эта Гражданская война уничтожила как остатки прежнего монархического режима, так и начатки режима демократического и передала обескровленную войной Россию в руки режима коммунистического.

Введение

Империй призрачных орлы[1]

Эта книга возникла как ответвление истории православной церкви в Америке и исследует европейские и мировые последствия события, самого по себе малозначительного в мировой истории, а именно присоединения на рубеже XIX и XX веков части русинской иммиграции в Америке к русской епархии. К моменту этого присоединения почти вся епархия ютилась в русском соборе в Сан-Франциско; в ее составе находилось несколько церквей на проданной Соединенным Штатам Аляске с бегущим оттуда духовенством и, по существу, не зависящая от нее греческая церковь в Новом Орлеане с присланным из России греческим священником. В начале 1890-х годов, по словам архиепископа Платона (Рождественского), главы русской епархии в Америке с 1907 по 1914 г., без всякой инициативы с ее стороны в ее ограду «буквально ворвались» русины-униаты[2], которых отказалась признать местная католическая иерархия. Переход в русскую епархию огромного греко-католического прихода в Миннеаполисе и последующее вступление в епархию других карпаторосских униатских приходов вместе со своими церквами образовали тело епархии, разбросанной по территории Соединенных Штатов и Канады. К началу Первой мировой войны русская епархия (за исключением Аляски) состояла в массе своей из карпатороссов.[3]

Первая мировая война, потрясшая до основания Старый Свет, принесла многие потрясения и в Новый, в том числе в жизнь американской епархии РПЦ. Однако в этом очерке мы рассмотрим обратную зависимость: не столько влияние войны на американскую православную епархию, сколько влияние самой епархии на Первую мировую войну – более того, ее бессознательный, но тем не менее решающий вклад в развязывание этой войны. В качестве преамбулы к развитию этого тезиса, могущего показаться парадоксальным, скажем, что в этой войне новые секулярные силы, вызванные к жизни эпохой модерна и в начале XX века вошедшие в возраст, насильственно свергли и разрушили тысячелетнюю державу религиозных теократий.

Первая мировая война привела к падению четырех империй: Российской, Австро-Венгерской, Германской и Оттоманской, которые были заменены республиканскими, революционными и националистическими режимами стран, возникших после их распада. Падение империй завершило тысячелетний режим теократий, христианских и исламской, и привело к мировому господству секуляризма, либо либерального, либо агрессивного революционно-тоталитарного типа в форме коммунизма, фашизма и национал-социализма. Поэтому можно назвать эту войну еще и войной между тысячелетними христианскими теократиями – имперскими наследницами Римской империи. С одной стороны – Священная Римская империя (962-1806), превратившаяся в Австрийскую (1804–1867), а затем Австро-Венгерскую (1867–1918), все три возглавлявшиеся одним и тем же домом Габсбургов. С другой стороны – Российская империя, сознающая себя наследницей Византии, Восточной Римской империи. До середины XIX века Австро-Венгерская империя оставалась главной политической опорой Римской церкви до такой степени, что ее императоры даже обладали Jus Exclusivae, то есть правом вето при избрании Папы, которым пользовались, даже когда теократический режим Австрийской империи был заменен либеральной конституционной монархией. Последний раз Вена воспользовалась этим правом в 1903 году, когда Франц Иосиф наложил вето на «обеспеченную кандидатуру кардинала Рамполлы», бывшего госсекретаря Папы Льва XIII. Вместо Рамполлы на папский престол был выбран кардинал Сарто под именем Пия X.[4]

Сама австрийская монархия считала себя политической хранительницей Западного – римского христианства, подобно тому как российский император мыслил себя преемником византийских императоров, а потому защитником всех православных в мире. Византия же была завоевана и поглощена Исламом (1453) в Оттоманской империи, считавшей себя также истинной преемницей того геополитического целого, которым была империя Римская.

Конечно, на это легко возразить, что в отличие, скажем, от Тридцатилетней войны XVII века между католиками и протестантами, в войне 1914 года религиозные лозунги далеко не были решающими, если вообще фигурировали. Мы не собираемся здесь оспаривать современный анализ, видящий причину войны в столкновении вполне секулярных и современных капиталистических интересов и тяжб за старые и новые колонии и рынки сбыта европейских империалистических держав или же конфликт национализмов малых наций, стремившихся приобрести и усилить за счет других наций или государств свою собственную государственность. Однако политические военные альянсы переигрывались неоднократно и в прошлом, и они могли бы быть переиграны и в этот раз, стань, например, русский царь, и особенно его министр иностранных дел Сазонов, на точку зрения министра Дурново, считавшего, что России нечего делить с Австро-Венгрией и Германией и они могут продолжать существовать в мире, разрешая возникающие конфликты умелой дипломатией.[5]

Цель же этого очерка – довести до исторического сознания те глубокие, можно сказать, подводные течения, которые в силу своего религиозного и потому в новое время маргинального характера не были осознаны даже и воюющими сторонами в качестве реальных факторов и причин конфликта. Это, впрочем, не означает, что данные факторы воюющими сторонами вовсе не учитывались. Просто в Новое время о них было как-то не принято говорить и тем более придавать им решающее политическое значение. XX век вышел из-под развалин старого мира, Первой мировой войной погребенного, и потому смотрел на истоки Первой мировой войны уже своим специфически секулярным взглядом, подслеповатым по отношению к религиозной специфике невозвратно ушедшей эпохи.

В этом же очерке я предлагаю посмотреть на истоки Первой мировой войны в конфессиональной перспективе. Для этого обращаюсь к одному недоразумению в национальном и религиозном самосознании, доселе недостаточно изученному и неосмысленному недоразумению, которое эту войну спровоцировало, а именно, недоразумению относительно «русскости» русинского или карпаторосского населения Австро-Венгрии, якобы колебавшегося между австро-венгерским униатством и русским православием, недоразумению, раздутому в миф именно благодаря русской православной епархии в Америке, куда в течение двух десятилетий перед войной вошли русины-униаты, иммигрировавшие из Австро-Венгрии в Америку.

Причины Первой мировой войны и Галиция

Герхард Динес, заместитель директора австрийского музея «Йоаннеум» в городе Граце и куратор проходившей в 2013 году в Австрии выставки, посвященной истории лагеря для русских военнопленных времен Первой мировой войны, сказал: «Первая мировая война стала забытой войной».[6] Что он имел в виду? Судьба победителей оказалась не намного счастливее судьбы побежденных. И те и другие ее стыдились и обращались к ее истории с основным вопросом: как она могла произойти? Хотя ответы даются разные, историки подчеркивают случайный характер возникновения войны. Победители винят побежденных Австро-Венгрию и Германию как ее зачинщиков. Что касается России, то она, проведя предварительно всеобщую мобилизацию и медля с ее отменой, тем не менее никому сама войны не объявляла, хотя и сосредоточила свои войска на австрийской и германской границах с целью оказать дипломатическую поддержку Сербии.

Однако поражает тот факт, что с самого начала, по мере продвижения российских войск по территории Галиции и Буковины в ответ на объявление Австрией войны России 6 августа 1914 года, русское правительство сразу же стало образовывать на завоеванной территории собственные губернии. В течение первых месяцев войны были уже созданы Львовская и Тернопольская, позже также Черновицкая и Перемышльская губернии Российской империи. Губернии сразу же делили на уезды, и их администрация и на губернском, и на уездном уровне практически полностью комплектовалась чиновниками из России. Это само по себе представляется вызывающим поведением одной из воюющих сторон на только что занятой территории противника, причем именно той стороны, которая была втянута в войну как бы против своей воли и ради защиты даже не своего, а чужого государства (Сербии).

Это генерал-губернаторство было образовано с несвойственной для имперской бюрократии расторопностью 25 августа, меньше чем через три недели после объявления войны, сразу же с занятием русскими войсками части Галиции. Губернатором был назначен генерал, граф Георгий Александрович Бобринский, канцелярия которого начала работу 5 сентября во Львове, как только его взяли русские войска. Военный губернатор Бобринский в своей программной речи заявил: «Я буду учреждать здесь русский язык, закон и строй» – и сразу же начал проводить политику, направленную на скорейшую инкорпорацию Восточной Галиции в состав Российской империи. Это выглядело вызывающей агрессией по отношению к территории противника, которая никогда не была российской территорией, уже полтора века принадлежала Австро-Венгрии и могла отойти к ней обратно при перемене военной фортуны, что и произошло через несколько месяцев, а именно в июне 1915 года, в связи с контрнаступлением войск центральных держав. Несмотря на эту довольно необычную и явно вызывающую в военных условиях политику, граф Бобринский был поощрен и вскоре из временно исполняющего обязанности генерал-губернатора был утвержден в этой должности императорским указом. Затем при посещении царем Львова он был пожалован званием генерал-адъютанта с прибавлением к фамилии именования «Галицийский».[7]

Когда же Галиция в результате отступления русской армии опять оказалась в своих прежних границах, то есть внутри Австро-Венгрии, это новое русское губернаторство не было упразднено и его канцелярия была «временно» эвакуирована в Киев. Это означало, что русское правительство не отказалось от завоевания Галиции и не потеряло надежду на ее окончательную инкорпорацию в состав Российской империи. Упразднена эта канцелярия военного губернатора была лишь в марте 1916 года, когда надежда на скорую русскую победу стала угасать.

Надо отметить, что ничего подобного не происходило при занятии русскими войсками Восточной Пруссии и области Мазурских озер. Здесь Россия не учреждала никакого русского губернаторства и собственной администрации. Завоеванная территория была под военным режимом действующей армии (российской), пока не была отбита обратно немцами. Чем же в этом смысле отличалась Галиция? Очевидно, тем, что русское правительство имело на нее свои виды, желало ее завоевать, получить в качестве своей собственной территории еще до подписания всякого мирного соглашения. Также очевидно, что оно полагало местное население своим, русским и потому поставило над ним русских чиновников. Если до начала войны не было оснований утверждать, что Российская империя имела какие-то завоевательные цели в отношении Австро-Венгрии, то такая решительная инкорпорация в ее состав захваченной в первые месяцы войны территории уже не могла оставить у противника сомнений, что со стороны России эта война – захватническая. Пока историки не нашли никаких свидетельств того, что захват Галиции и ее присоединение к Российской империи серьезно планировались на правительственном уровне.

Однако именно о том, что таковые намерения питали в некоторых кругах, в том числе питал их и самодержец России, свидетельствует Записка П. Н. Дурново императору Николаю II, написанная в феврале 1914 года, за пять месяцев до начала войны. В этой Записке бывший российский министр внутренних дел и действительный член Государственного Совета, кроме того, возглавлявший (1908–1915) в его составе крайне правую группировку[8], писал царю следующее про Галицию: «Нам явно невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма, присоединять к нашему отечеству область, потерявшую с ним всякую живую связь (полужирный курсив мой. – о. М. А.-М.). Ведь на ничтожную горсть русских по духу галичан сколько мы получим поляков, евреев, украинизированных униатов? Так называемое украинское или мазепинское движение сейчас у нас не страшно, но не следует давать ему разрастаться, увеличивая число беспокойных украинских элементов, так как в этом движении несомненный зародыш крайне опасного малороссийского сепаратизма, при благоприятных условиях могущего достигнуть совершенно неожиданных размеров».[9]

О какой же «идее национального сентиментализма» и о «какой ничтожной горсти – русских по духу галичан» говорит Дурново в своей записке как о возможной причине войны и, уж во всяком случае, как о рациональном основании включения этой части Австро-Венгрии в состав Российской империи в форме готовых губерний и уездов? Речь идет о русинах-униатах, поскольку, как мы попытаемся показать ниже, именно переход этой небольшой иммигрантской общины обратно в православие посредством ее вступления в русскую епархию в Америке дал основание определенной группировке русского общества, церкви и правительства, включая царя, считать и коренное славянское население Галиции потенциально православным, а значит, и «русским». Тем самым этот переход и это определение «русскости» привели к эскалации вражды между католической Австро-Венгрией и православной Россией – вражды, перешедшей сначала в холодную войну между ними, а затем и в Первую мировую войну.

Влияние американской епархии на ход событий в России и Европе

Добровольный переход униатов-русинов в православие через вступление в русскую епархию в Америке продолжался в довоенный период несколько более двух десятков лет и получил широкую церковно-политическую огласку в русской прессе, прежде всего, через издание «Американского православного вестника» (АПБ). К тому времени «русская Америка» уже исчезала. С продажей Аляски русское присутствие в Америке начало сходить на нет и, кроме нескольких приходов на Аляске, в конце концов сохранилось в русском соборе в Сан-Франциско, где чуть ли не номинально ютилась русская епархия в Соединенных Штатах.

Одна из первых групп униатского духовенства в Америке, из австро-венгерских иммигрантов. На фотографии 1890 г. слева направо сидят священники Вислоцкий, Запототский, Товт и Обушкевич.

Стоят: Волкай, Дзюбай, Ятскович, Грушка. Четверо из них, начиная с о. А. Товта, со своими конгрегациями присоединились к русской епархии в Америке. Взято из: Orthodox America 1794–1976, Ed. Constance J. Tarasar, Ass. Ed. John Erickson, The OCA: Department of History and Archives, Syosset, New York, 1975.

Русины-иммигранты из Австро-Венгрии, называвшие свою Галичину и свою общину «Русью», слили это свое название с «русской Америкой» православной епархии, тем самым возродив «Американскую Русь». А «Американская Русь», уже приняв в себя иммигрантов галичан и карпатороссов, ретроспективно закрепила и за Галицией и Закарпатьем с частью униатского русинского населения названия «Червонной Руси» и «Угорской Руси» как потенциальной территории «Руси Державной». Так эти понятия прочно вошли в лексикон «Американского православного вестника» и российских славянофильских кругов. Поэтому из-за магии языка этот переход униатов в православие в Америке сыграл немалую роль в дезориентации российской внешней политики и подлил масла в огонь искреннего православно-освободительного панславизма. Он вызвал к жизни, по словам Дурново, «идею национального сентиментализма» по защите «русских по духу галичан». Эта идея была подхвачена и превратилась в целое движение в славянофильских кругах, и ею увлекся сам государь император. При этом она полностью умалчивалась в среде профессиональных политиков, включая и министра иностранных дел. Ведь они понимали ее взрывной характер, способный вызвать международный конфликт. Но, уйдя в политическое подсознание двух соседствующих империй – Австро-Венгерской и Российской, – эта идея начала генерировать такую вражду и подозрительность между ними, под конец уже переходящую в паранойю, что и сами политики, и дипломаты оказались бессильны ее контролировать. Как эта «идея национального сентиментализма» по защите «русских по духу галичан», вначале принявшая довольно скромную форму информационной войны, стала даже уже не искрой, а довольно долго тлевшей пороховой бочкой, взорвавшейся в конце концов в Первую мировую войну, мы и попытаемся проследить в этом очерке. Дурново своей Запиской попытался затушить ее хотя бы в сознании Государя. Но Записка эта, как уже известно из истории, не возымела действия или же запоздала.

Ряд историков видят в обращении русинов-униатов в Америке продолжение русской имперской политики, направленной на распад Австро-Венгрии. Их мнение – ретроспекция, в которой прямо предвоенные и военные настроения проецируются назад, на русскую политику уже с середины XIX века.

На самом деле, идея «освобождения» русинов-униатов из-под австрийского владычества возникла в некоторых российских кругах именно под влиянием перехода их в православие в Американской русской епархии, превратившего ее заново в территорию «Американской Руси».

Из Юбилейного сборника в память 150-летия Русской Православной Церкви в Северной Америке. Том Первый. Нью-Йорк, 1944. Со следующей надписью:

«Братство Св. Ann. Петра и Павла в Миннеаполисе, Минн., во главе с о. А. Товтом. Эта историческая группа представляет собой первых борцов за прадедное Православие, в 1891 г. присоединившихся к Православной Церкви и сим начавших Русскую Православную Епархию в Соединенных Штатах».

Здесь уместно привести отрывок из главы «История Американской Руси» в книге Иеронима Иуцика «Народная история Руси». Иммигрант из Австро-Венгрии Иуцик, одно время редактор издававшейся в Америке проукраинской униатской газеты «Правда»[10], перейдя здесь в православие в русскую епархию, написал и издал в Америке (в 1911 г.) под этим названием популярную историю русинов, начиная от крещения Руси до иммиграции части русинского населения в Северную Америку:

«Лсдва тридцать лет минает от часу, коли первый русскш переселенцы так из Державной, як из при и закарпатской Руси прибыли до Америки… Русский народ в Полночной Америке живет роскинутый на великом просторе целых Соединенных Штатов, от Нью-Йорка до Сан-Франциско и от Миссури до Рио Гранде. Наибольше русских живет в штатах: Нью-Йорк, Нью-Джерзи, Пеннсилвания, Огайо, Массачусетс, Коннектикут. Русские переселенцы начали наплывати до Америки около р. 1880. Наибольше прибыло их из Галичины и Угрии, а с 1905 р. начинает много прибывати и из Державной Руси, хоть там людям поводится далеко лучше, чем в Прикарпатской Руси. Из Галичины прибыли до Америки первые переселенцы из Лемковщины».[11]

Мы сохраняем язык и пунктуацию автора. Они ясно показывают различие между тем, что под словом «русский» понималось в «Державной Руси», а что – в «Прикарпатской».

Именно с переходом этих иммигрантов в православие на них и обратили внимание в самой России. Хотя славянофилы в первой половине XIX века и сформулировали идею панславизма с Россией в качестве покровительницы всех славян, но определяющим фактором этой идеи они ставили именно православие. Россия обязана защищать православных славян, не имеющих собственной государственности и живущих под гнетом других государственных исповеданий, именно потому, что она – суверенное православное государство. Униаты, естественно, не подпадали под эту категорию, поскольку и для своих правительств, и для русского правительства они были католиками. Вспомним, что еще Аугсбургский религиозный мир, достигнутый на рейхстаге Священной Римской империи (1555) под председательством дома Габсбургов, учредил принцип Cuius regio, eius religio, то есть чья страна (правление, правительство), того и религия. Так возник практически общеевропейский закон, по которому правящая династия определяет государственную религию своей страны и определяется ею. Правда, этот принцип распространялся в Западной Европе только на две наиболее могущественные стороны: а именно, на католиков и лютеран, все остальные исповедания были из него исключены. Но и императорская Россия жила по тому же принципу: православие было государственной религией, и царствующий дом обязан был быть православным.

Уважая принцип государственно-религиозного суверенитета других европейских государств и их правящих династий, дом Романовых не претендовал на какое-либо влияние на славянское население Австро-Венгерской империи, поскольку это население было католическим и находилось под властью католического монарха. Из числа славянофилов один лишь Михаил Погодин (в 1835 и 1839 гг.) выдвинул идею инкорпорирования карпаторосского населения в Российскую империю.[12] Однако российское правительство игнорировало эту идею полностью. Более того, начиная с французской революции, наполеоновских войн и Священного Союза и вплоть до последних десятилетий XIX века, отношения между тремя империями: Австрийской, Российской и Германской, несмотря на естественные трения их как соседей, определялись духом консервативной солидарности имперских правительств против общеевропейского национально-освободительного и социального движения. Как при императоре Павле Суворов, назначенный главнокомандующим союзными войсками европейских империй, защищал Австрию от революционной Франции, так и русский генерал Паскевич при Николае I подавлял Венгерское восстание 1848 года для сохранения единства империи Габсбургов.

Что же касается самих русинов, то и они поддерживали австрийскую имперскую власть, поскольку та обеспечивала им равенство перед законом и защищала их, как могла, от национального притеснения и дискриминации со стороны поляков, словаков и венгров. В одном из современных обзоров истории русинов их причисляют к народам, которые на протяжении всей своей истории претерпевают «бесчисленные и кажущиеся бесконечными страдания и притеснения» именно в качестве народности.[13]

Глава первая

Русины – история народа и общины между государствами

Именно эту историю мы и должны кратко обозреть, чтобы понять саму специфику и даже уникальность основного контингента русской епархии – карпатороссов.

Изначально они составляли население Галицко-Болынского княжества, созданного князем Романом Мстиславичем в 1199 году и превращенного в королевство Галиции и Лодомерии в 1254 году, когда его князь Даниил Галицкий принял от Папы Римского Иннокентия IV титул «короля Руси» и основал галицкий королевский дом и династию «королей Руси» или «князей всей земли русской, галицкой и владимирской» (rex Russiae). Население, оставшееся в массе своей православным, и именовало себя «русинами», прилагательным от которого оставался не «русинский» а «руський», или «русский». Но их пограничное положение на стыке больших государств сделало и саму Галичину, как называлась эта земля, и ее обитателей – русинов объектом постоянных военных и дипломатических завоеваний и переделов. В XIV веке в результате почти полувековой войны за нее между Польшей, Венгрией и Литовской Русью земли Галицко-Болынского княжества были поделены, естественно, вместе с населением между этими государствами.

Польское королевство получило часть княжества с городами Галич, Львов, Люблин и южные земли Подолья, а также часть Волыни с Холмом, тогда как Волынь с Владимиром и Луцком и частью Подолья отошли к Великому Княжеству Литовскому.[14]Таким образом, русины оказались разделены между Польшей и Княжеством Литовским, а после их объединения в XVI веке уже целиком оказались под властью католичества и втянуты в орбиту восточноевропейской политики и, не имея собственной государственности, через всю последующую историю оставались ее жертвой. К тому же они были вынуждены видеть себя глазами завоевателей, часто разных, но неизменно пытавшихся их ассимилировать в господствующую культуру того населения, в среду и под власть которого их определила на данный момент их историческая судьба.

В западных справочниках и энциклопедиях они называются «Рутенцами». Американская энциклопедия дает им следующее определение: Ruthenians – «историческое название украинцев, соответствующее украинскому "Русины". Английское слово Ruthenians происходит от латинского Rutheni (ед. число Ruthenus), от которого произошло немецкое "Ruthenen" и похожие слова на других языках. Первоначально так называлось кельтское племя в Южной Галлии». В Средние века им назвали обитателей Киевской Руси по западной средневековой практике давать новым народам, появившимся на горизонте, имена древних исчезнувших племен. Впервые это слово в применении к обитателям Руси встречается в Annates Augustiniani в 1089 году и с того времени веками использовалось на Западе для латинского именования восточных славян, и в особенности украинцев и белоруссов.[15]

Другая энциклопедия определяет их как Галицко-Болынское население, вначале вошедшее в состав Литовской Руси, потом Речи Посполитой, а после раздела Польши (1772) доставшееся Австро-Венгрии, где их культурным центром веками был Львов (Львив или Лемберг).

С конца XVI века это население было постепенно переведено в униатство, то есть православие по обряду и церковным обычаям, но подчиняющееся Риму и исповедующее католичество. Переход этот произошел в две стадии, в результате Брестской унии (1595 года) и Ужгородской унии, которая включала устное соглашение (1646 года), позднее подтвержденное письменными соглашениями (1664 и 1713 годов). Сама эта многоступенчатость свидетельствует о том, что в значительной мере уния была насильственным переводом православного населения под власть католической иерархии.[16]

В результате образовалась Греко-католическая церковь, православная по обряду и языку (церковнославянскому) и ряду специфически православных обычаев (женатое белое духовенство, совершение миропомазания священником и т. д.), католическое по подчинению Риму, богословию и формированию духовенства в католических семинариях. Беками эта Греко-католическая церковь оставалась специфически русинской (карпаторосской церковью). Уже здесь было заложено глубокое противоречие в сознаниях католической иерархии, с одной стороны, массы мирян – с другой; противоречие, проявившееся несколько веков спустя в легком и безболезненном переходе русин-униатов обратно в православие уже в Америке.

Рим считал это сочетание с византийским обрядом православным лишь по форме, но католическим по содержанию, в то время как русины воспринимали его как православное по содержанию, а католическое лишь по форме. Но в силу его своеобразного устройства – предоставляющего приходам жить на низовом уровне своей привычной православной жизнью – оно служило русинам в странах римско-католического большинства (и в Галиции, и в Венгрии) бастионом, предохраняющим от ассимиляции в господствующие католические культуры. В католических странах это русинское население в силу своей религиозной якобы второсортности было отодвинуто в низший малообразованный класс мелких фермеров и зависимого крестьянства. В этом качестве в Польше его эксплуатировала польская католическая шляхта, в Австро-Венгрии – средний класс, в который оно не могло попасть из-за отсутствия должного образования, а входя в него, неизбежно ассимилировалось уже в венгерской культуре.[17]

Эта превратность их исторического существования отразилась во множестве имен, которые они носили: «галичане», «карпатороссы», «рутенцы», «лемке», – имен, свидетельствующих, что на их собственное самосознание «русин» накладывалось и географическое положение, и то, кем и как их видели те государственные образования и народности, под власть которых их ставила сама пограничность их исторической судьбы.

Что сохраняло их идентичность, так это православие, а точнее даже, православный обряд на церковнославянском языке, внутри которого береглась историческая память даже тогда, когда этот обряд был включен внутрь католичества в институте униатства, как бы специально для них изобретенного.

Русины в Ливонской Руси[18]

Само имя «Русины» указывает на древнее формирование такого самоопределения, сохранившегося до наших дней. По мнению академика А. А. Шахматова, древние славяне зародились на склонах Карпатских гор.[19] В XV, XVI веках жители Львова, Киева или Чернигова еще не знали никакой «Украины». Само это слово появляется именно в лексиконе Польши для обозначения «окраины». Но Западная и Юго-Западная Русь себя окраиной не считали. Наоборот, они долго оставались центром, в котором продолжала свободно жить и развиваться православная культура. Это сознание своей центральности в русской истории укоренилось настолько, что в конце XVII века, уже после века унии, православный игумен Киево-Михайловского монастыря Феодосий Сафонович написал обзор русской истории, начав от Ноя[20], но так и не добравшись до Москвы. Эта русская история, ограничивающаяся пределами «киевского центра и государства русско-литовского», была столь популярна, что, войдя в Синопсис Иннокентия Гизеля, выдержала 25 изданий в течение двух веков, «вплоть до последнего – в 1861 году».[21]

Возможно, что именно в Западной Руси и началась проповедь Евангелия. Как пишет о. Владимир Зелинский: «…по преданиям, западная часть нынешней Волыни уже с конца IX века входила в епархию равноапостольного Мефодия (умер 885 г.), простиравшуюся от Моравии до волынских рек Буга и Стыри».[22] Галицкая Русь помнила, что именно она дала Москве ее первого митрополита из русских – св. Петра. После 1241 года, когда после трех сокрушительных поражений коалиции русских князей Русь как независимое государство перестала существовать, сохранились неразгромленными западнорусские княжества. Галицкий князь Даниил в надежде получить поддержку Европы против монголов принимает в 1254 году католичество.[23] Но большинство населения остается православным. Однако не от Европы и католичества приходит поддержка против Орды, а от одного из языческих литовских племен.

Литовские князья от Миндовга (1240) до Ягеллы (1377–1434) объединяли литовские и западнорусские княжества для противостояния уже не столько Орде, сколько западным крестовым походам против литовцев и славян. Папа Иннокентий III провозгласил крестовый поход против прибалтийских язычников. Для завоевания были созданы три военных ордена: Тевтонский, Ливонский и Меченосцев, которые, неся католическую веру, пользовались любой слабинкой соседей, чтобы завоевать не только язычников, но и крещеных славян, причем не только православных, но и своих католиков.

Для защиты от них Миндовг создает коалиционное государство, куда входят княжества западной и юго-западной Руси. Это государство успешно сопротивляется Тевтонскому ордену, сумевшему завоевать всю Прибалтику. Литовские князья при этом не покоряют русские земли; русские княжества присоединяются к литовско-русскому государству сами, видя в нем защиту от немецких орденов и от орды. В XV веке, в который Великое Княжество Литовское, Русское и Жмудское стало могучей европейской державой, к нему присоединились уже и Смоленская, Орловская, Калужская, Тульская и Курская земли. Граница проходила в районе Можайска.[24] На его территории от Балтийского до Черного моря подавляющее большинство населения оставалось русским. Русские княжества входили в него на своих традиционных вассальных основаниях, договорных и определенных законом. Эти отношения были временными, вассал мог их разорвать и выбрать другого сюзерена. Русский князь мог перейти под власть Москвы со всей своей землей, этим не нарушая обычаев и законов, как часто и делалось, особенно когда под натиском католицизма православных лишали прав и оттесняли от участия в политическом процессе, то есть в социальной самозащите.[25] Во главе русских княжеств, как правило, оставались князья прежних династий, Рюриковичи. Литовский великий князь не пытался их смещать и вмешиваться в их внутреннее управление. От них требовалось лишь участие в совместных военных действиях под общими знаменами, которое понимали все они как общее дело первой необходимости, поскольку только за период с 1340 по 1410 год Тевтонский и Ливонский ордена предприняли 100 походов против Западной Руси.[26] Последняя собственной грудью защитила как Московское княжество, так и княжества и территории Северо-Восточной Руси от немецких орденов.[27]

В самой Литовской Руси власть великого князя была ограничена сеймом; русским в нем принадлежало большинство, так как 80 % населения было православным. До крещения Литвы в католичество в 1386 году русские доминировали в культурном отношении. Древнерусский язык был официальным языком Литовской Руси, на нем велись летописи. Он и остался государственным языком не только после обращения Литвы в католичество, но и после присоединения ее к Польше. И в Речи Посполитой, смешанном польско-литовско-русском государстве, и даже в Польше на русском языке писались все официальные документы вплоть до 1791 года, до времени уже после первого раздела Польши, по которому она утрачивала свой федеративный строй. Конечно, как указывал Карташев, язык этот, «нося имя "русского"… отражал в себе оформление белорусского диалекта и по лексикону, и по грамматической морфологии». Но он продолжал отражать и культурное доминирование православной традиции. По его же подсчетам, до конца XVII века во всей Литовской митрополии, при наличии восьми епископов и одиннадцати тысяч «попов русских», местная православная церковь «вместе с монастырями числила в своем составе от 4 до 5 тысяч приходских центров».[28] Никогда не провозглашавшая своей автокефалии, эта церковная область продолжала числиться митрополией Константинопольского патриархата, будучи фактически автономной.

Что касается литовского великокняжеского двора, тот был достаточно обрусевшим. Гедимин (1316–1341), главный основатель Литовской Руси, коронованный королем литовцев и русских, сам породнился со старыми русскими родами. Один из его сыновей, Любарт, был женат на русской княжне и княжил на Волыни. Другой сын Ольгерд первым браком был женат на витебской княжне Марии Ярославовне, вторым – на тверской княжне Ульяне Александровне. Дочь Гедемина Мария в 1320 году вышла замуж за тверского князя Дмитрия Михайловича.[29] Московские великие князья тоже, бывало, брали жен из числа княжен Литовской Руси, несмотря на частые стычки или даже войны между ней и Москвой. Великий князь Литовский Витовт, в православии Александр, был женат на княжне Юлиании Ольшанской из семьи литовских наместников в Киеве. Витовт, ища союзника в великом князе Московском Василии (II) Дмитриевиче (Темном), отдал за него в 1390 году свою дочь Софью. Великая княгиня Софья Витовтовна фактически правила Московским государством (ведь муж ее был слеп), была матерью Ивана III, бабушкой Василия III и прабабушкой Ивана Грозного.[30]

Литовские князья долгое время видят в русских естественных союзников и против немцев, и против Орды. Миндовг, основатель коалиции, ищет помощи против Тевтонского ордена у новгородцев и заключает договор (1262) с Александром Невским о совместном походе против немцев. Похода не вышло, так как Миндовг был убит заговорщиками из числа литовской знати. Ольгерд заключает союз с Михаилом Тверским. Ключевский считает, что «культурное сближение соединенных народностей под преобладающим воздействием более развитой из них русской шло так успешно, что еще два-три поколения, и к началу XVI века можно было ожидать полного слияния Литвы с Западной Русью».[31]

В Литовской Руси русское православное население пользовалось свободами и привилегиями («привилеями» на языке Литовской Руси), утерянными или не приобретенными в Московском княжестве. Особенно это касалось положения городов, которые в Польше и Литовской Руси жили по Магдебургскому праву – юридическому кодексу, возникшему в XIII веке в Магдебурге для самоуправления торгово-промышленного города.[32] Этот кодекс распространился на многие города Германии и остальной Европы, привился в Новгородской и Псковской республиках с поправками на местную вечевую традицию. На территории Литовской Руси Магдебургское право приобрели: Брест (1390), Гродно (1391), Слуцк (1441), Киев (1494–1497), Минск (1499), Могилев (1561), Витебск (1597).[33] Привилегий городского самоуправления не было не только в городах, оказавшихся на территории Московской Руси, но и во владениях Тевтонского ордена, введшего на завоеванных территориях свою военно-монашескую теократию. И в императорской России Магдебургское право было столь недостижимой мечтой, что в Киеве в 1802–1808 годах в знак ностальгической памяти о его получении в конце XV века воздвигли монумент.[34]

Даже при мощном наступлении католицизма в Литве православные могли еще удерживать свои свободы и права. Литовская Русь, которая наряду с Новгородом свыклась с церковной свободой, стояла под угрозой ее лишиться, идущей сразу с двух сторон: со стороны надвигающегося с Запада католицизма и со стороны Москвы, где церковь все более оказывалась под властью великого князя. Именно страх перед Москвой, которая усиливается после Куликовской битвы и начинает войну с Литвой, вынуждает Ягелло на принятие крещения у католиков (1386). Сам русский по матери, Ягелло (1377–1434) решается на брак с польской царицей (Ядвигой) и устанавливает лишь династический союз с Польшей через корону вместо объединения двух стран, потому что сейм, в массе своей православный, встал против государственного объединения с католической страной. Ключевский вообще считает этот союз «механическим соединением несродных и даже враждебных государств», возникший, скорее, в результате «дипломатической интриги, рассчитанной на обоюдных недоразумениях, чем политического акта, основанного на единстве взаимных интересов».[35]

После этого многие русские князья со своими землями переходят к Москве. Но большинство населения продолжает исповедовать православие и добивается для себя равных прав с католиками, которые и получает в привилегиях (1432) при Сигизмунде Кейстутовиче. В 1511 г. таковые привилегии получает православное духовенство; в 1531 г. виленскому католическому епископу было запрещено судить православных. Согласно Ключевскому, «общие и местные привилеи постепенно сравняли литовско-русское дворянство в правах и вольностях с польской шляхтой… с влиятельным участием в законодательстве, суде и управлении», что было закреплено в XVI веке законодательным сводом Литовского княжества, Литовским статутом.[36] Это неудивительно, ибо, как указывает Карташев, к концу XV века в самой столице Литвы – Бильне половина населения «оставалась православной, а по расе и языку – русской».[37] Но отношения Литвы с Москвой все обостряются. «Особенно потряс атмосферу литовско-русской дружбы удар Ивана III в 1471 году по Новгороду за то, что тот для сохранения своей вольности сговорился и перешел в федерацию литовско-русского государства». Конфликт этот усиливается переходом на сторону Москвы стариннейших членов коалиции – князей Смоленского и Черниговского со своими землями.[38]И Литва, и Москва, по видимости, пытаются найти пути примирения и длительного мира, о чем свидетельствует брак великого князя Литовского Александра Казимировича с дочерью Московского великого князя Ивана III – Еленой, с венчанием в католическом костеле Св. Станислова «с редким в истории разделенных церквей сослужением двух иерархий». Однако и этот политический союз, притом что супруги «взаимно любили друг друга и жили мирно»,[39] к длительному миру не привел. Весь следующий XVI век Литовская Русь ведет войны с Московией: 1500–1503, 1507–1508, 1512–1522, 1534–1537. При этом она все еще сохраняет свою независимость и сопротивляется государственному, а не династическому лишь, слиянию с католической Польшей.

Эпоха Иоанна Грозного с долгой Ливонской войной и завоеванием части Ливонии в 1563 году становится временем окончательного выбора для Литвы, устрашенной политикой восточного соседа. Хотя тот же год знаменуется новым законодательством, которое уравнивает православных с католиками, это уже не может остановить слияния Литвы с Польшей. Даты событий говорят сами за себя. В 1564 году учреждается опричнина, и начинается террор против всех слоев населения Московского царства. Низлагают на разбойничьем соборе митрополита Филиппа последнюю моральную преграду на пути всенародного террора. «В 1569 году погрому подверглись все города между Москвой и Новгородом. Это было настоящее военное завоевание… собственной земли, не помышлявшей ни о восстании, ни о сопротивлении. Повод был дан доносом на новгородские власти, которые будто бы собирались передаться польскому королю», – писал Федотов.[40]В декабре того же года Малюта душит в заточении митрополита Филиппа и царь совершает свой погромный поход на Новгород, после которого великий город уже никогда не смог оправиться. И в том же году подписывается Люблинская уния между Литовской Русью и Польшей (при значительной оппозиции со стороны Литовского парламента). Литовская Русь продолжает быть прибежищем московитов, спасающихся от Ивановского террора: сюда бегут кн. Курбский, завоеватель Казани, игумен Артемий (Троицкой лавры), первопечатник Иван Федоров. Литва остается центром православной культурной работы. Здесь делается перевод Острожской Библии, переводятся творения греческих отцов. Но уже открывается и путь к окатоличению православных. Русское дворянство, переходя в католичество, получает все огромные права польской шляхты, выбирающей монарха и контролирующей государство. Его же одаривают и крепостными, отчего происходит быстрое закрепощение православного населения. Под мощным давлением католичества православный епископат идет на компромисс: церковь подчиняется Риму, но сохраняет свое православное богослужение и обычаи – женатое духовенство, благодаря своему образу жизни сохраняющее связь с остальной массой церковного народа – мирянами. Это – Брестская Уния 1596 года, которая официально перевела православное население под власть Папы, но с сохранением православного обряда.[41]

До унии Ливонская Русь представляла собой довольно редкий пример религиозно-политического плюрализма. В сейме были представлены и сосуществовали три партии: православные, католики, реформаты. Князь Константин Острожский (15261608), крупнейший магнат и киевский воевода, возглавляет оппозицию православных и реформатов во время собора в Бресте и после него, когда православие оказывается поставленным вне закона в Польше. Для сохранения православного самосознания он учреждает ряд православных школ: в Турове, Владимире-Волынском, в Остроге, в Слуцке. Еще до Брестского собора для сопротивления натиску католичества стали создаваться братства – своеобразная форма православного демократизма. Грамота антиохийского патриарха Иоакима, данная в 1586 году Львовскому братству, предоставила верующему народу право обличать и даже отлучать от церкви неверных и обличать епископов. За Львовом возникли братства в Бильне, Могилеве, Полоцке, Бресте, Перемышле. Братства были ярко выраженной организацией горожан, они имели свои уставы и основывались на демократических принципах: войти в братство мог всякий православный человек, который внес установленный взнос на общие расходы. В них вступали люди всех сословий. В 1620 году в Киевское Богоявленское братство вписалось все казачье войско во главе с Гетманом Сагайдачным. Под его властью в Киеве была восстановлена православная иерархия, ликвидированная после Брестской унии.

Но полностью остановить процесс униатизации в Польше было невозможно, и после унии православные стали превращаться в культурное меньшинство на собственной родине. Более того, русская аристократия, принимая латинский обряд, принималась и в состав польской шляхты, получая как ее политические привилегии, так и экономические в виде крепостных из числа своих же бывших собратьев, но остающихся в своем славянском обряде. Правда, и в униатстве они сохранили традицию братств, которая помогала им организовывать собственную церковную жизнь и защищать свои права уже социально, поскольку при новых порядках униаты постепенно отодвигались в низы общества. Это только усилилось после раздела Польши, когда некогда православное, а ныне униатское население оказалось в границах Австро-Венгерской империи. В середине XIX века одна их часть осталась в Польше, в Галиции, другие же были разделены между австрийской Галицией и венгерским Подкарпатьем, где они тоже оказались под чужим культурным, языковым и социальным влиянием, частенько переходящим в гнет со стороны венгерских и словацких местных властей.[42]

А теперь свяжем этот исторический обзор с русской епархией в Америке. В год, когда Аляска с ее православным населением перешла к Соединенным Штатам и в ней началось умирание православной миссии, произошел перелом и в положении австро-венгерских карпатороссов, вынудивший часть их эмигрировать в Америку. Это были в основном русины, проживавшие на венгерской территории, положение которых резко ухудшилось с получением Венгрией автономии с собственной администрацией (1867). Последняя взялась за активную ассимиляцию русинов именно в мадьярскую культуру. Здесь от бывшей родины осталась только церковь, точнее даже, приход, сохранявший православные обряды и обычаи под властью Рима, при посредничестве униатской иерархии, которая предоставляла большую свободу приходской жизни. Приход-то и был тем единственным местом, где русины веками сохраняли исконные начала самоуправления, даже по мере постоянного снижения социального и культурного уровня и где «притулилось» их национальное самосознание. Именно во второй половине XIX века, после Венгерского восстания 1848 года и особенно венгерской автономии (1867), из венгерских и словацких областей и из польской Галиции началась эмиграция русинов-униатов в Америку.

Может возникнуть вопрос, зачем понадобился столь пространный исторический очерк для описания самосознания небольшой группы иммигрантского населения в США, не натяжка ли это? Артикуляция и литературное выражение национального самосознания русин в Австрийской империи начались лишь в XIX веке, но они пошли именно путем восстановления исторической памяти. Один из ранних лидеров этого возрождения национального самосознания в Галичине, называемых «будителями», был филолог Д. И. Зубрицкий (1777–1862), вступивший в переписку с российскими славянофилами, в частности с М. П. Погодиным. Зубрицкий пишет «Критико-историческую повесть временных лет Червонной или Галицкой Руси. От водворения христианства при князьях поколенья Владимира Великого до конца 16-го столетия (то есть Брестской унии)».[43] В одном из своих писем к Погодину Зубрицкий сообщает, что им уже составлена «родословная карта всех князей Рюрикова поколения… слишком 670 лиц», а также окончена первая часть Истории Галичского княжества.[44] Вослед подобных исторических изысканий и местная популярная литература восстанавливает историческую память и преемство русинов от Ярослава Мудрого с его «Русской Правдой», от Новгородского вечевого колокола и от соборного православия начальных Киевских времен. В этом смысле показательна уже упоминавшаяся «Народная история Руси», написанная в Америке Иеронимом Иуциком, который, дав обзор истории русинов от Андрея Первозванного до их положения в Австро-Венгрии (в Угорской и Буковинской Руси) и иммиграции в Америку («Американская Русь»), включил ее в историю государства Российского как параллельную ему и родственную историю.[45]

То, что это самосознание выражало чувство идентичности самого народа, с одной стороны, и давало ему историческую перспективу, с другой, подтверждает сознание и русинской иммиграции в Америке уже в конце XIX века. Приведем собственное свидетельство русинов о себе в форме жалобы на опеку католических миссионеров, посланной в 1899 году в русскую епархию от группы карпатороссов, поселившихся в Канаде. Большую часть этого небольшого письма занимает именно обзор собственной истории: «Року 862 було основано руске князевство. Року 988 князь Болодимир Великий приняв веру вод Греков, а за ним и руский народ. Русины галицки мали своих Князев и королев до року 1337. В роце 1340 польский король Казимир напав на галицку Русь с великою силою войска и загорнув Русь под свою власть; замки королевски зруйновав, а все скарбы заграбив и забрав до Кракова. Року 1351 папа римский заслав энциклику до польских бискупов, щобы ти старали ся запроваджувати латиньство помежь Русинами, если бы не можливо було вод разу запровадити латиньство, то бодай заключите унию с Римом. Але руский народ запротестував против сего добра. Польские ксьондзы однак не могли стерпети всходной церкви под польским панованем, для того старалися силомоц довершити свого дела… Церковная уния з Римом була запроваджена в Галичине в роках под 1681 до 1710 через польских езуитов и через здраду руских епископов. И теперь в Галичине не лепше. Поляки а властиво ксьондзы и езуиты стараются всеми силами затерти следы всходного обряду и тем самым вынародовити руский народ… Мы упенившись в холодной Канаде, водчуваемо все те добро езуитов, котре стоит сумными рядами во нашой истории, а друге живе сведоцтво на нашем народе. За-для того мы тут протестуемо против католицкой школы за ласки Французов и взагале не хочимо их ласк». Подписано «Комитет Вече». Из пятерых подписавших двое – Григорий и Михаил – носили фамилию Фекула. И сейчас, более века спустя, Фекула – известная фамилия деятелей американского православия.[46]

Русины в Австрийской, а затем в Австро-Венгерской империи

В короткий период в новое время с конца XVIII по середину XIX века почти все русинское население было объединено под Габсбургской короной. С разделом Польши в 1772 году Галиция вошла в состав Австрийской империи в качестве восточной части королевства Галиции и Лодомерии. В 1775 году к нему в качестве Черновицкого округа отошла и Буковина, исторически румынская область, аннексированная Россией у Турции и затем уступленная ею Австрии. Подкарпатское население, оказавшееся у Венгрии, тоже было внутри одного государства. На этнографической карте Австрийской империи, составленной незадолго до Первой мировой войны, русины, разделенные внутренними границами между Галицией, Буковиной, Венгрией, Словенией и Словакией, даже не упоминаются, скорее всего, чтобы не привлекать к ним внимание соседней России. Кроме того, весьма чувствительная к проблеме многонациональности имперская власть не желала раздражать национализмы всех этих народностей упоминанием русинского меньшинства. А сами русины, в силу своего низкого социального статуса, не могли отстоять своих прав. После объединения Литвы с Польшей и введения Унии само русское дворянство было ополячено. Принимая католичество латинского обряда, оно допускалось в состав польской шляхты со всеми ее политическими правами и экономическими привилегиями. То же постепенно произошло с купечеством и высшим духовенством. Остались верны своей народности и своей вере – в форме унии, то есть православного обряда на церковнославянском языке внутри римской организации, – только мелкие ремесленники, крестьяне и низшее духовенство («попы и хлопы»). Не имея собственных высших и средних учебных заведений, русины оказались лишенными и собственной интеллигенции. Образование было доступно лишь на польском, венгерском и немецком языках, и, получая его, русины уже тем самым ассимилировались в господствующей культуре и чаще всего теряли связь с собственной народностью. Интеллигенцией, верной народу и его заботам, оставалось лишь униатское духовенство. Оно и играло роль лидеров в культурной жизни населения, основной ячейкой самоорганизации которого, как и в Средние века, оставался приход. При императрице Марии-Терезии, при которой русины оказались внутри границ империи, а затем при императоре Иосифе II их церковные и гражданские права были значительно расширены и в теории Греко-Католическая Церковь была уравнена с господствующей Римско-Католической.[47]

Габсбургская администрация не поощряла этнический национализм, она была достаточно космополитичной и предоставляла путь наверх по лестнице государственной службы выходцам из всех своих народностей, особенно их аристократий, при условии их полной преданности короне и идеалу «священной (то есть католической) Римской империи». При своей относительной (для того времени) либеральности, имперский режим не препятствовал и самоорганизации различных этнических групп своего населения. Поэтому в Австрийской империи положение русинов улучшилось по сравнению с их прежним положением в Польше, а в Галиции, как коронной австрийской земле, их положение было лучше, чем в Венгрии.

Рядом правительственных распоряжений в Галиции была значительно ограничена власть помещиков, которые уже не могли распоряжаться не только трудом и имуществом, но и личностью своих крепостных, как это было при польской власти. Были приняты меры к поднятию культурного уровня и авторитета униатского духовенства. Русинам стали выдавать правительственные стипендии для получения образования в униатской духовной семинарии в Вене, основанной при императрице Марии-Терезии (1717–1780), а униатские епископы были уравнены в правах с католическими, например, в праве участия во вновь установленном Галицийском сейме. Поэтому русины заняли по отношению к империи не только лояльную, но и патриотическую позицию. Когда в 1809 г. галицкие поляки подняли против Австрии восстание в надежде на поддержку Наполеона и захватили Львов, русины выступили на стороне короны, помогая войскам в борьбе с повстанцами. То же произошло и во время Венгерской революции 1848 года, когда русины на стороне австрийцев и вместе с русской армией Паскевича, посланной на помощь империи, участвовали в подавлении восстания.

Впрочем, сама эта революция, наряду с общим революционным движением 1848 года в Европе, названным «Весной Народов», привела к либеральным реформам в самой Австрийской империи. Была принята конституция, введшая ряд демократических свобод и ликвидировавшая пережитки феодализма. Это вызвало подъем национального движения среди галицийских русинов, во главе которого стала униатская церковь. Австрийцы учли настроения русинов в Галиции и всячески содействовали их антипольской и проавстрийской деятельности. При покровительстве австрийского генерал-губернатора Франца Стадиона в 1848 году оформился политический орган галицких русинов – была создана «Головная руская рада», также называемая «Галицийская рада», из 66 человек. В нее входили мелкие чиновники, интеллигенция, представители высшего духовенства и студенты.

Все это сохранилось в благодарной памяти русинов, как мы находим в свидетельстве об этом уже упомянутого Иеронима Луцика. Приведу из него несколько цитат, касающихся австрийского периода русинской истории: «Австрия занялася в первых часах дуже щиро русским народом, проживающим в Галичине… Цесарева Мария-бересия… добра и справедливая монархиня… знала добре, як великие беды перенесла Галичина под лукавым рядом Польши. Народ был обеднелый, темный, духовенство понижене, мало учене. Она выслала своего сына, цесаревича Иосифа до Галичины, где он наочно пересведчился о великой нужде русского селянства. Из Львова писал он до матери, что конечно треба тут поднести торговлю, промысл… иначе народ пропадет. А прежде всего треба образовати духовенство, без него, як писал Иосиф, для просвещения народа не дастся тут ничего сделати».[48] Далее Яуцик описывает благодеяния русинам со стороны наследовавшего Марии-Терезии Иосифа II, который был тоже «дуже справедливый цесарь», заботившийся о «русском народе», который отменил крепостничество (в 1782 г.), сократил барщину до трех дней в неделю, дал право «селянам женитися» без позволения барина и покупать землю (1787 г.), а также изменил положение духовного сословия, «приказал на университете во Львове учити богословие на русском языке», положил стипендию духовенству и дал право избирать епископов из числа мирского духовенства».[49] Также с благодарностью Луцик упоминает и последующих императоров: Леопольда II (1790–1792), «справедливого для русского народа», защитившего права униатов перед католиками латинского обряда, императора Франца I (1792–1835), который «установил во Львове униатскую митрополию» (1808), и, наконец, Фердинанда Благого (1835–1848), который отменил полностью барщину и даровал народам Австрии конституцию, «то есть припустил весь народ до управления державою через выбранных из народа послов».[50] «Народ русский в Галичине, – пишет Луцик, – доныне 3-го мая молится Богу за душу того благого владетеля. Русский народ платил всегда верностью и любовью за все добродетели того цезаря. Коли другие народы Австрии бунтовалися, русский народ остал всегда верным цезарю. Во многих кровавых битвах русские полки билися храбро и не щадили своей крови. А коли в самом Бедне (Вене. – о. М. А.-М.) пришло до революции, то на страже при монархе были беспрестанно русские воины»[51].

Пользуясь конституционными правами, русины пытались объединиться внутри империи не по территориальному, а по этнически-религиозному принципу, с целью развития собственной культурно-гражданской автономии в рамках достаточно либеральной австрийской монархии, чему помогала их собственная традиция самоорганизации. Такое объединение входило в задачу Высшего Русинского Совета (Головной Рады) под началом епископа Григория Яхимовича.[52] В 1850-х годах выступал за объединение русинов Галиции и Закарпатья в единую имперскую область с самоуправлением под непосредственной властью австрийского императора каноник Пречевской епархии Александр Духонович.[53] Но именно этому препятствовали те национальности, среди которых русины оказались разбросаны и представляли политическое меньшинство.

По инициативе Галицийской рады в Восточной Галиции стали формироваться местные русинские комитеты из представителей интеллигенции и духовенства. Были выдвинуты требования расширения прав русинов в Галиции и нового раздела провинции на две части: польскую Западную Галицию и русинскую Восточную. Этот вопрос даже обсуждался на Славянском съезде народов империи в Праге (1848) по инициативе представителей «Русской» (русинской) рады, результатом чего стало соглашение 7 июня о признании равенства национальностей Галиции. Русинам была предоставлена возможность начать обучение на родном языке в начальных школах и вводить преподавание его в гимназиях. Поэтому именно в австрийский период истории русинов начинает пробуждаться их национальное самосознание, и его выразители – интеллигенция – получают соответствующее название – «славянские будители».

Их деятельности и формированию среди русинской интеллигенции направления, лингвистически и культурно ориентирующегося на Россию, посвящено исследование Н. М. Пашаевой,[54] предоставившее ценнейший материал для моего труда. В 1848 году усилиями «славянских будителей» на русинском научном съезде был выдвинут тезис о лингвистической и культурной принадлежности русинов к русскому народу Российской империи и об изучении истории Галиции в связи с историей России. Таковое самосознание опиралось на труды собственных ученых, раскапывающих свою историю, но также и на языковое самосознание, возникшее не без влияния австрийского этнического плюрализма. С начала австрийского владычества в Галичине широко распространяется термин «русины» с его западной вариацией rutheni и среди населения, и у интеллигенции.[55] XIX век – век пробуждения исторического сознания европейских народов. История созревает как строгая научная дисциплина, и создаются монументальные труды в области национальных историй. Интерес к собственной истории возникает и среди русинской интеллигенции, в ее среде создаются труды, возводящие ее генеалогию к Киевской Руси, – вроде работ Д. И. Зубрицкого (1777–1862)[56] или Б. А. Дедицкого (1827–1909), журналиста, написавшего популярную «Народную историю Руси от начала до новейших времен». Находя в своем прошлом лишь борьбу за свое этнически-культурное выживание, часть русинской интеллигенции предложила модель культурно-языковой ориентации на Россию. Здесь надо подчеркнуть именно лингвистический характер этой ориентации. Русины, разбросанные по разным регионам, говорили на разных диалектах, и перед их интеллигенцией возник вопрос о литературном языке. Некоторые из них предложили русский язык с его развитой литературой как возможную модель для развития собственного литературного языка. При этом все исследователи этого движения и русинской истории подчеркивают, что с реальной Россией ни русины, ни их интеллигенция знакомы не были, к ней территориально никогда не принадлежали, режима ее власти на себе не испытывали. Россия для них оставалась абстрактной и достаточно теоретической моделью. Кроме того, ранняя русинская интеллигенция, выражавшая самосознание народа, причисляла себя к малороссам. «В воззвании к народу "Головная русская рада", сообщая о предоставлении императором конституции, впервые в официальном заявлении утверждала: "Мы, русины галицкие, принадлежим к великому русскому народу, который говорит на одном языке и составляет 15 миллионов, из которых два с половиной миллиона населяют Галицкую землю"».[57] Пашаева продолжает: «Это заявление соответствовало тогдашним воззрениям галицких будителей, причислявших себя к малорусскому (по нынешней терминологии – украинскому) племени. Так, в своей брошюре Головацкий писал, что русинское или малорусское племя (russinische oder kleinrussische Stamm) после великорусов самое сильное по Шафарику, оно насчитывает 10 370 000 живущих под русским скипетром и 2 774 000 под австрийским. «Нархд Руский» располагается «з поза гiр Бескидских за Дон» – сообщается в «Русалке Днестровой» – одном из первых русинских литературных альманахов.[58]

Именно русинские интеллигенты-«будители» формировали в сознании русинов миф о России. Так, в силу культурного равнения на Великую Россию (не говорим Великороссию, поскольку русины под ней понимали Российскую империю, вместе с ее всеми «россиями» – Белой и Малой – и другими народностями как единый этнос[59]) постепенно возникает сближение в сознании прорусски настроенной интеллигенции понятий «русин» или «русский» и «великоросс». Это сближение позднее, после перехода русинов-иммигрантов в Америке в православие в русскую епархию, автоматически и некритически внедряется и в России и постепенно превращается в культурное смешение этих понятий. Славянофильское направление начинает воспринимать русинов как своих соотечественников, отделенных волей несчастных обстоятельств.

Сразу может возникнуть вопрос: а не боялась ли таковая пророссийская интеллигенция поставить в глазах австрийских властей под подозрение все русинское население Галиции как потенциального врага или перебежчика, готового перейти под власть соседней империи прямо со всей своей областью, принадлежавшей Австрии? Увы, позднее именно это и произошло. Однако на начальных стадиях пророссийского движения этот страх не возник в силу ряда обстоятельств. Во-первых, благодаря либеральной эпохе «Весны народов», когда в самых разных славянских группах империи начались самостийные движения за культурную и внутриполитическую автономию. Русины требовали того же, что и все другие; единственным потенциально опасным отличием прорусской интеллигенции было то, что она идентифицировала собственное культурно-языковое наследие с языком и культурой огромной пограничной империи. Другим обстоятельством было сознание русинами своей лояльности Австрии, предоставлявшей им права и свободы, которых у русинов нигде не было и которые они бы не получили и в России. Это выразил за пару лет до русинского конгресса и до Весны Народов один из «славянских будителей» и интеллектуальных вождей всего прорусского направления, профессор Львовского университета и униатский священник Яков Головацкий в своей статье «Положение русинов в Галиции», напечатанной в 1846 году в независимом бесцензурном журнале «Летописи славянской литературы, искусства и науки». Опровергая мнение, будто движение русинов (Russinenthum) представляет опасность для империи из-за соседства Галиции с Россией, Головацкий подчеркивает, что русины в Галиции – униаты, к которым в православной России относятся плохо. К тому же и русский тип церковного благочестия с постоянными постами и «монашеской жизнью русских попов» не подходит для образованных русинов. Что же касается русинского крестьянства, то его положение в Австрийской империи лучше, ибо «нигде помещик не может так безнаказанно плохо обращаться со своими крестьянами, как в России». Следовательно, русины останутся австрийскими патриотами, если только не ущемлять их национальные права.[60] В этой статье, напечатанной под псевдонимом Таврило Русин, автор ратует за культурноязыковую автономию своего народа внутри империи. Он, правда, описывает приниженное положение русинов, поскольку и «под австрийским мягким скипетром» они живут «без литературы, без журналов, без национального образования, без школ – как варвары».[61] Но и подтверждает вполне сознательную политическую лояльность русинов по отношению к империи: «В настоящем Австрия предлагает, хотя неизвестно, надолго ли, свободу, равноправность и конституцию, а Польша – рабство и политическое самоубийство…».[62]О России как политической альтернативе, как мы видим, здесь не идет и речи. При этом следует отметить, что австрийская Польша была свободнее, чем Польша, входящая в состав Российской империи, в которой и сама Польша была наиболее свободной областью.

Итак, пророссийская интеллигенция Галиции, равняясь в культурно-языковом отношении на Россию, имела в виду лишь культурно-языковое самоопределение и самоуправление, будучи уверенной, что доказанная русинская лояльность Австро-Венгрии служит прочным гарантом для свободы такой культурной автономии добиваться.

Церковнославянская основа национального самосознания

«Народ наш, – как писал в своей истории Иероним Иуцик, – як шяюй другш на свете привязанный есть до Церкви».[63] Это отмечает и сторонний наблюдатель, чешский чиновник Яромир Нечас, секретарь Г. Жатковича, первого губернатора автономной русинской области Прикарпатской Руси в Чехословакии, в 20-х годах прошлого века. Нечаса поразило, что среди русинов «даже большевистские вожди» (коммунистические идеи легко угнездились среди обездоленного русинского населения Чехословакии) «регулярно посещали церковь», их социал-демократы почтительно приветствовали священников, «а одно из антиклерикальных собраний в Ужгороде» открылось традиционным русинским приветствием «Слава Иисусу Христу!».[64]

Религиозная вера уходила в глубокие слои национального самосознания русинов, само пробуждение которого в новое время было тесно связано с богослужением и опиралось на него. В течение нескольких веков православный обряд оставался единственной культурной родиной русинов, живущих среди разных народностей с их собственным охранительным национализмом. Поэтому и движение за культурную автономию началось как «обрядовое движение» за очищение в рамках униатской церкви православной литургики от позднейших католических наслоений и искажений. Оно возникло как вполне невинная легальная реформа, но привело к первому серьезному столкновению имперской администрации с прорусским направлением. Хотя уния 1596 года, переведя православных в папскую юрисдикцию, обещала полное сохранение православного богослужения, в реальности и оно оказалось «окатоличено»: духовенству разрешалось служить по несколько литургий в день, вместо православного престола, бывало, стоял открытый алтарь со статуями святых – иезуитов, и. т. д.[65] Движение за очищение обряда и приведение его к православному уставу возглавил униатский священник о. Иоанн Григорьевич Наумович, и к нему присоединились другие священники и миряне. Сам Наумович, популярный и отзывчивый пастырь, был в 1861 году избран депутатом в первый галицкий сейм, а в 1873-м – после введения прямых выборов – послом в рейхсрат. Со своей политической трибуны он выступал неоднократно в защиту экономических, гражданских и культурных прав русинского населения и даже требовал от сейма помощи русинскому театру во Львове.[66] При этом он держался пророссийской ориентации и, оставаясь униатским священником, повел проповедь за возвращение русинов в православие. Наумович, как и другие промосковские деятели, считавшие себя верными подданными австрийской монархии и привыкшие к ее либеральным порядкам, открыто начал говорить об этническом и языковом единстве «русского народа от Карпат до Камчатки», не представляя себе политически взрывных результатов таковой идеологии, последствий которой так боялась Австрийская империя, состоявшая на 42 % из славян и прислоненная именно русинской территорией к российской границе. Сознавая, что православие имело в империи легальный статус (хотя было признано лишь в Буковине с ее преимущественно румынским населением), Наумович настаивал на праве русинов ориентироваться на Россию, не боясь того, что он может навлечь на себя, на промосковское направление и в целом на все русинское население подозрение властей в нелояльности и даже в государственной измене. В прессе он открыто заявлял, что «все усилия дипломатии и поляков сделать из нас особый народ рутенов-униатов оказались тщетными и что Русь Галицкая, Угорская, Киевская, Московская, Тобольская и пр. с точки зрения этнографической, языковой, литературной, обрядовой – это одна и та же Русь… Мы не можем отделиться китайской стеной от наших братьев и отказаться от языковой, литературной и народной связи со всем русским миром».[67]

Реагируя на потенциальную опасность таковой промосковской идеологии среди своего населения, пограничного с Россией, австрийские власти стали искать другое направление для русинского культурного и языкового самоопределения и, видя русинское стойкое упорство против ассимиляции в среде австрийских поляков, стали поощрять среди русинов проукраинское направление, которое, в свою очередь, представлялось сепаратистским уже в глазах их русского имперского соседа. На руку этой австрийской линии сыграла русская имперская политика в отношении Украины. В 1863 году министр внутренних дел Российской империи П. А. Балуев издал циркуляр, по которому разрешалось на украинском языке печатать лишь ограниченное количество написанной на нем художественной литературы и запрещалась вся остальная учебная, религиозная и прочая литература, а царский указ 1876 г. запретил не только «печатание в пределах Российской империи произведений на «малорусском наречии», кроме художественной литературы и исторических памятников», но также «свободный ввоз книг и брошюр из-за границы, театральные представления, чтения и даже «подписи под нотами».[68] Поскольку украинский язык был близок к галицким наречиям, хотя и не совпадал ни с одним из них, австрийцы стали поощрять на этом языке всякую культурную деятельность в Галиции. При поддержке австрийской администрации украински настроенная часть галицкого общества начала движение за отделение Украины от Российской империи и за создание из нее и Галиции отдельного государства.[69]

С переходом русинских иммигрантов в русскую епархию в Америке между двумя империями началась и продолжалась холодная война за русинское население. Этому только способствовало новое положение вещей после создания в 1867 году Австро-Венгрии с общей внешней политикой, но двумя раздельными внутренними. На территории Венгрии власти начали планомерную ассимиляцию славянского населения, игнорируя его культурные и национальные права. В Галиции, под австрийской властью, положение было лучше, но и здесь русины стали терять надежду на получение автономии.[70] После 1867 г. Галиция приобретает характер польской провинции. И если в Закарпатье русины стали подвергаться мадьяризации, то в Галиции усиливается процесс их ополячивания.

Русины при этом сохраняют полную лояльность Австрии и, пользуясь своими конституционными правами, продолжают выбирать своих представителей в львовский сейм и в венский рейхсрат. Но в силу своего меньшинства они не могут выдвинуть никакой политической программы. Отдельные москвофилы из интеллигенции начали посматривать в сторону России, ожидая помощи (не вполне понятно какой) и пытаясь обратить на себя внимание. Уже упомянутый ранее профессор Львовского университета Яков Головацкий поехал депутатом от прорусских галичан на этнографическую выставку 1867 года в Санкт-Петербург. Там он рассказывал о русских связях русинов, также ведущих свое происхождение от крещения Руси при Владимире. В своей речи на обеде в Дворянском собрании Петербурга (11 мая 1867 г.) он даже заявил, что русины «по роду и по племени, по вере и языку, по крови и кости» составляют единство с «великим, славянским многомиллионным русским народом».[71] Австрийские власти отреагировали на это выступление увольнением Головацкого из университета. Но произведено это было без шума и скандала, ему даже была назначена небольшая пенсия. Его выступление не осталось без последствий и в России, куда он был приглашен со всей своей большой семьей и где принял православие и русское подданство. Александр II произвел его в чин статского советника, и в его служебный стаж были засчитаны годы преподавания в Львовском университете. Став православным, Головацкий сложил с себя сан униатского священника.[72] Эта индивидуальная иммиграция прошла без всяких осложнений в политических отношениях между империями. Галичане-русины, будучи униатами, то есть официальными католиками, гораздо меньше в ту пору интересовали и русскую дипломатию, и славянофилов, чем судьбы православных сербов или болгар.[73] Австрия также не искала обострения отношений с собственным русинским населением в Галиции.

Положение русинов в Венгрии

Но это обострение стало нарастать в Венгрии, когда та получила автономию. Ее администрация взялась за активную ассимиляцию русинов в мадьярскую культуру. Это выразилось прежде всего в том, что в Венгрии греко-католические (униатские) епископы стали назначаться только из числа полностью мадьяризованного духовенства, чтобы те, в свою очередь, требовали и от священников последовательной мадьяризации своей паствы. Это давление было столь явным и последовательным, что привело к отчуждению основной массы мирян от духовенства. Австрийское правительство относилось достаточно терпимо к национальным движениям, особенно культурного характера, среди русинов в Галиции, опасаясь, что их преследование будет лишь на руку России. Венгры же старались подавлять всякие проявления русофильства среди русинов и ограничить их автономию.[74] Одно время русины пытались объединиться в единую Перемышленскую митрополию, однако венгры заблокировали эту попытку создания церковной базы для этнического объединения.[75] Тогда-то и началась эмиграция русинов в Америку, в основном из Венгрии, но отчасти и из Галиции.

Хотя славянофильски настроенная часть русского общества и сочувствовала положению славян под турецким игом и даже создала в 1858 году Славянский Благотворительный Комитет под председательством того же М. Погодина, это сочувствие никак не переносилось на русинов, проживавших в Австро-Венгрии. После же войны с Турцией 1877 года, которая чуть не привела к войне с Англией, и особенно после Берлинского конгресса (1878 года) русское правительство стало игнорировать славянофильские тенденции в среде русской общественности. До конца XIX века, до того как русины-униаты в Америке попросились в тамошнюю русскую епархию, ни в русской Церкви, ни в российских правительственных кругах никому не приходило в голову видеть в русинах-униатах в Австро-Венгрии союзников в геополитическом переделе Средней Европы. Правда, в Австро-Венгрии существовал среди русинов прорусский клуб, ратовавший за приятие русинами русского языка как языка собственной культуры и письменности. Но москвофильское направление было самобытным движением среди русинов: сама Россия в нем не играла никакой роли.[76] Россия поддерживала это движение, но именно как культурное, а не религиозное и тем более политическое, поскольку сами лидеры этого движения были политическими консерваторами, выступавшими за поддержку Австрийской имперской власти и политики. Их культурно-политическая программа была основана на идее сохранения русинской культуры путем объединения всех русинов как национального меньшинства внутри Австро-Венгерской империи, с собственной культурной и желательно политической автономией, наподобие венгров и словаков. Эта программа исключала как великорусскую концепцию присоединения к Российской империи, так и украинскую, с отождествлением русинов с движением за единую самостийную Украину.[77] В 1882 году было арестовано несколько видных москвофильских деятелей: Добрянский, его дочь Ольга Грабарь, о. Иоанн Наумович. Поводом была попытка перехода в православие русинского села Глинички вслед за проповедью Наумовича, который, оставаясь униатским священником, ратовал за возвращение к православию. Власти обвинили арестованных в панславизме, государственной измене и в стремлении оторвать Галицию, Буковину и Прикарпатскую Русь от Австро-Венгрии с перспективой присоединения их к России. Процесс получился бездоказательный, поскольку вся деятельность обвиняемых была легальна и ограничивалась публичной проповедью своих убеждений. При этом русское общественное мнение и правительство, выступая за права человека и осуждая этот процесс, не пытались использовать эти гонения в качестве повода для политических демаршей по отношению к соседу.

Весьма осторожна была реакция высших правительственных кругов в России (точнее, К. П. Победоносцева и царя Александра III) на этот процесс. Когда после процесса подсудимые временно были выпущены из тюрьмы и Наумович остался без средств к существованию, так как приход у него был отнят, русское правительство оказало ему и Добрянскому тайную материальную помощь. Она была передана через венского посольского протоиерея Михаила Раевского. В своем письме К. П. Победоносцеву, тогда обер-прокурору Синода, от апреля 1883 г., хранящемся в РГБ, Раевский уведомляет, что «отец Наумович приедет сам в Бену за получением денег».

Сумма не указывалась, но к письму приложена расписка уже получившего помощь Добрянского на 15 тыс. гульденов.[78]

Исключительно интересно более подробное письмо К. П. Победоносцева Александру III об этом процессе и о подавлении национальной самобытности русинов со стороны венгров и поляков в Австро-Венгрии. Победоносцев ссылается на рассказ Добрянского, который «тайно от австрийских агентов» приехал в Петербург из Германии и описал в рассказе Победоносцеву даже не сам процесс над ними, а продажность парламентской демократии и беспомощность русинов, которые не смогли ею воспользоваться для защиты своих прав из-за того, что они остаются политическим меньшинством, а также – и беспомощность австрийских властей, не смогших вмешаться в это преследование и стать на защиту русинов, потому что это было бы вмешательством во внутренние дела Венгрии. При этом Победоносцев называет «русинов», вероятно, с подачи самих «москвофилов», «русскими», не делая никакого семантического различия между «русскими» в Австро-Венгрии и «русскими» в России. «Чудовищный процесс по обвинению в государственной измене, возбужденный против Добрянского, Наумовича и других, лучших и доблестнейших людей русской народности (курсив мой. – о. М. А.-М.), – пишет Победоносцев, – привел в изумление здравомыслящих людей в целой Европе». И далее Победоносцев призывает царя и своих соотечественников сделать должный вывод о… вреде конституционного правления: «Но вот что весьма поучительно, и особливо для нас, русских. Австрийское правительство само было опечалено этим процессом и понимало все его беззаконие, но было бессильно предотвратить его и видело себя в необходимости подчиниться партии, возбудившей этот процесс. Роль, не достойная правительства; но австрийское правительство принудило себя на эту ложь, потому что оно утверждается на конституции».[79] Далее в письме Победоносцев показывает, как, пользуясь демократией, другие народности Австрийской империи подавляют русинов. Победоносцев и здесь называет русинов «русскими»:

Теперь вся парламентская сила – в руках у мадьяр и у поляков. Мадьяры – полные хозяева у себя и давят без пощады и без совести всякую иную народность, а система выборов так хитро ими же и поляками устроена, что никакая другая славянская народность не может иметь в палате сильного голоса… Располагая силою в парламенте, они задумали целый ряд законов к подавлению русской народности: изменение календаря, замену русского алфавита латинским, изгнание русского языка из русской школы, замену русского духовенства латинским, передачу иезуитам русских монастырей и духовных школ…[80]

Тема этого большого письма – не столько необходимость защиты русинов со стороны России, сколько антиконституционный памфлет. Русины здесь оказываются скорее аргументом в полемике, чем собственно ее целью и главной темой. Обер-прокурор Синода и доверенный советник императора, бывший еще и членом Совета министров, называемый в кулуарах его «негласным председателем», Победоносцев пишет царю с возмущением о нетерпимости венгерских и польских властей, о насилии над правосудием, ни словом не намекая на необходимость России вмешаться в это дело. Единственная мораль, которую выводит Победоносцев в этом письме, – это мораль о губительности и злостной нетерпимости парламентской демократии к «инакомыслию», о нетерпимости и беззаконии, перед которыми оказалась бессильной сама австрийская имперская бюрократия, допустившая этот парламентаризм. Нигде, ни одним словом влиятельный Победоносцев, который без стеснения мог призвать в поддержку своей политики военную силу России и ее дипломатию, не говорит здесь о том, чтобы использовать это прорусское движение в Австро-Венгрии в каких-либо геополитических целях.

Царь Александр III сочувствовал арестованным, но тоже не собирался в это дело вмешиваться, понимая всю политическую бестактность и даже опасность такового вмешательства. По словам Пашаевой, «в РГВ хранится письмо Победоносцева императору от 23 октября 1885 г. Направляя ему письмо Наумовича, Победоносцев пишет:

«Совестно утруждать Ваше Императорское Величество посреди многих забот и занятий еще новым чтением. Но почитаю нелишним представить Вам полученное мною вчера письмо священника Наумовича, в нем выражается поистине отчаянный вопль русского населения в Галиции о безысходном положении их в борьбе с польским правительством, которому предала их Австрия. Наумович, недавно перешедший из униатства и порвавший все связи с Римом – человек почтенный и служит… действительно лучшим представителем лучшей части русского населения в Галиции…»

Наверху этого письма Александр III подписал синим карандашом:

«Чрезвычайно больно и грустно читать его письмо.

Авось даст Бог и нам и им светлый день когда-нибудь».[81]

Так впервые на языке российского государства было отождествлено понятие русина (в случае с Наумовичем, перешедшим в православие) с «русским» в качестве «великоросса», подданного империи.

Несмотря на то что сам Наумович после тюремного заключения переселился в Россию, далеко не все москвофилы были готовы ему последовать, привыкнув к либеральным порядкам Габсбургской империи. Сам Наумович избирался в венский парламент и галицкий сейм. Добрянского, начиная с 1850-х годов, несколько раз избирали в венгерский парламент, хотя венгерское правительство и отнимало у него мандат, боясь его политической программы и настойчивости. Добрянский предлагал разделить Венгрию на пять национальных округов: русинский, сербский, немецко-венгерский, румынский и словацкий. Но парламентская система, которую так критиковал Победоносцев, свое дело делала. Когда в 1865 году Добрянский был избран в третий раз в парламент, правительство все же было вынуждено признать его мандат, и в течение четырех лет он выступал с его трибуны, пока в 1869 году его снова не лишили мандата по обвинению в панславизме.[82] Очевидно, что при всем сочувствии к деятельности Добрянского в России, в ней бы он не мог получить депутатских полномочий в принципе, – за отсутствием парламентской системы. И русинская общественность это более или менее понимала.

Арест Наумовича, Добрянского и других деятелей прорусского клуба привел к закату всего этого москвофильского движения среди русинов в Старом Свете. До обращения униатов-иммигрантов в Америке в православие русины в Австро-Венгрии именно в качестве униатов не привлекали к себе особого внимания в России. Прежде всего, они сами давно уже свыклись со своим церковным положением. Уния была сконструирована таким образом, что ни по обрядам, ни по образу жизни – то есть именно по тем сторонам, с которыми имеет дело простой мирянин на уровне приходской жизни, не отличалась от православия. Римскими были богословие, семинарии, каноническое право и церковноначалие, то есть униатская иерархия, подчинявшаяся Риму. Ни с тем, ни с другим простой верующий, малообразованный или вовсе неграмотный, в своей повседневной церковной жизни дела не имел. Более того, это положение продолжалось веками и уже вошло в плоть и кровь местного населения: так оно его ощущало, когда находилось на политической территории Речи Посполитой, а затем на территории Польши; таковым это церковное положение и осталось, когда после раздела Польши эта территория с русинами отошла к Австро-Венгерской империи.

Положение русинской иммиграции в Америке

Уния была данностью и таковой могла бы остаться и в условиях американской иммиграции русинов, если бы в Америке было такое явление, как католичество византийского обряда, и если бы католическая Церковь в Соединенных Штатах обладала властью насильно удержать униатов в подчинении. Но ни того ни другого не было, а американский образ жизни, с его конфессиональной раздробленностью и общинами по этническому принципу, способствовал автономии и сепаратизму. Униатские приходы могли с легкостью переходить в состав русской епархии потому, что никто не был в силах их от этого удержать, а самому американскому государству до этого не было никакого дела. В конце XIX века в Америке даже образовалась многотысячная епархия польских старокатоликов во главе с собственным епископом-поляком, то есть «польская католическая» церковь, независимая от Папы Римского, – явление, которое в самой Польше было бы немыслимо.

Также и «русскость» австро-венгерских русинов, вступивших в состав русской епархии в Америке, мало имела общего с русскостью подданного Российской империи. К тому же эта русскость по существу ни политически, ни культурно русинов ни к чему не обязывала, кроме сентиментальной приверженности к своим же исконным православным обрядам, теперь уже не связанным с подчинением Риму. Перейдя в русскую епархию в массовом порядке, эти приходы, разбросанные по огромной территории, не столько подчинялись директивам епископа, как явствовало из признаний архиепископа Платона, сколько навязывали епархии свои собственные традиции и образ жизни, точнее, жили тем же укладом, которым жили веками и до этого, с поправкой на постепенную ассимиляцию в американском обществе. Именно свобода, царившая внутри русской епархии на огромной американско-канадской территории, и привлекла русинов с самого начала в православие из католичества с его жесткой дисциплиной. Американские католические епископы, в основном ирландского происхождения, на своем съезде в Чикаго в 1893 году решили применить собственные стандарты к католикам византийского обряда, то есть просто перевести их на униформный латинский обряд, «поскольку возможная потеря немногих душ греческого обряда несоизмерима с тем благословением, которое приносит дисциплинарное единообразие».[83]

Русские же епископы в Америке сознавали себя в большей или меньшей степени именно миссионерами, которые призваны строить церковь из этнически и культурно разнородного иммигрантского материала. Также собственный уклад, язык и обычаи сохраняли в этой епархии и другие национальные общины: сиро-арабская, сербская, отдельные греческие приходы, албанская община. Все они вели культурно-самостийное существование внутри единой организации русской архиепископии. Подобным образом устроились и карпатороссы с галичанами, с той лишь разницей, что теперь их церковный центр, переместившись в Санкт-Петербург, заменил собой Рим. При этом Святейший Синод, сверху и издалека решавший их церковную судьбу, оставался для них так же далек и недоступен, как до этого была Римская курия.

Однако при этом русская иерархия и духовенство, возглавлявшие епархию, стали для бывших униатов их голосом, толмачами и выразителями. Это было тем легче, что основная масса русинов-иммигрантов была настолько задавлена ежедневной борьбой за выживание на своей новой заморской земле, что они охотно препоручали своей отныне православной иерархии и духовенству выступать за них и от их имени, тем более что они

и сами себя признавали «русскими» – русинами. Но в самосознании русинов и их русских толмачей, таких как редакторы и издатели двух основных органов епархии: «Американского православного вестника» и газеты «Свит», слово «русский» значило совсем разные вещи.

Здесь следует подчеркнуть огромное значение «имени», мощь слова и риторики, которая в этом исторически, казалось бы, кратком и незначительном эпизоде приобрела поистине мировую зажигательную силу. Русины считали себя русскими, то есть гражданами уже не существующей, умопостигаемой Руси Киевской, которая, породив и Московскую, а затем и Петербургскую Россию, и Украину, уже не была ими узнаваема ни в той, ни в другой. Как указывает Пашаева, «прилагательное от "русин", как считают сами русины, не "русинский", а только "руский"».[84]

Для русской же иерархии и духовенства, подданных Российской империи, именно это подданство и принадлежность к русской православной церкви в земном политическом смысле, с государем императором во главе как политическим покровителем и защитником всех православных, и составляли их «русскость». Именно в этих терминах епископ Николай (Зиоров) в 1890-х годах объяснял американским властям, что православная литургическая молитва за царствующий дом и воинство не означает, что русские иммигранты, в том числе и иммигранты-русины, не лояльны к своему новому отечеству – Америке. Епископ утверждал, что церковь возносит эти молитвы за православного императора, потому что в его миссию входит защита всех православных во всем мире.[85] Как мы видели, и Победоносцев называл русинов-униатов в Австро-Венгрии, сочувствующих православию, или же в него переходящих и смотрящих на Россию, как на потенциальную моральную защитницу «лучшими и доблестнейшими людьми русской народности».

Для русинов же, перешедших в Америке в епархию русской Церкви, «русский» означало всего лишь несколько модифицированную форму их собственного самоопределения как культурно-автономной этнической группы, которая продолжает в духе преемственности со своим собственным прошлым строить свою культурную и религиозную жизнь в Новом Свете. Так, в миннеаполисском приходе самого о. Алексея Тофта[86], первом вошедшем в русскую епархию, возникло подряд несколько организаций с названиями «Русское женское общество» (1904), «Русское братство» (1907), «Русское библиотечное общество» (1908), «Русское театральное общество» (1911), хотя, по свидетельству одного из иммигрантов, в то время «в Миннеаполисе не было ни одного человека из России», да таковые и не имелись в виду.[87]

Такое понимание двух разных вещей под одним словом «русский» – типичный пример бахтинского двуголосого слова. Однако то, что описуемо в терминах поэтики и даже мифологии, привело, как мы увидим, к реальным политическим и историческим последствиям.[88] Здесь миф творит историю, а не просто ее осмысляет. Имя «русский» в применении к «русинам» превратилось в тот электрический ток, который средствами даже очень скромной массовой информации (русской газеты и журнала церковных ведомостей) быстро достигал столиц двух соседствующих империй и заземлялся в них на двух противостоящих враждебных полюсах. В российском истолковании русская православная церковь была неразделима с имперским государством, со времен Петра I инкорпорировавшим эту церковь в собственную бюрократию и практически содержащим всю американскую епархию из имперско-церковного бюджета. Поэтому для великоросского сознания русины, став православными и вступив в русскую епархию, стали тем самым если и не актуальными, то «почетными» подданными Российской империи. Таковое впечатление производили даже писания русского духовенства в Америке, уже хорошо осведомленного о специфике американских порядков, в которых религия – это целиком автономная сфера, не относящаяся к гражданской и политической. Тем паче – в России, а особенно в имперских кругах, такое понимание нового статуса русинов возникло автоматически, как самоочевидная новая реальность. Особую роль сыграл в этом «Американский православный вестник», исполнявший функцию епархиальных ведомостей. Он выходил два раза в месяц и издавался бесперебойно более двадцати лет до самого 1917 года, а потом продолжал выходить с перебоями еще полвека. Русская пресса в массе своей русинской епархии, возглавляемой российским духовенством и церковноначалием, превратилась в мощный свободный рупор почти угасшего или же угасающего москвофильского направления в самой Австро-Венгрии, рупор, разносивший эту идеологию сразу на три континента.

Америка – правовое общество, и иммигранты уже во втором поколении, обученные языку, нравам и законам, получают возможность за себя постоять. Вступив же в русскую епархию, осознав себя вполне православными и обретя средства для выражения собственного самосознания, галичане из Америки, без всякого, так сказать, злого умысла, не придавая этому особого международно-политического значения, начали влиять на самосознание и своих бывших собратьев униатов в Австро-Венгрии, и на формирование собственного образа в Церкви и обществе в самой России. Естественным каналом этого влияния было возвращение обратно к себе на родину русинов, поживших в Америке и соприкоснувшихся там с русской епархией. Далеко не все оставались в Америке, некоторые приезжали на заработки, чтобы, скопив денег, вернуться и купить землю или собственное дело дома. Таким образом, нормы и конструкты демократии в американском изводе начали влиять на возникновение и распространение такого явления, как «русскость», в самосознании австро-венгерских русинов и в восприятии их в этом качестве в России.

Архиепископ Платон свидетельствовал, что русская миссия была плохо осведомлена об униатах, проживавших в Америке. Но до их возвращения в православие русское общество мало знало и об униатах в Австро-Венгрии. Для русской церкви Уния была данностью, с которой приходилось бороться в западных областях России и в Польских землях. Но здесь православная церковь скорее не наступала, а держала оборону против католического натиска, который и окрашивал представление об униатах у пограничного православного духовенства.

Как же могла возникнуть такая путаница в умах, прежде всего, среди образованных людей, неплохо осведомленных об истории России, Руси и Российской империи?

Российская историческая наука вообще мало интересовалась историей Западной Руси, сознательно или бессознательно проходила мимо нее, поскольку та опиралась на древнерусские феодальные и вечевые традиции, искорененные в Московии и напрочь забытые в петровской России. Ни у одного крупного русского историка XIX века – ни у Сергея Соловьева, ни у Ключевского при всем его внимании к социальному аспекту истории и при том, что он в своем курсе русской истории бегло уделяет внимание и Литовской Руси, ни даже у либерала Милюкова в его «Очерках по истории русской культуры» – мы не найдем описания истории Западной Руси именно как отдельного культурно-политического типа.

До обращения в православие униатов в Америке и их жалоб на местную католическую иерархию русская церковь не видела в униатском населении Австро-Венгрии потенциальных православных, которые так и рвутся назад в русскую православную церковь, желая и территориально присоединиться к России. Но поскольку русская историческая наука прошла мимо Западной Руси именно как отдельной культурной и церковно-политической модели, то и «русскость» русинов стала восприниматься в России не по типу автономной культурной общины, а по модели церковно-государственной. Именно поэтому их симпатию к России ошибочно истолковывали, как стремление вступить в ее состав, стать подданными российского православного императора.

«Американский православный вестник» этому весьма содействовал: выражения «Червонная Русь» и «Угорская Русь», которыми москвофильские будители называли русинское население и земли Галиции и венгерского Прикарпатья, прочно вошли в российский лексикон как потенциально российские территории.

Так на геополитическом горизонте рубежа XIX и XX веков возникла новая символическая страна, «Червонно-Угорская Русь», не имеющая под собой политической реальности, но наполненная реальностью символической, – подобно Константинополю, представлявшему для греков исчезнувшую Византию, маячившую подобно призраку над телом Оттоманской империи, а затем Турции. В сознании панславистов эта «Червонная Русь», по существу бывшая неким «умным» наваждением или градом Китежем, стала на четвертое место в ряду вполне реальных Великороссии, Малороссии и Белоруссии. В этом смысле показательна уже приводимая «Народная история Руси» Иеронима Луцика, написанная за несколько лет перед войной и посвященная предстоятелю русской епархии Платону, архиепископу Алеутскому и Северо-Американскому. В этой истории, начатой с Рюрика, история Галицкой Руси как часть истории Руси Литовской, затем Польши и затем Австрии впервые ставится в единую строку с историей России, или «Руси державной», с обзором московских князей и Российских царей вплоть до современного автору Николая II, здравицей которому и заканчивается последняя страница книги: «Да живет святая, Православная Русь, защитница всего славянства. Да живет Русский Царь и царствующий Дом, Богом данный, блюститель русской силы и чести».[89] Это уникальная трактовка истории русинов, включенная в Русскую историю. В ней краткие обзоры историй Угорской и Буковинской Руси заканчиваются и обзором «Руси Американской», то есть предвоенного укоренения и своеобразного вторичного «подданства» русинов в русской епархии в Америке.[90]

Поэма Иеронима Луцика, посвященная архиепископу Платону

Конечно, это была уже американская книга, оторванная от своей галицкой и карпаторосской почвы и политической реальности. Она давала некий конструкт и одновременно и формулировала, и выражала некую новую идеологию, складывавшуюся у русинов, нашедших в русской американской епархии почву для своего мифа и идеала, – почву, на которой их никто не притеснял и которая их политически ни к чему не обязывала. Такое сознание могло возникнуть только в Америке, то есть при полном отрыве религиозного, культурного и даже этнического сознания от политической реальности Старого Мира, – а главное, при полном отделении Церкви от государства. Русские публикации в Америке, принявшие и даже провоцировавшие эту идеологию и свободно оперировавшие этими понятиями, – «Червонная Русь», «Подъяремная Русь», – сумели убедить в этом мифологическом конструкте-хронотопе определенную часть православной иерархии и духовенства в самой России. Даже архиепископ Тихон (Белавин) в своем выступлении на Мэйфилдском соборе называл русинов – свою основную паству – «русским народом» из Австро-Венгрии.[91]

Православные русины в Американской епархии охотно принимали такое толкование, поскольку для них самих Россия была полной абстракцией, да и образ их собственной родины, из которой они эмигрировали, постепенно все более и более тускнел. Даже в наши дни телевизора и интернета достаточно провести несколько дней в глубинке штата Пенсильвания, где-нибудь в районе Свято-Тихоновского монастыря, чтобы почувствовать, насколько отсюда весь мир вне ее представляется далеким и нереальным. Что же говорить о неграмотных или полуграмотных иммигрантах в конце XIX века, целыми днями трудившихся в пенсильванских шахтах или на сталелитейных заводах, а по воскресеньям собиравшихся в своих церквах и полностью делегировавших собственное представительство доверенным выборным лицам и духовенству, организовавшим их новый быт в русской епархии? Для них несколько измененное имя «русские» значило именно то, чем они были всегда и чем продолжали оставаться в Америке, и ничуть не больше. Но именно тем, что они так легко и охотно дали себя переименовать и так легко восприняли великорусскую риторику своих двух органов печати, став православными, они стали способствовать распространению и в России мнения, что и их собратья в Австро-Венгрии с радостью готовы вместе со своими территориями войти в великую Россию.

Вот, например, статья о двадцатилетием юбилее русского православного Петро-Павловского братства в гор. Бриджпорте штата Коннектикут, напечатанная, правда, в 1914 году, сразу же после начала войны, в «Американском православном вестнике»:

«Велика и широка наша Русь родная. От Дуная до Алтая и дальше Великого Океана тянется одна неделимая великая русская земля. От холодных льдов севера до знойного Закавказья и Туркестана простирается наша родина святая. И на всем этом пространстве живет один русский народ, соединенный единою верою православною, крепкий единым русским духом христианской любви. Одна великая неделимая Русь. Она не делится и не должна разделиться. Она едина. Потому-то она так сильна и могущественна, ибо «в единении сила». И все русские люди, живут ли они в Галичине или на Угорской Руси, в златоверхом Киеве, или в златоглавой белокаменной Москве, суть братья и дети одной Великой Русской Земли. Наша родина – целая Россия, наше знамя – православный трираменный крест, наш народный клич – «С нами Бог!». С такими мыслями было заложено в г. Бриджпорте, штате Коннектикут, и наше Русское Православное Петро-Павловское Братство, которое и стало существовать с 7 августа 1894 г».[92]

Можно представить, с каким удовлетворением русский царь мог читать такие и подобные изъявления безоговорочного русского патриотизма и лояльности ему лично, доходившие из далекой американской епархии, когда его собственная держава раздиралась революцией, антиправительственным террором и национально-сепаратистскими движениями, и резкая критика его режима и дворцовых порядков раздавалась с трибуны Государственной Думы. По какой-то злой иронии выпуск «Американского православного вестника» с этой статьей вышел 28 августа 1914 года, три дня спустя образования на территории, занятой русскими войсками Галиции (25 августа) генерал-губернаторства графа Бобринского, провозгласившего основой своей политики здесь учреждение русского языка, закона и строя, путем ее скорейшей инкорпорации в состав империи. Конечно же, это только способствовало убеждению австро-венгерских политиков в том, что русская епархия в Америке, куда формально входили и сербские приходы, являлась мало прикрытым заморским плацдармом, на котором Россия заранее разыгрывала это свое наступление.

Однако действительно ли эти слова выражали самосознание карпаторосских членов Петро-Павловского братства в Бриджпорте? Очень сомнительно. Их автор взял процитированное клише из заявлений русинов-москвофилов и подобных же статей и лозунгов в «Американском православном вестнике». По сей день стоит в том же Бриджпорте, в Новоанглийской епархии Православной Церкви в Америке, построенная в 1894 году этим братством Святодухова церковь, где недавно более десяти лет прослужил священником выходец из России, даже москвич, тщетно пытавшийся ввести хоть немножко русского (церковнославянского!) языка в богослужение и в жизнь своего прихода, чтобы привлечь новых иммигрантов из России. Приход, состоящий из внуков, правнуков и праправнуков основателей прихода и братства, написавших такую русскую патриотическую статью, и слышать не хотел ни о каком русском языке даже в гомеопатических дозах да и не очень жаловал иммигрантов из собственно России. В конце концов, он этого русского священника выжил. Приход в настоящее время англоязычен на сто процентов, ни Россия, ни ее культура, ни ее язык его всерьез не интересуют. Также не интересовала их дедов и прадедов реальная Россия, когда они писали эту статью про свой двадцатилетний юбилей. Для них это была не более чем привычная риторика тех органов печати, которые для них издавались. Но эта терминология и идеология ни в Коннектикуте, ни в Пенсильвании, ни в Канаде, из которых они уже не собирались никуда далее эмигрировать, их политически ни к чему не обязывали.

Многократное усиление (амплификация) «москвофильской идеологии» в Американской Руси

Итак, осев в Америке и не собираясь далее никуда эмигрировать, русины, как оставшиеся в униатстве, так и перешедшие в православие, стали строить свои общественные организации. Без какого-либо подспудного умысла русины называли их «русскими». В феврале 1892 года, после перехода конгрегации о. Алексея Тофта в русскую епархию, «группа Галицких и прикарпатских священников и мирян» собралась для создания «Объединения Греко-католических Русских Братств». На этом же собрании организаторы постановили издавать газету под названием «Американский русский вестник». Газету решено было издавать «"на русском", но "русском" со словацким диалектом».[93]

Три года спустя о. Алексей Тофт на собрании в своем приходе в г. Билкес-Барре в Пенсильвании призвал к созданию Русского Православного Общества Взаимопомощи.[94] Оно и было основано в 1895 г. самим Тофтом совместно с архиепископом Николаем и русским консулом в Нью-Йорке А. Е. Оларовским. Показательно, что именно консул, то есть не церковная фигура, а представитель Российского государства, стал его первым президентом (1895–1897 годы).[95]

Общество требовало, чтобы все его члены принадлежали Русской Православной Церкви, подчеркивало, что оно русское и что есть лишь один неделимый «русский народ». Это последнее утверждение тем более парадоксально, что почти все его члены были американскими иммигрантами из Австро-Венгрии и до того австро-венгерскими подданными. Но с точки зрения имперской России общество было «русским», и оно стало единственной американской организацией, получившей благословение Святейшего Синода.[96]

В 1900 году иммигрант из Прикарпатья Иван Зинчук Смит организовал Общество Русских Братств, открытое как для униатов, так и для православных, но с 1902 года закрытое для представителей духовенства во избежание разделений по исповедному признаку среди русинской общины. Языком был выбран литературный русский с использованием русинского диалекта, то есть тот самый язык, на котором Луцик написал свою «Народную историю Руси». Это Общество, в частности, в своем ежегоднике, названном «Календарь», опубликовало поэму своего генерального секретаря Михаила Баланда «До русских молодцев», называемых «сыновьями Святой Руси». Поэт призывал «русских молодцев» не верить обманчивому зову «поляков и евреев», соблазняющих идеей «Украины», а оставаться верными и гордыми сынами «матери Руси», то есть родной Галиции с ее долинами, реками и горами.[97]

Конечно, на государственном полюсе Российской империи такие речения однозначно понимались как полная политическая солидарность русинов именно с государством Российским. Но другим полюсом, начавшим воспринимать подобные высказывания, естественно, с обратным знаком, то есть страхом за свою территориальную целостность, оказалась Австро-Венгерская империя, чьими фактическими подданными были русины. События в Америке не могли остаться без резонанса и среди русинов в Австро-Венгрии. Под их влиянием возродилось москвофильское направление, а с ним и стремление употреблять русский литературный язык. Это направление питалось не столько реальной оценкой положения русинов на границе двух империй, сколько романтическими настроениями. Не жившие никогда в России галичане понимали, как правило, Россию не как многонациональную империю, а как национально-культурный монолит, не разбираясь в разных направлениях российской политики или общественной мысли и не примыкая ни к одному из них.[98] Поскольку это направление приобретало в Австро-Венгрии все более оппозиционный характер, москвофилы питали надежды на поддержку единой великой России и даже провоцировали эту поддержку.[99]

Так, москвофил Дмитрий Вертун начал издавать в Вене журнал «Славянский век». Авторы, печатавшиеся в нем, употребляли наименование «русские» вместо «русинов», говоря о народе, жившем в Восточной Галиции и Северной Венгрии, хотя остальных славян продолжали называть их собственными привычными именами: «чехи», «поляки», «сербы», «болгары» и т. д. Отдел переписки в «Славянском веке» время от времени сообщал и новости из Америки: о переходе все новых и новых униатских общин в православие. В одном из номеров был опубликован отчет о съезде славянских журналистов в гор. Сан-Луисе и о том, что на съезде присутствовали Виктор Гладик, редактор журнала «Правда», издававшегося Организацией Русских Братств (Русской епархии в Америке), и Павел Жаткович, редактор униатского Американского русского вестника.[100]

«Славянский век» Дмитрия Вертуна, издававшийся в Вене и поведший оттуда информационную войну, стал уже катализатором, благодаря которому символическая точка на заокеанском горизонте материализовалась в небольшую грозовую тучку, нависшую над обеими столицами.[101]

Реакция в Австро-Венгриина образование «Американской Руси»

События в Америке, а особенно резонанс на них в русинской общине в Австро-Венгрии и в самой России, пробудили и волну страха австрийских властей перед возможным прорусским движением среди русинов-униатов в самой империи. Уже в начале 90-х годов, после того как первые приходы русинов-униатов из Австро-Венгрии вступили в русскую епархию, австрийский министр иностранных дел граф Густав Калноки начал склонять польских политиков в Галиции признать украинское движение, чтобы повернуть русинов в направлении украинского национализма и самостийности. Поляки вроде бы согласились на это, но когда украинцы потребовали равенства политических прав с поляками, то те пошли на попятный и использовали избирательные законы в свою пользу, чтобы блокировать украинское представительство.[102]

Также и деятельность москвофильского направления стала рассматриваться венским кабинетом как откровенное проявление сепаратизма.[103] После процесса Наумовича начинается наступление Рима на униатскую церковь. Базилианские (униатские) монастыри в Галиции с их громадным имуществом переходят под власть и руководство иезуитского ордена. Униатский митрополит Иосиф Сембратович, пытавшийся остановить этот захват, был смещен и отозван из Галиции в Рим, где и умер.[104]

С началом же перехода русинов-иммигрантов в Америке из униатства в русскую епархию началось и правительственное наступление на униатов в Австро-Венгрии. В 1893 году император издал рескрипт, закрывающий русскую духовную семинарию в Вене, откуда выходили самые образованные священники. Студентов стали отсылать в Рим. Закрывается также и генеральная духовная семинария во Львове, дававшая университетское образование и готовившая священников для всех трех галицких епархий – Львовской, Станиславовской и Перемышльской. Ее заменяют епархиальными семинариями с понижением образовательного ценза, чтобы поставить священников в полное подчинение епископам – правительственным ставленникам.[105]

Но при церковном давлении никто не ущемлял гражданских прав русинского населения. Описавший это в своем очерке Мончаловский, друг и биограф Наумовича, зачитал его в качестве доклада в Петербургском Галицко-Русском благотворительном обществе, где очерк и был опубликован.[106]

Как видно на примере того же Мончаловского, в предвоенные годы галичане свободно ездили в Россию, причем поездки эти носили совершенно легальный характер «и лишь в страшные годы военного террора тяжко отразились на судьбах путешествовавших».[107]

Сам Бергун, в дополнение к своей издательской деятельности в Бене, по совместительству стал еще и вице-председателем Галицко-Русского благотворительного общества в Санкт-Петербурге.[108]

Глава вторая

Галицко-Русское благотворительное общество и большая политика

Галицко-Русское благотворительное общество

Галицко-Русское благотворительное общество, вице-президентом которого стал Бергун, было образовано 15 декабря 1902 г. в Петербурге. По своему уставу, утвержденному Министерством внутренних дел, общество ставило своей целью «оказывать всякого рода нравственную и материальную поддержку русским галичанам и их семействам, временно или постоянно проживающим в Санкт-Петербурге». В момент своего возникновения это было действительно чисто благотворительное и просветительское учреждение неославянофильского толка. Помимо благотворительной помощи уроженцам Галиции, общество стремилось также содействовать ознакомлению русской общественности с жизнью Прикарпатской Руси, ее прошлым и настоящим.

Основателем и первым председателем Галицко-Русского благотворительного общества стал ученый славист-филолог А. С. Будилович, женатый на Елене Добрянской, дочери Адольфа Добрянского, видного деятеля русофильского движения среди русинов в Закарпатье. С именем его мы уже встречались в приведенном выше письме Победоносцева. Специалист по церковнославянскому и раннеславянским языкам, одно время ректор Варшавского университета, а затем ректор Императорского Юрьевского университета, Будилович был убежденным монархистом и славянофилом консервативно-романтических взглядов. В 1905 году он стал председателем Особого совещания по вопросам об образовании инородцев, а в 1907 году – одним из основателей Русского окраинного общества, ставившего задачи противодействовать сепаратизму и антирусским настроениям среди инородцев. Свои взгляды на проблему «русинов» он высказывал прямо на своих выступлениях в Галицко-Русском благотворительном обществе.

С самого своего возникновения общество заявило себя в качестве трибуны панславистской риторики, подчеркивавшей роль имперской России как защитницы и собирательницы всех славян, в том числе, и особенно, галицийских русинов. Во вступительной речи Будилович подчеркнул «единство судьбы» России и Закарпатья с Галицией или «Червонной и Угорской Русью». По словам Будиловича, история не знает того периода времени, когда бы «Червонная Русь» не входила культурно и этнически в семью русского народа. В течение двух тысяч лет Карпаты были «святыми горами» этой семьи. «Червонная Русь» противилась всем попыткам своих врагов уничтожить ее веру, однако в последние «несколько веков» (курсив мой. – о. М. А.-М.) – их религиозные и культурные связи с Россией были укреплены… Будилович дал краткий обзор «вражьих попыток» разорвать узы, связывающие русских в Австрии с русскими в России.[109]

На открытии Галицко-Русского благотворительного общества, как бы очерчивая его политическую программу, выступил священник-популист о. Григорий Петров. На его зажигательные религиозно-патриотические выступления в панславянском же духе в Санкт-Петербурге стекались толпы народа. В своей речи в Галицко-Русском обществе о. Григорий сравнил мир с палитрой художника или струнным инструментом, где художник и исполнитель – сам Господь Бог. Перефразируя известное описание многообразия национальных даров и черт в конце пятой главы «Мертвых душ», где Гоголь превозносит по поводу прозвища Плюшкина «метко сказанное русское слово»[110], и Петров сравнил народы мира с цветами на палитре или струнами арфы. Когда какие-то цвета на палитре или струны отсутствуют, то ни живопись, ни музыкальное произведение не могут совершиться, что является преступлением против духа. Таковое же преступление против духа случается, если культура позволяет быть разделенной внутри себя. «Отделенность народов Галиции и Закарпатской Руси от Русской нации и является таковым преступлением. Обязанность национальной культуры состоит в том, чтобы объединить все ее народности в единую нацию». Дмитрий Бергун печатал эти[111] и подобные выступления в «Славянском веке», пока, после четырех лет издания, его не прикрыли австрийские власти. Однако «Славянский век» и его редактор сумели объединить «большинство славянских и русских клубов в самой Российской империи и за ее пределами».[112]

После закрытия журнала Бергун перебрался в Россию, где стал ездить по всей стране с лекциями о положении русинов в Австро-Венгрии и их желании вступить в единую семью с российским народом. Ему удалось создать целое движение сочувствия русофильскому движению среди русинов, что входило в программу общества как укрепление контактов между подданными «Державной» и «Подъяремной» Руси. В обществе устраивались лекции и заседания, на которых читались доклады русских ученых и общественных деятелей о современном положении и истории, а равно и текущих нуждах Руси Галицкой и Угорской.

21 декабря 1903 года общество торжественно отпраздновало память св. Петра, первого митрополита Московского, выбранного не из греков, а из русских. Петр же, как подчеркивалось, был уроженцем Галицкой Руси. В заключение собрания общества его почетным членом был избран Флавиан (Городецкий), митрополит Киевский и Галицкий.[113]

Почти с самого возникновения Галицко-Русского благотворительного общества его членом стал граф Николай Павлович Игнатьев (1832–1908), который в 1903 году был также избран председателем Славянского благотворительного комитета. Скорее всего, это была не более чем почетная должность для ушедшего в отставку некогда блиставшего политического деятеля. Однако символичность этого назначения уже тогда не могла остаться незамеченной австро-венгерскими дипломатами и политиками. Имя графа Игнатьева, российского чрезвычайного посланника, было широко известно на международной арене как имя дипломата, последовательно проводившего политику российского панславизма. В бытность свою послом в Константинополе генерал Игнатьев и не скрывал своей цели добиться расщепления Оттоманской империи на множество славянских государств, которые бы имели Россию гарантом своей политической независимости.[114] В 1878 году он подписывал со стороны России Сан-Стефанский договор, создавший Сербию как независимое государство. Под давлением международных дипломатических кругов царь вынужден был уволить его в отставку прямо перед Берлинским конгрессом (1878). Фигура Игнатьева во главе Славянского Благотворительного Комитета волей-неволей придала комитету характер наступательно-дипломатической организации, не очень даже скрываемый под одеянием культурно-просветительного и религиозного общества, – что граф неустанно и демонстрировал, противопоставляя идеологию панславизма пангерманизму. Хотя панславизм и представлял собой исключительно культурную программу, но в нее входило и обязательное просвещение всех славян в духе великорусской идеи, по которой России принадлежала роль их естественной защитницы против всяческих притеснений (очевидно, также и со стороны их собственных правительств).[115] И будучи отставлен от своей дипломатической деятельности, Игнатьев оставался вхож ко двору и имел личные беседы с Государем. В глазах Австро-Венгерских политиков таковое Русско-Галицкое общество в Петербурге явилось пока еще скрываемым симптомом тенденции русской внешней политики перейти теперь от Турции к расщеплению самой «лоскутной» империи. Именно этот страх был выражен прямым текстом во введении к Красной Книге, сборнику венских дипломатических документов, которыми Бена обменивалась со своими послами и правительствами задействованных стран прямо накануне великой войны. «Первым шагом (к развалу Австро-Венгрии. – о. М. А.-М.) было создание Балканского союза, задуманного для ослабления Австро-Венгрии, основания которой как великой державы должны были быть расшатаны панславянской и сербской агитацией в ее пограничных областях.[116] В качестве предваригельного шага Турция должна быть разгромлена и изгнана из Европы. Благодаря этому сила увеличенных христианских балканских государств могла бы быть использована Россией в ее борьбе против двух центральных европейских держав».[117]

Возникает вопрос, стояли ли за этой риторикой российского Галицкого общества реальные политические планы? На первых порах – нет. Скорее всего, она оставалась именно безответственной риторикой людей, не имевших реальной власти, риторикой столь частой в политически бесправных, а потому и политически неопытных обществе и церкви. Этим людям ничего, кроме риторики, не оставалось, и они либо пользовались трибуной Галицко-Русского общества для выражения своей романтической идеологии, либо были рады поддакнуть высочайшим настроениям, либо плыли по течению и того и другого. Однако после революции 1905 года и создания русского парламента пропагандистские речи уже получили политическую трибуну и за рубежом к ним стали относиться именно как к таковым – программным политическим речам. Так в думский период председателем общества стал член Государственной Думы граф Владимир Бобринский, последовательно проводивший идею включения Галиции и Карпат с их населением в состав Российской империи.

Пристальный интерес Николая II к Галицийской проблеме

Это общество так и могло бы остаться одной из русских благотворительных организаций без всяких политических поползновений, не окажись у него могущественного покровителя, а именно самодержца всероссийского, императора Николая II.

Царь, правда, сам открыто не выступал с его поддержкой, справедливо опасаясь собственного правительства, но тихой сапой повел свою партизанскую, пока еще холодную войну за «Червонную Русь». Причем вовлеченность царя в этот проект «национального сентиментализма»[118] началась и разрослась на базе его пристального внимания к росту русской епархии в Америке за счет русинов, бывших униатов.

«Высочайший подарок». Из Юбилейного сборника в память 150-летия Русской Православной Церкви в Северной Америке. Том первый. Нью-Йорк, 1944.

Русско-американский «Православный вестник» печатал материалы о неусыпном интересе российского императорского дома к американской епархии, печатал телеграммы и поздравления, которыми в течение многих лет обменивалась епархия с царствующим домом, свидетельствовавшие о личной заботе о епархии самого Государя, который поддерживал епархию часто из собственных фондов.

В 1899 году царь Николай пожертвовал из личных средств 5 тыс. долларов на американскую миссию, а в следующем году еще 5 тыс. на постройку Никольского собора в Нью-Йорке. Кроме того, по высочайшему распоряжению в день Благовещения на постройку Никольского собора в Нью-Йорке был произведен сбор средств по всем церквам Российской империи. В общей сложности было собрано 60 тыс. рублей. В том же году царь пожертвовал еще 5 тыс. рублей из личных средств на постройку собора в Чикаго и 2 тыс. – на церковь в Питтсбурге.[119]В 1908 году царь подарил еще 5 тыс. на русский иммигрантский дом в Нью-Йорке.[120] Надо отметить, что царь совсем не любил сорить деньгами. Знавший его лично в ставке адмирал Бубнов свидетельствовал, что «Государь не был подвержен никаким страстям и излишествам; стол у него был совсем простой… из игр любил он лишь домино и трик-трак, а в карты не играл».[121]А протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский даже говорит о крайней бережливости царя, экономившего в затратах и на собственную семью, которую безумно любил. Шавельский иллюстрирует это свидетельством военного министра Редигера. Военный министр как-то рассказывал Шавельскому, что, «ожидая в Царском Селе царя, задержавшегося на прогулке, он увидел Николая II с пятью девочками. Зная, что у царя только четыре дочери, Редигер не удержался и спросил царя, что это за маленькая девочка, которую он вел за руку. – «Ах, это Алексей Николаевич, – смеясь, сказал царь. – Он донашивает платья своих сестер. Бот вы и приняли его за девочку».[122]

Поэтому поддержка американской епархии из личных средств на внушительные по тем временам суммы свидетельствует об исключительной заботе Государя об американской миссии и жертвенном участии в ней. Конечно же, помощь царя не выходила за рамки религиозной благотворительности или же миссионерского рвения. Однако параллельно этому растущий интерес России к галицийским «проблемам» и мост между прикарпатскими русофилами и Петербургом не могли остаться незамеченными в Австро-Венгрии и не вызвать ее опасений. Реакция самой Австрии была сдержанна, поскольку по новому распорядку империя вела совместно лишь внешнюю политику, а переход американских карпатороссов в русскую епархию и их влияние на рост русофильских настроений в Австро-Венгрии попадали в компетенцию внутренней политики Венгрии. Таким образом, если Австрия на первых порах заняла выжидательную и наблюдательную позицию, то в Венгрии, откуда шел основной поток русинской эмиграции, этой проблемой занялись на самом высоком политическом уровне.

Конфессиональная борьба Венгрии за американских униатов

Составив себе представление, что «борьба за Галицию и Угорскую Русь» ведется Россией на американской территории, венгерское правительство направило и туда свою армию – в данном случае армию «войны межконфессиональной» – отряд венгерских католических священников. События развивались следующим образом. В 1901 году премьер-министр Венгрии получил донесение, что некоторые русины, эмигрировавшие в Америку, возвращаются в Венгрию и призывают своих земляков обратиться в православие. Это показалось настолько угрожающим явлением, что осенью министр исповеданий назначил расследование, чтобы определить, насколько угроза серьезна. «Как показало расследование, определенное число русинов эмигрировали из Бечерова (к северу от Прешова, в настоящее время в восточной Словакии) в Миннеаполис, где они перешли в русскую православную епархию. Некоторые из перешедших в православие вернулись на родину и стали убеждать земляков последовать их примеру. Как показало дальнейшее расследование, лишь отсутствие церковного здания стояло препятствием переходу значительного числа поселян, включая и священников, в православие. Более того, русская организация в Америке пообещала собрать деньги для постройки церкви».[123]

Некоторые чиновники стали опасаться, что это начало целого движения. Окружной прокурор Анош Пакси дал показания, что более трети населения уходит из греко-католической церкви и требует русского православного священника. Дальнейшее указание свидетельствует о том, что это по масштабу незначительное религиозное движение тем не менее имеет под собой геополитическую подоснову, равно как и чревато геополитическими последствиями. По словам того же прокурора, это движение распаляется слухами, что после смерти императора Франца Иосифа русинская территория в северной Венгрии будет передана России и таким образом русины, перешедшие в православие, окажутся в более благоприятном положении.[124] Вряд ли этот слух исходил от Франца Иосифа или же наследного принца – еще вполне живого и деятельного Фердинанда, или же от венгерских властей. По инициативе прокурора несколько священников – Андрэс Збилей, Василий Збилей и Ласло Титко – были привлечены к уголовной ответственности за антикатолическую пропаганду и в марте 1902 года осуждены на тюремное заключение.[125]

Венгерское правительство настолько встревожилось этим «антипатриотическим» движением иммигрантов-русинов в Америке, что во главе с премьер-министром повело дипломатические переговоры с Ватиканом, добиваясь права для самого правительства номинировать из числа венгров униатского епископа для Америки и священников-венгров, которые в дополнение к своим священническим обязанностям могли бы быть и активними «политическими агентами» Венгрии среди американских иммигрантов.[126]

Венгерское министерство исповеданий издало в 1902 году несколько указов, имеющих целью ограничить численность духовенства, едущего из Венгрии в Америку, лишь лояльными венграми, которые смогут препятствовать обращению бывших австро-венгерских подданных в православие. Эта цель была ясно изложена в послании от 4 февраля 1902 г. (за № 393) Комлочи, венгерского министра исповеданий католическим иерархам в Америке.[127] В нем говорилось, что венгерское правительство вынуждено защищать свои интересы в Америке и для этого не допустить туда иммиграцию «враждебных» (по отношению к Венгрии) священников. Поэтому американские епископы должны принимать только тех священников, которые приезжают в Америку по правительственным рекомендациям. Эти шаги необходимы, поскольку, согласно Комлочи, из сорока двух словацких католических конгрегаций в Америке, только семь возглавляются «патриотическими» священниками. Это послание каким-то образом попало к словацким священникам в США, было переведено на английский и опубликовано в брошюре с названием «Hungary Exposed: Secret State Document Reveals the Plotting of that Government in the United States». 26 июля 1903 г. «Вашингтон пост» напечатала статью об этом скандале и о вмешательстве Венгрии во внутренние дела Америки и американских граждан. А на следующий день «Нью-Йорк тайме» опубликовала интервью с Джозефом Хорватом, издателем Венгерско-американской газеты «Szabadsag», в котором проявилась характерная неспособность этого венгра стать на американскую точку зрения, отражавшую нейтральность государства в делах религии. Джозеф Хорват настаивал на правомочности венгерского правительства проводить свою политику. По его словам, «в Венгрии словаки и русины делали вид, что они лояльны к своей родине», но стоило им приехать в Америку, и они стали выступать «под русским флагом». Пускай у себя на родине русины молились на своем «русском» языке, но поскольку они венгерские подданные и среди них много венгров, то венгерское правительство отныне требует, чтобы в Америке богослужение проходило на венгерском языке.[128] Интервью лишь подтвердило американским читателям, что религиозные меньшинства в Австро-Венгрии не пользуются теми свободами, которые они, эмигрировав, смогли получить в Америке.

По настоянию венгерского правительства Ватикан послал в Америку двух священников-венгров, Андрея Ходобая, в звании апостольского наблюдателя, и Иоанна Коротноки – назначенного на важный приход в Аллегени в штате Пенсильвания. Венгерское министерство иностранных дел даже прочило Ходобая в униатские епископы в Америке.[129] Основная стратегическая линия как самого венгерского премьер-министра, так и министерства иностранных дел состояла в том, чтобы убедить Ватикан назначить венгра униатским католическим епископом для Америки. Эта позиция была прямо выражена в отчете премьер-министра Венгрии за 1902 год относительно Бечеровского случая перехода части униатов в православие под влиянием русинов из Америки.[130]Однако Ватикан испытывал сильное противодействие со стороны ирландской иерархии латинского обряда в Америке, которая была резко против «униатской ветви» в католичестве. Поэтому он не желал компрометировать дисциплинарное единство, которое и без того было тяжело поддерживать в Америке при ее религиозном плюрализме.

Ходобай главной целью своей политической миссии считал создание сильной греко-католической церковной организации, возглавляемой священниками-венграми и финансируемой венгерским правительством, организации, которая бы противостояла как панславянским настроениям, так и русинской культурно-религиозной автономии со своим собственным языком и церковнославянским обрядом в США.[131] И первые шаги в этом противостоянии были сделаны именно в Венгрии, где был создан комитет по назначению священников для Америки, состоящий из семи епископов, из которых двое были епископы Византийского обряда, а пятеро – латинского, о чем Ходобай и уведомил апостолического делегата в Вашингтоне в 1906 году.[132]

Одной из миссий о. Ходобая была организация в Америке венгерско-язычных униатских конгрегаций, в которых бы служба византийского обряда велась на венгерском языке. Они предназначались для тех русинов, которые иммигрировали в Америку из венгерской части Австро-Венгрии, вроде о. Алексея Тофта и части его прихожан, которые если и не полностью были ассимилированы в венгерской культуре, то хотя бы знали венгерский язык. Их-то и старалась привлечь Венгрия, специально создавая для них в Америке мадьяроязычные религиозные общины и содержа эти общины на государственные деньги с исключительной целью предохранить от соблазна перехода в православие свое собственное карпаторосское население, пребывающее в Унии, и упразднить самую основу его идентификации с русскими и Россией.[133]

Ходобаю удалось создать пять таких угроязычных униатских церквей в городах: Хомстеде, Кливленде, Пассэике, Южном Лорэне и Бриджпорте, том самом Бриджпорте, православное Петро-Павловское братство которого разразилось в самом начале войны таким патриотическим посланием о единой и неделимой России, «простирающейся от Дуная до Великого океана». Интересны сами донесения венгерскому правительству о. Ходобая, который в качестве его агента, будучи, с другой стороны, папским представителем для восточного обряда в Америке, должен был оценивать священников-униатов со стороны градуса их «патриотичности» по отношению к Венгрии и лояльности ее правительству. Так, в своем письме премьер-министру Венгрии в феврале 1906 года Ходобай превозносит о. Юласа Орожа в Кливленде как «наиболее активного и патриотического священника», а в июне в другом письме на имя премьер-министра просит того прислать побольше «патриотических» священников», а также докладывает об «антипатриотической» кампании о. Юлия Медвика из города Маккиспорта, который «пытается оторвать народ от венгерского правительства».[134] В 1908 году, после обращения в православие редактора проукраинской униатской газеты «Правда» Иеронима Луцика, будущего автора «Народной истории Руси», о. Джон Коротноки обратился к австро-венгерскому консулу в Филадельфии с требованием не пускать Лунина на родину из-за его пропаганды православия.[135]

Однако в конечном итоге старания венгерского министерства иностранных дел и его духовных агентов в Америке привели к прямо противоположным результатам. Ходобай и его сотрудник Джон Коротноки также докладывали о политическом влиянии съездов Греко-Католического союза, собиравшихся каждые два года. О съезде 1904 года Коротноки докладывал венгерскому премьер-министру, что «словак Ровнянек и его панславянские сторонники имеют решающее влияние на конгресс». «Пагубными» результатами его влияния явилось то, что президент Союза Майкл Юхаз Младший от «панславянской» группировки был переизбран и съезд принял резолюцию, по которой все должностные лица Союза должны быть американскими гражданами, а съезд разделяет «панславянские идеалы и правила в форме присяги».[136]

Узнав, что венгерские власти, пытавшиеся раньше лишить русинов собственного языка и идентичности на родине, теперь пытаются лишить их того же и в Америке, униатская карпаторосская община возмутилась до такой степени, что Греко-Католический союз исключил из своего состава всех священников, представлявших интересы венгерского правительства, о чем оное и было поставлено в известность Австро-Венгерским генеральным консулом в Филадельфии в 1908 году.[137] Сам факт требования американского гражданства для должностных лиц Греко-Католического союза свидетельствовал о чисто культурно-религиозной программе этой этнической общины в Америке, не преследовавшей никаких политических целей в Старом Свете. Однако венгерское правительство все это воспринимало в свете российской геополитической угрозы. Ни в Австро-Венгрии, ни особенно в России не сознавали этого радикального различия между обращением униатов в православие в Америке и перспективой возвращения униатов в православие в Прикарпатской Руси. В Америке религия и отношения между конфессиями никак не транслировались в политику. Максимально, чего могли добиться разные иммигрантские группировки, – это организоваться социально и выдвинуть своих представителей в местные, штатные или федеральные органы для защиты своих прав и интересов. Например, в американском контексте присоединение к русской епархии бывших галичан-униатов, «упенившихся в холодной Канаде», ни в коей мере не могло подвигнуть Соединенные Штаты к решению присоединить к себе еще и канадскую территорию.

В России же религиозная озабоченность судьбой униатов в Закарпатье или Польше автоматически принимала форму территориальных притязаний, которых и пребывающее в составе Российской империи Царство Польское, и тем более «лоскутная» Австро-Венгерская империя боялись как реальной политической и военной угрозы.

Галицко-Русское благотворительное общество выходит в большую политику

От австрийского посла в Петербурге, конечно, не могли быть скрыты ни интерес царя к американской епархии, ни резонанс обращения в православие униатов в Америке среди русинов-униатов в Австро-Венгрии. Там-то галицко-русские патриоты, известные под именем «москвофилов», начали пропагандистскую кампанию, вторя закрытому «Славянскому веку» и энтузиастам Галицко-Русского благотворительного общества, на собраниях которого научно доказывалось, что Галиция… и в историческом, и в этнографическом отношениях «единая, неделимая Русь», со всею Россиею разделенная «лишь несчастными политическими обстоятельствами».[138] Вероятно, чтобы исправить эти «несчастные политические обстоятельства» Русско-Галицийское благотворительное общество стало оказывать все большее влияние в Петербурге. На него прямо ссылается епископ Евлогий (Георгиевский) в бытность свою членом Думы (Второй и Третьей, 1907–1912).[139]

К этому времени означенное общество превратилось в политическую и церковную силу, совершенно не пропорциональную декларируемым им скромным благотворительным целям. Среди членов общества и его подкомитетов были члены Святейшего Синода, два митрополита – Санкт-Петербургский и Киевский, – пять членов Государственного Совета, такие влиятельные лица, как заместитель председателя Государственной Думы, и несколько членов Совета министров Императорского Двора.[140] Конечно, членство митрополитов можно было бы счесть почетной декорацией, которая могла бы пойти на пользу любой благотворительности. Однако присутствие министров Двора подчеркивало именно личную руку Государя в этом предприятии и то, что он пытается руководить этим обществом в обход собственного правительства. Это министерство объединяло все части придворного управления вне контроля сената, государственного совета или какого бы то ни было другого высшего учреждения. Возглавлял его министр Двора, который состоял под непосредственным ведением Государя. По установлению 1893 года коллегиальное начало, господствовавшее до тех пор в учреждениях министерства Императорского Двора, было заменено началом единоличным. Все повеления министр Императорского Двора получал непосредственно от Государя и по делам, требующим Высочайшего разрешения, также имел право входить с докладом прямо к Государю. Таким образом, его деятельность не подчинялась ни Государственному Совету, ни Сенату, ни Думе и не контролировалось ими. Присутствие этих министров в Галицко-Русском обществе отражало особый интерес императора к этому обществу и его роли как общественной организации, подконтрольной непосредственно Самодержцу. Среди рьяных охотников политизировать религиозное положение русинов в Австро-Венгрии был новый председатель Галицко-Русского благотворительного общества в Петербурге, член Государственной Думы граф Владимир Бобринский, старинный приятель Государя, еще в бытность свою цесаревичем служившего в 1887–1891 гг. с Бобринским в одном лейб-гвардейском гусарском полку. Бобринский начал выступать с предложением включения Галиции и Карпат, как земли русинов, «то есть русских», в состав Российской империи, причем выступал он на самой Думской трибуне. Мы уже упоминали, что труды этого общества освещались более или менее регулярно и в «Американском православном вестнике».

Окруженная облаком геополитической риторики, звучавшей со всех сторон: из Петербурга, прорусских кругов в Галиции и даже из далекой Америки, эта неназываемая холодная война оседала в подсознании государственных и дипломатических деятелей обеих империй. Уходила она в подсознание в силу своей дипломатической невыразимости. А собственно, на что можно было дипломатически пожаловаться? На благотворительное общество с его риторикой и научными религиозно-этнографическими прениями, на выступления в Думе? Но Дума была российским парламентом и всенародной говорильней, где выступали все от крайне правых до крайне левых, совсем не сдерживаясь в выражениях, и где радикальная критика собственного правительства, особенно в I и II Думах, звучала гораздо громче, чем требование присоединить к России еще какую-то там Галицию. Неназываемые и невыражаемые подозрения и протесты выливались в новые и новые акции холодной войны.

Русофильская партия в Галиции, вдохновленная, с одной стороны, известиями из «русской» Америки, то есть русской православной епархии, состоявшей уже на 80 % из русинов, бывших униатов, а с другой стороны, поощряемая растущим интересом, который к ней проявлял Петербург, и в силу либеральных порядков Австро-Венгрии не чувствительная к пропорционально нараставшей угрозе со стороны собственного правительства, можно сказать, лезла на рожон. В 1907 году русинские депутаты в Венском парламенте устроили манифестацию. Один из депутатов, лидер старорусской партии Дмитрий Андреевич Марков, произнес речь на русском литературном языке. В ответ министр внутренних дел барон Бинерт заявил, что в Австрии нет русского народа, на что русины, не вполне поняв, о чем речь, ответили организованно, направив в столицу множество петиций в защиту русского языка, под которым они понимали свой собственный.[141]В ответ польско-австрийская администрация в Галиции начинает усиленно привлекать на свою сторону украинских союзников.

Как указывает Ливен, Бобринский в 1908 году впервые посетил небольшую русинскую колонию в Карпатских горах в царстве Венгрии. Свою борьбу за «освобождение русинов» он представил как борьбу с германским влиянием в Европе, направляемом из Берлина. Таким образом укрепление русского православного самосознания у русинов выглядело как противостояние германскому Drang nach Osten в форме украинского националистическо-сепаратисткого движения. «Это было преувеличение, мягко сказать, – пишет Ливен. – В 1914 году Украина вообще не фигурировала в мыслях ключевых немецких политиков. После большевистской революции генерал Ерих Людендорф, герой пангерманистов, предлагал передать большую часть австрийской Галиции русским в обмен на балтийские провинции».[142]

Однако Австро-Венгрия в ответ на «соблазнение русинов в православие» выдвинула карту украинского сепаратизма. Здесь уже трудно было определить, какая империя наступает, а какая защищается. Австро-венгерские власти в страхе перед «москвофильской» ориентацией внутри русинского движения пытались ввести его в русло движения за украинскую самостийность, которую и поощряли. Испуганная этим, Россия отвечала усилением русинско-православной пропаганды. В записке по польскому вопросу чиновник российского МИДа Олферов в 1908 году писал, что в результате политики австро-венгерских властей в Галиции «украинцы сольются в единый самостоятельный народ и тогда борьба с сепаратизмом станет невозможной. Пока в Галиции живет еще русский дух, для России украинство не так еще опасно, но коль скоро австро-польскому правительству удастся осуществить свою мечту, уничтожив все русское в Галиции, и заставить навеки забыть о некогда существовавшей Червонной Православной Руси, тогда будет поздно, и России с врагом не справиться».

В холодной войне уже невозможно разграничить причину и следствие, каждая сторона идет в свою контратаку. По инициативе австрийского правительства и католической иерархии в 1909 году во Львове прошел всеукраинский съезд, в числе предложений которого было и объединение Галиции с Украиной в отдельное, независимое от России государство. Боязнь проникновения в Россию идей украинского сепаратизма из Галиции заставила в 1909 году российское министерство внутренних дел и министерство финансов принять решение о регулярном выделении средств на «помощь прикарпатским русским». В 1911 году П. А. Столыпин отпустил единовременно 15 тыс. рублей ня расходы по выборам в австрийский парламент. Речь шла о помощи организациям «москвофильской» ориентации. Ежегодно по запросу министра внутренних дел выделялось 60 тыс. рублей и 25 тыс. рублей непосредственно через министра финансов. Распределение и передача государственных сумм на поддержание и развитие русских культурно-просветительных учреждений прикарпатских славян были полностью в ведении Б. А. Бобринского и камергера А. С. Гижицкого и шли через Галицко-Русское благотворительное общество. И того и другого для этой деятельности делали пригодными не дипломатическое образование и опыт, не государственная деятельность, а исключительно близость к царю. Правительство доверяло им указанные суммы, не контролируя их и не требуя отчета в расходовании денег. Это делалось в первую очередь для того, чтобы исключить возможные осложнения на дипломатическом уровне. Выделяя средства, российское правительство как бы полностью устранялось от того, как и на что они используются.[143] Помимо государственных субсидий, еще 1012 тыс. рублей ежегодно давали частные пожертвования. Все перечисленные средства в соответствии с уставом Галицко-Русско-го общества должны были идти на культурно-просветительные цели. Фактически это были самые разнообразные мероприятия как культурного, так и политического характера. Центральное место в культурной работе отводилось распространению русского языка в Галиции, поскольку вопрос о культурно-языковой ориентации составлял основу программы галицийских «москвофилов» и с 1909 года приобрел политическое звучание.

Австрийский министр внутренних дел, а затем и глава комитета министров Бинерт издал в 1910 году циркуляр Министерства внутренних дел, запрещавший подданным империи называть русский «родным языком».[144] Относительно же православия, его боялись тоже как «русской» религии, хотя оно было разрешено законом, а в Буковине, при преимущественно румынском населении, православие даже было господствующим вероисповеданием. Однако правительство боялось «русификации» и буковинского православия. В мае 1910 года австрийские власти закрыли все «русофильские» организации Буковины («Общество русских женщин», «Карпатъ», «Русско-православный народный дом», «Русско-православный детский приют», «Русско-православная читальня», «Русская дружина»), а также русские бурсы (общежития для учащейся молодежи) в Черновцах и Серете. Имущество организаций было конфисковано. Причиной запрещения деятельности русских организаций стали обвинения в шпионаже и государственной измене.

В Галиции же немногочисленные попытки перехода из униатства в православие стали пресекаться самыми разными способами, иногда и насильственными. На это русское общественное мнение, Дума и церковные деятели реагировали с возмущением, хотя сама Россия до манифеста 1905 года была тоже конфессиональной страной и переход из православия в другую религию или исповедание считался уголовным преступлением («совращение из православия»), которое могло караться каторгой до 10 лет. Архиепископ Волынский (Антоний Храповицкий), епархия которого была пограничной, возмущался, что в Галиции не желают признавать православие и всех православных священников-галичан, получивших духовное образование в России, заключили в тюрьму, в которой они томятся без следствия и суда.[145] 17 марта 1912 года были арестованы двое православных священников и двое мирян. Их держали в тюрьме два с половиной года, не предъявляя обвинений, наконец перед самой войной во Львове начался против них судебный процесс с обвинением в государственной измене и шпионаже. На этот процесс неожиданно явились «пять депутатов Российской Государственной Думы, которые, войдя в зал во время публичного заседания суда, поклонились до земли сидящим на скамье подсудимых со словами: «Целуем ваши вериги!» Подсудимые были оправданы присяжными заседателями, несмотря на то что председательствующий судья в своей напутственной речи заседателям, очевидно, по указанию свыше, не скрывал надежды на то, что будет вынесен обвинительный приговор».[146]

Как указывает Ливен, Бертольд, бывший в течение семи лет послом в Петербурге после смерти Эренталя, в 1912 году занял позицию министра иностранных дел и первое время повел линию сближения с Россией и сглаживания трений с ней из-за русинов. Выступая в Совете министров, он говорил, что «прекрасно понимает невозможность лишать четырехмиллионное население Рутенских граждан равных политических прав и атрибутов национальной культуры только потому, что Россия считает подавление у себя этой народности (т. е. украинцев) принципом своего существования» как великой державы. «Но мы, – цитирует его Ливен, – при этом должны понимать и русскую точку зрения, что наша рутенская политика поджигает бунт против центрального правительства и тем самым подрывает основы нынешнего русского политического строя».[147]

Из этих слов явствует, что и сам Берхтольд не понимал, что в основе русской политики оправославливания русинского населения лежала романтическая мечта вернуть их снова в положение единоверцев, хотя ничего подобного не было в головах самих австрийских русинов, вполне довольных своим религиозным статусом. Австрийцы видели в поощрении украинских настроений среди своих подданных именно поощрение их национальных культурно-политических настроений, считая свое русинское насление и украинское за российской границей однородным и разделяющим общие интересы. Австро-Венгрия, успешно практиковавшая федерализм между германцами и венграми, в перспективе могла распространить его и на славянский компонент империи, что и предносилось в проектах наследника престола эрцгерцега Франца Фердинанда. Однако федерализм представлялся разрушительным для российских политиков, и его совершенно не понимало русское общественное мнение, которое просто считало русинов жертвой религиозного преследования.

Галицко-Русское общество лишь подливало масла в огонь. На заседаниях звучали слегка завуалированные призывы к русскому правительству о помощи братьям за кордоном. В 1912 – начале 1913 годов силами Общества организуются не только вечера, но и многолюдные собрания в Александровском зале Городской Думы, в Дворянском собрании. Проблемы «русской» Галиции выходят на авансцену русской политической жизни. Как пишет Пашаева, в феврале 1912 года в России устроила гастроли русинская молодежная крестьянская театральная группа, по существу кружок самодеятельности, на спектакле которой в Петербурге «было много членов Государственной Думы во главе с ее председателем М. В. Родзянко».[148]

Когда в 1913 году Прикарпатье постиг голод, во Львове был образован «Русский спасательный комитет». В октябре 1913 года Комитет обратился за помощью к населению России с воззванием «Вопль из русской Галиции». Правление Галицко-Русского благотворительного общества сразу же откликнулось, и в ноябре был образован в Петербурге в рамках Общества «Комитет помощи голодающим в Червонной Руси». Одним из двух почетных председателей стал митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Владимир, впоследствии погибший как новомученик. Среди членов Комитета мы находим также и влиятельного архиепископа Финляндского Сергия, будущего патриарха. По ходатайству Галицко-Русского благотворительного общества министр внутренних дел разрешил сбор пожертвований по всей стране, а Священный Синод установил, что пожертвования будут собирать по воскресным дням во всех церквах Российской империи. К 1 мая 1914 года голодающим было направлено более 100 тыс. рублей.[149]

На посту главы Общества граф В. А. Бобринский развил бурную деятельность, значительное место в которой занимала защита прав православных в Галиции. Вместо тактичных дипломатических шагов по смягчению политических обвинений в сторону австро-венгерских подданных, переходящих в православие, Русско-Галицкое общество и круги вокруг него реагировали на преследования против православных русинов в Австро-Венгрии с воинственным запалом.

Граф Владимир Бобринский, председатель петербургского Галицко-Русского общества, вместе с группой иммигрантов из Галиции в Америке

Архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) в своей речи восклицал: «Мы не имеем права отнекиваться от родных братьев… а должны громко на весь мир воскликнуть: "Братья-галичане, мы слышим ваши стоны, и готовьтесь к часу возмездия"». Заканчивая свою речь 25 марта 1913 года, В. А. Бобринский предложил собранию принять резолюцию, в которой говорилось: «Собрание выражает горячее пожелание, чтобы правительство русское во исполнение исторических заветов России нашло способы воздействия для прекращения бесчеловечных страданий православных…» В Венгрии, в местечке Мармарош-Сигете, в 1913–1914 годах проходил политический процесс, получивший широкую известность. 98 карпаторосским крестьянам, собравшимся перейти в православие, было представлено обвинение в том, что, по подстрекательству русской церкви, они стремились оторвать Угорскую Русь от Венгрии с целью присоединения ее к России.[150] На галицко-русском митинге 1 марта 1914 г., говоря о Мармарошском и Львовском политических процессах против карпаторосских деятелей, член Общества И. В. Никаноров упомянул об отсутствии «той твердости русской политики, в результате чего оказалось возможным такое пренебрежительное отношение к русскому имени, какое видим теперь в указанных двух процессах».[151]

Все это происходило за несколько месяцев до начала войны. Для австрийской агентуры все это представлялось планомерной подрывной деятельностью огромного соседа, направленной на взрывное восстание славянских народностей и распад империи и довольно неумело прикрываемой фиговым листком благотворительности. Еще раз следует напомнить, что Габсбургская империя, вторая после России по числу славянского населения, всегда страшилась угрозы славянского национально-освободительного движения, фактически сформулированного в программу на первом панславянском конгрессе в Праге (июнь 1848 г.), на котором численно доминировавшие чешские делегаты провозгласили солидарность всех славянских народов (против немцев). Впрочем, тогда же, как было сказано выше, имела место и солидарность империй, и русский император Николай I посылал военную помощь австрийскому императору Францу Иосифу в виде русской армии под началом Паскевича, которая стояла в восставшей Венгрии в течение двух лет уже после подавления восстания.

Однако положение вещей стало другим в начале XX века, когда освободительные национальные движения объединялись с революционно-социальными и имперские правительства уходили от них в оборону, а разделение мира на политические блоки, активно ведущие программы по перевооружению, делало международный военный конфликт весьма и весьма вероятным.

Наследнику Францу Фердинанду приписывали слова: «Австрийский и российский императоры не должны свергать друг друга с престола и открывать дорогу революции». Очевидно, что слова эти отражали вполне реальные опасения уже и с той и с другой стороны. Русская епархия в Америке представлялась заокеанским плацдармом, где Россия уже ведет, пока еще церковными методами, успешную войну за «Червонную Русь», готовясь перевести военные действия на территорию Галиции.

Угроза сербского «фланга» Американской Руси

Опасность перехода бывших австрийских подданных русинов-униатов в русскую православную епархию в Америке усугублялась в глазах австрийцев наличием в этой же епархии еще и сербской миссии, объединявшей иммигрантов из Сербии, которая в это же время начала представлять растущую угрозу для империи. В декабре 1904 года, после государственного переворота 1903 года, устроенного военными экстремистами, к власти пришла националистическая партия Николы Пашича, при котором сербская политика приобрела агрессивный антиавстрийский характер. Австрийское правительство просто считало Пашича, в молодости анархиста и «любимого» ученика Бакунина, разбойником. Во время второго правления партии Пашича с 1906 по 1908 год из-за боснийского кризиса отношения между Сербией и Австрией встали на грань войны. При правительстве же Пашича в Сербии возникло националистическое общество «Народна Одбрана» (1908), которое отвечало за организованное несколько лет спустя убийство эрцгерцога Франца Фердинанда, приведшее уже к мировой войне. При Пашиче же в 1910 году возникла тайная офицерская организация «Уедненье или смрть» («Черная рука»). Возглавляемая полковником Драгутином Дмитриевичем (Аписом), эта организация и стала реальной «рукой» этого преступления.

К «Черной руке» принадлежали высшие чины сербской армии и Генштаба. Сам Апис был шефом сербской военной разведки Генштаба, но и другие члены, согласно исследованию советского историка Н. П. Полетики[152], также впечатляют масштабом своего ранга и влияния. Членами Верховной центральной управы «Черной руки» являлись: полковник Илья Радивоевич, шеф Белградской жандармерии (убит в 1913 году); полковник Милан Милованович, помощник начальника Генштаба; майор Милан Басич (руководитель подпольной школы диверсантов); Богдан Раденкович, вице-консул Сербии в Салониках; майор Буйо Танкосич (именно он передал убийцам эрцгерцога Франца Фердинанда оружие и бомбы).[153] То, что полковник Драгутин Дмитриевич (Апис) глава «Черной руки», организовавший убийство эрцгерцога безнаказанно, оставался членом Сербского Генерального штаба и главой военной разведки, указывало либо на беспомощность, либо на потворство сербского правительства.

Согласно Ливену, русские знали достаточно много об этой организации. Зимой 1911–1912 годов русский военный атташе в Белграде, полковник Виктор Артамонов, посылал в Петербург подробные отчеты о происхождении и деятельности «Черной руки», а также и связанной с ней газеты «Пьемонт». В программу этой тайной террористической организации, которая стояла за легальной «Народной Одбраной», входило объединение в сербском государстве всех сербов, находящихся под властью Габсбургов, в первую очередь находящихся в Боснии и Герцеговине, но ими не ограниченных. Артамонов сочувствовал этим идеям, но якобы не поощрял террористические методы «Черной руки».

Подробные отчеты Артамонова включали описание военного заговора 1903 года, в результате которого были убиты король Александр Обренович и его супруга и на трон вернулась династия Карагеоргиевичей в лице короля Петра. Он также описывал либо страх, либо двурушничество правительства по отношению к этой организации. Правительство взялось вести расследование ее деятельности, поручив это расследование ее сторонникам и даже самим ее членам, в число которых входил и сам военный министр. Расследование обратилось против обвинителей «Черной руки». Главный отчет Артамонова о «Черной руке» в январе 1912 года был подан военному министру Владимиру Сухомлинову, но также, что было необычно для военного атташе, самому царю Николаю.[154]

Впечатление о том, что Сербия при Пашиче превращается в пороховую бочку, способную взорвать европейский мир, сложилось у достаточно опытного русского политического деятеля П. Н. Милюкова уже во время его поездки по Балканам в 1908 году. Как пишет Александр Янов, именно общение с новым поколением сербских военных показало Милюкову, что сербские военные совершенно не считаются с русской дипломатией и рассчитывают на свои силы в борьбе с Габсбургской империей, эти силы явно преувеличивая. Более того, эти воинственные настроения разделяются широкими массами и образумить их невозможно.[155]О том, что это настроение передалось российскому обществу и стало оказывать мощное влияние на русскую внешнюю политику, говорит глава МИДа того времени С. Д. Сазонов. Страстный патриотизм сербов, слишком нетерпеливо преследующих цель собственного национального строительства, не замедлил перекинуться в Россию. «Некоторые петроградские круги, довольно близко стоящие ко двору, – пишет Сазонов, – и вся столичная печать националистического лагеря, издавна враждебно настроенная по отношению к министру иностранных дел, повела против русской внешней политики шумную кампанию, выражавшуюся в уличных демонстрациях, собраниях, на которых произносились патриотические речи, требовавшие войны в защиту славянских интересов, и в целом потоке газетных статей, обвинявших русскую дипломатию чуть ли не в государственной измене».[156]

Причем, как неоднократно указывает Сазонов, русская дипломатия, поддерживавшая создание Балканского союза, неизменно стояла на стороне Сербии, стараясь лишь, часто безуспешно, умерить ее пыл, который мог привести, да и привел в дальнейшем, к всеевропейскому конфликту. От славянофильски настроенных кругов русского общества, пытавшихся оказывать влияние на правительство с целью поддержки Сербии и давления на Австро-Венгрию, была скрыта роль сербской разведки и военных в организации подрывной работы на самой территории Габсбургской монархии.

Со своей же стороны Вена сознавала, что формирование южнославянского блока, направленного против Турции, проходило при поддержке России, которая видела этот блок одновременно и как силу, контролирующую Австрию (если и не прямо угрожающую ей) с юго-запада.

Весной 1912 года Сербия и Болгария заключили военный союз. За ним последовали Балканские войны, в результате которых Сербия, выйдя к Адриатическому морю, предстала, при дипломатической поддержке России, прямой военной угрозой для Австрии. Это привело к первому серьезному конфликту между Россией и Австро-Венгрией, когда обе стороны начали мобилизацию. Пашич стремился сильнее привязать Сербию к России, точнее, Россию к Сербии, и ездил в Петербург просить у русского царя руки одной из великих княжен для наследника сербского трона Александра. Царь уклонился, ответив, что в его правилах предоставлять детям право самим решать свою судьбу.

Деятели епархии с Себастьяном Дабовичем

За всем этим, в том числе и за ростом влияния Галицко-Русского благотворительного общества и выплескиванием в прессу и в политику религиозной тематики возвращения униатов в православие как в Америке, так и в самой Австро-Венгрии, мог наблюдать уже из Петербурга граф Леопольд Берхтольд, сидевший там с 1906 по 1912 год австрийским послом, а в будущем – ставший министром иностранных дел и председателем кабинета министров. При нем-то и началась война с Россией – Первая мировая война. Что из Петербурга, возможно, и не было видно австрийскому послу, так это то, что принадлежность сербских общин к «сербской миссии» под русской епархией была скорее формальностью.

Сами сербы вошли в эту миссию по необходимости, не желая вообще иметь ничего общего с русской епархией, считая – совершенно несправедливо – архимандрита Дабовича, назначенного митрополитом Платоном главой Сербской миссии, «русским агентом».[157] Дабович в это время уже тяготился своим положением. Он разрывался между искренней лояльностью к русской епархии, его богословски воспитавшей, рукоположившей и доверившей ему существенную долю своего кафолического – обращенного к разными племенам – апостолата в Америке, с одной стороны, и не менее искренней лояльностью к своим единоплеменникам – сербам, строившим свою собственную иммигрантскую общину в Америке. Уходя от этого конфликта, о. Севастьян сложил с себя обязанности главы миссии и, испросив канонический отпуск от Русского синода, отправился капелланом на сербский фронт в ходе Балканских войн.

Однако в глазах австрийских наблюдателей этот его демарш мог предстать в несколько другом свете: Дабович был награжден Сербским царем и переписывался с Николой Пашичем. При этом он был правой рукой русского епископа в Америке и кавалером ордена св. Анны, полученного от царя Николая II.[158] Поэтому он мог показаться двойным – русско-сербским – агентом. В лице о. Севастьяна Дабовича, прибывшего из Америки военным капелланом на сербский фронт, как бы сама «Американская Русь», – объединившая за океаном на религиозной почве сербов и русинов, представлявших главную угрозу единству Австро-Венгрии с обеих флангов – юго-западного и северо-восточного, – перешла от религиозного наступления в политическое и даже уже и военное.

Лев Троцкий – специалист по балканскойпроблеме

Австро-Венгерский наследный принц Франц Фердинанд предостерегал, что вражда между двумя империями открывает дорогу революции. Известно, что большевики, надеясь на революцию, вначале русскую, затем и общеевропейскую, делали ставку на войну между двумя империями и старались подлить масла в огонь и от себя. Со стороны же государственной стабильности той же мысли придерживался Столыпин, убежденный в том, что «для успеха русской революции необходима война», без которой она «бессильна», чем и определялась его политика сохранения мира любыми средствами.[159] Как указывает Ливен, в период между 1907 и 1914 годами правительство выигрывало войну с революционными партиями. Революционная пропаганда была придавлена в деревнях и стала почти невозможна в городах. К 1914 году в России было около 1000 большевиков, но их главные вожди продолжали свою деятельность за границей.[160]

Иллюстрацией тому, как социальное революционное движение марксистского типа смыкалось с самым оголтелым национализмом, служит пристальный и профессиональный интерес Льва Троцкого к Балканским войнам и поведению в этих войнах их участниц: Сербии, Черногории, Болгарии, с одной стороны, и Турции – с другой. Троцкий оставил подробный отчет о внутренней политике, политических партиях и дебатах, а также революционных движениях во всех этих странах. В 1907 году Троцкий поселился с семьей в Бене, городе, который, по словам С. Цвейга, гостеприимно принимал все чужое и с радостной легкостью отдавал себя. Пользуясь венскими либеральными порядками, он начал там в 1908 году издавать на русском языке газету «Правда», распространявшуюся в России. Столь известная в мире коммунистическая газета «Правда» восходит к своему русинскому источнику. Мы уже упоминали проукраинскую униатскую газету «Правда», которую издавал Иероним Луцик в Америке до своего возвращения в православие в американской русской епархии. Возможно, родственная ей «Правда» стала выходить во Львове (Лемберге) с 1905 года. С обращением Луцика в православие в 1908 году его «Правда» потеряла свою украинскую ориентацию и стала газетой русинской православной и русско-великодержавной ориентации. Львовская же «Правда», оставшись органом униатским и проукраинским значительно полевела, превратившись в орган Украинского социал-демократического союза «Стлка». В этом качестве ее нашел Троцкий, стал ее редактором в октябре 1908 года и перевел редакцию в Бену. Ему и удалось превратить ее в 1910 году в орган ЦК РСДРП через введение в редколегию члена ЦК Льва Каменева, правда на короткий срок. Из-за разногласий с Троцким Ленин перевел ее издание, точнее основал новую газету с тем же названием уже лично под своим руководством в Петербурге. Протесты Троцкого против кражи названия ни к чему не привели. Ленинская «Правда», как известно, победила «Правду» Троцкого, которая постепенно заглохла, войдя в историю как «Венская правда».

Однако, живя в Бене, Троцкий имел возможность пристально следить за событиями на Балканах и описывать их в качестве внештатного корреспондента для российской прессы. С сентября 1912 года он регулярно освещал события Балканских войн для газеты «Киевская мысль» под псевдонимом Антид Ото. Эти очерки, числом около 70, Троцкий впоследствии издал отдельной книгой «Балканы и Балканская война», посчитав их своим вкладом в международную социал-демократическую деятельность и в большевистскую революцию. По существу, само это включение было признанием связи между Балканскими войнами, приведшими к Первой мировой войне, и установлением коммунистического режима в России.

Сами очерки свидетельствуют о прекрасной осведомленности Троцкого в балканских делах. Автор их чуть ли не лично знаком с ведущими сербскими политическими лидерами, сочувствует сербам в их военной кампании и высмеивает русских панславянских деятелей, которые обещанием российской поддержки провоцируют сербов на противостояние Австрии, прекрасно сознавая, что русское правительство и пальцем не шевельнет в их поддержку.[161]

Будучи, очевидно, хорошо знаком как с политическими и общественными движениями в столицах Российской, Австрийской и Сербской, так и с положением на фронте, Троцкий называет поддержку сербов русскими панславянскими общественными организациями, подталкивавшими Сербию и Болгарию в Балканских войнах, «легкомысленной, безответственной и шальной дерзостью», поскольку дипломатическая линия российского государства держится в этом вопросе твердого нейтралитета. «Бесшабашная агитация некоторых русских газет и "салонов", обещающих то, чего у них нет, – пишет Троцкий (то есть ни военной силы, ни поддержки правительственной дипломатии), – вводит мнимые, фиктивные величины в круговорот сербской политики и в последнем счете служит службу делу определенной клики авантюристов черной масти».[162] Последние слова, конечно, звучат несколько иронично в устах Троцкого. Очевидно, что сам себя он таковым не считал.

В то же время Троцкий обращается с призывом к австрийским социал-демократам противостоять эскалации вражды между двумя империями, которая может привести к катастрофе войны между ними: «Если всякая попытка столкнуть враждебно два народа, – предостерегал Троцкий, – есть, по выражению Базельского интернационального социалистического конгресса, покушение против человечности и разума, то подлинным воплощением адского безумия явилась бы война между Россией и Австро-Венгрией – война, которая превратилась бы в дикую свалку национальностей и рас друг против друга. 28 миллионов украинцев, 10 миллионов поляков, свыше 6 миллионов евреев, 2 с лишком миллиона немцев, около миллиона румын, – все эти народы, составляющие в совокупности почти треть населения России, оказались бы в случае войны противопоставлены украинцам, полякам, евреям, немцам и румынам, составляющим большинство населения Австрии… Народы России не знают ни одной причины, которая способна была бы придать хоть тень смысла такому преступлению».[163]

Судя по приведенному выше свидетельству Троцкого, российское правительство, может быть, по тем же соображениям тщательно избегает конфликта с Австрией. Кроме того, после проигранной войны с Японией, обессилев от революции и не поспевая за быстрым вооружением и перевооружением западных держав, Россия была совершенно не готова к новой войне, тем более европейской, и русская дипломатия с этим считалась.

Сепаратная партия «короля», вооруженного двумя офицерамииепископом

Откуда же тогда возникла «галицийская проблема» «Червонной Руси», так и норовящей присоединиться к Российской империи? Конечно же, и она была всего лишь одним из голосов «русского общественного мнения», по словам Троцкого, в отношении панславистской риторики, провоцировавшей сербов, «некоторых крикливых групп и газет», одну из которых в лице Русско-Галицкого общества мы уже обозрели. Однако у программы присоединения «Червонной Руси», как уже говорилось, был могучий союзник в лице Николая II. Используя шахматную аналогию смешанной русско-английской терминологии, «король» повел это наступление за освобождение Галиции в обход собственного правительства, через двух офицеров и одного епископа. Офицерами были в ходе наступления в мирное время уже известный нам председатель Галицко-Русского благотворительного общества граф Владимир Алексеевич Бобринский, а в военное время его троюродный брат генерал-губернатор Галиции граф Георгий Александрович Бобринский-Галицийский, с которым еще предстоит познакомиться. Фигуру же еще одного офицера, или, если использовать английскую шахматную терминологию «бишопа» (то есть епископа), представлял епископ Евлогий (Георгиевский).

Владыка Евлогий выступил в Думе с программой присоединения Галиции к России, будучи, как и Государь, под впечатлением событий в Америке. Он также отмечал в своей автобиографии, что «стремление вернуться к вере своих отцов, то есть к православию» начало «пробуждаться в Карпатской Руси и в Галиции… в последние годы перед войной», – то есть в то самое время, когда шел широко освещавшийся в печати процесс перехода иммигрантов-галичан-униатов в состав русской епархии в Америке.[164] Собственно галицийская проблема вначале не была в центре его деятельности. Епископ Евлогий, возглавлявший Холмскую епархию, представляя ее в Думе (II и III), выдвинул там законопроект «о выделении Холмщины… из состава Царства Польского… в особую губернию с присоединением ее к коренной России». Он сам признавал, что проведение этого законопроекта стояло в центре его работы в III Думе. При этом, не без некоторой политической наивности, он жаловался на то, что польские депутаты в Думе «напрягали все силы, чтобы не давать ему ходу, тенденциозно называли проект «четвертованием», «четвертым разделом Польши», а русская интеллигенция его «не понимала», видя в нем «черносотенного угнетателя и обидчика поляков».[165]

Однако, как явствует из его собственных мемуаров, ему в его стремлениях препятствовала не одна левая интеллигенция. Даже большинство правых политиков в Думе и, более того, в монархическом Государственном Совете, были против законопроекта или относились к нему крайне подозрительно, видя в нем даже не искру, а горящие уголья, положенные на пороховую бочку.[166] Министерство задерживало законопроект о выделении Холмщины, не давая ему ходу, и он так и пролежал там вплоть до роспуска Второй Думы.[167]

Владыка Евлогий продолжал ту же деятельность и в Третьей Думе в полной уверенности, что он творит благое дело. Был он народным любимцем и избранником, политиком же он не был и, вероятно, политикой мало интересовался. Не был он и историком, хорошо знавшим историю этих мест, и сам признавался, что в своей бывшей епархии, в центре России, во Владимире, «получив назначение в Холм, не знал, где Холм находится, и должен был отыскивать его на географической карте».[168] Конечно, на новом месте Евлогий оказался вовлеченным в межконфессиональную полемику, из которой он, имея только синодально-государственный опыт, находил лишь церковно-политический выход. В 1913 году он стал издавать еженедельник «Холмская Русь».[169]Как местный холмский архиерей, владыка Евлогий был искренне озабочен положением своей православной паствы и ее приниженностью по сравнению с униатами и католиками, но он вряд ли сознавал, что эта земля, за которую в прошлом велись нескончаемые войны, может послужить и послужит причиной и будущих.

Наконец, законопроект Евлогия прошел через думское голосование и Государственный Совет, хотя председатель Совета министров Б. Н. Коковцов, по словам самого Евлогия, относился к нему «холодно», а «лидер правых» П. Н. Дурново, к которому Евлогий обратился за поддержкой, прямо, хотя и вежливо, ответил: «Я не могу назвать себя Вашим сторонником, но вижу, что законопроект в такой стадии, когда его назад уже не повернуть». При голосовании сам Коковцов и некоторые министры исчезли, вероятно не желая брать на себя за него ответственность.[170] Законопроект прошел, потому что его поддержал и подписал лично Государь. Понимал ли царь, что этот законопроект может привести к войне? Сомнительно. Скорее всего, он был просто озабочен положением православных на польских территориях двух империй и считал своей обязанностью их защитить, не думая о возможных политических последствиях такой защиты.

Знавший царя хорошо по ставке в то время, когда, уволив великого князя Николая Николаевича, царь сам занял пост Верховного главнокомандующего, адмирал Бубнов писал: «Император Николай II, при всех своих высоких нравственных качествах, не обладал, к сожалению, свойствами, необходимыми, чтобы править государством. Ему, прежде всего, недоставало твердости воли и решительности, этих основных свойств настоящего правителя и вождя… По природе своей деликатный, он был приветлив и благосклонен в обращении с людьми, особенно со своими приближенными и со всеми, в ком не чувствовал резко оппозиционного настроения или стремлений насиловать его слабую волю».[171] Зная эту свою ограниченность и будучи по натуре «скромным и деликатным» человеком, царь избегал открытой конфронтации с деятелями своего собственного правительства, безусловно ему лояльными, но волевыми и руководствовавшимися профессиональными политическими и дипломатическими соображениями.

Те же качества подчеркивает в царе и Доменик Ливен: «Николай был чувствительным и впечатлительным человеком. Взойдя на трон в 26 лет после скоропостижной кончины отца, он оставался слишком юным для своих лет и лишенным необходимого опыта и знаний. Это лишь способствовало его страху оказаться под пятой своих советников. При этом, не терпя споров и конфронтаций, он имел тенденцию соглашаться с ними лицом к лицу, а затем идти своим путем, что создавало его репутацию как ненадежного и нерешительного правителя».[172]

Эти-то качества царя, по словам Ливена, приводили к катастрофическим последствиям особенно в российской внешней политике. Неспособность Николая II самостоятельно аргументировать свою позицию с собственными государственными деятелями и дипломатами и его склонность уходить от конфронтации в споре и более полагаться на своих единомышленников, часто безответственных военных с нулевым опытом и знанием дипломатии и государственного управления, которые зато поддерживали его утопические проекты, уже привели к Русско-японской войне с поражением России и последующей революции. При этом, следуя своим неофициальным советчикам, царь не только вовлекал страну и армию в авантюру, к которой те не были готовы, но и «подрывал всю регулярную систему управления, сея в процессе нерешительность, паралич и путаницу».[173]

И в случае с Галицией царь предпочел идти в обход своего правительства, действуя через тех, кого считал своими единомышленниками, но кто в этом крайне деликатном политическом вопросе, к несчастью, не обладал должной компетенцией, но, однако, был способен угадывать высочайшие настроения и стремления.

Возведенный по настоянию Государя в архиепископский сан в ходе борьбы за свой законопроект, Евлогий был назначен в очередную горячую точку, на самой границе с Австро-Венгрией, – в огромную Волынскую епархию с центром в Почаеве, где владыка продолжил ту же линию, которую проводил в Холмской епархии, всеместно подчеркивая, что «холмский народ и волынский этнографически почти неразличимы: по духу и укладу холмичи и волынцы братья».[174] Вся эта деятельность шла накануне войны, как понятно, лишь способствуя ее разжиганию.

С другой стороны, и деятельность царского ставленника графа Бобринского в благотворительном обществе в Петербурге, в Думе и в иностранной прессе могла подтвердить лишь худшие опасения Вены. Показательна статья Бобринского о религиозных преследованиях в Галиции, напечатанная в Англии в газете «London Times» и перепечатанная по-английски же в «Американском православном вестнике» летом 1912 года. Статья начинается с того, что за последние несколько месяцев в русских газетах появились упоминания о «новом и сильном религиозном движении среди русских крестьян в Галиции (Австрии)» за присоединение к православию. Далее рассказывается об этой группе населения южнорусской национальности числом около 4 миллионов человек, которые живут по обе стороны Карпат уже более тысячи лет, являются в течение последних веков «униатами», то есть находятся под властью Папы, будучи-то по существу «православными». Далее описывается «героическая борьба» этого народа, «усилившаяся именно в последние годы» (то есть предвоенные), за возвращение к православию и преследование лидеров в этой борьбе со стороны венгерских и особенно польских властей.[175] Сегодня мы называем такие речи и статьи, даже и вполне искренние, уже не пропагандой, а репликами в информационных войнах.

В своем письме в «Times» Б. А. Бобринский, тогда член Государственной Думы, писал: «1911 год открывает новую эпоху этой доблестной борьбы за веру. Целый ряд преданных и вдохновенных верой молодых людей, русских галичан и угро-руссов, австро-венгерских подданных, а следовательно, не могущих быть высланными из своего государства, получили священническое рукоположение в монастырях святой Афонской горы и в других церквах православного Бостока и в минувшем году вернулись на свою родину в качества иеромонахов или священников для служения своим православным землякам… В то время, как я пишу эти строки, все православные священники Галичины без единого исключения находятся в тюрьме по распоряжению полиции».[176]

Однако было ли таковым положение православия в Галиции? Да и сколько всего было там православных? Пашаева приводит следующую сравнительную статистику по двум годам, 1890 и 1912 гг., – что особенно примечательно, потому что первая дата предваряет начало перехода иммигрантов русинов-униатов в русскую епархию в Америке, тогда как вторая соответствует подъему русофильского движения среди русинской интеллигенции в Австрии накануне Великой войны. Первая цифра берется из брошюры настоятеля православного прихода во Львове, иеромонаха Эмануила-Евгения Боробкевича. «По статистике 1890 года, – пишет Боробкевич, – во Львове живет 72 семьи православных, это 340 душ, в остальных частях Галиции 226 семей, 1089 душ (курсив мой. – о. М. А.-М.)». [177] По статистике же Ф. И. Свистуна, как указывает Пашаева, в 1890 году во Львове было 107 православных.[178] За двадцать два года, при наличии активной пропаганды москвофильского движения и под влиянием такого мощного свидетельства, как переход почти трех сотен униатских общин в православие в Америке, число православных во Львове, по данным того же Свистуна, выросло до 520.[179] В 1910 году в Прикарпатской Руси насчитывалось 577 православных.[180]

Статистику по всей Галиции перед войной, кроме цифр о. Э. Е. Боробкевича, Пашаева не приводит на том основании, что «сведений, кто и сколько переходил в православие… пока обнаружить не удалось».[181] Среди причин она указывает на возможный страх перед австро-венгерскими властями. Однако, как мы видели, эти власти довольно зорко наблюдали за этим явлением, и если бы оно разрасталось, то, вероятно, таковая статистика существовала бы. Согласно же второму объяснению Пашаевой, рядовые верующие русины вообще не сознавали разницы между униатством и православием в силу того, что обряд был тот же. Между теми и другими «вражды не было никакой».[182] Во всяком случае, такое количество православных явно не оправдывало бы войну России с Австро-Венгрией за «освобождение гонимой православной Угорской и Червонной Руси». Почему же лондонский «Таймс» напечатал статью гр. Бобринского с ее вызывающей и вводящей в заблуждение информацией, а точнее, дезинформацией?

Приходится вспомнить то, о чем говорил в своей записке Государю Дурново: в столкновении России с Австро-Венгрией и Германией заинтересована в первую очередь Англия, боявшаяся растущего противостояния ей Германии на морях и в колониях, но не имевшая ресурсов для борьбы с Германией на материке. Зачем иначе было бы лондонской центральной газете печатать эту провокационную статью о четырех миллионах русинов, якобы стремившихся перейти в православие и тем самым создать почву для присоединения к России территорий Галиции и Прикарпатья, на которых они проживали? Показательно и то, что эта статья в лондонском «Таймс» вышла в том же году, когда граф Берхтольд после шестилетнего представительства в Санкт-Петербурге стал министром иностранных дел Австро-Венгерской империи, и, воспринимая православную агитацию среди карпаторусского населения своей империи как российскую агрессию, причем даже нескрываемую, начал воссоздавать тройственный Австро-Венгерско-Германский и Итальянский военный союз. Вероятно, из Вены эта наступательная риторика в российской прессе и в Думе, вышедшая уже и на международную арену и давшая резонанс в лондонской прессе, звучала маршем русского наступления – с обеих сторон, со стороны Галиции и со стороны Балканского союза, укрепляемого Россией на дипломатическом уровне и подготавливаемого с плацдарма «Американской Руси».

Нарастание напряжения в Галиции подстегивало риторику и русского священноначалия во главе с епископом русской епархии в Америке. Так, в июне 1913 года архиепископ Платон рассылает послание о пожертвованиях в пользу «мучеников православия Прикарпатской Руси», каковое, конечно же, публикуется и в «Американском вестнике» под названием «Сбор на помощь родным мученикам».[183]

Дело одним собиранием средств не ограничивалось. То там, то здесь проскальзывала и пропаганда военных решений европейских трудностей, уж совсем безответственно звучавшая с американского континента. К примеру, сразу же после начала Первой мировой войны «Вестник» опубликовал статью о книге некоего Томаша Матлока, изданной в г. Дулуте штата Миннесота в 1907 году. Словак Матлок, уроженец Австро-Венгрии и иммигрант, разбогатевший в Америке, выступил с философией панславизма в своей «Книжке без названия», в которой он ратует за единый язык для всех славян (!) и за их политическое объединение вокруг русского царя против угнетавших их веками немцев. В результате победоносной (а какой же она еще могла бы быть?!) освободительной войны должно образоваться «славянское царство в средней и восточной Европе». Приведем цитату, которая в несколько более развернутом виде приводится в качестве пророчества о наступивших событиях в «Американском православном вестнике»:

Начнется с того, что славянство ударит на Австрию. Будут в этом принимать участие Сербия и Черногория, а также и Болгария, которая удержит Турцию от участия в борьбе. Когда же поспешит на помощь Германия, надо будет посадить ей на шею Францию и Англию, а вместе и поляков, которые, чтобы отомстить за порабощение, поставят на войну всех, от 16-тилетнего юноши до 80-тилетнего старца. Результат будет, естественно, самый превосходный. Австрия и Германия останутся побитыми и разобраны по частям, а славянство создаст большое царство из захваченных провинций, по образцу государства германского. Россия займет такое же положение, какое теперь занимает Пруссия среди немецких княжеств.[184]

Вероятно, в министерстве иностранных дел Австро-Венгерской империи посмеялись бы над «Книжкой без названия» словацкого иммигранта, политолога-самоучки из американской глубинки, однако некоторые симптомы его «программы» нашли фактическое подтверждение в событиях в Старом Свете.

Пропаганда возвращения галичан-униатов в русское православие донеслась из далекой Америки и «холодной Канады» и до территории самой «лоскутной империи». Риторика Галицко-Русского благотворительного общества в сочетании с дебатами в российской Государственной Думе и статьей в Лондонском «Times» могла лишь подстегнуть австро-венгерских политиков принимать свои оборонные меры.

Граф Берхтольд строил коалицию центральных держав, стараясь привлечь и Италию весьма дорогой для империи ценой, поскольку Италия в качестве компенсаций за участие в таком союзе требовала части австрийской территории. Австрийский министр, боявшийся России, вроде бы, как казалось, окружавшей империю с двух сторон, готов был и на это, чтобы поставить кого-нибудь в тыл к сербам. Но, кроме того, была сделана ставка и на русское революционное движение. В 1912 году Б. И. Ленин получил австрийскую визу и поселился в Кракове. Троцкий, как мы видели, уже давно осел в Вене, издавал там социал-демократическую газету, пользуясь поддержкой венских социал-демократов.

Отношения между двумя империями, и без того напряженные, стали накаляться еще больше. Матлок не представлял, во что же выльется реально его сценарий. Не представлял этого по существу и автор обозрения в «Американском православном вестнике», который предложил, правда, на второй месяц Великой войны, вошедшей в историю как Первая мировая, следующий комментарий на книгу Матлока из города Дулута штата Миннесота:

Как видите, читатель, патриот-словак в 1907 году прекрасно представлял себе картину событий, которые возникли не через смену родов, а всего через восемь лет. Не любопытно ли? Впрочем, ведь и об объединенной Германии никто не мог мечтать лет за 10–15 до совершившегося факта… Что же странного… если и долготерпеливое славянство придет к державному единству под скипетром возлюбленного Николая II, монарха всероссийского, а в скором времени и всеславянского?![185]

Здесь нам на какое-то время придется оставить русинов и перейти к картине большой политики накануне войны, в которой сама проблема русинов оказывается слишком малой и незаметной, как незаметна с птичьего полета небольшая бомбочка замедленного действия, лежащая на пороховой бочке, прислоненной к складам с боеприпасами.

Глава третья

«Союз со смертью» (Ис. 28:15)

Европа цезарей! С тех пор, как в Бонапарта

Гусиное перо направил Меттерних, —

Впервые за сто лет и на глазах моих

Меняется твоя таинственная карта.

Сентябрь 1914 Осип Мандельштам. «Европа»

Эта война – величайшее преступление против человечества, когда-либо совершенное. Те, кто в ней виновны, несут страшную ответственность и в настоящее время достаточно разоблачены.

С.Д. Сазонов.

«Моя речь в Государственной Думе 22 февраля 1916 г.»[186]

Романтическая идея объединения всего славянства под скипетром русского царя была политически взрывной бомбой, поскольку предполагала военное поражение Австро-Венгрии. Она высказывалась на страницах русской церковной печати в Америке, инспирируя и одновременно отражая «бесшабашную агитацию некоторых русских газет и салонов» в Петербурге, включая и описанное Русско-Галицкое общество. Эта идеология оказывала давление на русскую внешнюю политику, с одной стороны, и сеяла панику в Австро-Венгрии, распад которой был бы необходимым (но как оказалось, отнюдь не достаточным) условием такового объединения, – с другой.

Об этом давлении мы уже приводили свидетельство Сазонова, главы русского Министерства иностранных дел и в этом качестве одного из главных действующих лиц той эпохи. Подробную картину того, как Сазонов, вначале сопротивлявшийся этому давлению, под конец ему поддался и уже в новом настроении устойчивой, чуть ли не догматической подозрительности к Германии и полного неприятия Австро-Венгрии повел русскую внешнюю политику в духе прогноза словака Матлока, дают его собственные воспоминания.

Начало деятельности Сазонова на посту МИДа отмечено влиянием его шефа, наставника и предшественника А. П. Извольского и премьер-министра Столыпина. Извольский, хотя и держал курс на Францию, следуя условиям русско-французского союза, старался проводить «политику соглашений и соблюдения равновесия» между державами-соперницами: Германией и Англией[187] – и удерживания России от «имперской экспансии»[188] ценой уступок Австро-Венгрии, за что под давлением того же патриотического общественного мнения и был вынужден уйти в отставку.

Вопрос Боснии и Герцеговины в русской дипломатии и уход Извольского

Отставка Извольского и замена его Сазоновым в 1909 году была вызвана так называемым Боснийским кризисом, то есть аннексией Боснии и Герцеговины Австро-Венгрией в октябре 1908 г. Союзник Бены кайзер Вильгельм, обеспокоенный перспективой войны, возобновил переписку со своим русским кузеном Николаем II.

9 января 1909 года кайзер отправил послание, в котором заверял русского царя, что эта аннексия, вызвавшая волну гнева в Санкт-Петербурге, была для него полнейшей неожиданностью. Вместо предостережений кайзер воспользовался случаем вновь попытаться уговорить царя установить союзнические отношения между Германией и Россией.

«Я более чем когда-либо твердо уверен, – писал кайзер по этому поводу, – что Германия и Россия должны объединиться как можно теснее; их союз стал бы прочнейшим оплотом дела защиты мира и монархических институтов» (цитирует Вильгельма английский историк Джайлс Макдоно).[189]

Вильгельм в своем извинении не упомянул (вероятно, потому, что и сам не знал), что Вена провела эту аннексию по логике собственной интерпретации предыдущих секретных переговоров с Петербургом. Об этом, однако, был осведомлен русский министр Извольский.

Извольский согласился на эту аннексию, несмотря на «величайшее негодование сербов»[190], под давлением Столыпина, Коковцова (тогда министра финансов) и заместителя военного министра Поливанова, которые настаивали на сохранении мира всеми средствами из-за неготовности России к новой войне.

Это соглашение вызвало бурный протест русского общественного мнения, особенно славянофильских кругов, у которых уже зафиксировался образ Габсбургской монархии как притеснительницы православных сербов и русинов, то есть «русских», а вместе с ними и прочих славян. В глазах адептов панславянского направления Австро-Венгрия заменила собой Турцию, как бы приглашая Россию снова встать в рыцарскую позу защитницы славян, в первую очередь наиболее видных и воинственных сербов, но и не в последнюю – преследуемых «своих» русинов, сочувствие которым, как мы видели, уже создало фон недоверия и даже устойчивой враждебности националистических кругов к Австро-Венгрии. Под давлением общественного мнения Государь, который и сам склонялся к такой точке зрения, принял отставку Извольского.

Центральная Европа в 1815–1871 гг.

Русское общественное мнение, возмущенное секретностью его переговоров, не знало того, что Извольский и по форме переговоров, и по их содержанию продолжал традицию секретных соглашений между двумя императорами по балканскому вопросу, а именно Рейхштадскому (1876)[191] и Будапештскому (1877), на основании которых Россия соглашалась с требованием Австро-Венгрии о недопущении создания большого славянского государства на Балканах, а также на австрийскую оккупацию только что освободившихся от турецкого ига Боснии и Герцеговины. В свою очередь, по этим же соглашениям, Россия получала право вернуть себе юго-западную Бессарабию, отторгнутую по Парижскому договору 1856 г. Эти соглашения были приняты русским царем (Александром II), во-первых, потому, что эти территории ранее принадлежали Турецкой империи, а теперь стали в государственном отношении, так сказать, бесхозными; во-вторых, потому что Сербии как независимого государства вообще еще не существовало, а собственных интересов в Боснии и Герцеговине у России не было, тогда как для Австро-Венгрии эти земли представляли жизненный интерес.

Однако Сан-Стефанский договор, подписанный уже упомянутым гр. Игнатьевым, завершив русско-турецкую войну 1877–1878, на крыльях русской победы, вопреки прежним секретным соглашениям, дал Боснии и Герцеговине автономию, что вместе с другими статьями договора вызвало резкий протест со стороны Англии и Австро-Венгрии и привело к Берлинскому конгрессу 1878 года. Берлинский конгресс, на котором Бисмарк выступил в роли посредника, пересмотрел соглашение, признал оккупацию Боснии и Герцеговины Австрией и в компенсацию сербам признал создание Сербского независимого государства. Как указывал академик М. Покровский, специалист по истории русской и европейской дипломатии, все, чего хотели Британия и Австрия на Берлинском конгрессе, это выполнение Россией русско-австрийской конвенции от января 1877 года. Со времени оккупации Босния и Герцеговина стали формально австрийскими провинциями, и Россия в 1881 году «формально согласилась на аннексию».[192] Но российская общественность, негодовавшая по поводу «ущербного» Берлинского договора и «предательства» со стороны Австрии и Германии, этого не знала, так как соглашение держалось в строжайшем секрете.[193]

По словам Ливена, именно громко выражаемое славянофильское негодование русского общества перед лицом вынужденной уступчивости русского правительства на Берлинском конгрессе убедило Бисмарка подписать Двойственный союз с Австро-Венгрией, обязывающий Германию защищать Габсбургскую империю от русской агрессии.[194]

Однако события вокруг Берлинского конгресса показали, насколько теория славянского православного единства оказалась идеологической выдумкой. Сербы, раздраженные тем, что Россия поддержала болгар в их конфликте, перекинулись на сторону Вены, а сами болгары, взбунтовавшись против российского достаточно авторитарного патронажа, «выбрали себе в монархи немца, который в дополнение к своему католичеству был еще и бывшим австрийским офицером».[195]

С точки зрения же министра Извольского уже в XX веке, по роду службы знавшего про секретные соглашения между Росией и Австрией, важнее было сохранить мир с уже состоявшейся коалицией Австрии и Германии, чем рисковать войной с ними, идя на поводу у великодержавных стремлений Сербии, претендовавшей на эти провинции на основании того, что там проживает много сербов. Как стало ясно из последующей истории Боснии и Герцеговины, ни та ни другая совсем не стремились войти в состав Сербии и даже Югославии и при первой возможности из нее вышли, что и показывает современная карта бывшей Югославии, с независимой федерацией Боснии и Герцеговины.[196]

Для политики же Сазонова, преемника Извольского на посту главы МИДа, в этом качестве, между прочим, тоже знавшего про эти секретные соглашения или же обязанного знать, именно «право» Сербии на Боснию и Герцеговину и «противозаконная» их аннексия Австрией превратились в главную официальную причину раздора между Россией и центральными державами. Это-то право и стало принципиальной основой его политики, с его решимостью не идти с Австро-Венгрией и, следовательно, и с союзной с нею Германией, в этом вопросе ни на какой компромисс. Сазонов говорит об этом и в своих объяснениях с германским императором.

Сазонов на пути к столкновению

Как говорится в статье о Сазонове Т. О. Лиманской, «еще раньше, чем Сазонов стал полновесным министром, ему пришлось пройти нелегкое испытание, связанное с германофильством царского двора».[197] Это германофильство далеко не было наносной модой или настроением. Государь Николай II принадлежал к династии, которая в генеалогическом древе, начиная с Петра III, носила название Гольштейн-Готторп-Романовых.[198] Эта династия, будучи православной (по государственным законам России) и, естественно, русской по формации и политическим интересам, одновременно через браки с немецкими принцессами была почти полностью немецкой по крови, культуре и языковому воспитанию, где немецкий, наряду с двумя другими ведущими языками Европы и мира, французским и английским, был разговорным с детских лет. Как писал Ливен, «Николай считал себя русским народным царем, будучи при этом викторианским джентльменом и мужем немецкой принцессы Александры, которая была любимой внучкой британской королевы Виктории».[199]

Переплетенная с другими европейскими династиями семейными связями, династия Романовых состояла в родстве с правящими домами большинства европейских держав: Великобритании, Дании, Швеции, Испании, Португалии, Австрии, Италии, Румынии, Болгарии, Греции и, конечно же, самой Германии. Кайзер Вильгельм II приходился кузеном последней русской императрице и крестником цесаревича Алексея. Женой германского наследника престола Вилли (Вильгельма-младшего, кстати, наибольшего милитариста в семье) стала русская по матери принцесса Цецилия Меклебург-Шверинская.[200]

В своей многолетней переписке с царем кайзер Вильгельм не называл его иначе как Никки, иногда, в минуту раздражения, прибавляя иронически «драгоценный». Так, возмутившись подписанием Россией союза с Францией (январь 1894 г.), поставившего ее в зависимость от последней (Россия два раза получала огромные французские кредиты), Вильгельм предостерегал царя: «Бог свидетель, я делаю все, что в моих силах, для сохранения мира в Европе, но если Франция и дальше будет вести себя так же… то в один прекрасный день ты, мой драгоценный Никки, волей-неволей окажешься вовлеченным в самую страшную войну, которую когда-либо знала Европа».[201] Эта «страшная война» оказалась еще и братоубийственной войной внутри огромной разветвленной династии, в том числе и британской, поистине шекспировской трагедией.

Уже стало общим местом, что мировая война произошла оттого, что Европа была разделена на противостоящие военные союзы. Однако так ли уж устойчивы и неизменны были эти военные союзы и так ли уж были обречены страны, их участницы, начать мировую войну? Ведь только уже свершившееся прошлое застывает в некую детерминированную цепь событий. Настоящее же всегда дает возможность выбора и маневрирования. Об этом говорит в том числе и сама текучесть этих военных и политических союзов за, скажем, двадцатилетний период до начала войны. Как указывает академик Покровский, «русско-французский союз сам по себе еще не вел обязательно к мировой войне и в глазах русского правительства не имел даже своим непременным последствием разрыв с Германией».[202] По свидетельству Сазонова, Англия формально присоединилась к оборонному союзу России и Франции уже после начала военных действий, когда Германия заняла Бельгию, вынудив тем самым вступить в войну Британию, до этого воздерживавшуюся от всяких континентальных союзов и обязательств.

До возникновения Антанты почти целый век, начиная с наполеоновских войн, простоял с разными промежутками союз трех монархий, начавшийся со Священного Союза между Россией, Австрией и Пруссией, потом возрожденный союзом трех императоров в 1873 году и дважды возобновленный – в 1881 году при Александре II и в 1884 году при Александре III. Четыре русских царя подряд участвовали в этом союзе, и Николай II, хотя и не продолживший его по причине зависимости от Франции и трений с Австро-Венгрией, тем не менее поддерживал дружеские отношения с Вильгельмом II и стремился к миру с Германией.

Со своей стороны, и кайзер дорожил традицией этого почти векового союза. Дед его, кайзер Вильгельм I, руками Бисмарка объединивший Германию, твердо продолжал держаться традиционного для Пруссии курса на дружбу с Россией. «Говорили, что старец считал себя связанным клятвой чести, которую дали его отец Фридрих Вильгельм III и царь Александр I у гроба Фридриха Великого в Потсдаме. Узнав об убийстве своего кузена, царя-освободителя Александра II, престарелый кайзер тихо заплакал».[203] Хотя Германия преследовала свои собственные интересы и ее связывал договор с Габсбургской империей, союз с Россией представлялся Вильгельму II первоочередной задачей. Свой первый зарубежный визит в качестве кайзера он нанес в Санкт-Петербург (июль 1887). После этого, по оценке Покровского, между Россией и Германией возникает тесное сотрудничество в области дальневосточной политики. Германия поддерживала Россию в ее вмешательстве в Китайско-японскую войну в 1895 г. А «ко времени Русско-японской войны можно было говорить о чем-то вроде русско-германского согласия».[204] Кстати сказать, песня «Варяг», крайне антияпонская, была переведена с немецкого! Незадолго до нападения японцев на Порт-Артур «Вильгельм передал Николаю чертежи двух крейсеров, которые англичане продали Японии».[205] Позднее, укоряя царя в неверности их союзу (при этом нельзя сказать, что сам кайзер являл собой образец верности), Вильгельм не уставал напоминать ему, как Германия помогла русской эскадре в снабжении топливом на ее пути к дальневосточному театру военных действий, в то время как ее так называемая союзница Франция «бросила Россию на произвол судьбы»[206], а Англия отказала в довольно грубой форме в заправке углем с британских складов.[207]

После заключения союза между Россией и Францией, который был вызван, в свою очередь, их опасением союза Германии и Австро-Венгрии, Германия начала жить в постоянном страхе окружения, задыхаясь, по словам Вильгельма, в «страшных тисках Галлии и России». «Кошмар коалиций», по выражению Бисмарка, или «союз со смертью» согласно пророку Исайе (Ис. 28:15), становился новой реальностью.[208] К 1906 году Франция с ее населением в 39 миллионов имела армию той же численности, что и Германия, с ее почти 70-ю миллионами жителей[209], а военные реформы России 1906 и 1908 годов предполагали увеличение ее армии до 2,2 миллионов человек. Это для мирного времени – непомерные размеры. Союз этих двух держав с огромными армиями держал Германию в постоянном страхе.[210] При обострении локальных конфликтов (например, когда политика русификации Прибалтики вынудила осевших там со Средних веков немцев эмигрировать в Германию, привезя туда настроение озлобленности по отношению к России) военная партия Германии поднимала голос в пользу превентивной войны, которую Бисмарк называл «самоубийством от страха перед смертью» и идею которой Вильгельм всегда отклонял.[211] Как и Бисмарк, он считал войну с Россией безумием и говорил своему начальнику генштаба Мольтке: «С Россией нельзя воевать: войну объявляешь не государству, а целому континенту».[212]

Да и с Австро-Венгрией отношения были далеко не безнадежны. Франц-Иосиф искал продолжения мирного сосуществования между двумя монархиями. Летом 1896 года Вена встретила молодого русского царя Николая II с супругой подобием огромной триумфальной арки с башенками в форме православных куполов. На центральном из них высился имперский двуглавый орел, общий символ монархических домов Габсбургов и Романовых. В 1897 году престарелый император нанес ответный визит в Петербург, в ходе которого между двумя империями было заключено соглашение на десять лет, предусматривавшее как совместную политику, так и раздельные сферы влияния на Балканах. Пока еще не охладились отношения с Австро-Венгрией из-за русинов и по балканскому вопросу, царский дом считал долгом чествовать главу соседней империи. 5 августа 1904 года царь пишет в дневнике: «По случаю дня рождения Императора Австрийского в Большом дворце был завтрак, на кот. я ездил с Мама». Подобная же запись повторяется ровно через год (5 августа 1905): «В час был завтрак в Большом дворце в честь императора Австрийского. Вернулся около 3 ч.».[213]

Что касается отношений с Германией, оба монарха через головы своих правительств тянулись к воссозданию былого политического согласия. Драматическую зарисовку одной из таких попыток, а именно заключение Бьеркского соглашения 1905 г., находим в книге англичанина Макдоно. 24 июля кайзеровская яхта бросила якорь севернее Стокгольма, в Бьерке, напротив Финляндии. «По словам Мольтке, который также находился на борту, вид у кайзера был "непроницаемо-таинственный". Тайна вскоре раскрылась. Всем было приказано переодеться в парадную форму: "Через два часа здесь будет царь". Оказалось, что Николай, находившийся на борту своей яхты Полярная звезда, за несколько дней до этого связался с Вильгельмом и предложил устроить тайное свидание». Во время этого свидания Вильгельм, уединившись с царем, предложил ему обдумать одно «маленькое соглашение» и вытащил из кармана им самим сочиненный текст. Согласно позднейшему свидетельству Вильгельма, Николая и убеждать не пришлось: изучив документ, он воскликнул: «Это замечательно!» На это кайзер отозвался: «Не хочешь ли подписаться?» – «Да, конечно, – ответил тот, добавив: – Ты единственный друг России во всем мире». Николай даже дал Вильгельму честное слово, что он не подпишет ничего, предложенного «дядей Берти» (британским королем Эдуардом VII [1901–1910], по отцу Саксен-Кобург-Готским, который приходился дядюшкой обоим монархам). Отчитываясь об этом в письме своему премьер-министру Бюлову, находившемуся в летнем отпуске, Вильгельм писал: «На протяжении последних нескольких дней моя голова буквально раскалывалась от дум – как найти правильное соотношение между поддержанием интересов моей страны и приверженностью принципу монархической солидарности. В конце концов, я вознес руки к небесам и вверил все воле Всевышнего. А потом еще произнес слова молитвы… и почувствовал чудесный прилив сил. Царь обнял меня и так крепко прижал к своей груди, как будто я его брат, и долго-долго не отрывал от меня своего благодарного лучистого взгляда». По словам кайзера, это был «поворотный пункт в истории Европы» – Вильгельм «наконец освободил себя от жутких тисков Галло-России». Мольтке выразил чувства многих: все выглядело волшебной сказкой… До конца своих дней Вильгельм считал Бьерке крупнейшим достижением своей дипломатии – доказательством того, что миром можно управлять путем договоренностей между родственниками-монархами в разных странах. Достигнув 27 июля Пиллау, Вильгельм отправил Николаю послание, в котором содержались, в частности, следующие строки: «Ты мне как дорогой брат. Союз, предусматривающий взаимную помощь в случае необходимости, который мы заключили, принесет России большую пользу. Он успокоит умы, создаст общую уверенность в прочности мира и побудит финансовые круги в зарубежных странах вкладывать свои капиталы в новые предприятия на территории России – страны, чьи природные богатства еще, по существу, не тронуты». По убеждению Вильгельма, «24 июля 1905 года был заложен краеугольный камень здания европейской политики, в этот день перевернута новая страница мировой истории, открывающая ту главу, главным содержанием которой будет мир и добрая воля между великими державами европейского континента, взаимное уважение, доверие и политика, основанная на осознании общности их интересов…» По мнению Вильгельма, «договор в Бьерке призван стать базой для создания в будущем «общего европейского рынка»: к его ядру, которое будет состоять из России, Германии, Франции, Австрии и Италии, должны будут присоединиться Голландия, Бельгия, Дания, Швеция и Норвегия». «Мы будем в состоянии поддерживать порядок среди наших беспокойных соседей и в случае необходимости устанавливать мир даже с применением силы, если найдется какая-то держава, достаточно сумасбродная, чтобы его нарушить», – писал Вильгельм русскому царю.[214]

Прекраснодушие монархов натолкнулось на расчетливость и сиюминутный прагматизм правительств. В Германии договор саботировал канцлер, в России – статс-секретарь Витте, который вел переговоры о кредитах в Париже. Россия в результате войны и революции была на краю банкротства. «Новый заем был необходим до зарезу, а его можно было получить только в Париже». Бьеркский договор о военной взаимопомощи между Россией и Германией стал бы к нему препятствием. Витте его забраковал и вместо этого негоциировал русско-французскую военную конвенцию в качестве платы за кредит в 21 миллиард франков, позволивший русскому правительству «ликвидировать первую русскую революцию». Конвенция, к разочарованию кайзера, была подписана в следующем 1906 году.[215]

Однако Вильгельм не оставлял своих попыток вывести Германию из «галло-русского окружения». В 1907 году, пригласив на свою яхту французского дипломата Раймона Леконта, кайзер изложил ему свой проект «Объединенной Европы», в которой «Франция и Германия пойдут вместе, рука об руку». Первым необходимым шагом для этого Вильгельм назвал прочный союз с Францией. Закончил он метафорой: «Я прошу ее руки, более того – я страстно желаю ее объятий».[216] Франция в объятиях отказала и даже руки не подала. Но кайзер от идеи «Срединной или Объединенной Европы», – независимого экономического организма, который должен был стать третьим центром мирового хозяйства, наряду с американским и британским, – не собирался отказываться. Она была дорога ему самому, ряду крупных промышленников из его близкого окружения и могла объединить противоположные политические течения: социалистов – с одной стороны, пангерманистов – с другой. Этот проект таможенного союза, иногда модифицировавшийся в проект «Соединенных Штатов Европы»[217], заинтересовал Витте, который надеялся, что Россия сможет играть роль посредницы при создании подобного континентального союза, в основе которого было бы согласие и участие Франции и Германии.[218] Идея эта настолько носилась в воздухе между Германией и Россией, что, боясь, как бы Австрия не осталась за бортом, ее стал высказывать в бытность свою венским послом в Петербурге (1899–1906), как раз в период правления Витте, и Алоиз фон Эренталь (предшественник гр. Бертхольда на постах и посла, и главы МИДа).[219] В его редакции такой тройственный союз превращался в союз четырех европейских великих держав: Австро-Венгрии, России, Германии и Франции, естественно, с дипломатическим преобладанием Вены, которая в годы его министерства уже была как бы неофициальным политическим центром Европы.

Но именно этого не могла допустить Британия, ставшая антагонисткой Германии из-за боязни мировой конкуренции с ее стороны, но особенно страшась германской программы создания мощного военного флота для защиты собственной мировой торговли. К началу войны 1914 года Германия обогнала Великобританию по объему производства. Рост ее экономики и внешней торговли превышал темпы роста всех стран, находившихся примерно на той же ступени развития.[220] В Англии началась истерия страха перед нападением со стороны Германии, набиравшей силы по мере роста своего военного флота. Кайзеру приходилось неоднократно уверять англичан разных уровней влияния, от своих августейших родственников до военных атташе и капитанов флота, в своих мирных намерениях.[221] Но в Англии этому не верили. В верхах британского общества и в адмиралтействе без смущения звучали призывы к «королевском флоту бомбардировать немецкие корабли в их собственных портах и отправить их всех на дно, пока не поздно».[222] За два года до войны сам король Георг V, надо надеяться в сердцах, в беседе с русским министром иностранных дел обещал «пускать ко дну всякое германское торговое судно, которое попадется в руки англичан».[223] Постепенно выходя из своей изоляции, однако и не связывая себя письменными договорами, Британия перетянула в свой фарватер Францию, а затем незаметно втянула в него и Россию.[224] Европа оказалась поставленной в положение шаткого равновесия, о котором кайзер Вильгельм выразился так: «Европейский мир напоминает больного-сердечника. Он может себе жить и жить, даже очень долго. А может с той же вероятностью в любой момент умереть – внезапно и неожиданно».[225]

О том, как его подтолкнул к смерти, сам того не желая, российский министр Сазонов, рассказано в его собственных воспоминаниях. Хотя Покровский причисляет Сазонова вместе с Сухомлиновым к «военной партии»,[226] Сазонов в своих воспоминаниях представляется осторожным дипломатом, с одной стороны оберегающим интересы и достоинство России как великой державы, с другой – не дающим ей быть втянутой в войну. Начало его деятельности на посту министра проходит под явным влиянием и надзором Столыпина.

Столыпин, будучи еще и свойственником Сазонова, как свидетельствует сам Сазонов, «постоянно возвращался в своих частных, а затем и официальных, сношениях» с ним «к вопросу о необходимости избегать во что бы то ни стало всяких поводов к европейским осложнениям еще долгие годы, по крайней мере, до того времени, пока Россия не достигнет должной степени развития своих оборонительных средств».[227] Да и Сазонов часто говорит о неготовности России к войне и о том, что он сам отдавал себе в этом полный отчет:

«Всегдашняя слабость России, – пишет он, – несчастье, повторяющееся неизменно во все многочисленные войны, которые ей пришлось вести, полная неудовлетворительность ее боевого снаряжения – становилась с каждым годом для нее более грозной по мере того, что ее соседи напрягали все свои силы для приведения своих вооружений в полный порядок. Германия в этом отношении уже давно достигла поразительных результатов и находилась в состоянии "постоянной готовности"».

«Даже Австро-Венгрия, близкая уже много лет к государственному банкротству, стояла выше России с точки зрения своего вооружения и достаточно развила сеть своих стратегических железных дорог. С этой последней точки зрения наша отсталость была особенно поразительна. Для исправления недостатков наших железнодорожных сообщений были необходимы огромные суммы, которые мы могли получать только из-за границы и в которых наши союзники нам не отказывали, но прежде всего для этого нам был необходим прочный и продолжительный мир».[228]

От своих предшественников Сазонов унаследовал союз с Францией и начинающуюся ориентацию на Англию. Еще в 1908 году Извольский предложил в русско-французскую военную конвенцию включить пункт, предусматривавший мобилизацию русской армии в случае столкновения Германии с Англией.[229] При этом Извольский, понимая, что Россия притянута к Антанте Францией, а сама конфликтует не столько с Германией, сколько с ее союзницей Австрией, смягчал трения между Россией и Габсбургской империей, идя даже на непопулярные уступки. Сазонов начинает свою министерскую деятельность с намерения сохранить роль России как посредницы между Германией и Францией[230] и избежать конфликта с Австро-Венгрией. Однако после гибели П. А. Столыпина (1911), который был против того, чтобы Россия связывала себя военными обязательствами, и старался держать ее по возможности на пути нейтралитета, в правящих кругах началось отступление от его курса балансирования между Англией и Германией. С. Д. Сазонов реагирует на новые веяния и предпринимает шаги к дальнейшему укреплению связей с Францией и Англией[231], постепенно соскальзывая в «британский фарватер»[232] и переходя на позиции устойчивой германофобии и подозрительно-враждебного отношения к Австро-Венгрии.

Как отмечает Покровский, «согласие» между Россией, Францией и Британией в течение многих лет оставалось согласием на словах, не зафиксированным в договорах, и часто казалось, что само «существование Антанты не более доказано, нежели существование морской змеи».[233] Исходя из этих сомнений, Сазонов, к растущему ужасу немцев, начал превращать это согласие «в военный оборонительный союз», чего ему и удалось достичь, преодолев скепсис Франции и нежелание Англии себя к чему-либо обязывать[234], буквально накануне войны, насмерть испугав немцев.[235]То, что эта инициатива исходила от русской стороны, а точнее, от самого Сазонова, и успех этого предприятия зависел от его настойчивости, следует из его собственных воспоминаний. Так, Сазонов писал своему бывшему шефу, а ныне уже подчиненному, российскому послу в Париже Извольскому в марте 1914 года по поводу желательности обсуждения морского соглашения между Россией и Англией в ходе посещения английской королевской четой Парижа: «Считаю своим долгом сказать Вам, что дальнейшее укрепление и развитие так называемого Тройственного согласия и по возможности превращения его в новый Тройственный союз представляется мне насущной задачей. Вполне обеспечивая международное положение России, Франции и Англии, такой союз ввиду отсутствия у названных держав завоевательных замыслов не угрожал бы никому, а являлся бы лучшим залогом сохранения мира в Европе (курсив мой. – о. М. А.-М.)».[236]

Сазонов забыл посмотреть на это глазами своих потенциальных противников, вопреки им самим высказанному принципу. Осуждая своего коллегу, германского посла в России гр. Пурталеса, Сазонов называет одним из главных качеств дипломата способность стать на точку зрения противника: «Одной из основных задач всякого дипломатического представителя есть разъяснение своему собственному правительству тех причин и побуждений, которые заставляют иностранное правительство придерживаться других, и часто диаметрально противоположных, взглядов на данный вопрос, т. е., иными словами, быть истолкователем чужих воззрений, а иногда и примирителем… Когда дипломатический агент не понимает или не умеет выполнить этой чрезвычайно важной части своей работы, его деятельность не может быть плодотворной, а в минуты серьезных международных осложнений она способна повлечь за собою весьма серьезные последствия».[237] К таковым последствиям и привело нежелание самого Сазонова стать на точку зрения противника, который, как он сам неоднократно упоминал, боялся враждебного окружения.[238]

Несмотря на неудачи в прошлом, Германия не оставляла надежд на союз с Россией. В 1909 году Вильгельм делает еще одну попытку к возрождению «русско-германского доброго согласия» и предлагает проект соглашения, в котором Германия поддержит требование России к обладанию проливами из Черного моря в Средиземное. Это требование отражало ее насущную потребность в безопасности своего морского экспорта (в 19061908 годах 89 % русской сельскохозяйственной продукции шло из Черноморских портов, то есть через проливы) и своих границ (так как не допускало бы в Черное море более мощные, чем у России, флоты западных держав). Это российское требование неизменно отклонялось странами Антанты, Британией особенно.[239]Впрочем, Германия ставила условием этой поддержки разрыв с Англией, на что русская дипломатия идти боялась. Потому это соглашение подписано не было.

Царь, однако, еще и при поддержке Столыпина не терял надежды на укрепление мирных отношений с Германией и в этом духе призвал Сазонова вести переговоры при очередной встрече с Вильгельмом в Потсдаме 22–23 октября 1910 г., на котором немецкая сторона старалась снова добиться «соглашения, по которому Россия обязалась бы не поддерживать антигерманскую политику Англии в обмен на обещание Германии не поддерживать честолюбивых замыслов Австро-Венгрии на Балканах». Соглашение также предусматривало бы отказ от формирования военных блоков держав, направленных друг против друга. Боязнь военных блоков у немцев была так сильна, что, не дожидаясь подписания соглашения и основываясь лишь на устных переговорах с Сазоновым и, очевидно, доверяя русской стороне, немецкий канцлер (Т. Бетман-Гольвег) выступил в рейхстаге с заявлением, что Россия и Германия «не предпримут никаких комбинаций, острие которых могло бы быть направлено против другой стороны». Однако Сазонов, вернувшись из Потсдама, к замешательству и разочарованию немцев, замял эти переговоры и в результате сорвал проект общеполитического соглашения между Россией и Германией.[240], отказавшись от пункта договора о неучастии Германии и России во враждебных друг другу группировках[241] Этим отказом он открыл путь для окончательного формирования двух враждебных военных блоков.

Если на первых порах Сазонов еще старался держаться линии своего наставника А. П. Извольского, то есть вести «политику соглашений и соблюдения равновесия» между державами-соперницами: Германией и Англией, то после ухода Извольского и особенно после опалы, а потом и убийства Столыпина, твердо поддерживающего линию нейтралитета России, Сазонов стал склоняться на антигерманскую позицию, увлекая за собой и самого царя, который оказывался во все большей зависимость от своего МИДа и его политики.

Остановимся на нескольких эпизодах деятельности Сазонова, рассказанных в его повествовании, в которых продемонстрирована его неспособность стать на точку зрения противоположной стороны, явно не благоприятствующая сохранению мира. Один из них – встреча Государя с императором Вильгельмом на русской территории в Балтийском порту в мае 1912 г. Притом что встреча и обсуждение проходили в «миролюбивом и дружественном тоне», что и было отмечено в совместном сообщении, которое отметило «традиционную дружбу и родственную близость отношений между обоими царствующими домами», в этом же коммюнике подтверждалась верность двух правительств Германии и России своим политическим союзам «ради сохранения европейского мира и политического равновесия в Европе». При этом сам Сазонов говорит о том, что «до этого времени упоминание охраны политического равновесия Европы не делалось никогда в такого рода официальных сообщениях», а также и то, что немецкая сторона подписала «предложенный мною» (Сазоновым) текст «только после некоторого колебания (курсив мой. – о. М. А.-Мд)».[242] То есть под давлением главы русского МИДа было официально признано то, чего немцы боялись больше всего, по словам самого Вильгельма, а именно – оказаться в «ужасных тисках Галлии и России», то есть быть окруженными. По существу, во время балтийской встречи в мае 1912 года по настойчивости Сазонова было подписано соглашение строить и укреплять в военном отношении два политических союза, направленных друг против друга. «Эта свинья Сазонов», – в сердцах ругал кайзер главу русского МИДа за односторонний союз с Францией и пробританскую ориентацию.[243]

К тому времени Сазонов уже твердо держал в своих руках бразды внешней политики России и влиял на отношение к ней императора. Ровно через год после балтийской встречи и неудачи немецкой дипломатии в стремлении удержать Россию от союза, направленного против Германии, в мае 1913 года, русский царь был приглашен на свадьбу в Берлин. Свадьба единственной дочери императора Вильгельма с герцогом Брауншвейгским была очередным семейным событием европейских дворов. Сам жених был двоюродным братом русского царя по материнской линии, невеста – двоюродной племянницей русской императрицы. Приглашенный на свадьбу английский король Георг тоже был двоюродным братом Государя и родственником кайзера.[244] Но это семейное торжество становится поворотным пунктом в отношениях между Россией и Германией. Прежде всего поражает запуганность царя перед этой поездкой в свете нового политического альянса, который продолжает строить Сазонов: как, дескать, на эту встречу посмотрят Франция и Англия. Государь нерешительно спрашивает у Сазонова его мнение (чуть ли не разрешения на эту поездку): «Я бы поехал в Берлин… но ведь и тут приплетут политику. Год назад Вильгельм был в Балтийском порту. Теперь новое свидание в Берлине. Не много ли это?» Сазонов милостиво советует царю принять приглашение, поскольку царь едет на семейное торжество, не беря с собой главу своего МИДа.[245]

Поездка Государя оказалась успешна, он вернулся «бодрым и довольным», в частности, «чрезвычайно любезной встречей не только со стороны двора… но и со стороны населения столицы, приветствовавшего каждое его появление».[246] Казалось, следовало бы только радоваться, что эта поездка смогла разогнать холодок и недоверие, которые уже установились в отношениях между двумя странами. Однако Сазонова насторожило упоминание царя о кратком разговоре с Вильгельмом, который коснулся намерения Германии послать в Турцию новую военную миссию с целью инструктажа турецкой армии, по примеру прежних немецких «однородных миссий, уже много лет посылавшихся в Турцию». Государь ответил согласием. Очевидно, что сам тон Вильгельма, поставившего его в известность о намерении немцев в виде вопроса, свидетельствовал о том, что германский император не говорил с позиции силы. Сам Сазонов вскользь упоминает о том, что аналогичное приглашение получили и англичане. Турция поручила английскому адмиралу Лимпусу и нескольким морским офицерам «командование турецким флотом при выговоренном англичанами условии неучастия их в военных действиях флота». И далее сам Сазонов объясняет, что «передача в руки англичан турецкого флота была… официально истолкована германским правительством как прецедент, оправдывающий назначение» германского генерала и ряда офицеров «на должности командиров отдельных частей турецкой армии».[247] При этом отмечается, что немецкий инструктаж турецкой армии, продолжавшийся почти 20 лет, не помешал полному разгрому турецких войск балканскими союзниками в 1912 г.[248] Этот разгром как провал всей немецкой работы с горьким юмором и отметил кайзер Вильгельм в беседе с гр. Коковцовым, российским статс-секретарем, приехавшим в Берлин, которому Сазонов специально и настоятельно поручил выдвинуть русские опасения и возражения против этой миссии.[249]Показательно, что Сазонову удалось убедить в своей непримиримой позиции и своего начальника Коковцова. Немцы оказались весьма сговорчивы. Разговор Коковцова как с императором, так и с имперским канцлером проходил в обоюдном дружеском тоне, и канцлер даже выразил «искреннее сожаление» по поводу того, что не предупредил главу русского МИДа о предполагаемом назначении, которое, как он подчеркнул, представлялось им «продолжением предыдущих командировок германских офицеров в Турцию». Император и канцлер согласились принять во внимание русские возражения, хотя и были удивлены русской напуганностью, вызванной этим назначением.

Не удовлетворившись германской податливостью и тем, что инструктаж только что разбитой в пух и прах турецкой армии на суше и на море разделили между собой два противника – Германия и Англия, – Сазонов, согласно своим воспоминаниям, созывает 8 февраля 1914 года экстренное совещание с участием морского министра и начальника Генерального штаба относительно наступления на Константинополь, если бы Россия была вынуждена таковое наступление предпринять.[250]

Гонимые «русские» (русины), Константинополь и проливы

Но Сазонов вспоминает не все. Согласно Мельгунову, «совещанию 8 февраля предшествовало другое, более узкое, министерское совещание 31 декабря (1913)» в связи с докладом Сазонова царю, поданному раньше, в котором министр иностранных дел рекомендовал усиленное давление на Порту, вплоть до военного, чтобы добиться ликвидации германской военной миссии, оговорив, что это давление чревато опасностью войны с коалицией центральных держав. Эта записка Сазонова 23 декабря была одобрена царем.[251] Что же заставило царя развернуться на 180 градусов и забыть о своем согласии относительно германской миссии, данном Вильгельму? Вернемся на полгода назад, в март-апрель (время Великого поста) 1913 года, когда Родзянко обратился с предпасхальным докладом Государю, в котором он рекомендовал «воспользоваться всеобщим подъемом» («славянская манифестация» в Петербурге) и «идти на Константинополь». «Война будет встречена с радостью и поднимет престиж власти», – утверждал председатель Государственной Думы, указывая на всеобщее недовольство внешней политикой правительства, поскольку якобы «русская дипломатия своей нерешительностью заставляет играть Россию унизительную роль».[252] О каком «всеобщем подъеме» и всеобщем недовольстве» русской внешней политикой говорил председатель? С одной стороны, патриотический подъем был вызван успехом коалиции православных стран в первой Балканской войне против Турции, в результате которой Турция была вытеснена из своих европейских владений. С другой стороны, именно в это время сочувствие русинам-униатам в Австро-Венгрии, переходящим в православие, и негодование в русском обществе от преследования их Габсбургским режимом достигает апогея. Когда 16 марта 1913 года по поводу взятия Андрианополя в ходе Первой Балканской войны и приезда в Петербург болгарского героя Гадко Дмитриева с миссией «повергнуть к стопам Его Величества Константинополь», в столице проходили панславянские манифестации, то правительство выставило охрану у австрийского посольства, хотя Австрия, как казалось бы, здесь была совершенно ни при чем.[253] В марте же 1913 года (Великим же постом) архиепископ Волынский Антоний (Храповицкий) публично грозит «возмездием» за преследование православных «русских» (то есть русинов) в Австро-Венгрии. А депутат Думы граф Вл. Бобринский тогда же, Великим постом (25 марта 1913 г.), с трибуны влиятельного Галицко-Русского общества предлагает собранию призвать правительство «во исполнение исторических заветов России найти способы воздействия для прекращения бесчеловечных страданий православных» (то есть опять же русинов Австро-Венгрии). Сам Родзянко, как председатель Государственной Думы, не желая отставать в проявлении патриотизма от ее националистического крыла, довольно влиятельного в двух последних Думах (3-й и 4-й), посещал вместе с другими думскими депутатами русинскую крестьянскую самодеятельность на столичных гастролях, а за год до этого делегация думских депутатов, очевидно, с ведома Родзянко побывала на Львовском процессе, где двух перешедших в православие галичан австро-венгерские власти пытались осудить за «шпионаж и государственную измену». Время Великого поста – пробуждение православноцерковного сознания, в котором актуализируется свойственное православной Церкви самоощущение единой семьи. В религиозно-политических терминах славянофильства, которое воссоздало стилизованное самосознание допетровской Руси, это мирочувствие религиозной общины как семьи оформилось в русскую романтическую идеологию царства во главе с царем-батюшкой. После ряда поколений секуляризованных и европеизированных правителей России, создавших изощренную имперскую бюрократию по немецкой лютеранской модели, подчинившую себе и церковь, эта идеология наложилась на политическую практику многонациональной империи, самодержавный правитель которой, государь-император, кроме того, что он законодательно был «Главою Церкви»[254], также и сентиментально понимал свою роль как отца и покровителя как населения собственной империи, в значительной части инославной, так и всех православных в мире. Эту идеологию полностью разделяли два последних правителя России – Александр III и особенно Николай II. Царь Николай принимал близко к сердцу эту роль по отношению к славянским православным народам в целом и в особенности по отношению к русинам-униатам Австро-Венгрии, которые проявили свою свободную волю к возвращению в православие в начале в русской епархии в Америке, а теперь уже и в самой Габсбургской империи. К возмездию за них и призывала общественность вокруг Галицко-Русского общества и славянофильствующая часть Государственной Думы русское правительство и царя. Но какое возмездия за русинов Габсбургской империи мог оказать русский царь? Объявить войну Австро-Венгрии по столь дипломатически невыразимому поводу, как религиозное давление соседней империи на своих собственных подданных? Родзянко переносит религиозно-политическую проблему в сферу исторической романтики. Русский царь, воспользовавшись успешной Балканской войной, предпринимает военный бросок и берет Константинополь. Россия тем самым возрождает затопленную Исламом и замененную им Византию – Восточно-христианскую Римскую империю – и сама символически становится ею. Притом что Габсбургская монархия уже давно не Священная Римская империя и, кроме того, теснима победоносными славянами, Россия, захватив Константинополь и сделав его снова христианским вторым Римом, как бы возрождает собой христианскую Римскую империю, становится во главе христианского мира и уже в этом качестве приобретает такой авторитет, с которым она сможет в превосходной степени обеспечивать права и достоинства православных, в том числе и русинов в Австро-Венгрии.

Однако в ответ на этот романтический призыв председателя Государственной Думы Государь, по воспоминаниям самого Родзянко, «упорно молчал».[255] Сазонов впоследствии в своих воспоминаниях выражал царю благодарность за хладнокровное противостояние славянофильско-националистическому ажиотажу в тот момент, когда правительства европейских великих держав в нервном напряжении ожидали, не примкнет ли Россия к славянской коалиции в разделе Турции, что привело бы к европейской войне. Ведь только из-за выхода сербских войск к Адриатике, последовавшего вскоре после остановки болгар у Константинополя, в конце ноября и начале декабря (1912) началась мобилизация австрийской и российской армий на Галицейской границе, причем Англия встала в поддержку Австрии на сторону Германии. В результате 5 декабря вновь был подписан союз центральных держав (Австро-Венгрии, Италии и Германии). А когда 22 апреля 1913 года (то есть в то же время, когда Родзянко обратился к Государю с предложением идти на Константинополь) черногорцы взяли снова Скутари, порт на Адриатическом море, несмотря на решение европейских держав передать его Албании, и в Петербурге по этому поводу прошли бурные прославянские демонстрации; поскольку один из великих князей был женат на черногорской принцессе, то царь запретил патриотические манифестации в столице по настоянию Сазонова. Сазонов же, следивший за барометром европейской политики, считал, что «Скутари мог отойти к Черногории не иначе как ценой удачной войны с тройственным союзом… В такой политической обстановке скутарийский вопрос съеживался до своих истинных размеров вопроса исключительно временного и местного значения, ради которого было бы преступно рисковать жизнью хотя бы одного русского солдата».[256] Через несколько месяцев, в октябре 1913 года, сербы снова пытались захватить часть Адриатического побережья, отданного Албании. 18 октября 1913 года Австрия потребовала от Сербии немедленной эвакуации из Албании в течение 8 дней, и Сербия, не получив ожидаемой поддержки от России, согласилась.

Казалось бы, незначительная проблема австро-венгерских русинов приобретает после первой Балканской войны угрожающие размеры, поскольку теперь, после изгнания Турции из Европы, Габсбургская империя стала опасаться, и не без основания, что она стоит на очереди вслед за Турцией как следующая мишень для панславянской коалиции и стоящей за ней России, которая зарится теперь на Галицию, заселенную русинами. Именно этим страхом объяснялось неоправданное преследование в Австро-Венгрии «русофильских» русинов, которые, не понимая, на какой пороховой бочке они сидят, всячески старались привлечь к себе внимание в России, особенно в Петербурге, в Русско-Галицком обществе, да и в Государственной Думе. Как явствует из поведения Родзянко, который сочувствовал русинам и думским беспокойствам об их правах и предлагал царю брать Константинополь, эти две, казалось бы, не связанные проблемы в глазах славянофильски настроенных политиков слились в один пакет. О том, что далеко не все разделяли такое «решение» русинской проблемы, свидетельствует позиция влиятельного архиепископа Волынского Антония (Храповицкого). Хотя он и призывал «к возмездию за русинов», но, будучи сухим, трезвым и лишенным сентиментализма человеком, не разделял энтузиазма по поводу захвата Константинополя. Это явствует из его письма того же времени митрополиту Киевскому и Галицкому Флавиану по поводу «Царьграда, которого русским все равно не отдадут англичане». Архиепископ Антоний, стоявший в оппозиции к самодержавию и требовавший созыва церковного собора и восстановления патриаршества, не разделял романтики возрождения римской христианской империи, понимая, что от реальности имперской бюрократии никуда не деться, и относительно Константинополя продолжал в письме: «– да и лучше, чтобы не отдавали, ибо что хорошего обращать св. Град тот во второй Петербург».[257]

Но этот русинско-константинопольский «пакет» застрял в голове Государя, как свидетельствует и сам Родзянко, когда во время очередного доклада председателя Государственной Думы царю 22 декабря 1913 года царь напомнил ему о разговоре с предложением идти на Константинополь со словами: «Да, вы были правы… Тогда надо было действовать решительнее, проливы были бы теперь наши».[258] Эта перемена мнения царя с его ранее мирной установкой и позволила Сазонову увлечь его своей паникой по поводу растущего военного влияния Германии в Турции. На особом совещании 31 декабря… сазоновская позиция встретила возражение только со стороны Коковцова, поставившего вопрос: «желательна ли война с Германией и может ли Россия на нее пойти»? «Генералы Сухомлинов[259] и Жилинский «категорически» заявили «о полной готовности России к единоборству с Германией», не говоря уже о столкновении один на один с Австрией».[260]Сразу же после этого Коковцов с его осторожной позицией был уволен в отставку.

Коковцов хотя и сознавал, что в своем миротворчестве он «стоял особняком среди значительной части нашего правительства того времени», был уверен, что царь поддерживает его установку на сохранение мира всеми доступными средствами. «Ни разу, – вспоминает он, – мне не пришлось услышать лично от Государя самых отдаленных намеков на то, чтобы он не разделял моих взглядов на необходимость избегать всяких поводов, способных усилить и без того тревожное состояние Европы за последние годы. Я всегда слышал от него самое недвусмысленное выражение его крайнего миролюбия, обязательного для нас, причем до самого последнего времени. Он не переставал говорить мне при всяком случае, что для него совершенно очевидна наша неподготовленность к войне и обязательность для нас, хотя бы по этому основанию, соблюдать величайшую осторожность во всех наших действиях». Коковцов вспоминает, что уже в эмиграции с удивлением прочел в изданных после войны донесениях тогдашнего посла Франции в России, Мориса Палеолога, что его – Коковцова – увольнение было предрешено, так как царь стал на точку зрения военной партии, обвинявшей премьер-министра в том, что тот слишком подчиняет интересы внешней политики России «соображениям узко финансового характера». В своей политике и на посту министра финансов, и на посту премьер-министра Коковцов последовательно проводил линию на бездефицитный бюджет и на укрепление отношений с ведущими западными странами, включая и отношения с Германией и Австро-Венгрией. Царь, увольняя Коковцова, чувствовал себя явно неловко и предложил ему графский титул и денежное вознаграждение в 300 тысяч рублей. Коковцов отказался от денег и не хотел принимать титул, но на последнем царь настоял. Через некоторое время в ходе аудиенции с императрицей-матерью, императрица Мария Федоровна сказала Коковцову, что «просто не поверила своим глазам, когда прочитала 30 января» о его увольнении «и, встретившись в тот же день в театре с Государем, только могла спросить его, зачем он это сделал», и получила ответ: «а ты думаешь, что мне это легко… я и сам вижу, что не трудно уволить министра, но очень тяжело сознаваться в том, что этого не следовало делать».[261]

Со стороны Германии уход Коковцова был воспринят как еще один удар по мирным отношениям между двумя империями. Коковцов вспоминает, что в лично переданном ему германским послом Пурталесом собственноручном письме германского имперского канцлера Бегмана-Голвега, написанном тотчас по получении в Берлине телеграфного извещения о его увольнении, канцлер писал: «Я всегда жил с моим глубоким убеждением, что Бы являетесь могущественным проводником экономического и культурного развития России и что сохранение дружественных отношений между нашими двумя соседними странами всецело соответствует той политической программе, которая была усвоена Вашими взглядами, как государственного человека».[262]

На место председателя совета министров был назначен Горемыкин. «В кресло, которое занимал отлично осведомленный в вопросах внутреннего управления и обладающий редкой работоспособностью Коковцов, опустился дряхлый и полуживой старик», – впоследствии вспоминал Сазонов.[263] Однако на следующем заседании 8 февраля, через несколько дней после ухода Коковцова, председательствовал уже сам Сазонов и «обсуждались не теоретические вопросы, а совершенно конкретный проект самостоятельной десантной операции против Константинополя». Но здесь, по счастью, возобладал практический взгляд военных специалистов. Согласно Мельгунову, представители сухопутного командования считали, что это вызовет войну с Австро-Венгрией и Германией и что тогда захват проливов Россией будет возможен только при быстром поражении обеих держав, когда Россия сможет продиктовать им свою волю относительно русского овладения выходом и входом в Черное море. Представитель же морского ведомства указал, что и победа вряд ли поможет овладеть проливами, поскольку их смогут занять чужие флоты и армии (подразумевая Англию и Францию), пока «будет происходить борьба на нашей западной границе».[264] Поэтому на совещании было принято решение отложить захват проливов с проектом развития черноморского флота на «время после 1917 года».[265]«Я помню, – вспоминал Сазонов, – под каким безотрадным впечатлением нашей полной военной неподготовленности я вышел с этого совещания».[266]

Страх Германии

Однако вместо того, чтобы предотвратить или хотя бы отдалить войну, это совещание 8 февраля, став известным германскому посольству и его весьма обеспокоив[267], ее приблизило. В Берлине оно было воспринято как угроза европейскому миру, а в немецкой литературе о войне оно приводится как доказательство того, что «Россия была зачинщицей мировой войны».[268] Когда кайзеру было доложено об этом совещании, он отреагировал так: «С российско-прусской дружбой покончено раз и навсегда! Мы стали врагами».[269] 26 февраля 1914 г. обиженный Вильгельм написал свое последнее послание Николаю II. Однако тон его еще примирительный и оставляющий дверь приоткрытой. Отзывая фон Дона, своего прежнего личного представителя при российском дворе, и представляя нового – Хелиуса, кайзер рекомендует его «как феноменального музыканта, который играет на пианино, как Рубинштейн», и является одним из его, Вильгельма, «самых близких личных друзей». Кайзер подчеркивал в этом своем последнем письме русскому царю, какое большое значение он придает тому, кто будет представлять его в Петербурге.[270]

О страхе Германии быть окруженной с двух сторон и ее встревоженной реакции на всякое новое сведение об укреплении или совершенствовании «оборонительного» союза России с Францией, а затем и с Англией Сазонов говорит в своих мемуарах постоянно. Об этом же пишет и мало симпатизирующий последнему кайзеру[271] английский историк Макдоно, говоря, что сближение Великобритании, главной соперницы Германии, «с двумя самыми могущественными державами континентальной Европы – Францией и Россией» не могло создать у германских политиков ничего, кроме страха за само существование германской империи, по европейским масштабам самой юной и потому зависимой от европейской дипломатии. Сазонов прекрасно знал об этих страхах: «Я… не знаю, кому принадлежит честь открытия так называемой «политики окружения» Германии… но, начиная с самого императора и его ближайших сотрудников, в нее уверовала решительно вся Германия».[272]

Записка Дурново и реакция профессиональных политиков в России

Однако испуг или беспокойство перед тем направлением, которое приняла русская внешняя политика, охватил не только немцев, но и некоторые русские правительственные круги, более дальновидные, чем глава русского МИДа, о чем свидетельствует уже приводимая Записка Дурново царю, написанная им именно в феврале того же года (1914) явно под влиянием экстренного совещания, созванного Сазоновым и так испугавшего немцев. Эта записка представляется замечательным документом политического прозрения. Таковым она и была, но также еще и здравомыслящим анализом проницательного и хорошо информированного государственного деятеля, внимательно следившего за европейской прессой и способного к тому, что Сазонов называл необходимой чертой дипломата – а именно, умению стать на точку зрения того, кого считаешь политическим и военным соперником. Записка перефразирует и комментирует неоднократно высказываемые взгляды самого Вильгельма, а также отмечает английскую истерию в печати по поводу наращивания Германией своего флота и косвенно ссылается на взгляды и попытки самого русского царя наладить отношения со своим кузеном кайзером и заключить с ним мирный договор. Записка говорит о том, что для России противоестественна вражда с Германией, поскольку интересы этих двух стран мало где сталкиваются, а во многом и совпадают. Как указывает Ливен, «к 1913 году Германия была несравнимо самым крупным торговым партнером России. Обе империи были экономически в высшей степени заинтересованы в благоденствии друг друга. Но этот факт практически не упоминался в дипломатической переписке, не говоря уже о писаниях и выступлениях большинства российских и германских партийных политиков и националистической прессы. Русские же торговые круги не были объединены и организованы, чтобы оказывать эффективное политическое давление, или же влиять на общественное мнение. Петербург, Москва и региональные экономические интересы конфликтовали между собой».[273] Но это прекрасно осознавал Дурново, бывший до того несколько лет министром внутренних дел. Думается, что следующая фраза Ливена прекрасно выражала мнение самого Дурново: «Взаимная выгода взаимодействия немецкой и русской экономик была огромна, так что война между двумя странами была самоубийственным безумием».[274]

Дурново указывает на реальные противоречия, существующие только между Германией и Англией, убедительно объясняя, что эти противоречия, если их предоставить решать самим затронутым сторонам, то есть Германии и Англии, – сами собой привести к войне не могут, поскольку у этих стран нет общего полигона для военных действий. Поэтому Англии для этого противоборства нужны союзники на континенте. России же в это ввязываться нечего, равно как и нечего усердствовать в антигерманской коалиции, поскольку это может только приблизить войну. В случае же таковой войны Россия, на которую неизбежно падет вся ее тяжесть и к которой она не подготовлена ни в военно-техническом, ни в промышленном, ни в стратегическом отношении, даже в случае победы над Германией ничего не выиграет, а при поражении потеряет все. В России разразится революция, которая ввергнет ее в «беспросветную анархию, исход которой трудно предвидеть». Но революции ей не избежать даже и при победе. Дурново предвидит, что «общеевропейская война… независимо от ее исхода, представит смертельную опасность и для России, и для Германии». «По глубокому убеждению, основанному на тщательном многолетнем изучении всех современных противогосударственных течений, – пишет бывший министр внутренних дел, – в побежденной стране неминуемо разразится социальная революция, которая, силою вещей, перекинется в страну-победительницу. Слишком уж многочисленны те каналы, которыми за много лет мирного сожительства незримо соединены обе страны, чтобы коренные социальные потрясения, разыгравшиеся в одной из них, не отразились бы в другой».[275]

Подобный прогноз высказывали и лидеры противника, сам кайзер и его бывший канцлер Бюлов: Германия рано или поздно подвергнется нападению со стороны Британии, причем «ясно, что эту войну не удастся локализовать: она приведет к опустошительным последствиям для всей Европы». Начальник же Генштаба Мольтке вспоминает, как он представлял себе будущую войну: это не будет скоротечная схватка, которая завершится одной славной победой, нет, борьба будет долгой и закончится, когда у одной из сторон иссякнут все ресурсы; впрочем, и победитель будет истощен до предела.[276]

Итак, мы видим, что политические лидеры с обеих сторон понимали губительность европейской войны и старались ее избежать – точнее, до нее не доводить. В своей записке Дурново подчеркивает, что реальная вражда имеется не между Германией и Россией, а между Россией и Австро-Венгрией, но и эта вражда обратима. Отметая сербские и балканские причины этой вражды как для России второстепенные[277], он подчеркивает ошибочность ставки русских славянофильских кругов на движение к православию униатов Прикарпатья и Галиции. Говорит он об этом вкратце, просто указывая на иллюзорность мотивов «освобождения» москвофилъских русинов от австро-венгерского конфессионального гнета, с одной стороны, за их малочисленностью, и отсутствие русских реальных интересов в Галиции – с другой. Тем самым, по убеждению Дурново, антиавстрийская и потому антигерманская ориентация русской внешней политики реальных оснований не имеет.

То, что галицейская проблема с русинами составила один общий пакет с Константинополем и проливами, также явствует из Записки Дурново. Сказав, что России «невыгодно, во имя идеи национального сентиментализма ("спасения" русинов – о. М. А.-М.), присоединять Галицию, область, потерявшую с нею всякую живую связь», Дурново переходит к теме проливов: «Не следует к тому же питать преувеличенных ожиданий от занятия нами проливов. Приобретение их для нас выгодно лишь постольку, поскольку ими закрывается вход в Черное море, которое становится с той поры для нас внутренним морем, безопасным от вражеских нападений. Выхода же в открытое море проливы нам не дают, так как за ними идет море, почти сплошь состоящее из территориальных вод, море, усеянное множеством островов, где, например, английскому флоту ничего не стоит фактически закрыть для нас все входы и выходы, независимо от проливов. Поэтому Россия смело могла бы приветствовать такую комбинацию, которая, не передавая непосредственно в наши руки проливов, обеспечила бы нас от прорыва в Черное море неприятельского флота. Такая комбинация, при благоприятных обстоятельствах вполне достижимая без всякой войны, обладает еще и тем преимуществом, что она не нарушила бы интересов Балканских государств, которые не без тревоги и вполне понятного ревнивого чувства отнеслись бы к захвату нами проливов».[278]

Почему эта Записка Государю была послана так поздно? Очевидно, что до этого совещания не ощущалось реальной угрозы войны, поскольку союз центральных держав и «Сердечное согласие» существовали давно и европейская дипломатия привыкла между ними балансировать. Оба блока сохранили нейтралитет даже во время Балканских войн, когда последние могли легко перейти в войну мировую. «Как во Франции, так и в Германии были готовы сделать все возможное, чтобы предотвратить Балканскую войну или, если бы это оказалось недостижимым, по крайней мере не дать захватить ей пол-Европы, – вспоминает Сазонов. – Исходя из этой отправной точки, германская дипломатия искренне приветствовала почин г-на Пуанкаре дать России и Австро-Венгрии поручение быть выразительницами в балканских столицах миролюбивой воли европейских великих держав. При этом мне было неоднократно повторено в Берлине, что Германия заявляет наперед свою готовность присоединиться ко всем шагам, относительно которых Россия и Австрия придут между собой к соглашению».[279]

Вся первая половина 1913 года (в ходе первой Балканской войны), по свидетельству Сазонова, прошла в совещании великих держав, стремившихся найти компромисс, когда Сербия в результате победоносной кампании вышла к Адриатическому морю и в связи с этим напряжение между Австро-Венгрией и Россией вылилось в частичную мобилизацию, когда Австрия поставила в военную готовность от пяти до шести армейских корпусов у границ с Сербией и три корпуса в Галиции, а Россия усилила свои военные части вдоль австрийской границы.

«Тем не менее, – писал Сазонов, – принятые как австрийцами, так и нами меры предосторожности были не таковы, чтобы затруднить дальнейший ход дипломатических переговоров на Лондонском совещании послов. Работы этого совещания продвигались вперед крайне медленно, и каждый из участвовавших в нем представителей великих держав выдвигал предложения своего правительства лишь с величайшей осторожностью и после подготовки почвы предварительными переговорами с остальными членами той группы держав, к которой он принадлежал… ибо в ту пору ни одному из европейских правительств не хотелось воевать».[280]

Но что же изменилось за год, к февралю 1914 г., когда Дурново обратился к царю с своей Запиской?

К этому времени в Петербурге достаточно накалились патриотические страсти в поддержку «угнетаемых Габсбургами» русинов в общем контексте общего ажиотажа вокруг балканских проблем и войн.[281] Это и объясняет, почему Дурново вдруг говорит о том, что России нечего воевать из-за прорусски настроенных русинов в Галиции и ради приобретения проливов. Никаких других внутренних причин, по которым Россия могла бы начать войну, Дурново не называет.

Другим государственным деятелем, который был напуган сазоновской политикой безоглядного «оборонительного» союза против Германии, был российский дипломат барон Роман Романович Розен (1847–1921), бывший, среди прочих должностей, российским послом в Японии и в США. В бытность свою послом в Японии Розен предупреждал об опасности Русско-японской войны и указывал на военную неготовность к ней России и недооценки ею военной мощи Японии. Он также предостерегал царя от авантюрной политики на Дальнем Бостоке, которая может закончиться (да и закончилась) для России катастрофой. Розен участвовал вместе с графом Битте в подписании Портсмутского мира с Японией, который помог заключить президент Теодор Рузвельт, также прибывший на подписание мира.[282]

Розену были хорошо известны особые сентименты Государя по отношению к русинам и американской епархии. Царь Николай передал через барона Розена, в ту пору русского императорского посла в Вашингтоне, личный дар рядовому деятелю епархии, а именно Аляскинского викариатства, старосте Ситкинского собора, С. И. Костромитинову, как подчеркивалось, американскому гражданину. Государев дар представлял собой именной серебряный кубок стоимостью в 300 рублей. Российский посол переслал «высочайший подарок» через викарного аляскинского епископа Иннокентия, который принял его в Вашингтоне в ноябре 1906 года для торжественного вручения Костромитинову в соборном Ситкинском храме на праздник Рождества.[283] Поэтому Розен должен был понимать сложные чувства и причины личной подозрительности Государя к Австро-Венгрии, притесняющей православных русинов, и тем более понимал необходимость всеми силами сохранять мир с центральными державами.

«Внешняя политика, – передает Ливен содержание записки Розена царю, – основана на интересах, а не на "облачном сентиментализме", и Балканские государства следуют именно этой логике даже если русское общественное мнение имеет противоположные иллюзии. Славянское культурное единство – миф. В действительности средний класс во всех славянских странах вдохновляется развитыми европейскими странами, а не отсталой Россией. Российский торговый обмен с Балканами ничтожен… По мнению Розена, единственная причина русско-австрийского конфликта – это притязание российского патронажа над Балканами, хотя таковой цивизизаторский патронаж Бена всегда считала своей прерогативой». Ответом на российскую политику вмешательство в балканские дела, и в особенно в очень чувствительный для Австро-Венгрии вопрос русинов и их обращение назад в русское православие, «будет неизбежное и крайне опасное для России разжигание польского и особенно украинского национализма. Этот продолжающийся конфликт неизбежно приведет к европейской войне в скором будущем».[284]

Розен придерживался мнения, которое он оставил в своих мемуарах и которые он изложил в записке царю во время Балканских войн. Ливен так суммирует взгляды Розена: «российская экспансия на европейский континент достигла своих крайних пределов, за которыми любое дальнейшее продвижение границ на земли, населенные другими народами, превратится для России в источник слабости и что подлинные интересы России лежат в освоении ее Сибирской империи, равно как и ее владений в Центральной Азии». Еще большим бременем стал бы для России Константинополь, если бы России удалось осуществить эту утопическую и вредную мечту и захватить его.[285]

С августа 1911 года Розен состоял присутствующим членом монархического Государственного Совета и предостерегал, что курс российского МИДа, строящего альянс с Францией и Англией, неминуемо вовлечет Россию в войну с Германией, последствия которой даже в случае поражения немцев будут для России непредсказуемы и опасны.[286]

Подобные предостережения шли и со стороны оппозиции. Лидер кадетов Милюков в результате своей поездки по балканским странам пришел к убеждению, что Россия не должна вовлекаться в авантюристскую политику Сербии, которая преследует свои собственные цели и с самой Россией мало считается. После Балканских войн Милюков говорил прямо: «Балканские народности показали себя самостоятельными не только в борьбе за освобождение, но и в борьбе между собою. С этих пор с России снята обуза об интересах славянства. Каждое славянское государство идет теперь своим путем и охраняет свои интересы. Россия тоже должна руководиться своими интересами. Воевать из-за славян Россия не должна».[287]

Схожей точки зрения придерживался и сам Сазонов, что явствует из его воспоминаний, где он говорит о мотивах своей дипломатии в 1912 году, то есть именно в год Балканских войн: «Историческая миссия России – освобождение христианских народов Балканского полуострова из-под турецкого ига – была к началу XX века настолько выполнена, что окончательное ее завершение могло быть предоставлено усилиям самих освобожденных народов, которые вступили в течение прошлого столетия на путь самостоятельного политического существования и успели доказать свою государственную жизнеспособность».[288]

Две Балканские войны это продемонстрировали наглядно. Первая Балканская война союза православных стран: Сербии, Черногории, Греции и Болгарии против Турции – продолжалась несколько месяцев, с сентября 1912 года по май 1913-го и завершилась разгромом Турции. В глазах русской общественности панславянская политика увенчалась полным триумфом. Балканский союз, созданный при покровительстве России, «блистательно оправдал возлагавшиеся на него надежды».[289] Энтузиазм союзников с их проснувшимися аппетитами был таковым, что Сазонову, избегавшему конфронтации с Австро-Венгрией в тот момент, приходилось его сдерживать, чем он раздражил русскую панславянски настроенную общественность. «Некоторые петроградские круги, довольно близко стоявшие ко двору, и вся столичная печать националистического лагеря, издавна враждебно настроенная по отношению к министру иностранных дел, повели против русской внешней политики шумную кампанию, выражавшуюся в уличных демонстрациях, собраниях, на которых произносились патриотические речи, требовавшие войны в защиту славянских интересов, и в целом потоке газетных статей, обвинявших русскую дипломатию чуть ли не в государственной измене».[290] Эта агитация была так сильна, что «отголоски ее проникли в Государственную Думу», где ей особенно симпатизировали «правые партии». Возникла реальная угроза европейской войны.[291] Но в этот период Сазонов твердо держался позиции невмешательства России, и в этом его поддерживал сам Государь, подписавший рескрипт, запрещавший «всякие манифестации на почве славянских симпатий».[292] Умеренность русской внешней политики в значительной мере была обязана тогдашнему председателю совета министров В. Н. Коковцову, «умудренному долгим государственным опытом и по природе своей осторожному и чуждому всяких увлечений человеку».[293]

Однако триумф панславянизма оказался недолгим. Сразу же после победы над турками начались трения между союзниками за раздел добычи, в основном за Македонию, между Болгарией, с одной стороны, и Сербией и Грецией – с другой. При этом единоверие союзников не помешало тому, что конфликт из-за территориальных интересов перерос «в братоубийственную войну двух народов», в судьбе которых Россия играла решающую роль, войну, которая представлялась самой России не только нравственной, «но и политической катастрофой».[294] Несмотря на обращение русского царя к главам Сербии и Болгарии с призывом к мирному разрешению конфликта,[295] Болгария вероломно напала на своих бывших союзников.[296] Черногория, Сербия и Греция в ответ нанесли ей несколько сокрушительных ударов, после чего к этой коалиции примкнули Турция и Румыния. В течение месяца с 29 июня по 29 июля 1913 года Болгария была разгромлена и могла бы исчезнуть с карты Европы, если бы не усилия русской дипломатии по ее спасению. Тут на сторону России в поддержку интересов Болгарии, неожиданно и в противоречии с Германией, встала Австро-Венгрия, еще раз показав, насколько дипломатически текучими были «союзы» и «согласия» буквально накануне Первой мировой войны.[297]

Милюков впоследствии так оценивал результат Балканских войн: «Тринадцатый год кончился для России рядом неудач в балканской политике. Казалось, Россия уходила [с Балкан] и уходила сознательно, сознавая свое бессилие поддержать своих старых клиентов своим оружием или своей моральной силой. Но прошла только половина четырнадцатого года, и с тех же Балкан раздался сигнал, побудивший правителей России вспомнить про ее старую, уже отыгранную роль – и вернуться к ней, несмотря на очевидный риск вместо могущественной защиты балканских единоверцев оказаться во вторых рядах защитников европейской политики, ей чуждых».[298]

Предвзятое отношение Сазонова к Габсбургской империи

В этом возвращении немалую роль сыграл Сазонов со своим предвзятым отношением к Австро-Венгрии. Он, безусловно, знал о Записке Дурново, но в тот момент не желал или боялся сойти с уже взятого им пути, хотя в своих воспоминаниях очень высоко отзывается о Дурново, которому он отдает пальму первенства среди российских политиков «за твердость воли и практический смысл» и за тот авторитет, которым он пользовался «в своей партии».[299] Однако в то время, после отставки Коковцова, Сазонов сам подпал под влияние «ложно понятого патриотизма»[300] и «кругов близких ко Двору» (очевидно, имея в виду в том числе и Русско-Галицкое петербургское общество), которым он находил силы сопротивляться ранее. Оставшись без сдерживающего влияния Коковцова, Сазонов, изменяя своей дипломатической беспристрастности, все более начинает разделять общее негативное и заведомо недоброжелательное отношение к Австро-Венгрии, и его политика определяется односторонним взглядом на Габсбургскую империю как на «тюрьму славянских народов». Теперь, в его представлении, Австро-Венгрия – это «гнилой угол Европы»,[301] ее режим «несуразен», ее государственный организм – «чудовищен по своему бесправию» и «покоится на угнетении в каждой из своих частей большинства населения меньшинством поработителей». За годы долгого царствования Франца Иосифа имперский режим стал «обнаруживать несомненные признаки внутреннего разложения».[302]

Предвзятость этого отношения, явно окрашенного славянофильским взглядом на австрийские власти – как на германское владычество над славянством, – становится очевидна, если это сравнить со свидетельством упоминавшегося русофила Адольфа Добрянского. В книге о положении русинов в Галиции, которая была издана по-русски в Москве, Добрянский не без ностальгии писал о положении русинов при полной австрийской власти:

«Пока в Австро-Венгрии предводительствовали… немцы, не нуждаясь в союзе с другими народами (1849–1868 гг.), наш народ… развивался благополучно, так как развитию его не препятствовало, а способствовало правительство, составленное преимущественно из немцев. У нас явилась многочисленная интеллигенция среди мирян, которой ранее лишили нас поляки, мы основали наши газеты… У нас открылись многочисленные приходские училища… открыты были и средние учебные заведения с преподаванием русского языка. Благосостояние нашего народа пошатнулось, когда стало колебаться решающее влияние немцев и они стали нуждаться в союзниках…»

Добрянский указывает, что систематическая ассимиляция русинского населения началась только после прекращения австрийского (немецкого) влияния.[303]

Только предвоенным славянофильским влиянием и можно объяснить это враждебное отношение Сазонова к Австро-Венгрии, если принять во внимание его образованность как кадрового дипломата, живавшего в европейских столицах, и как человека, начитанного в истории дипломатии, к тому же с детства воспитанного на немецкой культуре. И беглый взгляд на историю показывает, что задолго до того, как Россия определила свою миссию освобождения славян от турецкого ига, начиная с XVI века, Австрия служила заградительным валом, защищавшим Западную Европу от Османской империи. Дважды турки были отбиты от ворот Вены: в 1529 и 1683 годах. И свою основную религиозно-политическую задачу Габсбургская монархия понимала как объединение христианского мира в защите против исламской экспансии. По мере отражения этой экспансии Габсбурги и присоединяли к своей империи Юго-Восточную Европу, одним из последних актов какового объединения и была аннексия Боснии и Герцеговины. До революции 1848 года это объединение шло под знаком универсальной христианской (католической) государственности. Австрия, наследница Священной Римской империи, будучи второй по площади и третьей по численности населения европейской страной, оставалась единственной великой державой, которую еще можно было назвать католической, руководствующейся наднациональными интересами. Католическая реставрация была одним из основных пунктов программы эрцгерцога Фердинанда, наследника престола.

Габсбурги понимали свою власть как миссию и ответственность и в ходе своей многовековой истории построили империю с эффективной многонациональной администрацией и бюрократией, от которых требовалась лишь лояльность престолу. Это сознание миссии отразилось, в частности, в образе жизни последнего императора «старой школы» Франца Иосифа, который царствовал почти 70 лет. Император ежедневно вставал в 4 часа утра, с четкостью часового механизма занимаясь государственными делами. Его правление, сочетая реформы, полицейские репрессии и попеременные уступки, допускающие парламентаризм, свободу прессы, искусств и наук, в течение десятилетий оберегало целостность и благополучие беспокойного многонационального государства. Отеческому отношению к разным народам своей империи способствовали и феноменальные лингвистические таланты императора. Кроме обязательной латыни, Франц Иосиф владел французским, итальянским и английским и мог свободно говорить на венгерском, чешском и польском языках. На Вильгельма, который посетил императора, еще будучи принцем, тот произвел впечатление своей способностью изъясняться на многочисленных диалектах народов своей империи. Франц Иосиф заметил как-то, что его адъютант не может объясниться с украинцем из Галиции. «Придется мне помочь, а то донесение до начальства так никогда не дойдет, – бросил он находившемуся рядом Вильгельму, причем на своем своеобразном диалекте немецкого».[304]

Габсбурги, безусловно, властолюбивые и оберегавшие свою власть и ищущие расширения своих границ, предпочитали достигать этого не столько войнами, сколько умелой дипломатией и династическими браками. При всей склонности к абсолютизму у австрийского императора доставало прагматической мудрости делегировать свою власть и по необходимости делиться ею. С 1848 года эта власть – конституционная монархия с парламентом. Хотя после подавления революции Франц Иосиф упразднил Конституцию (1851 г.), либеральные традиции и национальный плюрализм государственного устройства все равно возобладали, и Конституция была восстановлена через десять лет (1861 г.). Несмотря на то что до Первой мировой войны славянство империи не добилось для себя политического статуса, уравнивавшего его с австрийцами и венграми, его права неуклонно расширялись. После революции 1848 г. вводится автономия на славянских землях: полная автономия в Галиции и частичная – в Чехии, где чешский язык уравнивается в правах с немецким и на нем стало возможно получить среднее и высшее образование. Несмотря на критику и колкости в адрес Габсбургской империи, кстати свидетельствующие о той интеллектуальной свободе, которая царила в ней, чехи были одним из самых лояльных ее народов.[305]

До Первой мировой войны «все влиятельные политические силы в Чехии рассматривали Австро-Венгрию как весьма удобное государственное образование для достижения своих политических, социально-экономических и культурных целей… В отличие от немцев, югославов, румын и итальянцев, чехи не были охвачены влиянием объединительного движения собственного национального большинства, образовавшего свое собственное государство за пределами Австро-Венгрии. Как финансово-промышленные круги, так и социал-демократы… считали Австро-Венгрию жизнеспособным и выгодным государственным образованием, в рамках которого было возможно достижение прогресса».[306] Большинству чехов сама мысль о возможности краха Австро-Венгрии была чужда.[307]

Будучи империей с сильными местными феодальными корнями, Австро-Венгрия вводила и социальные преобразования значительно раньше, чем они начались в России. Крестьяне наделялись землей, и всем подданным империи было даровано равенство перед законом с судом присяжных и несменяемостью судей.

Несмотря на преимущественно католический характер империи, все вероисповедания получили равноправие. Отменялись и сословные привилегии. Австро-Венгрия в области социального законодательства опережала не только Россию, но и Италию и Великобританию. Социально-демократическая и христианско-демократическая партии добились при благосклонности трона ограничения рабочего дня (1885), введения пенсионной системы и медицинского страхования, запрещения детского труда. По социальному обеспечению Австро-Венгрия стояла на втором месте в Европе после Германии. Сами подданные империи, включая и славянское население, считали долгое правление Франца Иосифа веком стабильности и благополучия, символом «добрых старых времен». Экономический подъем, начавшийся в конце XIX века, продолжался до самой войны и вывел Габсбургскую империю по уровню промышленного производства на четвертое место после Великобритании, Германии и Франции. Венгрия превратилась в главную житницу Европы. Такого поступательного развития Центральная Европа не знала ни до этого, ни после. Наблюдался расцвет городов, особенно Будапешта, Праги, Триеста.[308] Многие изобретения, ставшие быстро достоянием всего цивилизованного мира, – такие как торпеда и керосиновая лампа, телефонная станция, высокогорная железная дорога и электрический трамвай – появились впервые в Габсбургской империи.[309] Конечно же, Сазонов знал, что, кроме того, Вена была третьей культурной столицей мира после Парижа и Лондона, а австрийский двор оставался самым церемонным в Европе. Что же касается музыкальной да и развлекательной стороны, Вена лидировала с XIX века. По подсчетам историков, в Вене еще в середине XIX века «ежевечерне танцевали пятьдесят тысяч человек».[310] Каким же образом у главы российского МИДа, ответственного за внешнюю политику столь же многонациональной империи, только гораздо менее развитой, значительно менее свободной, но социально гораздо более уязвимой, возникло представление о Вене как о «гнилом угле Европы»?

По-видимому, Сазонов здесь некритически принимает позицию славянских сепаратистов Габсбургской империи, представлявших незначительное революционно-националистическое меньшинство, поскольку подавляющее славянское обывательское население империи оставалось ее лояльными подданными, вполне довольными своей судьбой. Враждебным к Австрии было отношение сербов, но и оно и диктовалось, и менялось в соответствии с чисто сербскими прагматическими интересами. В 1878 году Сербия присоединилась к Австрии в ущерб российским интересам, чтобы выторговать свою независимость, с 1881 по 1896 год она оставалась в союзе с Веной. Как явствует из предыдущей осторожной балканской политики Сазонова, он относился весьма критически к «сербским домогательствам».[311]Раздражение Сазонова на русского представителя в Белграде Н. Г. Гартвига, который «предпочитал выигрышную роль потакателя» сербским великодержавным авантюрам вместо того, чтобы в соответствии со своей должностью, «жертвуя личной популярностью, предостерегать правительство и народ от опасных увлечений»,[312] перекликается, как это ни иронично, с саркастическим раздражением Льва Троцкого на того же Гартвига, который, «слывя столпом неофициальной, истинно славянской политики на Балканах», от имени русского правительства морочит голову сербам вместе с безответственными русскими патриотами, вроде журналиста-прогрессиста А. Н. Брянчанинова, обещавшего сербам то, чего у него не было, а именно поддержку русского правительства, то есть в конечном счете Сазонова. «А что произошло бы, в самом деле, если б австрийцы заняли Белград? – спрашивает Троцкий. – Господин Брянчанинов высадил бы два прогрессистских корпуса в Галиции, не так ли?»[313]

В этот период глава русского МИДа стремился удержать сербов от конфликта с Австро-Венгрией и Германией, напоминая, что Россия не собирается воевать из-за сербских интересов, даже вполне оправданных[314].

Если Сазонов и во время триумфальной Первой Балканской войны с большой дипломатической осторожностью сочувствовал сербам, то после его дипломатического провала со второй войной его осторожность должна бы только усилиться. Как доносил русский военный атташе в Афинах П. П. Гудим-Иевкович, «разгром Болгарии коалицией Сербии, Турции, Греции и Румынии, то есть славянской державы – коалицией неславянских элементов с помощью ослепленной мелкими интересами и близорукостью Сербии, рассматривается здесь как полное крушение политики России на Балканах, о чем говорят даже мне, русскому, с легкой усмешкой и злорадством».[315]

Однако в 1913 и 1914 годах постоянная кампания, ведущаяся среди славянофильски настроенных кругов в поддержку преследуемых православных русинов (то есть своих «русских»), упрочила в русском сознании и подсознании образ Габсбургской империи как «тюрьмы» славянских и православных народов. Уже независимо от погодных перемен балканской политики этот образ, засевший некритически и в сознании Сазонова-дипломата, толкает его на шаги, которые только усиливают страх Бены перед тем, что она понимает как происки России по развалу Габсбургской монархии. Сазонов посвящает целую главу воспоминаний своим усилиям перетянуть Румынию со стороны союза с Австро-Венгрией на русскую сторону приманкой венгерской Трансильвании с ее пятимиллионным румынским населением.[316] Сазонов организует семейный визит Государя в Румынию по приглашению румынской августейшей четы: румынский король Карл, немец из династии Гогенцоллернов, то есть родственников кайзера, был женат на русской княжне – внучке по матери императора Александра II. Визит проходил в конце мая – начале июня 1914 года, когда казалось, что «Европа вышла из балканских осложнений» и в ней устоялся мир.[317] После отъезда Государя обратно в Россию Сазонов остался еще на пару дней и по приглашению румынского премьер-министра Братиано отправился с ним в автомобильной поездке по стране к западной границе Румынии, с как бы случайным переездом и углублением «на несколько верст в венгерскую территорию». «Когда мы вступили на почву Трансильвании, – вспоминает Сазонов, – у нас обоих, вероятно, промелькнула в голове одна и та же мысль, а именно, что мы находимся на румынской земле, ожидавшей освобождения от мадьярского владычества и воссоединения с зарубежным братским народом, но мы не обменялись этими мыслями, потому что пора откровенных бесед для нас еще не наступила». Однако этот импровизированный заезд румынского премьера с главой русского МИДа весьма недвусмысленно был понят противоположной стороной. «На другой день после нашей поездки, – продолжает Сазонов, – будапештские газеты поместили заметку, в которой выражали свое неудовольствие по поводу прогулки Братиано вместе со мной по венгерской территории. В Бене, как я узнал впоследствии, наше совместное появление в Трансильвании тоже подверглось осуждению. Эта трансильванская экскурсия оказалась проявлением… зарождавшейся между Россией и Румынией политической солидарности».[318] Но оказалась она и прелюдией к войне, начавшейся ровно через два месяца. Подобно Германии, ощущавшей себя, в особенности после дипломатических демаршей Сазонова в сторону Англии, зажатой «в страшные тиски Галло-России», и Габсбургская империя, может быть, и преувеличенно, но далеко не без поводов все больше ощущала себя в тисках «Великой Сербии» с ее претензиями на Боснию и Герцеговину, с одной стороны, и России, претендующей на Галицию и прочие территории «угнетаемых» русинов, а также ищущей союза с Румынией с ее трансильванскими аппетитами, – с другой.

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда

У Сазонова нет сомнений, что «почин европейской войны принадлежит» Австро-Венгрии.[319] Как известно, Австро-Венгрия и Германия утверждали, что основной причиной войны было убийство наследного принца, в котором обвиняли Сербию и стоявшую за ней Россию. Сербские националистические круги видели в наследном принце Франце Фердинанде фигуру, которая станет препятствием на пути к созданию югославянского королевства за счет Габсбургской монархии. По количеству славянского населения Австро-Венгрия занимала второе место в мире после России. Францу Фердинанду приписывали проект преобразования двойной австро-венгерской монархии в имперскую тройственную австро-венгерско-славянскую федерацию. Реформирование Австро-Венгрии под властью энергичного и волевого монарха ставило бы под вопрос политические амбиции панславянской партии в России, близкой ко двору, с ее сочувствием русинам в Галиции и общим проектом «освобождения» Червонной и Угорской Руси, с безоговорочной поддержкой Сербии и стремлением направить все «славянские реки» в «русское море».

Как пишет в своем фундаментальном исследовании о Сараевском убийстве Владимир Дедийер, «не у многих политических деятелей было столько врагов в их собственной стране и за ее рубежами, сколько у наследного принца Габсбургского трона эрцгерцога Франца Фердинанда».[320] На кого только не падали подозрения в причастности к этому убийству. Вызывающая позиция и деятельность эрцгерцога порождала достаточно страхов, ненависти, подозрений у многих партий, сторон и стран. Ревностный католик, эрцгерцог лелеял планы возродить конкордат с Католической церковью, который был упразднен в 1871 году, и реставрировать, насколько возможно, католическую теократию, которая опиралась бы на правые военные круги австрийской аристократии. Его считали главой военной партии в Австрии, черным реакционером, ненавистником славян и сторонником войны с Сербией и Россией. Документы, обнародованные после войны, показали другую картину. В архиве кайзера, который был близким другом эрцгерцога и часто с ним встречался и совещался наедине, на полях доклада об его убийстве Вильгельм II написал собственноручно: «Эрцгерцог был лучшим другом России. Он хотел возродить Лигу Трех Императоров». Эту же идею в сентябре 1913 года высказал в беседе с кайзером и глава австрийского МИДа Берхтольд. После Балканских войн отношения двух сторон центрального союза опять поменялись чуть ли не на противоположные. Берхтольд, обеспокоенный холодной войной с Россией из-за сербов и русинов, высказался за возрождение Тройственного союза Германии, Австрии и России, считая разумным привлечь к нему англичан. Однако обиженный Вильгельм ответил, что хотя он сам был воспитан в традициях союза, но вынужден признать, что после смерти Александра III перед ним уже другая Россия, ею правят совсем другие люди, ищущие поражения Германии. Поэтому его уже не столь волнует судьба монархических начал и что станется с Россией, которая так отдалилась от Германии.[321] Что касается самого Франца Фердинанда, то из его бумаг, опубликованных впоследствии, явствует, что никакой войны он не хотел и в этом полностью соглашался с Францем Иосифом, с которым расходился чуть ли не во всем остальном. Как консерватор, кронпринц ценил Россию именно за самодержавие и видел в союзе с ней оплот против революции. Женившийся вопреки воле двора на чешской графине – Софии Хотек, которая была гувернанткой его племянников («на чешской служанке!» – негодовал император), – эрцгерцог хорошо относился к славянам своей империи, включая сербов и хорватов на Западе и русинов/украинцев на востоке; только итальянцам он не мог простить, что они отняли светскую власть у пап. В его бумагах найден был проект манифеста, составленный им на случай кончины Франца Иосифа и провозглашавший коренные либеральные реформы в отношении национальных меньшинств. Но сербов-сепаратистов, мечтавших о собственном объединенном государстве, не могли удовлетворить подобные реформы. Они его ненавидели. Снискал он враждебность и европейских либеральных кругов, которые боялись его клерикализма и антагонизма по отношению к либеральным тенденциям нового времени, цветшим буйным цветом и в самой Вене. Он сам утверждал, что европейские либералы в лице французских масонов покушаются на его жизнь.

Были ли и у России свои мотивы, чтобы избавиться от наследника Габсбургского престола? Академик Михаил Покровский винил в войне царское правительство, а в этом покушении видел руку российского Генштаба.[322] Его ученик Николай Полети-ка прямо указал на участие в сараевском убийстве российского военного агента.[323] Немецкий же расследователь этого убийства Альфред фон Бегерер полагал, что за ним, наоборот, стояли русские большевики, стремившиеся столкнуть две империи, чтобы вызвать неизбежную в ходе такой войны революцию в России и Европе.[324] Одно, впрочем, не исключает другого. Бегерер базировал свою теорию на признании Карла Радека на Московском процессе 1937 года, на котором Радек приводил Гаврилу Принципа в пример как политзаключенного, сохранившего тайну до конца жизни.[325] Один из участников покушения на эрцгерцога, Владимир Гачинович, который был одновременно членом всех трех организаций, ответственных за убийство, – боснийской «Свободы» и сербских «Народной Одбраны» и «Черной руки», осуществлял контакты этих организаций с российскими революционерами – Луначарским, Троцким и Радеком.

Вена восприняла убийство своего наследного принца и принцессы как удар в самое сердце монархии, который, хотя и был нанесен националистической сербской террористической организацией, но был подготовлен с ведома, попустительства и, вероятно, даже при поддержке Сербского государства, а в еще более широком масштабе панславянским движением, за которым ей виделась тень России. Офицер-австриец опубликовал в газете Reichspost статью, прямо обвинявшую Россию в покушении. Россия начала военные приготовления именно этим летом, готовила мобилизацию, как будто ожидая некоего события, которое даже миролюбивую Австрию заставит взяться за оружие. Этому вторили и две влиятельные британские газеты Standart и Daily Chronicle, подливавшие масла в огонь и утверждавшие, что Россия несет ответственность за этот заговор, подготовленный в Сербии, поскольку устранение противников – в духе ее балканской политики. По убеждению Вены, Россия лишь использовала Сербию в собственных захватнических целях. «Нет никакого сомнения, – утверждается в "Австро-Венгерской Красной Книге", официальном сборнике документов о начале войны, – что маленькая Сербия никогда бы не посмела с такой мало скрываемой враждебностью вести подрывную работу по отделению от Австро-Венгерской империи территорий, населенных южными славянами, если бы у нее не было русских секретных заверений в покровительстве и если бы она не полагалась на мощную панславянскую тенденцию в Царской империи, которая вынуждает русское правительство в случае необходимости прийти на помощь Сербскому королевству в его борьбе за мечту о Великой Сербии».[326]

Превалирует взгляд стран-победительниц, которого придерживается и Сазонов, что центральные державы, в особенности Австро-Венгрия, планировали войну и воспользовались Сараевским убийством, чтобы расправиться с надоевшей Сербией. Сама же Австро-Венгрия ощущала себя окруженной со всех сторон и видела в Сербии лишь крюк с наживой, на который Россия собирается насадить Вену для осуществления своих собственных притязаний по продвижению границы далее на запад, за Карпаты, за счет Австро-Венгрии.[327] «Балканский союз, который после поражения турок может быть скорее направлен против Австро-Венгрии и Германии и может быть использован Россией и Францией для изменения соотношения сил между европейскими державами, снова может быть поставлен в военную готовность с целью приобретения новых территорий за счет Монархии (Габсбургской. – о. М. А.-М.) через постепенное проталкивание границы с Востока на Запад… Вена боится, что от своих геополитических планов Россия не откажется даже ценой всеобщей войны», – говорится во введении к Красной Книге.[328]

Бена объявила Сербии ультиматум, среди прочих пунктов потребовав распустить «Народную Одбрану» – единственный пункт, который Сербия отказалась выполнить и из-за которого началась война. В предвоенных австрийских документах не упоминается достаточно болезненный для Бены вопрос о якобы имевшем место стремлении к русскому православию среди униатского карпаторосского населения империи, поскольку он прямо не относился к текущему конфликту, хотя и составлял устойчивый фон и существенный предмет опасений для имперской власти. В своей телеграмме австро-венгерскому поверенному в Санкт-Петербурге графу Сапари, посланной буквально накануне войны, министр иностранных дел Австрии граф Берхтольд, отчитываясь о своей встрече с русским поверенным в Вене графом Кудашевым, писал:

«В заключение я подчеркнул, что мы не ставим перед собой цели увеличения нашей территории, но заботимся лишь о сохранности того, чем мы уже обладаем, пункт, который русское правительство уже никак не сможет не понять (курсив мой. – о. М. А-М.)».[329] Здесь, думается, министр прямо намекает на галицийские поползновения, как ему тогда казалось, русской политики.

Однако Сазонов этого намека не понял или не захотел понять. Не понял его и царь, если тому передал Кудашев подробности своего разговора с Берхтольдом. Убийство в Сараево, на территории, всего несколько лет назад окончательно аннексированной Габсбургами, очевидно, представилось царю как очередное покушение на монархическую власть со стороны революционнонационалистических и анархических элементов.

Мало ли убивали в то время коронованных особ и властителей! В России левые эсеры вели систематический отстрел представителей власти. Всего несколько лет назад были убиты Столыпин и московский генерал-губернатор великий князь Сергей Александрович, пятый сын царя Александра II, также убитого бомбой народовольца. От террористических актов погибли король Италии Умберто и незадолго до того (в марте 1913 года) греческий король Георг I. Не спасал и демократический строй: жертвами террора пали президенты США Линкольн и Мак-Кинли… Террорист также стрелял и попал в бывшего президента США Теодора Рузвельта в ходе его новой предвыборной кампании. Габсбурги, казалось, представляли собой особо излюбленную мишень. Длинная жизнь и правление Франца Иосифа проходила на фоне трагических потерь династии. В 1867 году в ходе мексиканской революции был расстрелян его брат эрцгерцог Фердинанд, отправившийся через океан, чтобы занять мексиканский престол под именем Максимилиана I. В 1889 г. последовала таинственная смерть его сына, наследника престола Рудольфа, найденного убитым в одном из залов своего замка вместе с любовницей графиней Марией Бечорой. После смерти сына его мать, императрица Елизавета (Сисси), уже не находила себе места и, оставив мужа и Бену, странствовала по европейским городам, пока не встретила в 1898 году собственную смерть от руки безумного анархиста в Женеве.

Царь объявил трехнедельный траур по австрийскому наследнику престола, эрцгерцогу Фердинанду, тогда как недолюбливавший своего племянника австрийский император даже не приехал на похороны. Но ни царь, ни глава русского МИДа не увидели в сараевском убийстве сербской провокации. «Непричастность сербского правительства к сараевскому преступлению, – писал сам Сазонов, – была для нас настолько очевидна, что мы еще не теряли надежды, что австро-венгерскому правительству придется, волей или неволей, отказаться от обвинения сербских правительственных властей в соучастии в преступлении фанатизированного подростка, преступлении, из которого Сербия к тому же не могла извлечь ни малейшей для себя пользы. Мне лично представлялась особенно нелепой попытка венского кабинета связать убийства наследного эрцгерцога с заграничным заговором».[330]

Увы, эта «очевидность» для Сазонова стоила весьма дорого трем империям, когда-то входившим в Священный Союз, Европе в целом и миру как таковому. Как показали последующие исследования, если не само сербское правительство, то армия-то была к нему весьма причастна: сам шеф сербской разведки полковник Драгутин Димитриевич, а с ним и другие лица из сербского Генерального штаба, включая и его начальника воеводу Радомира Путника, стояли за этим убийством. Сазонов, вероятно, не знал, что деньги на покупку револьвера для Гаврилы Принципа со товарищи дал русский агент в Белграде.[331]

В глазах английского историка венские обвинения Сербии не представлялись натянутыми: «Никто и никогда не оспаривал тот факт, что группа молодых сербов, совершивших убийство в Сараево, пользовалась официальной поддержкой военных кругов в Белграде».[332] Конечно, этот факт не был очевидным общественным достоянием в самый момент убийства. Многих подробностей могли не знать современники, но у них зато было живое, непосредственное сознание реальности происходящего. Во всяком случае, воспоминания Сазонова говорят о его осведомленности в том, что происходило на Балканах. Сазонов не мог не знать, что сербские офицеры-заговорщики под началом Драгутина Дмитриевича (Аписа) совершили в 1903 г. переворот со зверским убийством короля Александра и королевы Драги Одреновичей. Это цареубийство, чудовищное по жестокости и озверелости заговорщиков, прогремело на весь мир[333] и было освещено в подробностях в русской печати.[334] В результате переворота и цареубийства растущую роль в Сербии начала играть националистическая организация «Народна Одбрана» и офицерская верхушка. «Одбрана» повела всенародную агитацию за объединение всех сербов в одно государство, перенеся пропаганду и на территории, подконтрольные Австро-Венгрии. Те же экстремистские военные круги взяли над ней шефство, создав в 1910 году тайную офицерскую организацию «У]единенье или смрт» («Объединение или смерть»), или «Черная рука», во главе с уже известным полковником Драгутином Дмитриевичем (Аписом). Свое зловещее название «Черная рука» получила по своей символике: на печати организации была изображена мускулистая рука черного цвета, держащая знамя. В центре знамени – череп со скрещенными костями, по краям – нож, бомба и флакон с ядом. Организация как бы вышла из мечты Петруши Верховенского из «Бесов» о пятерках и тройках, которыми нужно покрыть всю Россию, только применительно к сербам. У нее было жесткое конспиративное устройство с тройками и пятерками, не связанными между собой, но дирижируемыми Верховной Управой под началом того же Аписа.[335] Сторонник военного режима, Апис враждебно относился к парламентской демократии и лично к премьеру Пашичу. Его организация направила свои действия на разжигание войны на Балканах. После аннексии Боснии она стала плацдармом для подготовки партизанской войны южных славян против Габсбургской империи: туда из Сербии тайно доставлялось оружие, на ее территории создавалась агентурная сеть. Многочисленные сербские тайные организации вели шовинистическую пропаганду и готовили провокации. «"Черные полковники", – говорит Полетика, – упорно толкали Сербию к новой войне». Газета «Пьемонт», печатный орган «Черной руки», писала еще в 1912 году: «Война между Сербией и Австро-Венгрией неизбежна. Если Сербия желает сохранить свою честь, она может сделать это только войной». Как отметил Полетика, в результате двух Балканских войн, обе из которых завершились победой Сербии, влияние экстремистски настроенных «черных полковников» чрезвычайно возросло. «Создалась "ситуация безответственных факторов", – пишет Полетика, – когда страной правили не те, кто официально стоял у кормила власти, а всюду, во всех областях государственной жизни, во всех винтиках государственного аппарата, всем руководила тайная организация, направлявшая внешнюю и внутреннюю политику государства, не считаясь с конституцией и парламентом, в интересах избранных кругов военщины, находившейся в личной дружбе с сербским престолонаследником Александром».[336]

Офицеры «Черной руки» потребовали для армии права на управление завоеванными территориями в Македонии и протестовали против создания там гражданских властей. Это военное «управление», а по существу – жесточайший оккупационный режим, привело к тому, что осенью 1913 года в западных областях Македонии и в Косово вспыхнуло восстание местного населения против политики насильственной «сербизации». Напряженность между военными и гражданскими властями в Сербии росла.[337] По инициативе «черных полковников» в июне 1914 года 70-летний король Петр был вынужден передать власть принцу-регенту Александру. В июле 1914 года начальник Генштаба сербской армии Путник потребовал от короля отставки премьер-министра Николы Пашича, чей курс уже казался экстремистам недостаточно «сербским». Правительство же Пашича отдавало себе отчет в том, что страна и армия ослаблены двухлетними Балканскими войнами 1912–1913 годов и что запасы снарядов расстреляны. Однако логика авантюрной политики военных экстремистов сводилась к простой формуле: «Начнем войну, за нас заступится Россия, а за спиной России мы непобедимы!»[338] Только вмешательство российской дипломатии, то есть Сазонова, и заступничество принца-регента Александра сохранили кабинет Пашича.

К началу 1914 года ряды «Черной руки» насчитывали более 2000 членов. В их числе были начальник Генерального штаба воевода Радомир Путник и 9 генералов. Вряд ли это было секретом для российской разведки. «Черная рука» сразу же начала создавать сеть тайных просербских организаций на Балканах. Одной из таких организаций и стала «Молодая Босния» («Млада Босна»), к которой принадлежал убийца кронпринца и его супруги Гаврила Принцип. Как пишет Дедийер, из венских архивов известно, что венские власти были хорошо информированы с первого дня существования «Черной руки» о деятельности этой организации, поскольку там хранится особое досье на нее.[339]

Согласно Ливену, и Артамонов, и русский посланник в Сербии Хартвиг, и Александр Гире[340] – все посылали в первой половине 1914 года отчеты о деятельности «Черной руки», но они делали ударение на опасности, которую «Черная рука» представляла самому премьер-министру Николе Пашичу и сербскому политическому строю, а не на ее деятельности на территории Австро-Венгерской империи. Хотя Артамонов в качестве военного атташе имел дело с сербской разведкой, главой которой в 1914 году был сам полковник Апис, он вряд ли был осведомлен о планировавшемся террористическом акте против эрцгерцога. «Скорее всего, это держалось в строгом секрете от России».[341]

Знало ли об этой деятельности сербское правительство? Оно ведь предостерегло Вену относительно поездки эрцгерцога в Сараево, хотя на это предостережение там не обратили внимания. Однако официальный Белград не осудил убийство и не выразил соболезнования австрийскому двору, а белградские газеты откровенно злорадствовали по поводу гибели Фердинанда… Уже в ходе Мировой войны, когда стало очевидно, к чему привели эти авантюры и французское правительство начало секретные переговоры с Австро-Венгрией о заключении сепаратного мира, в декабре 1916 года принц-регент Александр, опираясь на тайную организацию «Белая рука» во главе с полковником Петром Живковичем, арестовал полковника Димитриевича (Аписа). В конце мая – начале июня 1917 года военный суд в Салониках приговорил его и других непосредственных организаторов сараевского убийства к расстрелу.[342]

Под откос к войне

Почему же Вена не поставила в известность русскую сторону, уже объявившую мобилизацию, о документах, оправдывающих австрийский ультиматум Сербии? Венский посол в Петербурге настойчиво повторял, что Вена может предоставить доказательства убедительности своих обвинений сербских националистов в подрывной деятельности на территории империи, однако Сазонов занял непримиримую позицию и на все предложения австрийцев холодно отвечал, что, поскольку ультиматум уже объявлен, его уже никакая информация не интересует.[343] Глава русского МИДа отказывался слушать аргументы противоположной стороны. Заверения Вены, что у нее нет никаких территориальных притязаний к Сербии и что ее единственная цель – обеспечить безопасность монархии от террора и революции, что должно быть не безразлично и монархии в самой России, – наталкивались на стену. Венский посол отмечал с прискорбием, что все его попытки объяснить позицию Австрии пресекались нежеланием Сазонова вести переговоры. Очевидно, что развившиеся к этому времени подозрительность, недоверие и прямая враждебность империй по отношению друг к другу препятствовали искренним переговорам. Каждая сторона боялась, что другая лишь ищет повода, чтобы ударить первой. Потому центральные державы и поспешили объявить войну в ответ на русскую общую мобилизацию. Как говорится во введении к Красной Книге, хотя Австро-Венгрия не мобилизовала ни одного солдата против России, последняя выдала приказ 29 июля о мобилизации военных округов Одессы, Киева, Москвы и Казани, что представляло собой прямую угрозу двуединой монархии.

Сазонов не желает понять, что Габсбурги борются за спасение трона и династии, равно как и империи. С точки зрения Австрии ее требования были справедливы с учетом Австро-Российского соглашения 1876–1877 годов и Берлинского конгресса. В нарушение этих соглашений Россия поддерживала Сербию в двух главнейших пунктах, затрагивавших вопрос целостности и безопасности самой Габсбургской империи: Сербия, во-первых, пытается оторвать от империи Боснию и Герцеговину, с аннексией которых Австрией согласилась Россия; во-вторых, собирается превратиться в Югославию, объединив южных славян в одно государство под началом Великой Сербии, опять же за счет Габсбургской монархии, которую Россия обязалась не подвергать опасности созданием большого славянского государства на ее западной границе. Таким образом, в глазах центральных держав мобилизация России в защиту Сербии, не желавшей принять австрийский ультиматум, означала, что Россия пересматривает условия этих соглашений, что возможно только ценой войны. Учитывая особо болезненный для Австро-Венгрии вопрос русинов и их перехода в православие (логически с переходом территорий их проживания в русскую юрисдикцию – не только церковную, но и государственную), ее страхи вполне обоснованы, что и сказано прямо в Красной Книге и о чем австрийский глава МИДа сообщил русскому поверенному графу Кудашеву. Сазонов считал ультиматум Бены о «Народной Одбране» лишь предлогом для того, чтобы разделаться раз и навсегда с Сербией. Берхтольд же считал, что и сама Сербия есть лишь «крюк с наживою», лишь предлог для России захватить Галицию, «продвинуть свою границу дальше на запад», до Карпат, а желательно и далее. И Сазонов, и Берхтольд, по-видимому, спорили о Сербии, не слушая аргументов друг друга, потому что к этому времени их способность взаимного доверия была затемнена давней холодной войной вокруг русинов на австро-русской границе. Нигде не называемая Галиция стояла между ними стеной.

В англосаксонской юридической традиции есть понятие «сопутствующая небрежность» (contributory negligence), доработанное в Соединенных Штатах до понятия «сравнительной небрежности» (comparative negligence), согласно которому при несчастном случае, скажем, столкновении на дорогах, учитывается вина или небрежность также и пострадавшей стороны. Если принять спорный тезис стран победительниц и Сазонова об исключительной вине центральных держав, то все равно остается принцип «сравнительной или сопутствующей небрежности» другой стороны. То, в чем Сазонов винит противника, в не меньшей степени относилось и к нему самому: «В Берлине, – писал Сазонов, – очевидно, забыли, что первейшая цель всякой политики, как внутренней, так и внешней, состоит в том, чтобы не дать событиям создать безысходного положения, при котором человеческая воля бессильна управлять ими и когда уже более ничего не остается делать, как смотреть скрестя руки (курсив мой. – о. М. А.-М.) на приближение катастрофы и ждать своей очереди в общем крушении».[344]

Именно таковым было нежелание Сазонова идти на компромисс, когда обе стороны покатились под откос к войне. Государь, которого Сазонов сумел подчинить своей дипломатической позиции, тем не менее стремился избежать войны и не желал подписывать приказ о всеобщей мобилизации, будучи готов допустить то, что Сазонов представлял как дипломатическое унижение России. Хотя Сазонов все время говорит в своих воспоминаниях о неготовности России к войне, ему на ум не пришла вовремя притча Спасителя: «Какой царь, идя на войну против другого царя, не сядет и не посоветуется прежде, силен ли он с десятью тысячами противостать идущему на него с двадцатью тысячами? Иначе, пока тот еще далеко, он пошлет к нему посольство – просить о мире» (Лк. 14: 31–32).

На просьбу наследного королевича Александра о помощи Сербии Государь, заверив его в своей глубокой симпатии к сербскому народу и обещая поддержку, выразил также и уверенность в готовности Сербии найти выход из создавшегося положения и избежать «ужасов новой войны».[345] Сербия приняла все пункты ультиматума, кроме роспуска «Народной Одбраны», которая-то в глазах Бены и представляла главную опасность. Здесь надо отметить, что все три императора хотели сохранить мир. Престарелый Франц Иосиф не желал слышать о войне с Сербией даже после убийства наследника. Но здесь ему изменила природная твердость в силу уже прогрессирующего одряхления, и под напором своего МИДа и военных он подписал объявление войны. Императоры оказались в зависимости от профессионалов внешней политики: престарелый Франц Иосиф – от графа Берхтольда, русский царь, недостаточно волевой, чтобы отстоять свою точку зрения или же свои опасения, – от Сазонова. К Вильгельму, с которым у Николая была своя долгая история личных отношений, Государь обратился с телеграммой в Потсдам с предложением «повергнуть австро-сербский спор на решение Гаагского трибунала» с припиской «Я доверяю твоей мудрости и дружбе».[346] В свою очередь, и Вильгельм, напуганный русской мобилизацией, телеграфировал Николаю: «Наша долгая испытанная временем дружба должна с Божьей помощью предотвратить кровопролитие… Я должен просить тебя немедленно отдать твоим войскам приказ безусловно воздерживаться от малейшего нарушения наших границ».[347]

Сазонов приводит из документов, опубликованных после поражения Германии, доказательства того, что центральные державы планировали использовать убийство эрцгерцога как повод для начала войны. Однако, как пишет Макдоно, поведение германской верхушки правительства и армии в середине июля 1914 года, через две недели после сараевского убийства, свидетельствует скорее, что война явилась и для нее полной неожиданностью. «Канцлер и министры были согласны с тем, что кайзеру не следует отменять свою обычную «северную экспедицию», иначе могут подумать, что война на пороге… Наступил сезон отпусков. Тирпиц (глава адмиралтейства) отправился на швейцарский курорт Тарасп, получив указание не возвращаться досрочно, чтобы не возбуждать нежелательных слухов. Мольтке (начальник Генштаба) был на водах в Карлсбаде, Бетман-Гольвег (канцлер) в своем Гогенфинове. Ягов (МИД) проводил медовый месяц (!) в Люцерне, генерал-квартирмейстер Генштаба отправился хоронить тетушку». Что касается Британии, то глава ее МИДа, сэр Эдвард Грей проводил время на рыбалке.[348] Сам Сазонов говорит о «невероятной растерянности и сумятице», которые царили на Бильгельмштрассе [349] после того, как Россия объявила мобилизацию. Здесь и цари оказались бессильными остановить свои огромные военные и дипломатические машины. Те уже вышли из-под их контроля и понеслись навстречу друг другу, увлекаемые лавиной шовинистического общественного мнения, вспыхнувшего обиженным патриотизмом во всех задействованных странах. Как подчеркивает Ливен с наступлением XX века правительства уже были не способны ни контролировать, ни игнорировать своего гражданского общества.[350]

29 июля Государь под давлением Сазонова и военных соглашается на всеобщую мобилизацию, но потом отзывает свой приказ, заменяя ее на частичную мобилизацию на австрийской границе. Сазонов рисует драматическую картину того, как ему удалось переломить волю Государя. Около двух часов дня 30 июля в телефонном разговоре с МИДом начальник Генштаба генерал Н. Н. Янушкевич настойчиво просит его ехать к царю, который отказывается снова дать приказ о всеобщей мобилизации, хотя прекрасно знает положение вещей. Сазонов звонит в Петергоф и настойчиво просит у царя аудиенции, на которую тот неохотно соглашается, догадываясь, зачем хочет его видеть Сазонов. Разговор проходил по просьбе царя в присутствии генерала Татищева, особо доверенного Государю лица.[351]

Сазонов еще раз высказал точку зрения свою и Янушкевича с Сухомлиновым, что отсрочка мобилизации даст преимущество Германии благодаря совершенству ее военной организации. «Государь ответил, что утром того же дня (30 июля) он получил от императора Вильгельма телеграмму, в которой говорилось, что если Россия будет продолжать свою мобилизацию против Австро-Венгрии, роль посредника, взятая на себя кайзером по просьбе Государя, станет невозможной. Вся тяжесть решения лежала поэтому на плечах Государя, которому, таким образом, одному приходилось нести ответственность за мир и за войну». Сазонов настаивал на том, что России войны не избежать, потому что она «давно решена в Вене и что в Берлине, откуда можно было бы ожидать слова вразумления, его произнести не хотят, требуя от нас капитуляции перед центральными державами, которой Россия никогда не простила бы Государю и которая покрыла бы срамом доброе имя русского народа… Государь молчал. Затем он сказал мне голосом, в котором звучало глубокое волнение: "Это значит обречь на смерть сотни тысяч русских людей. Как не остановиться перед таким решением?" Я ответил ему, что на него не ляжет ответственность за драгоценные жизни, которые унесет война. Он этой войны не хотел, ни он сам, ни его правительство. Мне было больше нечего прибавить к тому, что сказал Государю, и я сидел против него, внимательно следя за выражением его бледного лица, на котором я мог читать ужасную внутреннюю борьбу, которая происходила в нем в эти минуты и которую я сам переживал едва ли не с той же силой. Рядом со мной сидел генерал Татищев, не проронивший ни слова, но бывший в том же состоянии невыносимого нравственного напряжения. Наконец Государь, как бы с трудом выговаривая слова, сказал мне: "Бы правы. Нам ничего другого не остается делать, как ожидать нападения. Передайте начальнику Генерального штаба мое приказание о мобилизации". Я встал и пошел вниз, где находился телефон, чтобы сообщить генералу Янушкевичу повеление Государя. В ответ я услышал голос Янушкевича, сказавший мне, что у него сломался телефон. Смысл этой фразы был мне понятен. Генерал опасался получить по телефону отмену приказания об объявлении мобилизации».[352]

Последнее сообщение красноречиво. В ответ по телефону на телефонный же звонок из резиденции Государя, начальник Генштаба сказал, что у него «сломался телефон». От царя уже ничего не зависело, какой бы приказ он ни дал, Генштаб уже решился на войну. Государь все же отозвал свой приказ, заменив его частичной мобилизацией на австрийской границе, но «русское правительство "из-за технических сложностей" на следующей день отменило свою предыдущую отмену общей мобилизации и утвердило приказ о ней».[353]

С германской стороны, кайзер тоже не решался дать приказ о мобилизации. Военные буквально вложили ему перо в руку в 5 часов вечера 31 июля для подписи приказа о мобилизации, которая должна была начаться на следующий день.[354] В 5 часов вечера 1 августа германский посол в Петербурге (1907–1914) граф фон Пурталес посетил Сазонова в его министерстве и с озабоченным видом и «признаками возрастающего волнения» спросил три раза, согласится ли Россия отменить всеобщую мобилизацию, подчеркнув тяжкие последствия, к которым может привести отказ России это сделать. Сазонов, который догадывался, что посол привез объявление войны, три раза твердо ответил, т. е. сознательно принял ответственность за войну, что «объявленная общая мобилизация не может быть отменена». «Посол, глубоко

расстроенный, задыхаясь, с трудом выговорил, что в таком случае немецкое правительство поручило ему вручить министру следующий документ. С этими словами Ф. Пурталес дрожащими руками передал С. Д. Сазонову ноту об объявлении войны. После вручения ноты германский посол отошел к окну и, взявшись за голову, заплакал. Совладав кое-как с собой, Ф. Пурталес обнял С. Д. Сазонова и покинул Министерство».[355] От расстроенных чувств он даже передал русскому министру черновик объявления войны с двумя разными редакциями. Немецкий посол, вероятно, оплакивал и свое прощание с Россией, и бессмысленность начавшейся войны, в которой России и Германии, по существу, нечего было делить.

Сазонов повторяет, что всеобщая мобилизация России на германской границе не означала еще войны, и подчеркивает, что Германия разрабатывала планы наступательной войны. Он не учитывает только того фактора, что Германии с ее размерами, сдавленной Францией и Россией с ее несравнимой с Германией территорией, рассчитывать выиграть оборонительную войну было нельзя. Как русский Генштаб отказывался прекратить всеобщую мобилизацию из-за страха, что русская армия будет разбита, не «успев вынуть меча из ножен», – так и германский Генштаб боялся оказаться сдавленным на своей собственной территории превосходящими силами русской и французской армий, наступавших с обеих сторон. Немцы видели в нападении единственную для себя форму самозащиты, поэтому всеобщая мобилизация русской армии толкнула их на этот шаг «самоубийства из страха смерти», по выражению Бисмарка.

В своей Записке Государю Дурново так писал о возникновении Русско-японской войны: «Слишком широкий размах фантазии зарвавшихся исполнителей, не имевший под собой почвы действительных интересов государственных – с одной стороны, чрезмерная нервность и впечатлительность Японии, ошибочно принявшей эти фантазии за последовательно проводимый план, с другой стороны, вызвали столкновение, которого более искусная дипломатия сумела бы избежать».[356] Это объяснение войны с Японией дословно приложимо и к столкновению России с Австро-Венгрией, в котором «чрезмерная нервность и впечатлительность последней» также ошибочно приняла российский миф о Галиции и ее насельниках за последовательно проводимый план. Только в этом случае обе стороны были еще и повязаны международными альянсами, при которых другие стороны были гораздо более заинтересованы в войне России с Австрией, чем сами эти две империи. Им-то скорее следовало бы, по убеждению убиенного эрцгерцога, держаться взаимного союза ради сохранности своих патриархальных режимов.

В своих воспоминаниях, написанных в эмиграции незадолго до смерти, Сазонов восхваляет Государя за его твердую сдержанность во время политического кризиса из-за Сербии в начале 1913 г., поставившего Россию на грань войны с Австро-Венгрией. «Государь, – писал Сазонов, – и за это Россия должна быть ему навсегда признательна, несмотря на свое сердечное сочувствие национальным стремлениям сербского народа, проявил в эту тревожную минуту ясность политической мысли и твердость воли, которые положили конец тем интригам, что толкали нас на путь европейской войны при самых неблагоприятных для нас условиях и из-за интересов, не оправдывавших тяжелых жертв со стороны русского народа. Когда я вспоминаю об этих уже далеких событиях, мне невольно приходит на ум мысль, что если бы в эпоху японской войны император Николай стал так же твердо в защиту государственных интересов России и не дал бы себя опутать сетью интриг безответственных искателей наживы и приключений, то весьма вероятно, что наша родина, он сам и столько членов его дома не захлебнулись бы в море крови и слез Русской революции и история человечества не занесла бы на свои страницы событий, не имеющих себе равных по скорби, ужасу и позору».[357] Сазонов здесь имел в виду не Русско-японскую войну, которую царская Россия-таки пережила и даже вышла из нее обновленной и с конституционным строем, который сам Сазонов приветствовал, а именно Первую мировую войну. Ее-то он здесь не посмел назвать, подсознательно вытесняя то, что его мучило: именно его воля, направляемая ошибочным анализом и запутавшаяся в неумелой дипломатии, превозмогла и обошла мирную волю Государя.

Глава четвертая

Война за Галицию: «Освобождение русинов» и «Галицко-Русская Голгофа»

Россия воюет за Галицию, владеть которой ей надо в особенности для удушения украинского народа (кроме Галиции у этого народа нет и быть не может уголка свободы, сравнительной конечно).

В. И.Ленин, статья «О сепаратном мире», газета «Социал-демократ», № 56, 6 ноября 1916 г.

«Дождаться Первой мировой и пасть в Галиции – За веру, царя, отечество – …»

Иосиф Бродский

«Литовский дивертисмент» «За освобождение православных русинов и всего славянства!»

Ленин, предельно прагматичный в политике, правильно назвал самый нерв конфликта. Но, ненавидя религию с такой же, если не с большей силой, с какой он ненавидел институт имперской власти и правящую династию, он был слеп к идеалистическому настрою царя, для которого именно его романтически понимаемая миссия «отца» и «заступника» славян и православных оказалась основным движущим мотивом вступления в войну. В сознании царя эта война, коли она уже началась, должна была стать освободительной для русинского населения Галиции, которое, как вещал «Американский вестник» и пропагандировало Русско-Галицкое общество в Петербурге, ждало религиозной свободы от русского царя. В Тихоновском монастыре в Пенсильвании стоит скромная Успенская церковь. И сейчас трудно поверить, что ее постройка была превращена в живой лозунг, ибо строилась она, по объявлениям «Американского православного вестника», как «храм-памятник» в «память священной войны с немцами за освобождение Прикарпатской Руси и всего славянства».[358] Русская православная риторика, исходящая аж из Америки, и действия русской государственной и церковной администрации (подчеркиваем – не армейской) на территории Галиции в первые же недели войны лишь подтверждали худшие австрийские опасения. В самый день объявления войны епископ Александр (Немоловский), временно управлявший американской епархией, обратился ко всем «пастырям и пасомым» епархии с посланием, полным панславянской риторики, называя войну «святой освободительной!», «войной за освобождение от тяжкого швабского ига несчастной многострадальной Прикарпатской Руси, за освобождение изнывающих в Австрийском рабстве сербов, хорватов, босняков, герцеговинцев, чехов, словаков».[359]

Похоже, что царь мыслил в тех же терминах применительно к Галиции. Записи в его дневнике тех дней показывают, что Галиция была в центре его внимания. Запись от 29 июля (вторник) гласит: «27 июля наши 10-я и 11-я кавал. дивизии, перейдя границу, имели удачные дела с австрийскими войсками». А уже через два дня царь принимает гр. Владимира Бобринского, знакомого нам по Русско-Галицкому благотворительному обществу, и посылает его на Галицийский фронт, о чем свидетельствует следующая запись от 1 августа (пятница): «…После завтрака (у меня был) Владимир Бобринский, кот. поступил из Гос. Думы в Гусарский полк и будет состоять в штабе 8-го корпуса у Радко Дмитриева». Само назначение бывшего председателя Галицко-Русского общества в штаб генерала Радко Дмитриева не случайно. Радко Дмитриев, «болгарский герой», еще во время Балканских войн стремился перетянуть Россию безоговорочно на болгарскую сторону, и, как утверждал Родзянко, в 1913 году приезжал в Петербург с «секретной миссией повергнуть к стопам» Государя Константинополь.[360] С началом войны, когда Болгария заняла пронемецкую позицию, Дмитриев стал воевать на русской стороне, и в его армии, кроме самих русских, собрались другие славяне, в первую очередь из народностей Австро-Венгрии. И Радко Дмитриев, и Бобринский должны были превратить войну между империями в гражданскую войну подданных Австро-Венгрии. Как пишет Б. И. Цветков о роли Чехословацкого корпуса в Первой мировой войне, а затем в русской гражданской войне, «почин в создании воинских частей из представителей славянских народов Австро-Венгрии принадлежал "Чешскому национальному комитету" (ЧНК) – организации чехов-колонистов в Российской империи. Уже 25 июля 1914 г., в день официального объявления войны, ЧНК принял обращение к императору Николаю». Поддерживая эту инициативу, Совет министров уже 30 июля 1914 г. принял решение о формировании Чехословацкой дружины, которая вошла в состав 3-й армии генерала Радко Дмитриева. Эта дружина уже в октябре выступила на фронт и участвовала в знаменитой Галицийской битве. Верховный главнокомандующий российской армией великий князь Николай Николаевич разрешил принимать в ряды дружины военнопленных чехов и словаков и других славян. В рядах этой чехословацкой дружины, которая потом, принимая в себя военнопленных, разрослась в целый Чехословацкий корпус, начинали службу политические и военные деятели будущей Чехословацкой республики.[361] Очевидно, что были в составе этой армии и русины, поскольку четкого деления между русинами и словаками не было, а позднее, в 1919 году, Подкарпатская Русь вошла в состав Словакии как русинская автономная область внутри Чехословацкой республики.

Вполне понятен особый интерес Государя к тому, что происходило на галицийском фронте. 17 августа (воскресенье) царь отмечает: «Особых известий не было; наши армии, наступающие в Галиции, ведут бой на фронте в 300 верст». А на следующий день вкратце отмечает катастрофический разгром Самсоновской армии на Германском фронте, с которого и началось постепенное поражение России в войне[362]: «Получил тяжелое известие из 2-й армии, что германцы обрушились с подавляющими силами на 13-й и 15-й корпуса и обстрелом тяжелой артиллерии почти уничтожили их. Ген. Самсонов и многие другие погибли!» Больше к положению на германском фронте в своем дневнике за этот год он не возвращается, сосредотачивая свой энтузиазм на успехах в Галиции, что, конечно, по-человечески понятно. В записи от 21 августа (четверг) читаем: «Днем получил радостнейшую весть о взятии Львова и Галича! Слава Богу!.. Невероятно счастлив этой победе и радуюсь торжеству нашей дорогой армии!» А уже через несколько дней царь лично принимает русинского москвофильского деятеля, согласно записи от 28 августа (четверг): «Междудокладами принял известного деятеля Галиции Дудункевича».[363] Царь имел в виду д-ра Владимира Феофиловича Дудыкевича (1861–1922), адвоката, депутата галицкого сейма и одного из лидеров Русской народной партии Галиции. Меньше чем через две недели (9/22 сентября) Дудыкевич возглавил делегацию представителей галицко-русских культурно-просветительных и экономических обществ, принятых во Львове русским генерал-губернатором Галиции гр. Г. А. Бобринским. Делегация выражала верноподданнические чувства по отношению к русскому царю, за что и получила через несколько дней высочайшую благодарность, переданную в телеграмме на имя генерал-губернатора.[364] Во время русского отступления из Галиции Дудыкевич ушел с русинскими беженцами в Россию и возглавил русинскую иммиграцию в Ростове-на-Дону. Он был арестован большевиками как монархист и в 1922 году погиб в Ташкенте.[365] За этим в дневнике царя следуют несколько записей, относящихся к русским боевым успехам в Галиции. 1 сентября (понедельник): «Вчера и сегодня продолжали поступать приятные известия о дальнейших последствиях разгрома австрийцев на всем фронте и внутри Галиции!». 6 сентября (суббота): «Хорошие известия из Галиции продолжают поступать. Наши войска с востока, юга и севера приближаются к Ярославу и Перемышлю; Самборг занят». 9 сентября (вторник): «Между докладами получил отрадную весть о том, что под Ярославом в Галиции развевается наш флаг».[366] Победы на австро-венгерском фронте вызвали ликование в России. Захват Галиции, с преобладающим в ней униатским населением, которое под влиянием описанных выше событий в России начали считать потенциально, если еще и не актуально, православным, воспринимался не как оккупация, а как возвращение отторгнутой части исторической Руси. По мысли царя, эта победа смогла бы наконец-то принести долгожданное религиозное освобождение русинскому населению.

Русины в междоусобной войне

Что же в это время происходило с русинским населением?

Уже после окончания войны и распада Габсбургской империи, когда Подкарпатская Русь вошла в состав Чехословацкой республики в качестве автономной области, Яромир Несач, секретарь первого губернатора Подкарпатской Руси русина Г. Жатковича в письме президенту Масарику докладывал, что русинское население в подавляющем большинстве в политическом отношении является аморфной массой, которая политической жизнью не интересуется, в ней не разбирается и доступна любой агитации.[367]

В первые дни войны искренний австрийский патриотизм охватил и славянские народы «дунайской монархии», не исключая и русинов всех направлений. 30 июля 1914 года во Львове толпа местных русинов «двинулась к городской площади, распевая патриотические песни. Оркестр исполнял гимн австрийских народов и марш Радецкого, народ пел гимн с обнаженной головой. Вышедший на балкон наместник поблагодарил манифестантов за их лояльность, на что народ ответил громогласно: «Да здравствует Австрия! Да здравствует наш император!»[368]

Герб Габсбургов

Герб Романовых

Однако эта война между Австро-Венгрией и Россией сразу же показала себя войной междоусобной. Вспомним предостережение Троцкого австрийским социал-демократам, что война между двумя империями «превратилась бы в дикую свалку национальностей и рас друг против друга», в которой бы украинцы, румыны, поляки и евреи двух воюющих империй уничтожали бы друг друга.[369] В этот список в первую очередь следует поставить русинов. Если войну между Габсбургами и Романовыми можно было бы представить символически в виде борьбы двух фамильных гербов, то поскольку у обеих династий был один и тот же герб, а именно двуглавый орел, символизировавший две власти, светскую и духовную, то в этой битве двух христианских империй две главы, растущие из одного тела – когда-то единой христианской Римской империи[370], набросились друг на друга, пока не заклевали друг друга насмерть. И первым телом, две главы которого в этой войне противостали друг другу, оказались русины, униаты/ греко-католики, в религии которых православная литургика (молитва) и мирочувствие были возглавлены католической церковной организацией. Русины, за лояльность которых боролись две соседние империи, разделились в зависимости от культурно-политической ориентации на москвофилов и украинофилов. Если в мирное время эти два направления, особенно на первых порах вполне дружественные и взаимодополняющие, существовали бок о бок, то с усилением холодной войны из-за них между Россией и Австро-Венгрией русины, вроде бы с собственного согласия, но не подозревая всех разрушительных последствий этого, разделились на две враждебные армии, став авангардом империй в борьбе друг против друга. Одна империя тянула их в православие и прорусскость, другая отстаивала униатство теперь уже только украинского направления. Деревенская молодежь разделилась на два враждебных лагеря, где дело доходило до схваток, «иногда кровопролитных». В одних и тех же русинских семьях одни дети считали себя «русскими», другие – «украинскими».[371] С началом Мировой войны и эти два лагеря, военизированные двумя воюющими сторонами, ринулись друг на друга. Русины-украинофилы, воюющие на стороне Габсбургов за Самостийную Украину, которая пока еще была чисто интеллектуальным конструктом, были объединены в особое военное подразделение так называемых «сичевых стрелков»[372], и выступили против русских войск, но с особой ненавистью повели внутреннюю войну против своих собратьев – австрийских русинов, подозреваемых в «москвофильстве». Русофильство этих последних было тоже чисто интеллектуальным конструктом, хотя они и ориентировались на Россию в качестве культурно-языкового образца. Австрийцам же они, в силу этого, представлялись пятой колонной. Это представление овеществилось сразу же после выступления созданной в России Чехословацкой дружины в составе славянской армии генерала Радко-Дмитриева, воевавшего с русской стороны, а также в свете решения главнокомандующего русской армией принимать в ее ряды военнопленных чехов и словаков и других славян, очевидно, и русинов. Другим фактором было образование Бобринским Галицийского губернаторства на австрийской коронной земле в первые же дни после занятия Галиции русскими войсками и начало массового перевода русинов из униатства в православие. На это австрийцы ответили интернированием всех подозреваемых в русофильстве, то есть в пособничестве, реальном или подозреваемом, врагу. Их отправляли в концентрационные лагеря по доносам, под надзором их же собственных единокровных собратьев – украинофилов. И пытали их руками.

Галицийское генерал-губернаторство

При этом подавляющее большинство русинов, обвиняемых в симпатиях к врагу – к России, оставались униатами и нейтральными обывателями, застигнутыми в своей каждодневной жизни круговоротом войны. Статистика православного населения, которую мы приводили выше (340 душ во Львове и 1089 душ в остальной Галиции, по Боробкевичу, или 107 душ во Львове, по Свистуну, на 1890 г. и 520 православных во Львове на 1912 год)[373], говорит сама за себя. Эту-то группу православных Дурново в своей записке царю и назвал «ничтожной горстью русских по духу галичан», из-за которых не следует ввязываться в войну с Австро-Венгрией и Германией. Однако главной заботой царя и прогалицийской партии в России было именно «религиозное освобождение» русинов, готовых, как им казалось из опыта американской епархии, к переходу в православие. Но оказалось, что то, что смогло возникнуть в Америке, далеко не обязательно должно было возникнуть в Европе, в частности, путем передела Польши и Австро-Венгрии, да и не возникло, а привело, увы, к совсем другим последствиям, которых, конечно же, ни Государь, ни высокопреосвященный Евлогий не могли ни предвидеть, ни уж тем более желать. Но лозунг «освобождения» славян уже превратился в военный клич. С самого начала войны, поскольку, как отмечал архиепископ Евлогий, «волынская епархия была прифронтовая»,[374] русские войска вскоре углубились в Австро-Венгерскую территорию, а самого Евлогия Государь лично назначил «управлять церковными делами в оккупированных областях».[375] Военным же губернатором Галиции во время русского наступления был назначен граф Георгий Бобринский, троюродный брат гр. Владимира Бобринского, председателя Галицко-Русского благотворительного общества, тоже сторонник обращения униатов в православие и присоединения всей области к России.[376] В разговоре с Государем после своего назначения архиепископ Евлогий говорил о генерал-губернаторе как о мало сведущем в церковных делах и «вообще в административных вопросах».[377] По свидетельству самого же Евлогия, Бобринский стоял на более осторожной позиции относительно перевода униатов в православие на только что завоеванной территории. Но и его политика не отличалась особой мудростью и осторожностью. Бойна между Австрией и Россией оказалась непримиримой: ни одна из этих сторон не искала сепаратного мира с другой, хотя и вела переговоры с другими участницами блоков. На эту непримиримость, безусловно, повлияло возникновение на австрийской территории губернаторства Бобринского, который стал инкорпорировать эту территорию в Российскую империю, создавая русские губернии и уезды с присланной из России администрацией. Это генерал-губернаторство было создано 25 августа. Военный губернатор Бобринский в своей программной речи заявил: «Я буду учреждать здесь русский язык, закон и строй».[378] Его канцелярия открылась во Львове 5 сентября, через день после занятия города русской армией.[379]

В этом Бобринский был поощрен и утвержден в этой должности императорским указом, а после посещения царем Галиции и Львова был возведен в должность генерал-адъютанта. Затем именно ему, а не завоевателю Галиции главнокомандующему армией великому князю Николаю Николаевичу или же генералу Брусилову, который тоже был возведен в звание генерал-адъютанта, было пожаловано именование «Галицийского». Через некоторое время, принимая его в своей резиденции в Павловске (на следующий день после аудиенции, данной главе галицийской православной миссии архиепископу Евлогию),[380]Государь называет его уже этим наименованием: «В 6 ч. принял гр. Бобринского-Галицийского».[381]

О деятельности этого губернаторства не так уж много и известно, поскольку его история была недолговечна. Многозначительно полное умолчание об этом губернаторстве и инкорпорации Галиции в Российскую империю в воспоминаниях Сазонова. В своих воспоминаниях Сазонов почти не упоминает Галицию, не говорит он и о том, что именно он сам, глава русского МИДа, «провозгласил присоединение Прикарпатья к Русской империи».[382] Сазонов посвящает целую главу своим переговорам с союзниками о праве России обладать проливами, которые он начал в октябре 1914 года и продолжал до весны 1915 года, увенчав согласием «английского правительства» на «присоединение Россией проливов и Константинополя под условием, что война будет доведена до победоносного конца».[383] Притом что Турция еще не была побеждена и переговоры о проливах были со стороны России делением шкуры еще не убитого медведя, Галиция, только что занятая русскими войсками, уже была включена в состав Российской империи и поделена на губернии до всякого мирного договора. И на это в не меньшей мере нужно было согласие союзников, поскольку каждая из воюющих сторон обвиняла другую в захватнических намерениях и тем самым в поджигании европейской войны. Включение Галиции в состав России до общей победы служило бы прямым опровержением заверений Сазонова, что Россия не ищет никаких завоеваний и ее вступление в войну вызвано исключительно солидарностью с беззащитной Сербией. Оно давало возможность истолковать всю предвоенную политику России так, как ее понимали Германия и Австро-Венгрия, видевшие в ней систематическую подготовку к окружению центральных держав с целью удушения и расщепления Австро-Венгрии. Упоминание же галицийской темы в воспоминаниях, написанных на сазоновской вилле в Ницце после развала Российской империи, тогда, когда значительное число русских офицеров, воевавших в Галиции, стали таксистами в Париже, лишь напомнило бы о роли в ее гибели самого Сазонова как некомпетентного главы МИДа России, который не смог предотвратить губительного для трех империй столкновения из-за столь ничтожной причины.

Здесь уместно добавить, что у галицийского генерал-губернаторства через четверть века образовался зеркальный аналог. 12 октября 1939 года указом рейхсканцлера Адольфа Гитлера на территории Республики Польша было создано генерал-губернаторство (Generalgouvernement). В августе 1941 года как отдельная административная единица (дистрикт) в состав генерал-губернаторства была включена Галиция с центром во Львове.

Генерал-губернаторство делилось на пять округов: краковский, варшавский, люблинский, радомский и львовский. Округа делились на уезды, в которых проживало на 1941 год 12 100 000 человек. Столицей германские власти объявили Краков, государственным языком стал немецкий. Это генерал-губернаторство в административной системе Третьего рейха просуществовало до его падения в 1945 году.[384]

Перевод галицких униатов в православие

Однако вернемся к русскому генерал-губернаторству на австрийской территории во время русского наступления. На посту помощника губернатора графу Владимиру Бобринскому, требовавшему решительных действий по передаче приходов православным, и Владыке Евлогию удалось провести эксперимент по переходу униатов обратно в православие в военных условиях. При этом, по признанию самого Владыки Евлогия, русские и военные, а также гражданские власти на оккупированных территориях больше всего боялись, что русская церковь и сам Евлогий в первую очередь начнет несвоевременную деятельность по «принятию» униатов на завоеванных территориях в православие. Русские военные власти препятствовали ему в этом из трезвого опасения «раздражать местное население слишком яркими православно-русскими манифестациями».[385]

Священники-униаты, даже и русофильски настроенные, не готовы были сразу же переходить в православие и не были готовы отдавать ключи от храмов, за которые несли ответственность перед своей собственной иерархией. На это реагировали более ретивые миссионеры, прибегавшие к помощи жандармов.[386] Евлогий, конечно же, этого не поощрял: «Присоединение к православию мне представлялось постепенным сознательным процессом, – а не такими скоропалительными переходами, да еще с участием жандармов».[387] Однако ситуация выходила из-под его контроля. Начались громкие жалобы на русских обиженного униатского духовенства. Евлогий получил резкую телеграмму от главнокомандующего великого князя Николая Николаевича: «Предлагаю вам никаких насильственных мер не принимать».[388]

Как это могло произойти, что верховный главнокомандующий не смог предотвратить пагубную для армии деятельность военного губернатора (Бобринского) и архиепископа Евлогия, назначенных Государем? В этом назначении и было все дело. Как объясняет в своих мемуарах адмирал Бубнов, в отличие от Англии и Франции, «победоносно окончивших войну», у которых «вся полнота гражданской и военной власти», как это и подобает в военных условиях, «была сосредоточена в так называемом "Военном кабинете"», в России «оба органа верховной власти: правительство в столице и верховное командование в ставке» – действовали несогласованно, и, более того, с взаимной подозрительностью. Избегая всякой конфронтации с царем, великий князь на посту главнокомандующего принял и царские назначения, хотя, по его мнению, они могли оказаться губительными для русской армии.[389] Вскоре и сам великий князь был смещен по настоянию императрицы, исключительно ревниво относившейся кчужой популярности. Это смещение немцы посчитали своей существенной победой, что явствует из слов генерала Людендорфа в его воспоминаниях о кампании 1915 года на русском фронте: «Мы сделали новый большой шаг к разгрому России: великий князь, человек твердой воли, был сменен, и царь стал во главе армии».[390] В заключение своих воспоминаний, в главе «Причины поражения России в Первой мировой войне», Бубнов пишет: «В 1915 году император Николай II, считая, что в тяжелую годину испытаний его долг быть во главе армии, устранил от верховного командования одаренного, военно-высокообразованного, легендарно-популярного в войсках вождя, которого он не любил, и стал на его место, не имея для этого ни соответствующих способностей, ни знаний и ни того морального влияния, которое на русский народ имел великий князь Николай Николаевич».[391]

Евлогий, не имевший ни опыта, ни знаний военного капелланства, был назначен на эту должность Государем, также не спросившим мнения хорошо ему знакомого и уважаемого им протопресвитера армии и флота Шавельского, которому, по словам самого Евлогия, «не нравилось нарушение единства военного управления всей занятой войсками территории. Кроме военного духовенства, он не признавал другой церковной организации в пределах фронта и ближайшего тыла».[392] Показательна беседа Верховного главнокомандующего русской армией великого князя Николая Николаевича с архиепископом Евлогием в ставке. Великий князь, зная, что Евлогий действует по мандату самого Государя, был крайне тактичен в выражении своих опасений: «Я не очень сочувствую созданию особого управления церковными делами в Галиции, – сказал великий князь, – война – дело неверное: сегодня повернется так, завтра иначе». Присутствовавший при этом разговоре брат главнокомандующего, великий князь Петр Николаевич, попытался перевести дело с политической платформы на каноническую, надеясь на возможные канонические препятствия к поспешной деятельности русского архиепископа на вражеской территории: «Я хочу вам поставить церковно-канонический вопрос: имеет ли Синод право устраивать свое управление, пока территория еще не русская? Она ведь остается и сейчас территорией Вселенского Патриарха…» – на что владыка ответил: «По смыслу церковных канонов Церковь в своем управлении следует за государствами. Если территория уже управляется русскими гражданскими властями, то и Русская Церковь имеет право организовывать свое управление. Я не настаиваю – я исполняю лишь волю Государя…»[393]

Протопресвитер армии и флота против православного «апостолата» в Галиции

Протопресвитер Шавельский, узнав из местной газетки об успехах православного «апостолата» на завоеванной территории, был так обеспокоен, что безотлагательно помчался в Ставку. Кроме того, что он нес ответственность за действия военного духовенства на фронтах и прифронтовых областях, он еще и был специалистом по вопросу об униатах, так как до войны, в 1910 году, защитил магистерскую диссертацию на тему «Последнее воссоединение униатов Белорусской епархии (1833–1839 гг.). Изучение этого воссоединения, которое часто из-за ретивости исполнителей приводило к кровавым столкновениям и вмешательству армии, причем в мирное время, диктовало особую осторожность в этом щепетильном вопросе в время войны. «Азбука военного дела, – писал он в своих воспоминаниях, – требовала принятия всех мер к успокоению, а не к возбуждению населения занятой нашими войсками неприятельской территории».[394] Для Шавельского было совершенно очевидно то, что, по его мнению, должны были предвидеть и «апостолы» этого воссоединения, а именно, что еще может ждать их «обращенную» паству за измену в военных условиях, кроме расстрелов и виселиц. Как показали его расследования истоков этой политики, арх. Евлогий, сам человек разумный и осмотрительный, в своих действиях вдохновлялся арх. Антонием (Храповицким) и всецело руководился обер-прокурором Б. К. Саблером.[395]

Протопресвитер же армии и флота предлагал действовать не по букве канонов, а в духе христианской любви совершать богослужение и требы для униатов, оставленных без собственного духовенства, без формального перевода их в православие, чтобы не подвергать их смертельной опасности и не разжигать религиозные страсти на только что занятой российской армией чужой земле.

Шавельский изложил все свои опасения главнокомандующему (великому князю Николаю Николаевичу), который тут же и послал телеграмму царю просить «высочайшего повеления о немеленном приостановлении всяких воссоединительных действий в Галиции». Через несколько дней был получен ответ Государя, что он повелел арх. Евлогию «прекратить воссоединительную работу».[396]

Однако, несмотря на запрет Государя, «"апостольские" труды неудачных сотрудников арх. Евлогия… продолжались». Позднее, уже в 1916 году, Шавельский выяснил, что распоряжение царя было подшито к делу обер-прокурором Саблером, которому «нужны были громкие цифры воссоединенных и "домики" во Львове», и, скорее всего, до самого Евлогия не дошло. Впрочем, Шавельский допускает, что царь и сам мог переменить свое решение под впечатлением новых обстоятельств или под нажимом заинтересованных в этой миссии лиц.[397] Мы помним, что царь принимал судьбу американской епархии, состоящей в основном из бывших униатов, близко к сердцу именно потому, что видел в ней провозвестницу обращения в православии всего униатского галицийского населения. У Шавельского же сложилось твердое мнение, что галицийских униатов ни в коем случае не следует переводить в православие, а нужно просто окормлять, как если бы они были православными, поскольку они сами себя таковыми и считают, не понимая, в чем же разница. Придавая этому огромное пастырское значение, протопресвитер армии и флота обратился в Св. Синод со следующим рапортом:

«Военные священники просят у меня указаний, как им поступать, когда оставшиеся без своих священников галицийские униаты обращаются к ним с просьбами о совершении треб и богослужения. Если отказывать униатам в их просьбах, то они пойдут к римско-католическим ксендзам, после чего навсегда будут потеряны для православия; если же требовать от них торжественного присоединения… к православной церкви, то, в случае обратного занятия австрийцами галицийской территории, воссоединенные будут обвинены в государственной измене и подвергнуты казни. Так как основные пункты, отличающие унию от православия – догматы о filioque и о главенстве папы – для простого униатского народа – пустой звук, и так как простецы-униаты считают себя заодно с православными, то не следует ли самый факт обращения их к православному священнику считать за воссоединение и без шуму и всяких предварительных торжественных формальностей не отказывать им… ни в совершении богослужения, ни в исполнении треб. Прошу дать мне соответствующие указания». На этот рапорт Св. Синод ничего не ответил, а когда через несколько месяцев Шавельский, будучи присутствующим членом в Св. Синоде, просматривал галицейское досье, то нашел и свой рапорт с припиской, что обер-прокурор (Саблер) «приказал настоящего рапорта Св. Синоду не докладывать».[398]

Шавельский, не желая отступать в столь важном деле, грозящем катастрофой, обратился прямо к царю, нарисовав реальную картину и изложив собственное мнение. Царя эти аргументы, по-видимому, совершенно убедили, поскольку он в разговоре на эту тему с главнокомандующим признался, что «Отец Георгий совершенно перевернул» его «взгляд на униатский вопрос в Галиции». Однако и этого разговора оказалось недостаточно, чтобы изменить эту политику. Как отмечает Шавельский, «6-го мая архипископу Евлогию, в награду за воссоединительные труды, высочайше был пожалован бриллиантовый крест на клобук – высшая награда для архепископа, тем более для молодого: ему тогда не было и 50 лет. Униатское галицийское дело, конечно, было оставлено в прежнем положении. А 9 мая началось наступление немцев, закончившееся очищением от наших войск почти всей Галиции».[399]

Кризис «апостолата» по свидетельству арх. Евлогия

Вскоре стало очевидно, что экстраполяция «русского» самосознания, зародившегося исключительно в среде православных американских иммигрантов-русинов, на их собратьев в самой Австро-Венгрии оснований под собой не имела. В Старом Свете русины не рвались менять свою относительную самостоятельность в условиях либеральной монархии под эгидой католической иерархии – на статус окраинных епархий православной церкви с ее синодально-бюрократическим укладом. Это стало ясно самому Владыке Евлогию, как только первые партии арх. Евлогия униатов, оказавшись русскими православными, стали выражать свое удивление и разочарование. Увы, в новом церковном и политическом качестве они в первую очередь встретили не идеалистически настроенного царя-батюшку и прекраснодушного, мягкого архиерея, а простого урядника с присущими ему замашками. Вот и петиции новообращенных к архиепископу: «Приходят… галицийские мужики и жалуются: "Австрийцы нас угнетали, но никогда не били, а ваш уездный начальник: ах, та-ак…"». «Подобные случаи, – сетует Владыка, – к сожалению… бывали. В Галицию посылали не лучших чиновников, а сплавляли худших. В результате – пьянство, растраты, мордобой».[400]

Кроме того, как описывал этот процесс Шавельский, среди целого полка подвижников арх. Евлогия «огромный процент составляли иеромонахи Почаевской лавры, полуграмотные, невоспитанные, невежественные. И они должны были заменить обращаемым в православие униатам их прежних священников, которые почти все имели университетский диплом и блестящую практическую выучку…»[401]

Однако, по словам самого Евлогия, главную трудность представлял сам переход униатов в православие. Переходили далеко не все, да и непонятно, что в данном случае служило причиной перехода, насколько он был искренен и осознан, да и куда было девать униатского священника, если он, даже при всей своей симпатии к православию, не был готов за два дня изменить той вере, в которой родился, был воспитан и служил. Евлогий честно описывает эту драму. Так он передает одну из жалоб такого отстраненного от служения униатского священника, которого тут же и потеснили православные, из всего его церковного дома оставившие ему одну комнату: «Священник встретил меня вежливо, но со слезами на глазах жаловался на науськивание против него бывших его прихожан..: «Я бы и сам хотел в православие, – сказал он, – но нельзя же так… сразу, надо же подумать.[402] Наконец, откуда было взять в военное время православного священника, который был бы знаком с местными обычаями и был бы «свой» для своей новой, в бывшем униатской паствы. Галицкий народ, ставший перед неожиданным выбором, метался взад и вперед. О кошмаре принятия решения в результате баллотировки, сколько же из униатов хочет стать православными, говорит честное описание самого владыки: «Стали мы с генерал-губернатором вырабатывать условия, какими следовало руководствоваться при назначении священников в присоединившиеся приходы. Было решено удовлетворять просьбы при наличии 75 процентов присоединившихся. Но тут возник вопрос: как в военное время процентное отношение устанавливать? Генерал-губернатор заявил, что этим будет ведать специальная комиссия из его чиновников – уездных начальников и др…И вот комиссия принялась за дело. В село выезжали власти в сопровождении жандармов и приступали к баллотировке. Населению раздавали горошинки, которые должны были играть роль баллотировочных записок. (Народ в массе был безграмотный. – о. М. А.-М.). Тотчас же возникали недоразумения. Бабы горошинки теряли, в ожидании своей очереди их сгрызали; случалось, что самый факт баллотировки горохом вызывал протест: "Как можно на горохе мою веру ставить!", "Мы хотим батюшку, а они с горохом пристают…". И некоторые недовольные и оскорбленные этой административной процедурой галичане приходили ко мне жаловаться, плакались, когда "по гороху" оставались в меньшинстве. Если было трудно установить, сколько крестьян тяготеет к православию, то не менее трудно было решить вопрос, кому отдавать бывший приходской униатский храм, если село перешло в православие».[403]

Но пути назад уже не было, русский царь вступал на «территорию русинов», принося ей освобождение, в чем и приветствовал его архиепископ Евлогий в провокационно-патриотической речи, проигнорировав директиву главнокомандующего, самого генерал-губернатора и настоятельный совет протопресвитера Шавельского воздержаться от зажигательной пропаганды[404] при торжественном въезде Государя Николая II в только что взятый Львов: «Баше Императорское Величество, – обратился со своим приветствием к царю архиепископ Евлогий, – Бы первый вступили на ту древнерусскую землю, вотчину древних русских князей – Романа и Даниила, на которую не ступал ни один русский монарх (курсив мой. – о. М. А.-М.). Из этой подъяремной, многострадальной Руси, откуда слышались вековые воздыхания и стоны, теперь несется к Вам восторженная осанна. Баши доблестные боевые орлы, сокрушив в своем неудержимом стремлении вражеские твердыни, взлетели на непроходимые, недоступные снежные Карпаты, и там, на самой вершине их, теперь вьет свое гнездо могучий двуглавый Российский орел…» «Я говорил со всей силой охватившего меня воодушевления и убеждения… в конечном торжестве русского оружия… Главнокомандующему моя речь была не по душе, он с досадой крутил ус и кусал губы, тихо ворча: "Бот, не послушался…" (это мне передавали стоявшие близ него люди). Государь тепло меня поблагодарил…» По окончании молебствия владыка преподнес царю Почаевскую икону Божией Матери, напомнив ему о его посещении этого края еще в бытность Цесаревичем вместе с Александром III, «когда множество галичан прорвали пограничный кордон, чтобы видеть Русского Царя. Покойный Государь заметил их и обратился к ним с такими знаменательными словами: "Я знаю вас, я помню вас, я не забуду вас". Эти слова, – сказал я, – теперь находят свое осуществление в лице Вашего Величества».[405]

А пока взглянем, как то же событие освещают в «русской Америке». Некто Ф. Пищик в восторженной статье «К присоединению Галицкой Руси к России», напечатанной в православной газете «Свет», органе Русской православной епархии в Америке, и перепечатанной в Американском Православном Вестнике, органе той же епархии, пишет: «Прилетев к вершинам Карпат, орел стремительно бросился вниз и острым клювом своим разорвал позорные цепи рабства, веками сковавшие русский народ в австрийской неволе… Орел полетел дальше… Галицкий народ теперь может открыто исповедовать веру отцов своих, и нахальный жандарм не ворвется на молитвенное собрание… По всей Галиции вскоре засияют златоглавые церкви с православными крестами…»[406]

Однако без жандармов, уже с русской стороны, не обошлось, как свидетельствует сам владыка Евлогий. Правда, через несколько месяцев началось русское отступление. «С тяжелым чувством вернулся я в Галицию, – продолжает воспоминания Евлогий. – Во Львове настроение было напряженное, тревожное, близкое к смятению. Мне велели спешно забрать детей и переправить их в Россию. С этим делом справиться было можно. Но что делать с православными приходами? Как сберечь их от ужасной участи – вновь очутиться под австрийской властью и принять кару за измену? А если их перевешают, перестреляют?.. Надежды на восстановление нашего прежнего военного положения уже не было никакой. Во Львове я встретил генерала Брусилова. "Ну что? Как наши дела?" – спросил я. Брусилов только рукой махнул. "Надо собираться?" – "Надо, надо…" – подтвердил он. "А что же делать с галичанами? Австрийцы их перестреляют…" – "Да, оставаться им нельзя"».[407]

Талергоф как символ «галицко-русской Голгофы» [408]

Страхи Шавельского и Евлогия были небезосновательны. Действительно, австрийцы ответили яростью, которая была направлена не столько на русскую армию, сколько на русинское мирное население. Определенная его часть, прорусски настроенная, встречала русскую армию доброжелательно, помогала ей продовольствием. Кое-кто мог и сообщать русскому командованию о перемещениях войск противника – то есть войск собственного государства, другие вступали в русскую армию добровольцами. Во время кратковременного пребывания русской армии в Галиции галицкие политики-русофилы развернули энергичную деятельность по созданию «карпаторусской добровольческой дивизии» – в противовес украинским «сичевым стрелкам», воюющим на стороне Австрии.[409] В ответ на это либо подозревая такую возможность, австро-венгерские военные власти только за первые девять месяцев войны расстреляли и повесили в Галичине, Буковине и Угорской Руси 20 тысяч человек. Этот террор против мирного населения, подозреваемого в измене и пособничестве врагу, продолжался во время австрийского наступления в 1915 и далее во все годы войны.[410]

Сразу же после образования русского губернаторства, которое превращало австрийскую территорию в российскую на основании ее «русского» (русинского) населения, как бы в ответ на деятельность Бобринского с самого начала сентября 1914 года в Штирии близ города Граца был организован для русинов (а не для русских военнопленных!) огромный концентрационный лагерь Талергоф, который называют предшественником нацистских лагерей уничтожения. В него была заключена большая часть деятелей прорусского движения, но, как бывает в военное время, и множество случайных людей. В Первой мировой войне, которая оказалась не войной армий, а целых населений империй и государств друг против друга, были сданы в архив и человечность, и порядочность, а также здравый смысл, предостерегающий против того, чтобы толкать в стан врага собственных добропорядочных сограждан. Подозревая всех русинов в скрытом русофильстве и не умея отличить таковых от вполне лояльных подданных, австрийские власти полагались на доносительство тех, кому в тот момент доверяли, – «украинофилов». По свидетельствам их жертв, «беспощадными врагами» галичан русинов-«москвофилов» становились «свои же галичане "украинского" направления, которые готовили заранее списки неблагонадежных».[411] Поскольку «потенциальные изменники» превратились в товар, за который государство платило: за выдачу предлагалось вознаграждение («на заборах, стенах – всюду висели объявления с расценками: за учителя – столько-то, за священника – столько-то, за крестьянина – цена ниже и т. д.»)[412], то понятно, что желание то ли нажиться, то ли свести счеты значительно умножило число подозреваемых.[413] В начале войны австрийские власти арестовывают почти всю русинскую интеллигенцию, которая в мирные времена могла выразить какую-то симпатию России, и тысячи крестьян. Аресты делались «по спискам, вперед заготовленным и переданным административным и военным властям» украинофильскими активистами, учителями и духовенством.[414] Всех арестованных без суда и следствия интернировали в особые лагеря, из которых Талергоф внушал наибольший ужас.

«Талергоф, – пишет один из первых его узников о. Григорий Макар, – небольшая местность, перед войной никому не известная, представляет же собой довольно широкую равнину, окруженную со всех сторон высокими Альпами. Эту местность назначили австрийцы для русских галичан, заподозренных в государственной измене. Первый транспорт в составе 2000 человек обоего пола прибыл сюда 4 сентября 1914 года из Львова. Четверо суток держали людей под открытым небом, окружив узников живым кольцом жандармов и солдат». Первый транспорт заключенных был выброшен в Талергофе прямо в поле, лишь кому-то посчастливилось попасть в стоявшие в поле ангары, затем были построены бараки. Талергофский лагерь просуществовал около трех лет, с сентября 1914 по май 1917 гг. Заключенными были, по свидетельству священника Феодора Мерены, пережившего этот лагерь, русины разного социального положения и возраста. «Были там священники, прелаты, адвокаты, судьи, доктора, преподаватели, частные и государственные чиновники, учителя, крестьяне, мещане, псаломщики, писатели, студенты, актеры, военные судьи, военные священники, – все русские галичане, за исключением незначительного процента румын, цыган, евреев, поляков, мазепинцев и 3 блудниц из Перемышля… По возрасту талергофская публика была также весьма разнообразна, начиная почти столетними стариками (прелат Дольницкий 94 лет) и кончая грудными младенцами».[415] Хотя и нет точной статистики, по общим подсчетам через Талергоф прошло около 60 тысяч человек. Из-за страшных условий около 30 тысяч погибли. Подобного лагеря австрийцы не учреждали ни для каких иных «военных преступников», ни для сербов, из-за которых якобы началась война, ни для боснийцев, желавших отделиться от империи в новую страну Югославию, и т. д. Если сравнить Талергоф с самым большим лагерем для русских военнопленных, устроенным рядом с городком Книттельфельд, то условия у военнопленных там были значительно лучше. Там за все время заключения скончалось 1200 человек.[416]

Лагерь был создан в конце царствия императора Франца Иосифа, просуществовал до его смерти и был распущен его преемником Карлом I. Франц Иосиф не был кровожадным императором, был он достаточно миролюбив, ни о какой войне, особенно о войне с Россией, не хотел и слышать и согласился на нее лишь под мощным давлением министерства и генералитета. Его долгое царствование, длившееся почти три четверти века, характеризовалось устойчивым либеральным конституционным порядком. Как же так случилось, что при нем возник такой концентрационный лагерь?

Франц Иосиф, процарствовавший 68 лет (1848–1916), союзничал с четырьмя русскими царями. Он лично помнил те времена, когда Россия посылала ему свои войска, чтобы помочь расправиться с восставшими венграми и вернуть былую стабильность. Его государственный и жизненный опыт, сформировавшийся еще в годы Священного Тройственного союза (трех императоров) против европейских революций, приучил его видеть в России и в доме Романовых ту же устойчивую консервативную стабильность, которую он поддерживал и в своей империи. Конфликты, дипломатические стычки из-за, скажем, Сербии или Балканского союза, включая и демонстрацию силы, он видел как неизбежные соседские выяснения отношений, которые в принципе не могут перейти в войну. Не очень-то верил он в то, что Россия станет реально воевать из-за Сербии, равно как и из-за Галиции. Оба повода казались ему достаточно второстепенными по сравнению с тем, что, кроме общего герба, за все долгие годы его личного царствования объединяло Габсбургов с Романовыми. Думается, что он до самого начала войны не верил в ее возможность и посчитал подлинными виновниками этой войны именно русинов, которые на его памяти были столь преданы империи в ходе всего его царствия, а в последние несколько лет вдруг, без какой-либо видимой причины, переметнулись на сторону России, которая по-хозяйски начала устраивать свои губернии по организации русинов на его коронной земле.

Отпуская выживших узников Талергофа, преемник Франца Иосифа Карл I в своем рескрипте писал: «Все арестованные русские не виновны, но были арестованы, чтобы не стать ими».[417]На самом деле у русинов перед Австрией не было никакой сознательной вины. Единственная их вина заключалась в том, что они оказались пешками в противостоянии двух соседствующих империй, граница которых проходила по их территории. Веками жили они в своих униатских приходах, считая себя при этом «руськими и православными». В предвоенные годы часть этого населения, причем незначительная, была соблазнена безответственной риторикой слабо информированной и малочисленной своей собственной прорусской интеллигенции, американскими собратьями, уже прочно забывшими Европу и ее страсти, и особенно российскими панславянскими салонами вроде Русско-Галицкого петербургского общества. Но русины стали жертвой исторического недоразумения, жертвой того идеологического конструкта, в котором виновными были другие стороны, принимавшие, все без исключения, желаемое – или же якобы угрожающее – за действительное.

Талергофом дело не ограничилось. Один из наиболее ярких лидеров русского движения этого периода, депутат венского парламента и львовского сейма Д. А. Марков отбывал заключение в «Чертовой башне», страшной венской тюрьме, по обвинению в государственной измене. Его судили на Первом венском политическом процессе вместе с другими шестью русинскими деятелями, из которых еще один был депутат венского парламента Б. М. Курылович, другой – адвокат И. Н. Драгомирецкий, журналист, корреспондент «Нового времени».[418] Хотя в мирное время их деятельность носила вполне легальный характер, с началом войны она была признана государственной изменой за употребление русского языка. Все семеро были приговорены к смертной казни через повешение. Царь Николай, вероятно чувствовавший свою ответственность за то положение, в которое попали русины и особенно русинская прорусски настроенная интеллигенция, постарался спасти их. Через испанского короля Альфонса XIII ему удалось добиться замены смертной казни на пожизненное заключение.[419]

Концентрационный лагерь Талергоф стал не просто местом мучений тысяч русских галичан, но символом «галицко-русской Голгофы». Однако участь оставшихся на свободе была не намного лучше. Наступательная операция австро-германских войск в мае-июне 1915 г. – так называемый Горлицкий прорыв – вынудила русские войска оставить Галичину. Ужас от перспективы ухода русских войск и возврата австрийского владычества охватил тысячи галичан. Началось бегство в Россию. Коренные галицийские жители выезжали массами. Рассказывая в своих воспоминаниях о генерале Сергее Леонидовиче Маркове, А. Деникин пишет: «Помню дни тяжкого отступления из Галичины, когда за войсками стихийно двигалась, сжигая свои дома и деревни, обезумевшая толпа народа с женщинами, детьми, скотом и скарбом… Марков шел в арьергарде и должен был немедленно взорвать мост, кажется, через Стырь, у которого скопилось живое человеческое море. Но горе людское его тронуло, и он шесть часов еще вел бой за переправу, рискуя быть отрезанным, пока не прошла последняя повозка беженцев».[420]

В своих воспоминаниях Шавельский пишет: «Бежало и много воссоединенных. Говорили, что будто бы до 80 тысяч галичан после этого разбрелись по Волыни, Дону и другим местам. Рассказывали также, что до 40 тысяч из оставшихся на месте погибли на виселицах и от расстрелов».[421]

Повторная галицсйская попытка

Однако после увольнения великого князя Николая Николаевича, когда сам царь возглавил армию, в Ставке, по свидетельству Шавельского, «не сомневались, что летом следующего года Галиция снова будет нашей. Ввиду этого ни генерал-губернатор Галиции с его штабом не был упразднен, ни арх. Евлогий не был освобожден от заведывания Галицийскими церковными делами».[422]

Но на этот раз царь выбрал более осторожный подход к русинской проблеме и запросил мнение Шавельского, равно как и выразил готовность поставить это дело под его начало. Протопресвитер армии и флота представил царю новую записку, в которой повторил свои доводы, изложенные в его предыдущей записке в Св. Синод, и еще раз решительно высказался против формального перевода униатов в православие, предлагая окормлять их руками военного православного духовенства, не делая никакого различия между ними и православными. Здесь небезынтересно привести его доводы. «Я отлично понимал, – пишет Шавельский, – что с формальной, или, как у нас для большего впечатления любят выражаться, с канонической точки зрения[423]такой путь мог быть и оспариваем и осуждаем, но, в данном случае в особенности, были применимы слова Спасителя: "Суббота для человека, а не человек для субботы". Какой канон мог предусмотреть ту обстановку и взвесить все условия, при которых нам теперь приходилось иметь дело с униатами? А затем: разве чин воссоединения – таинство? Разве обращение униата к православному священнику за исполнением духовной требы не свидетельствует об его вере в православную церковь, в благодатные полномочия ее служителей? Разве это обращение нельзя признать равносильным присоединению?»[424]

Шавельский поставил обязательным условием руководства церковной миссии в Галиции невмешательство в свою деятельность со стороны как Священного Синода, так и его обер-прокурора. Государь, вероятно наученный той катастрофой, к которой привела русинское население политика Бобринского и арх. Евлогия, принял условия Шавельского, назначив его ответственным за православную миссию, в результате которой, по его отчету, к концу 1916 года около 50 православных священников служили в униатских церквах, причащая и исповедуя и исполняя другие духовные нужды униатов без всяких попыток формального присоединения их к православию. Но царь не оставил своей установки на превращение Галиции в российскую территорию в результате ее завоевания. Галицийское генерал-губрнаторство было сохранено, и на место Бобринского был назначен генерал Ф. Ф. Трепов, хотя губернаторство продолжало функционировать только на бумаге. Как заключает рассказ о своей миссии Шавельский, «происшедшее после революции полное разложение фронта сопровождалось кошмарным отступлением наших войск из Галиции».[425] Сопровождалось оно и новым массовым преследованием русинов, обвиняемых в государственной измене. Шавельский, вероятно, ничего не знал о концентрационных лагерях, куда интернировали всех подозреваемых.

Так по телу русинского населения прошлась возникшая из-за него борьба двух империй. Убитый Франц Фердинанд не зря предостерегал русскую и австро-венгерскую монархию против того, чтобы разрушать друг друга. Сразу же после отречения Николая I австрийский Карл I в апреле 1917 г. обратился к Вильгельму II с письмом-меморандумом, призывая его заключать мир, пока не поздно: «Если монархи Центральных держав окажутся неспособными в ближайшие месяцы заключить мир, это сделают народы через их головы… Мы воюем с новым противником, еще более опасным, чем Антанта, – с международной революцией, сильнейшим союзником которой является голод». И здесь мы переходим к последнему разделу нашего повествования, к разделу об этой международной революции уже на территории Российской империи и о переходе на ней «империалистической войны» в войну гражданскую.

Глава пятая

Переход войны «империалистической» в войну «гражданскую»

Вскоре эта война между двумя империями превратилась в войну междоусобную. Предостережение Троцкого австрийским социал-демократам, что война между двумя империями превратится в мясорубку единокровных племен, разделенных границей, осуществилось в его собственной деятельности как одного из вождей русской революции с установкой на революцию мировую. Если в войне Россия поставила на славян, населявших Австро-Венгерскую империю, как на своих союзников, то центральные державы сделали свою ставку на большевиков. Денин и Троцкий жили в Австро-Венгрии. Денина в пломбированном вагоне из Швейцарии переправили в Россию немцы, дав ему возглавить революцию. По «никем не опровергнутому» свидетельству немецкого социалиста Бернштейна («ревизиониста ортодоксального марксизма»), «германское правительство отпустило на нужды русской революции 70 миллионов марок».[426]

Австрийская армия была имперской, то есть смешанной армией. Значительную часть в ней представляли славяне и среди них, естественно, и русины из прикарпатской области, населенной также и словаками из польской Галиции, не говоря уже об особых украинских «сичивых полках». Если поляки русской Польши участвовали в войне в составе русской армии, то легионеры Пилсудского с самого начала военных действий сражались на стороне Германии и Австро-Венгрии против России, и в том числе против своих собратьев, поляков российского подданства.[427]

Чехословацкий корпус и «чехословацкая революционная армия»

О том, что чехословацкий корпус бился на галицийском фронте на русской стороне в армии генерала Радко-Дмитриева и принимал в свой состав славянских военнопленных с австрийской стороны, среди которых немало было и русинов, говорилось выше. Однако русофилия славян Австро-Венгрии тоже оказалась скорее славянофильским интеллектуальным конструктом, чем реальностью. Как пишет Шевченко, «русофильские настроения среди чешских солдат австрийской армии были переменной величиной, которая варьировалась в зависимости от положения на фронтах, достигая апогея во время русских побед и резко падая в периоды русских поражений». Чехи в массовом порядке сдавались в плен лишь во время успешного прорыва русской армии в Галиции весной 1915 года, когда казалось, что русские войска вскоре войдут на территорию Чехии и Словакии.[428]

С началом революции и после отречения царя чехословацкий корпус не собирался складывать оружия. Пути обратно, в Австро-Венгрию, у него не было. Оставалось одно: продолжать войну на стороне Антанты с целью создания собственного независимого государства, тем более что на бумаге таковое государство уже создавалось. Корпус оставался в составе российской армии и в июне 1917 года, когда на Юго-Западном фронте войска центральных держав перешли в контрнаступление, корпус стойко отражал натиск немецких и австро-венгерских дивизий, за что получил одобрение генерала Брусилова. Русское командование смотрело на него, как почти на единственную надежную боевую силу, которая смогла бы удержать фронт тогда, когда большая часть российской армии, разагитированная и перешедшая на начала «демократии», как реальная боевая сила начала таять на глазах.[429]

По договоренности советского правительства с Масариком, который, проживая во Франции, стал президентом только что образованной на бумаге Чехословацкой республики и в этом качестве также и главнокомандующим воюющего на русском фронте Чехословацкого корпуса, в его частях была разрешена большевистская агитация. Так гражданская война проникла внутрь и чехословацкой бригады, разделив ее на враждующие стороны. Идеи «мировой революции», «всеобщей свободы, равенства и братства» привели к расколу в рядах чехословаков, и часть их (правда, небольшая) заявила о своем выходе из состава корпуса и о намерении образовать «Особую чехословацкую революционную армию». На первых же порах они влились или же были введены в состав интернациональных бригад РККА и стали сражаться против Белых армий и армий Антанты, в том числе на других фронтах и против самого своего бывшего корпуса, который позднее перешел на сторону Белой армии.

Пока же, после большевистского переворота и до подписания сепаратного мира, корпус продолжал сражаться теперь уже в составе Красной армии. Вместе с Украинской Красной армией части корпуса с 7 по 14 марта сдерживали натиск пяти немецких и австро-венгерских полков, наступавших на восток. Понятно, что с другой стороны в этих полках были и чехи, и словаки, и русины обоих направлений. После подписания советской стороной Брестского мира в марте 1918 года Восточный фронт перестал существовать. Масарик, оставаясь союзником Антанты, реальной создательницы Чехословакии как отдельного государства, тем не менее был связан и с российскими революционными деятелями полубольшевистского типа. Так как Франция затребовала перевести Чехословацкий корпус на Западный фронт, большевики, не желая ссориться с Масариком, разрешили его эвакуацию из Владивостока, предоставив эшелоны для его проезда через всю Сибирь.

Пленные австро-венгры и германцы в Красной армии

После подписания Брестского мира в марте 1918 г. Германия и Австро-Венгрия потребовали немедленного освобождения своих пленных и их эвакуации из Восточной Сибири в Западную и Европейскую Россию, а затем и на родину. В большевистскую Россию вернулось Германское посольство, и две стороны из бывших врагов превратились почти в союзников. Во всяком случае, и большевики так смотрели на освобождаемых пленных австрияков, немцев и венгров, и те, будучи освобождены из плена, так же смотрели на большевиков. Из них кто по идейным соображениям революционного интернационала, а кто от нежелания возвращаться на западный фронт, где Германия и Австро-Венгрия явно терпели поражение от стран Антанты, присоединялись к большевикам, входили в Советы, в местные сибирские ЧК и в Красную армию или в заново сформированные, в основном из их же числа, «интернациональные бригады».[430] Так, по одной и той же железной дороге ехали навстречу друг другу бывшие однополчане, а затем враги – Чехословацкий корпус, составленный в значительной степени из славян Австро-Венгрии, взятых в плен и принятых в русскую армию, направлявшийся во Владивосток, и австро-венгерские и немецкие военнопленные из русских лагерей, направлявшиеся на Запад, среди которых также было немало солдат славянского происхождения. Немецкое командование, боясь появления на своем западном фронте на стороне Франции закаленного в боях сорокатысячного чехословацкого корпуса, потребовало от большевиков задержать их в России. Большевистские власти после столкновения солдат корпуса с австро-венгерскими солдатами, возвращавшимися из плена, пытались было разоружить корпус, растянувшийся уже по всей Сибири в своих эшелонах. Однако корпус взялся за оружие, отбился, выступил против большевиков и в скором времени превратился в главную силу Белых, которая стала изгонять из сибирских городов советские органы власти и ЧК, а равно и отряды Красной армии, в огромном числе состоявшие из бывших пленных австрияков, венгров и немцев. Шамбаров в своем исследовании о восстании Чехословацкого корпуса против советской власти в Сибири приводит эпизод сражения 2-го батальона 1-го Чехословацкого полка имени Яна Гуса (300 бойцов) в июне 1918 г. в районе Бузулука Оренбургской губернии на юге Урала – с большим отрядом немцев, австрийцев и венгров, которым большевики предложили по пути на запад «наказать изменников-чехов», вооружив их, кроме винтовок и пулеметов, артиллерией и броневиками. Чехи (под которыми следует понимать также и словаков, и русинов) выстояли, несмотря на то что противник превосходил их и численностью, и вооружением, и даже обратили его в бегство. Враждебность к ним и боязнь большевиков вполне понятны, поскольку корпус победоносно сражался с красными и на Урале, и на Волге, и в Сибири, находя в составе Красной армии своих когда-то однополчан, а ныне врагов. Начиная с Урала и на всем протяжении Сибири «чехословаки столкнулись с немецким и венгерским засильем в совдепах, ЧК, Красной армии». Так война национально-освободительного характера между народами Австро-Венгерской империи шла теперь уже в виде гражданской войны на территории бывшей Российской империи[431], подчас в форме войны между Белой и Красной армиями.

Причем у большевиков было явное численное превосходство благодаря огромному резерву военнопленных. Общая численность Белых армий, сражавшихся против Красной армии, по оценкам разведки, к июню 1919 г. составляла около 300 000 человек. В русском же плену, по разным оценкам, сидело от 2 200 000 до 2 900 000 военнопленных, причем большинство из них были из Австро-Венгрии, где русская армии одержала несколько побед и где имели место массовые сдачи в плен. Так, во время Первой Галицийской битвы русским сдалось в плен от 100 000 до 120 000 австрийских военнослужащих, в ходе Карпатского зимнего сражения в 1915 году – 150 000, а в результате Брусиловского прорыва, по разным оценкам, от 325 000 до 417 000 военных. Многие из них были славянского происхождения, т. е. говорившие на языках, понимаемых по обе стороны границы воюющих империй. В результате массовых эпидемий, тяжелых условий и плохого снабжения, когда и собственным-то русским солдатам приходилось воевать босиком и голодными, огромное число военнопленных в русских лагерях погибло, что могло только обозлить выживших и сделать их восприимчивее к большевистской пропаганде. Последняя звала к великой интернациональной битве в отмщение за все обиды, но в первую очередь обещала им вернуть оружие и открывала возможность помародерствовать под красными знаменами на чужой гражданской земле, не разбирая между правым и виноватым.

Конечно, большевики спрятали концы в воду и по окончании гражданской войны поспешили всех иностранных красноармейцев распустить по домам, однако следы состава Красной гвардии из военнопленных сохранились, причем даже в оговорках, открытых Фрейдом в качестве ценнейшего источника информации. Одну из подобных оговорок находим даже в таком шедевре сталинского фольклорного образа Гражданской войны, как фильм «Чапаев».

«Чапаев» – это веха в национализации Гражданской войны. В фильме в Красной армии воюют одни русские мужики, при этом изнуренные тремя годами Мировой войны и мечтающие вернуться домой. За что же они воюют? На этот заданный Фурмановым вопрос Чапаев отвечает: «За интернационал», не будучи сам даже способен отличить второй от третьего. Очевидно, что этот «интернационал» в фильме – археологический артефакт погребенной и тщательно засыпаемой истории. За «интернационал» могли воевать и воевали лишь «интернациональные» войска, в нашем случае немецкие и австро-венгерские военнопленные, участие которых в Гражданской войне, казалось бы, тщательно заретушировано в картине. Причем мы говорим не об «историческом» Чапаеве, который воевал против Чехословацкого корпуса и среди своих безусловных военных подвигов подавлял крестьянские восстания, не о том Чапаеве, которого похоронили венгры и о подробностях смерти которого один из участников битвы написал дочери Чапаева в 1962 году из Венгрии, – а о «Чапаеве» сталинской мифологии Гражданской войны.

Русины в русской Гражданской войне

Среди освобожденных австро-венгерских военнопленных было и значительное число русинов. О них сохранилось ценное свидетельство писателя В. Короленко:

«В памятные дни, когда после наступления на Карпаты наша армия вынуждена была, за недостатком снарядов, отступать, отбиваясь чуть не голыми руками от наседавших австрийцев, за нею хлынули в наши пределы массы галичан, и Россия увидела у себя эту "зарубежную Русь", а "Русь" увидела Россию. Какой огромный фактор для знакомства и сближения! И невольно приходит в голову: что выйдет из этого нового явления?

Разумеется, главный контингент этих наших «соплеменников враждебного подданства» составляли пленные. В наших газетах писали, что эти «русины сдавались довольно охотно нашим войскам». Я не знаю, насколько это соответствует действительности, но их положение в качестве пленных является, по-видимому, довольно благоприятным. В местности, где я живу, есть много этих пленных на сельских работах, а в Полтаве по улицам нередко встретишь людей в австрийских рогатых шапках и голубовато-серых шинелях на козлах извозчичьих пролеток. Вообще эта часть наших недавных противников внедрилась у нас легко и принята средой радушно. И если кое-где возникают неудовольствие и жалобы, если кое-где наши землевладельцы и "хозяева" разного типа стараются порой использовать исключительное положение этих рабочих к своей выгоде, то это показывает лишь, что они относятся к "австриякам" именно, как к своим соотечественникам, с которых порой же не прочь содрать "родную" шкурку. В общем же все идет довольно просто и благополучно, не только на Украине, где речь буковинцев понятна, как своя, но и в Саратовской губернии, например, где, как мне пишут местные жители, "австрияки всюду приняты в деревнях, как приятели".

– Совсем наш народ, – говорил мне один местный житель. – Ну, царь у них другой. Послал воевать, – ничего не поделаешь. Тоже присяга…

Хотя это прямо нигде не говорится, но, судя по всему, в Ростове-на-Дону собралась преимущественно эта часть галицийских выселенцев. Они примыкают к г-ну Дудыкевичу, считают себя "русскими" и вели борьбу не столько, кажется, с австрийским влиянием, сколько с галицким украинством. Впрочем, значительное место среди них занимают крестьяне, едва ли особенно сознательно проводившие какую бы то ни было политику. Эти, скорее, шли не столько за гражданским знаменем Дудыкевича, сколько за миссионерством еп. Евлогия. Это униаты, прихожане церквей, из которых перед нашим наступлением ушли, или были удалены, униатские священники. Как известно из газет, по постановлению Синода к таким униатским священникам было применено апостольское правило, по которому священники, покинувшие паству, лишались своего пастырского звания. На их места назначились русские или местные священники, отрекшиеся от унии. Когда вернулись австрийцы, то и эти священники, понятно, в свою очередь покинули паству, а за ними пришлось последовать иным прихожанам. Вот таким образом они очутились в России, где попали под опеку г-на Дудыкевича».[432]

Немало русинов из числа военнопленных осели в Сибири. В частности, в Челябинске оказалась довольно большая русинская община. Вероятно, были среди них и русины из состава чехословацкого корпуса. Именно в Челябинске произошла крупная драка между солдатами чехословацкого корпуса и австро-венгерскими военнопленными, проезжающими из лагерей на Запад, после которой большевики попытались разоружить корпус, в ответ на что солдаты корпуса восстали и перешли на сторону белых.[433] Русины, осевшие в Челябинске, уже при власти Колчака образовали там Союз Освобождения Прикарпатской Руси, который 5–6 октября 1918 года созвал в Челябинске же съезд «представителей всех карпаторусских организаций Сибири (курсив мой. – о. М. А.-М.у». Этот съезд, связывая судьбу русинов с судьбой свободной демократической России, выдвинул программу присоединения к ней Галиции, Буковины и Северной Венгрии с русинским населением. На этом сибирском съезде была образована Центральная Карпаторусская Рада, деятельность которой «была под контролем МИДа правительства Колчака и полностью зависела от его успехов».[434]

Это не значит, впрочем, что все русины твердо и однозначно стояли на позиции русского Белого движения и безоговорочно соединяли свою судьбу с Россией. Они прежде всего искали возможности собственного культурно-автономного существования и в революционном водовороте могли занять любую сторону. Так, на территории самой Венгрии, в которой тоже империалистическая война перешла в гражданскую, русины провозгласили создание собственной автономной области под названием «Руськой Крайны», и избрали в нее 36 депутатов. Когда 21 марта 1919 года к власти в Венгрии пришли коммунисты, то русины быстро перекрасились, провозгласили Советскую Руську Крайну и провели выборы в Совет. Советская Руська Крайна в этой коммунистической Венгрии получила собственную культурную автономию, русинский язык приобрел официальный статус… Были изданы декреты о национализации промышленности и сельскохозяйственных земель; была создана русинская Красная гвардия. Однако Советская Руська Крайна просуществовала всего сорок дней. В апреле войска Чехословакии и Румынии вытеснили венгерскую Красную армию из региона, и русинам пришлось приноравливаться к новому положению вещей.[435]

Ярослав Гашек – русский большевик: автор, опровергающий своего персонажа

Однако вернемся к участию бывших подданных Габсбургской империи в революционной битве с бывшей империей Романовых на русской территории. Не только в Сибири и на Урале советская власть была полунемецкая-полувенгерская и держалась на штыках бывших противников в Мировой войне.

Бравый красноармеец Ярослав Гашек

Если на западном фронте страны Антанты громили Германию с Австро-Венгрией, то на восточном фронте – на территории бывшей Российской империи – германская и австро-венгерская армия в лице своих военнопленных, влившихся в ряды Красной армии, взяли свой реванш над силами Антанты, объединенными с Белым движением (то есть бывшей российской армией). Воюя в рядах «интернациональных бригад» против своих же врагов в Первой мировой, они помогли большевикам отбиться и от российской армии (Добровольческой), и от сил Антанты и передали в руки большевистских вождей бывшую Российскую империю прежде своего возвращения в свои собственные растерзанные войной и глядящие в лицо революции страны.

Это превращение войны в междоусобную прекрасно иллюстрирует военно-большевистские годы Ярослава Гашека, автора легендарного солдата Швейка.

Гашека призвали в армию в 1915 году, он начал воевать в Галиции и даже отличился в боях, был за храбрость награжден медалью и получил чин ефрейтора. Очевидно, война была мало популярна у солдат с обеих сторон. Бравый ефрейтор Гашек раз против собственной воли взял в плен группу русских дезертиров, объяснившись с ними по-русски и убедив их сдаться в австрийский плен.

Однако его австрийский патриотизм имел свои пределы, и 24 сентября 1915 года в ходе контрнаступления русской армии на участке своего 91-го полка под Дубно Гашек сам добровольно сдался в плен и содержался вначале в лагере для военнопленных под Киевом, затем в лагере в Самарской губернии, откуда поступил в чешский добровольческий полк имени Яна Гуса.

В его обязанности входила агитация в лагерях военнопленных в поисках добровольцев для вступления в Чехословацкий легион. Продолжал он подвизаться и как журналист, сотрудничая в чешской прессе. За оскорбительные по отношению к режиму и армии рассказы («Рассказ о портрете Франца Иосифа I») австрийские власти объявили его изменником родины.

Можно было бы ожидать, что как чех он будет приветствовать создание Чехословацкой республики. Но бывший анархист Гашек не отдал предпочтение чешской демократии и сумел возмутить все руководство Чешского национального совета в Париже своим фельетоном «Клуб чешских Пиквиков». Гашека отправили на фронт и предали суду чести, где обязали принести письменные извинения руководству совета. Вместо этого он переходит на сторону большевиков, бросает свой легион, едет в Москву, где вступает в РКП(б). Партия посылает его уже в качестве большевистского агитатора в Самару для вербовки чехов и словаков в Красную армию. Создателя такого миролюбивого персонажа, как Швейк, в расплавленном социуме революции начинает притягивать именно произвол власти примитивной идеологии и нагана.

С мая 1918 года Гашек становится командиром красного отряда чехословаков со 120 бойцами. С этим отрядом Гашек воюет против Белой армии, а затем, после перехода бывшего чехословацкого корпуса на сторону Белых, и против него. В июле 1918 г. в Омске полевой суд чехословацкого легиона выдал ордер на арест Гашека как предателя чешского народа. Гашек скрывается и в Симбирске снова примыкает к частям Красной армии, в которой проявляет себя хорошим организатором, не брезгует и террором против «врагов революции», занимается политической и административной работой при политотделе 5-й армии и даже избирается депутатом городского совета в Иркутске.

Гашек (первый ряд, третий справа) среди политработников 5-й армии

Одно время Гашек занимает позицию заместителя красного коменданта, затем, смещая его, сам становится красным комендантом. В Сибири он как бы снова возвращается в перевернутую армию Габсбургской империи, армию из бывших австро-венгерских и германских военнопленных, вступивших в ряды Красной армии. Для них он издает пропагандистские газеты на венгерском и немецком языках, а также «Бюллетень политработника» на русском.

За предательство чешских республиканских интересов на него даже совершается покушение, но он отделывается легким ранением. Его российская революционная эпопея заканчивается осенью 1920 года с провозглашением в одном чешском районе советской республики. Вместе с другими чешскими коммунистами Гашека направляют на родину, чтобы поддержать местное коммунистическое движение, но дома Гашек теряет к нему интерес и возвращается к писательской деятельности, среди которой центральное место и занимает сочинение о Швейке во время войны. Только большая популярность да и демократический режим спасают его от возмездия за измены, хотя чешская пресса обличает его в сотрудничестве с большевиками, называя его убийцей тысяч чехов и словаков, которых он резал, «как Ирод грудных детей». Смерть в начале 1923 года, последовавшая в результате полностью расшатанного здоровья, положила конец этой бурной биографии, в которой так символически отобразились катаклизмы двух воевавших друг с другом и потопивших друг друга империй.[436]

«Победа» Австро-Венгрии над врагом в русской революции

В советской историографии Гражданская война была мифологизирована, и только при хрущевской оттепели начали делаться робкие попытки расследовать ее подлинную историю и участие в ней «интернациональных бригад», состоявших из бывших врагов-военнопленных, кадровых военных, выпущенных из лагерей и добивающих старую Россию теперь уже руками большевиков.[437] В этом смысле показателен разгром армии Юденича под Петроградом осенью 1919 года, когда уже эшелоны бывших австро-венгерских и германских военнопленных давно достигли европейской части России и многие из них воевали на стороне красных. До лета 1919 года Юденич находился в Финляндии и планировал взять Петроград с Севера при поддержке сил Антанты. Сам Юденич был известен несколькими блестящими мгновенными операциями, которые он провел во время Первой мировой войны. В их числе было взятие Эрзерума, крепости, которую военная наука считала неприступной. Также он планировал провести и Петроградскую операцию. Его Северо-Западная армия, сама прошедшая войну и хорошо вооруженная, за предельно короткий срок взяла Царское Село, Павловск, Гатчину и с Пулковских высот невооруженным глазом могла видеть купол Исаакиевского собора. И вдруг внезапно была остановлена, отбита, а потом разбита. Кто же ей противостоял? Ополчение петроградских рабочих, как учила советская историография? В это время гарнизон Петрограда, по официальным данным, состоял из 54-й стрелковой бригады, Башкирской кавалерийской бригады, Тульского крепостного полка и нескольких стрелковых частей. Относительно энтузиазма отстаивать советскую власть у рабочих и крестьян известно, что дезертирство из Красной армии было массовым явлением. Только за три осенних месяца 1919 года, именно во время наступления Юденича, на территории Петроградского военного округа было задержано 47 217 дезертиров, то есть количество дезертиров почти вдвое превышало количество военнослужащих 7-й армии РККА, защищавшей Петроград. В сельской местности не прекращались антисоветские восстания недовольных продразверсткой, заградотрядами и поголовной мобилизацией в Красную армию крестьян.[438] Однако оборону возглавил Троцкий, идеолог превращения империалистической войны во всеевропейскую гражданскую войну. На посту же наркома обороны Троцкий взял практику формирования командного состава Красной армии из бывших русских военных спецов, а ее боевого состава – из «интернациональных бригад», составленных в первую очередь из австро-венгерских и немецких военнопленных – солдат, прошедших Мировую войну и отсидевших в плену. «По некоторым данным, – как пишет Шамбаров, до 80 % живой силы красных составляли немцы и венгры, а основу армии Тухачевского составляли латыши, то есть еще порядка 10 %».[439] Тухачевский и сам сидел в немецком плену и, вероятно, мог легко найти общий язык с военнопленными с российской стороны. По свидетельству Н. А. Соколова, расследовавшего при колчаковской власти в Сибири подробности убийства царской семьи, само название «латыши» подразумевало именно интернациональные войска, поскольку русские красноармейцы называли «латышами» всех нерусских большевиков, в том числе и бывших австро-венгерских военнопленных, как известно, говоривших на множестве своих собственных языков, в том числе и славянских. Эти последние воевали на чужой земле, с чужим народом, который только недавно был врагом и в плену которого они сидели, с которым их не связывало ничего и через территорию которого, повоевав все с тем же противником – российской армией Белого движения и войсками все той же Антанты, – они спешили домой, в свои собственные, разрушенные войной и задетые революцией страны.

Государь, последний царствующий Романов, подписав приказ о начале войны, можно сказать, и погиб на войне вместе со всей своей семьей от рук в том числе солдат противника – своих военнопленных – подданных Габсбургской империи. Согласно расследованиям Соколова[440], в Ипатьевском доме, где содержалась под арестом августейшая семья вплоть до своей мученической кончины, несколько охранников были австро-венграми из военнопленных.[441]

В заключение несколько слов следует сказать и о конце империи Габсбургов. С приходом во Франции леворадикального правительства Ж. Клемансо, которое стремилось придать войне идеологический характер, и с выходом из войны России война уже представилась Антанте как битва либеральной демократии с «реакцией» и «авторитаризмом» теократических империй. Бойна превращается в военное столкновение республиканского и монархического начал. Отныне Германия и Австро-Венгрия становятся для держав Антанты воплощением «католического обскурантизма», прусского милитаризма и аристократических принципов. Последовательным выразителем такого подхода был глава Чехословацкого национального совета Т. Масарик, отмечавший, что «во всемирной схватке друг другу противостоят державы средневекового теократического монархизма, абсолютизма не демократического и не национального, и государства конституционные, демократические, республиканские, признающие право всех народов, не только больших, но и малых, на государственную самостоятельность».[442] Так, в ходе войны пали две старейшие теократии: католическая и православная, преемницы христианской Римской империи.

После распада Австро-Венгрии императорская семья Карла I была выслана в Швейцарию, а оттуда, по решению Антанты, на остров Мадейру. Мадейру называют островом вечной весны. Таковой она и стала для последнего представителя Габсбургского рода и Священной Римской империи. Весной 1922 г. последний австрийский император и венгерский король простудился и умер в возрасте 34 лет. В 2004 году он был беатифицирован (причислен к лику блаженных) Католической церковью.

В 1981 году Государь Николай II со всей убиенной августейшей семьей был прославлен Русской Зарубежной Церковью, а в 2000 году Архиерейским Собором Русской Православной Церкви причтен к лику святых новомучеников Российских.

Послесловие

Русины после распада двух империй

Насколько москвофильское направление было чисто умственным конструктом русинской интеллигенции, который распадался при соприкосновении с реальностью, показала их последующая история. Несмотря на свой низкий социальный статус, русины на протяжении всей своей истории принадлежали к цивилизации Средней Европы и сформировались как община в достаточно либеральной Австро-Венгерской империи. Будучи в основном бедными фермерами, живущими исключительно средствами частной собственности, они обладали развитым чувством индивидуализма, личной ответственности за ведение собственного хозяйства, и сознанием своих гражданских, политических и, главное, экономических прав, хотя бы и ущемленных. Столкновения с реалиями российской жизни чаще всего рушили их романтические надежды устроить свое национальное существование путем присоединения к России, даже при царском режиме, вполне им сочувствующем.

Шевченко ссылается на полемическую брошюру, изданную в 1911 году в Черновцах, именно в период предвоенного подъема москвофильства в Австро-Венгрии и симпатии к нему в царской России. В брошюре приводится рассказ о поездке в Киев двух галичан, которые встретились там с непривычными для них бюрократическим произволом, взяточничеством, даже с трудностями при устройстве в киевских гостиницах, «которые не хотели селить у себя австрийских подданных без полицейского разрешения». Этого оказалось вполне достаточно, чтобы прорусские настроения одного из них улетучились мгновенно, несмотря на то что положение на родине не становилось лучше и особых надежд не давало.[443]

С распадом Габсбургской империи русины оказались разделенными между разными государствами: Подкарпатье с русинским населением стало частью Чехословакии, Западная Галиция вошла в Польшу, русины Воеводины оказались в составе Югославии, другие – в составе Румынии и Венгрии.[444] Причем, как писал один из русинских лидеров, выступавших с проектом вхождения в образующуюся Чехословакию, «собственную независимость мы всерьез не обсуждали… Мы не обладали ни армией, ни собственным чиновничеством; народ также не был подготовлен к независимости».[445]

Павло Магочий, канадский славист и самый крупный специалист по русинскому вопросу, считает, что русины не могут еще рассматриваться как отдельный народ. До сего времени (за исключением русинов Воеводины) они являлись частью какого-то другого народа.[446]

Среди русинской общины разгорелись споры, к какому же государству они могли бы присоединиться на правах автономии. Собственная интеллигенция, ассимилировавшаяся в другой культуре, тянула их в разные стороны, о чем свидетельствуют и написанные уже в наше время исторические очерки об этих метаниях.

Словацкий ученый П. Шворц, считающий, что карпатороссы получили оптимальные условия именно в Словакии, утверждает, что подкарпатские русины, хотя и ориентировались культурно на Россию, себя с русскими этнически не отождествляли.[447] С другой стороны, ассимилированный в Венгрии русин ученый-славист А. Бонкало находит, что за семьсот лет у карпатских русинов развилось сознание принадлежности к Венгерской родине.[448] Идею объединения с Россией питали оказавшиеся в Сибири карпатские и галицкие русины, но и они связывали это с идеей свободной демократической России, на которую давал надежду, как оказалось очень кратковременную, режим Колчака в Сибири.[449]

Однако большевистская революция, как пишет Шевченко, «надолго спутала карты русинским политикам», которые ринулись из одной крайности романтической идеализации России в другую крайность – озлобления против нее. «Славянские народы мира, – писал в марте 1919 года «Американский русский вестник», – стонали под иноземным гнетом. Независимым, могучим и богатым был только один брат, великоросс. Надежда всех славян сосредоточилась на России. Но все оказалось не так… Россия – не надежда, а стыд и погибель славянства».[450]

Это было, конечно, специфической крайностью именно русинской иммиграции в Америке. Русины, осевшие в Америке, уже прочно оторвались от реальности Европейского мира, и тем более от неизвестной им русской реальности. Россию они представляли по модели русской православной епархии в Америке. Но последняя была в подавляющем большинстве именно русинским институтом, управляющий аппарат которого содержался на средства царского правительства и синода, ничего, по существу, от американских иммигрантов не требующих. По этой модели американские русинские деятели представляли себе русинскую автономию и в самой России. Эти мечты, которые нельзя было воплотить и проверить в России царской, разбились вдребезги перед лицом России советской.

В ноябре 1918 года, после провозглашения независимой Чехословакии, в Подкарпатской Руси прошел референдум, по которому 67 % высказались за присоединение к ЧСР, 28 % – за присоединение к Украине и только 1 % – за присоединение к Венгрии и большевистской России.[451] Решение русинов принималось в демократическом порядке, при котором выявились разные направления. Прешовская Рада первоначально стояла за русинскую полную автономию, не рассматривая вопрос о вхождении в Чехословакию, тогда как Ужгородская Народная Рада высказывалась за присоединение к Венгрии, а Рада в Хусте – за присоединение к Украине.[452]

Хотя русины и в Чехословакии не обрели искомой полной автономии, период с 1918 по 45 год, когда они стали отдельной административной областью в составе свободной Чехословакии[453], по мнению Магочего, стал истинным ренессансом для русинов Подкарпатской Руси. Хотя, как это ни парадоксально звучит, даже в Чехословакии русины добились автономии только после Мюнхенского соглашения 1938 года.[454] Магочий также считает, что именно униатство из всех остальных исповеданий, таких как римо-католичество, протестантизм и православие, за историю русинов последних нескольких веков проявило себя церковно как «идеальное воплощение русинской культуры».[455]

Коммунистическое движение не признало русинов отдельным народом. Коминтерн и компартия Украины в 1920-х годах постановили считать русинов украинцами, что и было реализовано на практике в ЧССР, Польше и Советском Союзе после Второй мировой войны[456] и что продолжается до сегодняшнего дня. В начале 1990 годов некоторые представители русинского движения потребовали аннулировать договор ЧСР и СССР о передаче Подкарпатской Руси Советскому Союзу и вернуть ее Чехословакии, каковой вариант, конечно, политически не рассматривался[457], но показательно само метание русинов от государства к государству и невозможность нигде обрести идеальные условия.

На сегодняшний день, как народ, русины добились максимальной автономии в Словакии, где у них есть своя пресса, программы местного радио на русинском языке. Одним из главных достижений словацких русинов «стала кодификация русинских диалектов северо-восточной Словакии и создание на этой базе русинского литературного языка, отмеченное на торжественной церемонии в Братиславе… Свидетельством успешного развития русинского языка стала докторская диссертация А. Плишковой о проблемах кодификации русинского языка… защищенная в ноябре 2006 года в Словацкой Академии наук в Братиславе». Это первая докторская диссертация на русинском языке.[458]

Таким образом, москвофильское направление среди русинской интеллигенции, кроме того, что оно способствовало развязыванию Первой мировой войны, никаких культурно-языковых последствий для русинов как народа не возымело.

Металлы

Михаил ЗЕНКЕВИЧ (1886–1973)

Дремали вы среди молчанья,

Как тайну вечную, сокрыв

Все, что пред первым днем созданья

Узрел ваш огненный разлив.

Но вас от мрака и дремоты

Из древних залежей земли

Мы, святотатцы-рудометы,

Для торжищ диких извлекли.

И, огнедышащие спруты,

Вертите щупальца машин

И мерите в часах минуты,

А в телескопах бег пучин.

И святотатственным чеканом

На отраженьях Божьей мглы

Сверкают в золоте багряном

Империй призрачных орлы.

Но тяжкий грохот ваших песен

Поет без устали о том,

Что вы владык земли, как плесень,

Слизнете красным языком;

Что снова строгий и печальный

Над хаосом огня и вод

Дух – созидатель изначальный —

Направит легкий свой полет!

Другие книги автора

В гостях у о. Ильи Шмайна в Иерусалиме, Новый журнал, Нью-Йорк, № 154–156.

Созерцанием Троицы Святой…: Парадигма любви в русской философии троичности, Киев: Дух и Литера, 2007.

The Trinity of Love in Modern Russian Theology, Franciscan Press, 1998.

Православие и свобода: сборник статей, Нью-Йорк: Изд. Чалидзе, 1986.

Георгий Федотов, Россия и свобода, сб. статей, издал с предисловием о. Михаил Аксенов-Меерсон, Нью-Йорк: Изд. Чалидзе, 1981.

Political, Social and Religious Thought of Russian Samizdat: An Anthology, ed. Michael Aksionov-Meerson, Boris Shragin, Mass.: Nordland Publ., 1977.

Самосознание, сборник статей / под ред. Павла Литвинова, Михаила Аксенова-Меерсона, Бориса Шрагина, Нью-Йорк: Хроника-пресс, 1976.

Примечания

1

Главе «Введение» и книге в целом название подсказала строка стихотворения русского поэта Михаила Зенкевича «Металлы».

2

Платон, архиепископ. Программная речь на епархиальном съезде духовенства // Американский православный вестник, май 1914, № 10,197.

3

Святейший синод опубликовал следующий состав русской епархии в Америке на 1901 год: 725 русских, 2448 галичан, 4450 русинов (карпатороссов), 1420 сербов и южных славян, 541 грек, 3596 арабов, 2234 креола, 2121 индеец, 3767 алеутов, 8750 эскимосов, 77 других. «Сообщения из-за границы», Церковные ведомости, 14 (1901), 289. За 14 лет (к началу войны) в русскую епархию вошло еще более сотни карпаторосских приходов.

4

Сазонов С.Д. Воспоминания, Мн. Харвест, 2002, 7.

5

См.: Записка Петра Николаевича Дурново императору Николаю II, http://www.mysteriouscountry.ru/wiki/index.php

6

«В Австрии проходит выставка, посвященная истории лагеря для русских военнопленных времен Первой мировой войны» // Северный Кавказ, Межрегиональная еженедельная газета, 05.06.2013, мобильная версия, www.sknews.ru. http://www.sknews.ru/chron/24198-v-avstrii-proxodit-vystavka-posvyashhennaya.html

7

«В 6 часов принял гр. Бобринского-Галицийского». 2 мая, суббота, 1915 г. «Дневник Николая П, 1915», http://www.russky.com/history/library/ diaris/1916.htm

8

Государственный Совет в 1906–1917 гг. из высшего совещательного органа превратился в верхнюю палату законодательного учреждения Российской империи. См.: http://www.encyclopaedia-russia.ru/article.php?id=341

9

См.: Записка Петра Николаевича Дурново императору Николаю II, http://www.mysteriouscountry.ru/wiki/index.php

10

В качестве небольшого периодического издания эта газета, скорее даже листок, сохранилась до наших дней. Она издается по-английски под названием Truth и посвящена каждодневным практическим проблемам ПЦА с акцентом на жизнь русинской общины. Возможно, что именно эта униатская газетка и стала прородительницей органа КПСС «Правда». «Правда: Рабочая газета», редактором которой стал Троцкий в 1908 году во Львове и Женеве, а затем в Вене, была первоначально органом Украинского социал-демократического союза «Спилка»: отсюда ее возможная преемственность с «Правдой» Луцика, первоначально органом русинов-униатов, проукраинцев в Америке. В 1912 году в Петербурге уже по настоянию Ленина стала издаваться газета чисто ленинского большевистского направления с тем же названием «Правда».

11

Луцик Я. (Роман Сурмач), иероним. Народная история Руси от наидавнейших времен до нынешних дней. С коротким очерком истории Русской Церкви и с приложением истории Угорской, Буковинской и Американской Руси, Нью-Йорк: Иван Борух, 1911, 325.

12

Dyrud К. Р. The Quest for the Rusyn Soul: The Politics of Religion and Culture in Eastern Europe and in America, 1890-World War I, Pliladelphia: The Balch Institute Press; London & Toronto: Associated University Presse, 1992, 22.

13

Замлелова С. Русины многострадальные, Омилия: международный клуб православных литераторов, 27/01/2010 – 01:30, http://omiliya.org/ content/rusiny-mnogostradalny.html

14

Замлелова С. Русины многострадальные.

15

См.: Ruthenians.http://www.encyclopediaofukraine.eom/pages/R/U/ Ruthenians.htm

16

Подробно см.: Карташев А. В. Очерки по истории русской Церкви, Париж: Имка-Пресс, 1959. Т. I, 536.

17

http://www.1911encyclopedia.org/Ruthenians

18

Библиография по истории Западной Руси:

Пресняков А. Е. Лекции по русской истории: Западная Русь и Литовско-Русское государство. М., 1939. Т. 2, вып. 1, 58; Пашуто В. Т, Образование Литовского государства. М., 1959, 319; Его же. Страны Прибалтийского региона // Пути развития феодализма. М., 1972, 296.

Подробнее об участии Юго-Западной Руси в международной торговле в XIV в. см.: Пашу то В. Т. Очерки по истории Галицко-Волынской Руси. М., 1950,166-175; Крип'якевич /. П. Галицько-Волинське князівство. К., 1984, 44-46,112-114; Котляр М. Ф. Галицька Русь у другій половині XIV – першій чверті XV ст.: Іст.-нумізмат, дослід. К., 1968; Батура Р. Борьба Литовского великого княжества против Золотой Орды: от нашествия полчищ Бату до битвы v Синих вод: Автореф. дис.... канд. ист. наук. Вильнюс, 1972, 21; Дашкевич И. Заметки по истории Литовско-Русского государства. Киев, 1885. Кхенатский П. Г. Очерки по истории Киевской земли. Одесса, 1912.

См.: Иванов П. А. Исторические судьбы Волынской земли с древнейших времен до конца XIV века. Одесса, 1895; Бушков А., Буровский А. Россия, которой не было. Часть вторая.

19

«…В верховьях Вислы, на берегах Тисы и на склонах Карпат». См.: Гумилев Л. Н. От Руси до России, М.: Акт. Хранитель, 2006, 29.

20

«Рускиї народ ωт Ияфета, сн̃а Нωева, ведетъ свое поколЂние и ωт его сн̃а Мосоха, ωт которого первеи мосохами албо мосхами называлися, бо по потопЂ, гды розделил Гс̃дь Бг̃ь языки во столпотворениі, розышлися по всемъ свЂте сн̃овъ Ноевых потомки Симовы, особно Хамовы, особно сЂли Иафетовы потомки. Тым /2зв./ Бгъ дал языкомъ славеснымВ мовити. Пошли ωсобно и шероко, розсЂялися на полнωчных краях, на всходнихъ, на полуденных і к заходу засЂли почавши ωт 1—Каппадоцких краинъ—1 и цр̃ствъ КолхинскихъГ , ωколо Черногω моря и около рЂкъ Дунаю, АкиД , Волги, Хамы, Днепра, Богу, Десны, Днестря, Дуная ажъ до Двины и Немна, всЂ береги и краины осЂли. На остаток ажъ до Ледоватого и Балтиіского моря, которое Варажскимъ Рус называет. Силу і владзу словеского языка розширили за бл̃гословениемъ Ноевым, имя сн̃а его Иафета в том разширению своем выражаючи, бо Иафетъ толкуетъся «розширение, розпространене». Для /3/ того потомъ россиянами и земля ихъ Россия ωт широкого ихъ по свЂту розсияния назвалися.

Глава 1 QТ ПОЧАТКУ СЛОВЕНЬ И РУСИ. (КРОИНИКА 3 ЛЂТОПИСЦОВ СТАРОДАВНИХ, 3 СВЯТОГО НЕСТОРА ПЕЧЕРСКОГО КИЕВСКОГОА, А ТАКЖЕ ЗЪ КРОИНИК ПОЛСКИХЪ Ω РУСИI, ΩТКОЛЪ РУСЬ ПОЧАЛАСЯ, И О ПЕРВЫХ КНЗЕХЪ РУСКИХ, И ПО НИХЪ ДАЛШИХЪ НАСТУПУЮЧИХЬ КНЯЗЕХ, И Ω ИХ ДЕЛАХ, СОБРАНАЯ Б-ПРАЦОЮ ИЕРОМОНАХА ФЕОДОСИЯ СОФОНОВИЧА, ИГУМЕНА МОНАСТЫРЯ МИХАЙЛОВСКОГО ЗОЛОТОВЕРХОГО КИЕВСКОГО,/1зв./РОКУ ΩT СОТВОРЕНЯ СВЂТА 7190, А ОТ РОЖДЕСТВА ХРСТВА 1672. http://litopys.org.ua/sofon/soflO.htm

21

Карташев А. В. Очерки по истории русской церкви, т. II, 288–289.

22

Зелинский В., свящ. Объятия Отча… Очерки по истории Почаевской лавры, Свято-Успенская Почаевская лавра, 2000, 7.

23

Бушков А., Буровский А. Россия, которой не было. Часть вторая, 131.

24

Там же, 179; An Encyclopedia of World History, ed. William L. Langer, Boston: Houghton Mifflin Company, 1940, Lithuania, Russia, 316–317; Poland-Lithuania, 413–415.

25

Бушков А., Буровский А. Россия, которой не было, 181.

26

Там же, 152.

27

Ср.: там же, 158.

28

Карташев А. Б., цит. соч., 536–537.

29

Там же, 143.

30

О древних истоках рода Ольшанских, http://olshansky2004.narod.ru/ fon2.htm

31

Ключевский В. О. Курс русской истории, часть Ш, Лекция XLV, соч. в 9 томах, М.: Мысль, 1988, 88.

32

Там же, 91.

33

«Магдебургское право», Энциклопедия Брокгауза и Ефрона. Также см.: Магдебургское право и его роль в социально-экономическом развитии городов Беларуси. Белорусский государственный университет. Кафедра экономической истории. Курсовая работа. http://kropka.ru/refs/33/6718/l.html

34

Бушков А., Буровский А., цит. соч., 207.

35

Ключевский В. О., цит. соч., 88.

36

Там же, 90.

37

Карташев А. В., цит. соч., 536.

38

Там же, 544.

39

Там же, 554–555.

40

Федотов Г. Святой Филипп, митрополит Московский, М.: Мартис, 2000,163.

41

Подробно о подготовке и проведении Унии, см.: Карташев А., цит. соч.

42

Dyrud К. Р., цит. соч., 13,19.

43

Пашаева Н. Очерки истории Русского движения в Галичине XIXXX вв. Государственная публичная историческая библиотека России, М., 2001, 23.

44

Там же, 49–50.

45

Луцик Я. (Роман Сурмач), иероним, цит. соч., 347.

46

Протест Канадийцев // Американский православный вестник, Нью-Йорк, 1899, № 2 (15–27 января), 70–71.

47

Капп R. A. A History of the Habsburg Empire 1526–1918. Berkeley: University of California Press, 1974. Цит.: Dyrud К. P., цит. соч., 18.

48

Луцик Я. (Роман Сурмач), иероним, цит. соч., 287–288.

49

Там же, 288–289.

50

Там же, 289–290.

51

Там же, 290. Сохраняется язык автора.

52

Dyrud К. Р., цит. соч., 24.

53

Там же, 30.

54

См.: Пашаева Н. М. Очерки истории русского движения в Галичине XIX–XX вв. М.: Имперская Традиция, 2007.

55

Там же, 8.

56

Зубрицкий Д. Н. История древнего Галичско-русского княжества: ВЗч. Львов, 1852–1855.

57

Освободительное движение народов Австрийской империи; возникновение и развитие. Конец XVIII века – 1849 г. М.: Наука, 1980, 475.

58

«Русалка Днестровая. Ruthenische Volkslieder. Будим, 1837, стр. IX. Пашаева Н. М., цит. соч., там же.

59

Ср.: Там же. С. 26, сн. 12; С. 34–35; «В национальном вопросе Зубрицкий стоял на погодинских позициях, признавая российский («русский») народ единым народом от Карпат до Тихого океана». Цит.: Пашаева Н. М., цит. соч., 39, сн. 24.

60

Таврило Русин (Яков Головацкий), Положение русинов в Галиции, Летописи славянской литературы, искусства и науки, написано и издано по-немецки: Holowacky J. Die Zustande der Russinen in Galizien: Ein Wort zur Zeit von einem Russinen. Leipzig: Slawische Buchhandlung Ernst Keil & Comp, 1846, 20–22. Цит. по кн.: Пашаева H. M., цит. соч., 27.

61

Там же, 4. Цит. по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 26.

62

Головацкий, цит. соч., 9-10, цит. по кн.: Пашаева Н. М. Первое издание, Государственная публичная библиотека России, 2001, 65–66. Цит. соч., 65.

63

Луцик Я. (Роман Сурмач), иероним, цит. соч., 326.

64

Jaromir Necas, Politicka situace na Podkarpatske Rusi (Rok, 1921), Praha, 1997, s. 6–7. Цит. из: Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия. К истории этнокультурной инженерии. М.: Модест Колеров, 2006,117.

65

См.: Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., М., 2007, 52.

66

Там же, 63.

67

Мончаловский О. А. Житье и деятельность Ивана Наумовича. Львов: Изд. полит, об-ва. «Русская Рада», 1899, 112 с. Цит по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., 63–64.

68

Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., 56, сн. 31.

69

Там же.

70

Там же, 56–57.

71

Там же, 57–58.

72

Там же, 58–59.

73

Там же, 61.

74

Magocsi, Paul Robert, The Shaping of the National Identity: Subcarpathian Rus', 1848–1948. Cambridge: Harvard University Press, 1978, 56–57.

75

Athanasius Pekar, Historic background of the Eparchy of Prjashev, Pittsburgh, Pa.: Byzantine Semanary Press, 1968, 3–7.

76

Карпато-русский сборник, 25–30, 31–32. Цит. в: Dyrud К. Р., цит. соч., 31–32.

77

Dyrud К. Р., цит. соч., 29–32.

78

Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., 86.

79

Письма К. П. Победоносцева Александру Ш, http://www.hrono.ru/ libris/lib_p/pobedl883.html

80

Константин Победоносцев, 11 марта 1883, Петербург, Письма К. П. Победоносцева Александру Ш, http://www.hrono.ru/libris/lib_p/ pobedl883.html

81

Цит. по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., 87.

82

Шевченко К. В. Славянская Атлантида, Карпатская Русь и русины в XIX – первой половине XX вв., М.: Ретнум, 2010, 76–77.

83

Gerald Р. Fogarty S. J. «The American Hierarchy and Oriental Rite Catholics, 1890–1907», in Records of the American Catholic Historical Society of Philadelphia 85 (Mar.-June 1974), 20; цит. no: DyrudK. P., цит. соч., 104.

84

Пашаева Н. М., цит. соч., 2-е изд., 9.

85

Bishop Nicholas, «On the Duty Incumbent Not Alone on the Orthodox Russians But on the Orthodox of all Nationalities», Russian American Orthodox Messenger, 1 Oct., 1894, p. 34–40. Цит. по kh.: Dyrud К. P., цит. соч., 55.

86

См. о нем в предыдущем очерке.

87

Кюропас, «Украинские американцы», 55, цит. по: John Matusiak, «Orthodox Church in America following the Russian Revolution, 1917–1922». M.D. thesis St. Vladimir's theological seminary, 1975, гл. 2; 7.

88

Этим наблюдением я обязан проф. Ольге Меерсон.

89

Луцик Я. (Роман Сурмач), иероним, цит. соч., 343.

90

Там же, 347.

91

Тихон, архиепископ, Ход совещаний на первом Соборе Северо-Американской православной церкви, 20 февраля 1907 г. // АПВ, v. XI, № 5, март 1907, 83.

92

Двадцатилетний юбилей Русского православного Петро-Павловского братства в г. Бриджпорт, шт. Конн. // АПВ, № 16, v. XVIII, август 28, 1914.

93

Dyrud К. Р., цит. соч., 59.

94

Коханик П. Начало истории американской Руси, в: Peter S. Hardy, ed. Prikarpatskaia rus', Trumbell, Conn.: Peter S. Yardy, 1970, p. 499–500.

95

Kohanik P., ed. Русское православное кафолическое общество взаимопомощи, 1895–1915, Нью-Йорк, 1915, 23. Цит. по: DyrudK. Р., цит. соч., 69.

96

Указ № 4703,27 сентября 1895 года. Коханик П., цит. соч., 13; Dyrud К. Р., цит. соч.

97

Календарь для 1911 г., Филадельфия: Правда, 1910, 74; Dyrud К. Р., цит. соч., 61.

98

Пашаева Н. М., цит. соч., 92.

99

Там же, 97–98.

100

Dyrud К. Р., цит. соч., 43.

101

Там же, 49.

102

Rudnitsky, Ivan, L. Ukranians in Galicia under Austrian Rule, Austrian HistoryYearbook 3, № 2 (1967): 421. Цит no: DyrudK. P., цит. соч., 36–37.

103

Пашаева H. М., цит. соч., 99.

104

Там же, 72. Также см.: Биография Иосифа Сембратовича, http:// avstrien.ru/a/sembratovich_iosif

105

Мончаловский О. А. Положение и нужды Галицкой Руси // Известия Санкт-Петербургского благотворительного общества, 1903. № 3, 9-11; Мончаловский О. А. Положение и нужды Галицкой Руси. Русская и украинская идея в Австрии. М.: Прогрессивное изд-во А. С. Дзюбенко, 1915, цит. по: Пашаева Н. М., цит. соч. 72–73.

106

Мончаловский О. А. Положение и нужды Галицкой Руси, там же, 3551; Пашаева Н. М., цит. соч., 72.

107

Пашаева Н. М., цит. соч., 100.

108

Dyrud К. Р., цит. соч., 49.

109

См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 50.

110

«– А! заплатанной, заплатанной! – вскрикнул мужик. Было им прибавлено и существительное к слову «заплатанной», очень удачное, но неупотребительное в светском разговоре, а потому мы его пропустим. Впрочем, можно догадываться, что оно выражено было очень метко, потому что Чичиков, хотя мужик давно уже пропал из виду и много уехали вперед, однако ж все еще усмехался, сидя в бричке. Выражается сильно российский народ! и если наградит кого словцом, то пойдет оно ему в род и потомство, утащит он его с собою и на службу, и в отставку, и в Петербург, и на край света… Как несметное множество церквей, монастырей с куполами, главами, крестами, рассыпано на святой, благочестивой Руси, так несметное множество племен, поколений, народов толпится, пестреет и мечется по лицу земли. И всякий народ, носящий в себе залог сил, полный творящих способностей души, своей яркой особенности и других даров, своеобразно отличился каждый своим собственным словом, которым, выражая какой ни есть предмет, отражает в выраженье его часть собственного своего характера» (Гоголь Н. В., Мертвые души, ч. I, гл. V).

111

«Славянский век», № 62 (15 февр. 1903 года), 434–435. Цит по: Dyrud К. Р., цит. соч., 49–50, 69.

112

Dyrud К. Р., цит. соч., 49.

113

Там же, 51–52.

114

«В продолжении целых 12-ти лет (1864–1876 гг.) делами посольства нашего в Константинополе, – писал русский дипломат Карцов, – заведовал генерал Николай Павлович Игнатьев. Турецким Востоком канцлер А. М. Горчаков интересовался мало; поэтому в действиях своих Н. П. Игнатьев был почти полным хозяином. <…>15 Константинополе, где каждый человек на счету, он скоро приобрел преобладающее значение. Его называли le vice-Sultan; да он и был им на самом деле: турецкие министры его боялись и были у него в руках. Главною и неизменною целью игнатьевской политики было разрушение Турецкой империи и замена ее христианскими, предпочтительно славянскими народностями» (Карцев Ю. С. За кулисами дипломатии, Петроград, 1915,10–11).

115

Там же, 45.

116

Под панславянской агитацией, очевидно, имелось в виду движение за отделение «Угорской и Червонной Руси и за присоединение их к России». – Прим. автора.

117

The Austro-Hungarian Red Book: Official English edition.The American foumal of International Law, vol. 9, № 4, Oct. 1915, 312.

118

См. сноску выше на Записку П. Н. Дурново императору Николаю II.

119

Всеподданнейший отчет обер-прокурора Святейшего Синода, 1901, 210–216.

120

Отчет обер-прокурора Святейшего Синода, 1908–1909, 417–425.

121

БубновА. В царской ставке, Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955,189.

122

Шавельский Г., прот. Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота, Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, т. 1, 57.

123

Здесь автор ссылается на иследование Дайруда, который в свою очередь цитирует документы из архивов Венгерского министерства иностранных дел, Miniszterelnoksegi Laveltar (Magyar Orszagos Leveltar), в микрофильмах. Сокращения для обозначения архивных материалов также взяты изДайруда. M.L. 1902 – XXIII-852 (reel 1 – микрофильм 1), р. 10, 20–22, Dyrud К. Р., цит. соч., 87 (сноски, стр. 137).

124

Архивы, M.L. 1902 – XXIII-852 (reel 1 – микрофильм 1), р. 35–39, там же.

125

Архивы, M.L. 1902 – XXIII-852 (reel 1 – микрофильм 1), р. 35–39, там же, 88.

126

Архив Венгерского министерства иностранных дел, M.L. 1903-XVI-71, reel 1, р. 53–59; Dyrud К. Р., цит. соч., 88.

127

Архивы, M.L. 1903-ХХ-834, reel 3, р. 54–56; Dyrud К. Р., цит. соч., 89.

128

NYT, 27 July 1903, р. 7 col. 3.

129

Dyrud К. Р., цит. соч., 91.

130

Miniszterelnoksegi Laveltar (Magyar Orszagos Leveltar), (Shortened to M.L.), Архив Венгерского министерства иностранных дел, M.L. 1902-XXIII/-852 (reel 1), р. 25–26; Dyrud К. Р., цит. соч., 91.

131

M.L. 1906-XXI-854 (reel 10), р. 1263–1265; См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 92.

132

Там же: reel 11, р. 2059. См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 93.

133

См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 92.

134

M.L. 1906-XXI-854 (reel 11), р. 2366–2368; Dyrud К. Р., цит. соч., 93.

135

Dyrud К. Р., цит. соч., 74.

136

M.L. 1908-XXIII/C-4102 (reel 18), р. 100; См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 93.

137

Miniszterelnoksegi Laveltar (Magyar Orszagos Leveltar), (Shortened to M.L.), Архив Венгерского министерства иностранных дел, M.L. 1908-XXIII/С- 4102 (reel 18), р. 251; Dyrud К. Р., цит. соч., 94.

138

Евлогий (Георгиевский), митр., Путь моей жизни // Московский рабочий, 1994, 234.

139

Там же.

140

Dyrud К. Р., цит. соч., 51–52.

141

Пашаева Н. М., цит. соч., 98.

142

Lieven D. Towards the Flame: Empire, War and the End of Tsarist Russia. Penguin, Random House, UK, 2015,175–176.

143

Замлелова С. Русины многострадальные.

144

Там же.

145

Пашаева Н. М., цит. соч., 104.

146

Там же.

147

Lieven D., цит. соч., 251.

148

Там же, 100.

149

Там же, 100–101.

150

Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 98.

151

Галицко-русское благотворительное общество в С.-Петербурге. Отчет о деятельности общества за 1913–1914 гг. СПб, 1914, 44, цит. по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 101.

152

Полетика Н. П. Сараевское убийство, М., 1930.

153

Там же, 167.

154

Lieven D., цит. соч., 280–283.

155

Янов А. Катастрофа // Дилетант, 26 октября; http://www.diletant.ru/ articles/19817720/

156

Сазонов С.Д., цит. соч., 78–79.

157

См.: Hieromonk Damascene, "Archimandrite Sebastian Dabovich: Serbian Orthodox Apostle to America", The Orthodox Word, St. Herman of Alaska Press, Platina, CA, № 252–253, 2007.

158

Там же.

159

Сазонов С.Д., цит. соч., 261.

160

Lieven D., цит. соч., 166.

161

См.: «Жест г-на Брянчанинова», в кн.: Троцкий Л. Балканы и Балканская война, ч. П, гл. 1, «Сербия в войне», http://www.magister.msk.ru/library/ trotsky/trotml39.htm

162

Там же.

163

Троцкий Л. «Социал-демократической фракции австрийского рейхсрата *105. Правлению венгерской социал-демократии». Перед историческим рубежом. Балканы и Балканская война. Сочинения. Т. 6. М.; Л., 1926, http://www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotml39.htm

164

Евлогий, митр., цит. соч., 235.

165

Там же,178,196.

166

См.: там же, 196–216.

167

Там же, 172.

168

Там же, 196.

169

Там же, 317.

170

Там же, 209–211.

171

БубновА., цит. соч., 188.

172

Lieven D., цит. соч., 97.

173

Там же, 83.

174

Евлогий, митр., цит. соч., 224.

175

Count Vladimir Bobrinsky, Member of the Imperial Russian Duma, «Religious Persecution in Galicia», London Times, перепечатано, АПВ, № 14, v. XVI, июль 1912, 264–266.

176

Пашаева Н. М., цит. соч., 140–141.

177

Worobkievicz Е. Е Ein historisches Gedenkbuchlien anlasslich der nahe-bevorstehenden Grundsteinlegung unter die neuzuerbauende Orthodoxorien-talische Kirche in Lemberg. – Lemberg: Im Verlage des Verfassers. Buchdruck-erei des Stauropigianischen Institute, 1896. 67 с. Цит. по кн.: Пашаева H. M., цит. соч., 74–76.

178

Свистун Ф. И. Прикарпатская Русь под владением Австрии. Изд. П. С. Еардый, Lane Trumbull Connekticut, 1970, 645 с ил., 338. Пашаева Н. М., цит. соч., 73, сн. 44.

179

Свистун Ф. И., цит. соч., 466; Пашаева Н. М., цит. соч.

180

Paul RobertMagocsi, The Shaping of the National Identity… p. 179.

181

Пашаева H. M., цит. соч., 73.

182

Там же.

183

В многострадальной Галичине и Угорщине // АПВ, № 12, v. XVII, Нью-Йорк, июнь 28,1913, 255–256.

184

АПВ, № 17, V. XVIII, сентябрь 14,1914, 378–379.

185

Там же, 378–380.

186

Сазонов С.Д., цит. соч., 162.Сазонов С.Д., цит. соч., 162.

187

Лиманская Т. О. 3-й секретарь ИДД МИД России, С. Д. Сазонов (министр иностранных дел 1910–1916 гг.), Страницы истории, Дипломатический вестник, ноябрь 2001. http://www.mid.ru/dip_vest.nsf/99b2ddc4f717c733 c32567370042ee43/72df83dal7906171c3256b290041b2e2?OpenDocument

188

См.: Янов А., цит. соч.

189

Giles Macdonogh, The Last Kaiser, N.Y.: St. Martin's Press, 2001, 315–316.

190

Покровский M. «Антанта», БСЭ, http://www.bonaen.rU/a/antanta

191

См. Дипломатический словарь, http://dic.academic.ru/dic.nsf/dic_diplomatic

192

Покровский М., цит. соч.

193

Покровский М. Русская история с древнейших времен. При участии Н. Никольского и В. Сторожева. М., 1911, т. 5; 314, 318.

194

Lieven D., цит. соч., 79.

195

Там же, 80.

196

Ср. карты 1991 и 2006 годов.

197

Лиманская Т. О. 3-й секретарь ИДД МИД России, С. Д. Сазонов (министр иностранных дел 1910–1916 гг.), Страницы истории, Дипломатический вестник, ноябрь 2001. http://www.mid.ru/dip_vest.nsf/99b2ddc4f717c733 c32567370042ee43/72df83dal7906171c3256b290041b2e2?OpenDocument

198

С 1761 года в России царствовали потомки дочери Петра Великого Липы Петровны и герцога Гольштейн-Готторпского, которые по мужской линии происходили уже не от Романовых, а от Гольштейн-Готторпов, принадлежавших к младшей ветви Ольденбургской династии, известной с ХП века.

199

Lieven D., цит. соч., 93.

200

Giles MacDonogh, цит. соч., 285.

201

Grant N. F., ed., The Kaiser's Letters to the Tsar, London, 1920, 20–22.

202

Покровский M., цит. соч.

203

Giles MacDonogh, цит. соч., 79.

204

Покровский М., цит. соч.

205

Grant N. F. Letters to Tsar, 106–107.

206

Письмо Вильгельма от 29 сентября 1905 г. Переписка Вильгельма П с Николаем П. 1894–1914 гг. М.-Пг. 1923.198 с.

207

Giles MacDonogh, цит. соч., 280.

208

Там же, 181

209

Там же, 294.

210

Там же, 358.

211

Как о нем отзывался (1897 г.) один из главарей военной партии Вальдерзее: «Кайзер… никоим образом не тот человек, который даст приказ на наступление». Там же, 230–231.

212

Moltke, Erinnerungen, 329–330; Цит. из: Giles MacDonogh, цит. соч., 288.

213

«Дневники и письма Императора Николая Второго», Военная литература, http://militera.lib.ru/db/nikolay-2/1904.html

214

Giles MacDonogh, цит. соч., 287–288.

215

Покровский М., цит. соч.

216

Spectator, ed. Bulow and the Kaiser, 215, 219. From Giles MacDonogh, Op. cit., 296.

217

Уже во время войны с похожим, но революционно модифицированным проектом социалистических «Соединенных Штатов Европы» выступил Лев Троцкий в своем памфлете «Война и Интернационал» (в 1914 г. опубликован в Швейцарии), в котором обличал патриотическое капитулянство европейских социал-демократических лидеров.

218

См.: Янов А., цит. соч.

219

Здесь следует подчеркнуть, какое значение империя Габсбургов придавала отношениям с империей Романовых: последовательно два австрийских посла в Петербурге стали министрами иностранных дел.

220

Giles MacDonogh, цит. соч., 2.

221

См.: Giles MacDonogh, цит. соч., 110.

222

Речь второго лорда адмиралтейства Артура Ли 4 февраля 1906. В кн.: Giles MacDonogh, цит. соч., 281.

223

Покровский М., цит. соч.

224

Там же.

225

Giles MacDonogh, цит. соч., 181.

226

Покровский М., цит. соч.

227

Сазонов С.Д., цит. соч., 32.

228

Там же, 31–32.

229

Покровский М., цит. соч.

230

«Поддержание старой дружбы между русским и прусским царствующими домами давало нам возможность проявлять наше умиротворяющее влияние на германское правительство к выгоде самой Франции, что нами и было неоднократно с успехом выполнено в критические моменты франко-германских дипломатических столкновений… начиная с 1875 года…», Сазонов, цит. соч., там же, 41.

231

Сзл.: Лиманская Т. О., цит. соч.; Сазонов С.Д., цит. соч.

232

«Я полагал, что мне не следовало связывать мое первое официальное появление за границей с посещением Германского двора, чтобы не дать нашим союзникам ложного впечатления о моей политической ориентации. Я и без того предвидел, что мое искреннее стремление договориться до приличных отношений с немцами приведет к тому, что я попаду в Париже под подозрение в германофильстве. Это опасение оправдалось, и мне понадобилось некоторое время, чтобы обелить себя в этом отношении в глазах наших союзников и друзей». Сазонов С.Д., цит. соч., 36–37.

233

Покровский М. «Антанта», БСЭ.

234

Сазонов отмечает, что если отношения России и Франции стояли на твердой почве договоров, то с Англией никакого союза не было. «Между нами и ею не существовало решительно никакой связи, кроме не касавшегося Европы соглашения 1907 года и начавшего крепнуть» совсем недавно «сознания солидарности наших интересов ввиду той опасности, которая надвигалась со стороны центральноевропейских держав». Сазонов С.Д., цит. соч., 139.

235

«Как ни ценен был, в моих глазах, наш политический союз с Францией и какое бы значение ни имели установившиеся между нами и англичанами в 1907 году дружественные отношения, приведшие к созданию Тройственного согласия, я не мог не сознавать недостаточности такого политического сочетания с точки зрения обеспечения европейского мира. По мере того, как, на мой взгляд, увеличивались возможности европейской воипн… я все более проникался убеждением в необходимости превратить Тройственное согласие в Тройственный союз, в котором я видел единственный противовес Тройственному союзу центральных государств. Тройственный союз России, Франции и Англии представлялся мне основанным на чисто оборонительных началах, ограждавших Европу от постоянной опасности, вызываемых неумелыми поползновениями недобросовестных австро-венгерских политиков, а равно и властолюбивых замыслов пангерманизма… Я не мог, к несчастью, сделать означенную мысль предметом прямых переговоров между нами и державами Тройственного согласия, потому что имел уверенность, что, несмотря на сочувственное отношение Франции, они были обречены на неизбежную неудачу… Принципиально со мной соглашались, но признавали мое желание неосуществимым ввиду безнадежности всякой попытки побудить английское общественное мнение отказаться от своего векового предубеждения против европейских союзов (курсив мой. – о. М.А.-М.)». Сазонов С.Д. Воспоминания, 142–143.

236

Там же, 143.

237

Там же, 130–131.

238

«Я знал, что германское правительство, несмотря на свою весьма реальную силу, страдало еще со времен князя Бисмарка манией преследования и постоянно воображало себя предметом враждебных поползновений со стороны своих западных и восточных соседей». Там же, 67–68.

239

Историю этого вопроса с политической и военно-морской стратегической стороны разбирает адмирал А. Бубнов, в гл. «Россия и проливы» своей книги «В Царской ставке» (Нью-Йорк: Изд-во им. Чехова, 1955, 237–290).

240

Лиманская Т. О., цит. соч.

241

История дипломатии, 2-е изд., т. 2, М., 1963, 698–703.

242

Сазонов С.Д., цит. соч., 44.

243

Giles MacDonogh, цит. соч., 322.

244

Портрет двух императоров, Российского и Британского из Ливена.

245

Сазонов С.Д., цит. соч., 125–126.

246

Там же, 126.

247

Там же, 141.

248

Там же, 127.

249

Там же, 132.

250

Сазонов С.Д., цит, соч., 138.

251

Мельгунов С. П. Легенда о сепартном мире (канун революции), Париж, 1957, 31.

252

Там же, 30. Родзянко М. В. Крушение империи, Valley Cottage, N.Y., 1986, 85.

253

Родзянко М. В., цит. соч., 83.

254

«Император в акте о наследии престола (1797 апр. 5) именуется Главою Церкви. – В управлении церковном Самодержавная власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода, ею учрежденного» (Основные Законы Российской Империи, ст. 42 и 43, в изд. 1832 г.). Цит. по: Флоровский Г., прот. Пути русского богословия, 3-е изд., Париж: Имка-Пресс, 1983.

255

Мельгунов С. П., цит. соч., 30. Родзянко М. В., цит. соч., 85.

256

Сазонов С.Д., цит. соч., 79.

257

Цит. по: Мельгунов С. П., цит. соч., 38.

258

Родзянко М. В., цит. соч., 95.

259

Это был тот самый Сухомлинов, которого Государь после двух лет войны наконец уволил с поста военного министра за безответственность после того, как прочел ответ Сухомлинова французскому послу на предложение Франции снабжать военными материалами русскую армию, почти парализованную отсутствием боеприпасов. Сухомлинов ответил, что «Россия ни в чем не нуждается и снабжена всем в изобилии на долгий срок». Военный министр отказывался принять помощь от французов (союзников) в то же самое время, когда царь жаловался, что ему «хочется плакать» от беспомощности русской армии перед врагом из-за нехватки патронов и устаревшего вооружения. Сазонов С.Д., цит. соч., 326.

260

Мельгунов С. П., цит. соч., 32.

261

Коковцов В. Н., граф. Из моего прошлого, Воспоминания 1903–1919 гг. Париж, 1933, т. 2; 300, 360, 388.

262

Там же, 309.

263

Сазонов С.Д., цит. соч., 317.

264

Мельгунов С. П., цит. соч., 32.

265

Там же.

266

Сазонов С.Д., цит. соч., 137.

267

Там же, 138.

268

Там же.

269

Giles MacDonogh, цит. соч., 352. Tirpitz, Erinnerungen, 231.

270

Grant, ed., Letters to the Tsar, 280–281. Из: Giles MacDonogh, цит. соч., 347.

271

См. весьма ироническую рецензию на его книгу «The kibosh on the Kaiser» в американском журнале «The Economist», Oct. 7, 2000. http://www. economist.com/node/387941

272

Сазонов С.Д., цит. соч., 190.

273

Lieven D., цит. соч., 110.

274

Там же. 230.

275

Дурново П. Н. Записка Императору Николаю II.

276

Moltke J. Erinnerungen, 305–311. FromMacDonogh, 286.

277

И Сазонов в первые годы своей деятельности твердо держался линии военного невмешательства России в балканские дела в поддержку того, что он назвал «сербскими домогательствами».

278

Дурново П. Н. «Записка Императору Николаю II».

279

Сазонов С.Д., цит. соч., 68–69.

280

Там же, 88-89

281

Там же, 42–43.

282

Ср.: Lieven D., цит. соч., 133–135.

283

Иннокентий (Пустынский) Аляскинский, епископ, Высочайший подарок. Из отчета о состоянии Аляскинского викариатства за 1906 год // АПВ, 1907, № 8,136–149.

284

Розен, меморандум «Европейская политика России», опубликованный в Петрограде в 1917 году после падения монархии, цит.: Lieven D., цит. соч., 137–138.

285

Lieven D., цит. соч., 133–135.

286

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого. М.: Новое литературное обозрение, 2000, 362.

287

Янов А., цит. соч.

288

Сазонов С.Д., цит. соч., 50.

289

Там же, 76.

290

Там же, 78–79.

291

Там же, 88–89.

292

Там же, 84, 95.

293

Там же, 84.

294

Там же, 91, 99.

295

Там же, 99.

296

Там же, 103.

297

Там же, 108. См. всю главу (IV) о Балканских войнах, 72-109.

298

ЯновА., цит. соч.

299

Сазонов С.Д., цит. соч., 328–329.

300

Там же, 83.

301

Там же, 81.

302

Там же, 13.

303

Добрянский А. И. О современном религиозно-политическом положении австро-угорской Руси. М., 1885,10–11, цит. по: Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 84–85.

304

Giles MacDonogh, цит. соч., 70.

305

См.: Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия: к истории этнокультурной инженерии. М.: Модест Колеров, 2006.

306

Sbornik dokumentu k vnitrnimu vyvoji v ceskych zemich za 1. Svetove valky 1914–1918. Svazek I. V Praze 1993. S. 3. Цит. по: Шевченко К. В., там же, 93.

307

Шевченко К. В., там же, 93.

308

http://bruchwiese.livejournal.com/100486.html

309

Шарый А., Шимов Я. Корни и корона. Очерки об Австро-Венгрии: судьба империи. http://f-f.livejournal.com/488424.html?mode=reply

310

Там же.

311

Сазонов С.Д., цит. соч., 83.

312

Там же, 85.

313

Троцкий Л. Жест г-на Брянчанинова // Киевская мысль, № 360, 29 декабря 1912 г.

314

Сазонов С.Д., цит. соч., 86–87.

315

ЯновА., цит. соч.

316

Сазонов С.Д., цит. соч., 113.

317

Там же, 116–117,120-121.

318

Там же, 124–125.

319

Сазонов С.Д., цит. соч., 179–180.

320

Dedijer V. The Road to Sarajevo, New York: Simon and Schuster, 1966, 88.

321

Giles MacDonogh, цит. соч. 342, From Fischer, Krieg der Illusionen, 315.

322

Покровский М. Н. Империалистическая война. Сб. статей 1915–1930 гг., М.: Коммунистическая академия, 1931,154–155, 407.

323

Полетика Н. П. Сараевское убийство, М., 1930,18–19. В своих воспоминаниях Полетика называет двух весьма информированных деятелей революционного движения, которые доставили ему нужный материал. Один – Виктор Львович Кибальчич (Виктор Серж), племянник известного деятеля «Народной воли», организовавшего вместе с Желябовым и Софьей Перовской убийство Александра II в 1881 г. Виктор Серж получил в Берлине от сербского дипломата Богичевича, бывшего в 1914 г. сербским поверенным в делах в Германии, материалы о причастности сербских военных властей и русского военного агента в Белграде к организации убийства эрцгерцога. «Эти материалы Виктор Серж опубликовал в 1925 году в журнале Анри Барбюса Клярте, и я использовал их в 1929–1930 гг. для своей книги Сараевское убийство». Другим был Георгий Димитров, который издавал в Вене на нескольких языках журнал «Балканская федерация» («Федерасьон Балканик»), орган Балканской федерации коммунистических партий, и проповедовал создание федерации Балканских республик. Димитров напечатал в журнале признания членов сербской молодежной организации «Млада Босна» и «Уедненье или смрт» («Черная рука»), http://bookz.ru/authors/ poletika-nikolai/wospominaiya/page-5-wospominaiya.html

324

A. von Wegerer, «Das Attentat von Sarajevo und die Bolschewisten», Berliner Monatshefte XVI (January 1938), p. 74–78, and Der Ausbruch des Weltkrieges, 81 (From Dedijer, 20).

325

Официальная стенограмма процесса о Троцкистском центре, 594 (Dedijer Г., цит. соч., 20, сн., 459).

326

The Austro-Hungarian Red Book, http://wwi.lib.byu.edu/index.php/The_ Austro-Hungarian_Red_Book

327

28 июля, с началом мобилизации двух сторон, Мольтке так оценил складывающуюся обстановку: австрийцы мобилизовали восемь корпусов, что достаточно для карательной операции. Россия ответила переводом двенадцати корпусов в состояние боевой готовности. Что дальше? Если Австрия продолжит мобилизацию, война станет неизбежной. В нее будет втянута и Франция. «Все это устроила Россия, и, надо признать, очень ловко». Moltke, Erinnerungen, 3–4. Из: Giles MacDonogh, цит. соч., 356.

328

The Austro-Hungarian Red Book: Official English edition. The American Journal of International Law, vol. 9, № 4, Oct. 1915, 312–313. Also in http://wwi.lib.byu.edu/index.php/The_Austro-Hungarian_Red_Book

329

Там же, Appendix № 18. Count Berchtold to Count Szapary at St. Petersburh, Vienna, July 24, 1914. Там же, 333–334. Также: http://wwi.lib.byu. edu/index.php/The_Austro-Hungarian_Red_Book

330

Сазонов С.Д., цит. соч., 165.

331

«Под давлением югославских националистов Тито опубликовал рапорт полковника Димитриевича принцу-регенту Сербии (а впоследствии королю Югославии) Александру, убитому хорватскими террористами в Марселе в 1934 г. В этом рапорте полковник Димитриевич признавался, что он организовал в 1914 г. убийство Франца Фердинанда в Сараево и что русский военный агент в Белграде полковник Артаманов дал деньги на покупку револьверов для Принципа, Грабеча и других участников заговора и на поход их в Сараево, не зная (о чудо!), на что он дает деньги». Полети-ка Н. П., цит. соч., 27. http://bookz.ru/authors/poletika-nikolai/wospominaiya/ page-5-wospominaiya.html.

332

Giles MacDonogh, цит. соч., 351.

333

Даже Агата Кристи написала по его мотивам один из своих детективных романов («The Secret of Chimneys», 1925).

334

Во всяком случае, его хорошо помнила царская семья. Императрица, будучи «фанатической роялисткой», так и не простила сербам этого убийства. ЯновА., цит. соч.

335

Полетика Н. П., цит. соч., М., 1930.

336

Там же, 167.

337

Там же, 123.

338

Там же, 124.

339

Albertini, Origins of the War of 1914, vol. II, p. 65–66; цит. по kh.: Dedijer Г., цит. соч.

340

Александр Гире был племянником Николая Гирса, главы российского МИДа при Александре III. В 1914 году он служил российским посланцем в Черногории. Гире стоял за союз России с Германией, подчеркивая, что черногорцы и сербы авантюрно преследуют исключительно собственные националистические интересы, с Россией не считаясь.

341

Lieven D., цит. соч., 283.

342

Полетика Н. П., цит. соч., 125. Подробнее об этом см.: Живанович М. Пуковник Апис. Солунски процес хильаду девесто седамнаесте. Београд, 1955; Нешкович Б. Истина о Солунском процесу. Београд, 1953.

343

Прил. № 14, Письмо графа Сапари графу Берхтольду. Цит. соч. The Austro-Hungarian Red Book: Official English edition.The American Journal of International Law, vol. 9, № 4, Oct. 1915, 330–331.

344

Сазонов С.Д., цит. соч., 133.

345

Там же, 195–196.

346

Там же, 216.

347

Tirpitz, Erinnerungen, 239, из: GilesMacDonogh, цит. соч., 359.

348

Giles MacDonogh, цит. соч., 354.

349

Сазонов С.Д., цит. соч., 231.

350

Lieven D., цит. соч., 57.

351

«Это был тот самый Татищев, о котором не только знавшие его лично люди, но и все, кому известна трагическая история его бесстрашной смерти в Екатеринбурге вместе с Государем и всей его семьей, сохраняют благоговейную память как об одном из благороднейших и преданнейших слуг Царя-мученика» (Сазонов С.Д., цит. соч., 225).

352

Сазонов С.Д., цит. соч., 225–227.

353

An Encyclopedia of World History, Ed. William L. Langer, Boston: Hougton Mifflin, 1940, p. 762–763.

354

Giles MacDonogh, цит. соч., 360–361.

355

Григораш И. В. «"Слезы Пурталеса", или Как началась Первая мировая война», История дипломатии, Сайт: Представительство МИДа России в г. Красноярске, http://www.krsk.mid.ru/histdipl-08.html

Также см.: Пурталес Ф. Между миром и войной. Мои последние переговоры в Петербурге в 1914 г. // пер. с нем. М. Алексеева; предисловие В. Кряжина. Пг.: Гос. изд., 1923, 80.

356

Дурново П. Н. Записка Императору Николаю Второму, в разделе «Трудно уловить какие-либо реальные выгоды, полученные Россией в результате сближения с Англией».

357

Сазонов С.Д., цит. соч., 83–84.

358

АПВ, № 18, сентябрь 28,1914, 396.

359

АПВ, № 15, август 14,1914, 330–331.

360

Мельгунов С. П., цит. соч., 30; М. В. Родзянко М. В., цит. соч., 82.

361

Цветков В. Ж. Легион гражданской войны // Независимое военное обозрение, № 048 (122) от 18 декабря 1998 г., http://www.vojnik.Org/civilwar/6

362

См., например: Солженицын А. Август Четырнадцатого.

363

Дневник Николая II, http://www.russky.com/history/library/diaris/1916. htm

364

Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 102–103.

365

Пашаева Н. М., цит. соч., 88,115,117.

366

Дневник Николая II, http://www.russky.com/history/library/diaris/1916. htm

367

Necas J. Politicka situace na Potkarpatske Rusi (Rok, 1921). Praha 1997, s. 6–7; цит. из: Шевченко К. В. Русины и межвоенная Чехословакия, 116–117.

368

Шевченко К. Славянская Атлантида, 101–102.

369

Троцкий Л. «Социал-демократической фракции австрийского рейхсрата. Правлению венгерской социал-демократии». Перед историческим рубежом. Балканы и Балканская война. Сочинения. Т. 6. М.; Л., 1926. http:// www.magister.msk.ru/library/trotsky/trotml39.htm

370

Вспомним, что и греки вплоть до XVII века называли Византию «Империей Ромеев» (Римлян). «Византия» была западным названием для Восточной Римской империи, навязанным и грекам уже в качестве исторического термина, прочно вошедшего в обиход.

371

Терех И. И. «Украинизация Галичины» // ССКР. 1962, № 1–2, 6. Цит. по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 103.

372

Шевченко К. Б. Славянская Атлантида, 88–89.

373

Пашаева Н. М., цит. соч., 73, 76.

374

Евлогий, митр., цит. соч., 229.

375

Обер-прокурор Синода Саблер, объясняя преосв. Евлогию неожиданность назначения, сказал: «Мы хотели назначить архиепископа Антония (Храповицкого. – о. М. А.-М.), и в этом смысле я сделал доклад Государю, но Государь надписал на докладе: "Поручить дело Архиепископу Евлогию". Мне показали собственноручную резолюцию Государя, написанную синим карандашом». Там же, 233.

376

См.: Dyrud К. Р., цит. соч., 41.

377

Евлогий, митр., цит. соч., 236.

378

«Георгий Александрович Бобринский: биография», 2010. People. SU, http://www.people.su/15150

379

Галицийское генерал-губернаторство 1914–1915 it., http://russian-name.livejournal.com/925.html

380

2 мая. Суббота. «В 2 часа принял Евлогия Волынского». Николай Второй, Дневники за 1915 год. (Дневник Николая П, http://www.russky.com/ history/library/diaris/1916.htm)

381

Там же.

382

Шевченко К. В. Русины и Чехословакия, 103.

383

См. гл. X, «Соглашение по вопросу о проливах» в: Сазонов С. Д., цит. соч., 268–296.

384

Генерал-губернаторство в административной системе Третьего рейха (1941–1945 гг.), http://www.runivers.ru/doc/d2.php?SECTION_ID=7537&PORTAL_ID=7537

385

Евлогий, митр., цит. соч., 242.

386

«Во благо царя и православия!»: русская жандармерия в Галиции и на Буковине в годы Первой мировой войны. Центральный государственный исторический архив Украины. Ф. 365 (Временное жандармское управление Военного генерал-губернатора Галиции), опись 1, д. 201, л. 6; д. 203, л. 1. http://kontrrev.ho.ua/bibl/Mash23.html

387

Евлогий, митр., цит. соч., 237–238.

388

Там же, 238.

389

См.: Бубнов А., цит. соч., 10–13.

390

О смещении великого князя и о реакции армии и правительства см.: Бубнов А., цит. соч., в гл. «Смена Великого князя Николая Николаевича», 158,160, 373.

391

Там же, 373.

392

Евлогий, митр., цит. соч., 240.

393

Там же,240–241.

394

Шавельский Г. «Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота», Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1954, т. 1, 166.

395

Там же, 172.

396

Там же.

397

Там же, 168,170–171.

398

Там же,175–176.

399

Там же, 179–181.

400

Евлогий, митр., цит. соч., 241.

401

Шаваельский Г., цит. соч., 169.

402

Евлогий, митр., цит. соч., 238.

403

Там же, 243.

404

Там же, 248–249.

405

Там же, 248.

406

«Свет», № 38, АПВ, № 18, сентябрь, 1914 г., 390–391.

407

Евлогий, митр., цит. соч., 250.

408

Пашаева Н. М., цит. соч., 111.

409

Шевченко К. В., цит. соч., 102–103.

410

Меморандум Русского конгресса в Америке, 13 июля 1917 года, Нью-Йорк. Цит по: Шевченко К. В., цит. соч., 100.

411

Талергофский альманах: Пропамятная книга австрийских жестокостей и насилий над карпаторусским народом в время всемирной войны 1914–1917 гг. Вып. 1–4 – Львов: Издание «Талергофского комитета», 19241932. Вып. 2, стр. 21. Цит. по кн.: Пашаева Н. М., цит. соч., 105.

412

Там же, вып. 1; 40. Пашаева Н. М., цит. соч., 106.

413

А вот наблюдение солдата Швейка в саду дома повешенного священника-униата в школьном дворе русинского села под Львовом: «В углу сада стояла крепкая груша; на одной из ее ветвей болтался обрывок перерезанной веревки, на которой еще недавно качался местный греко-католический священник. Он был повешен по доносу директора местной школы, поляка, и обвинен в том, что был членом партии старорусов и во время русской оккупации служил в церкви обедню за победу оружия русского православного царя. Это была неправда, так как в то время обвиненного здесь не было вообще. Он находился тогда на небольшом курорте, которого не коснулась война, – в Бохне Замуровано, где лечился от камней в желчном пузыре. В повешении греко-католического священника сыграло роль несколько фактов: национальность, религиозная распря и курица. Дело в том, что несчастный священник перед самой войной убил в своем огороде одну из директорских кур, которые выклевывали посеянные им семена дыни». Ярослав Гашек, «Похождения бравого солдата Швейка во время мировой войны» (Из гл. 3, часть IV).

414

Терех И. И., цит. соч., 8; цит. по: Пашаева Н. М., цит. соч., 105.

415

Там же, 107.

416

«В Австрии проходит выставка, посвященная истории лагеря для русских военнопленных времен Первой мировой войны» // Северный Кавказ, Межрегиональная еженедельная газета, 05.06.2013, мобильная версия. www.sknews.ru. http://www.sknews.ru/chron/24198-v-avstrii-proxodit-vystavka-posvyashhennaya.html

417

Военные преступления Габсбургской монархии 1914–1917 гг. Галицкая Голгофа. Кн. 1, Изд. Peter S. Yardi Гапе. Trumbull Conn. USA, 1964, 773. Цит. по: Пашаева Н. М., цит. соч., 109.

418

Пашаева Н. М., цит. соч., 116.

419

Там же, 115–116.

420

Деникин А. И. Очерки русской смуты. Крушение власти и армии. Февраль-сентябрь 1917. М.: Наука, 1991, 166. Цит. по: Пашаева Н. М., цит. соч., 115.

421

Шавельский Г., цит. соч., т. 1, 181.

422

Там же, т. 2, 33.

423

В этом месте Шавельский дает следующую сноску-пояснение: «При этом на каноны более всего любят ссылаться лица, которые сами чаще всего, почти на каждом шагу нарушают их прямо или косвенно, «одесятствуя мяту, анис и тмин и опуская важнейшее в законе: суд, милость и правду» (Мф. 23:23), забывая, что не человек для канона, а канон для человека, что канон подлежит изменению, раз он начинает приносить вред церковному делу и жизням человеческим». Шавельский Г., цит. соч., т. 2, 36. Сн. 10.

424

Там же, 36–37.

425

Там же.

426

Сазонов С.Д., цит. соч., 266–267.

427

Там же, 350–351.

428

Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 107.

429

Цветков В. Ж. Легион гражданской войны // Независимое военное обозрение, № 048 (122) от 18 декабря 1998 г. http://www.vojnik.Org/civilwar/6

430

Цветков В. Ж., цит. соч.

431

Шамбаров В. Е. «Мятеж чехословацкого корпуса», из его книги «Белогвардейщина», http://www.volk59.narod.ru/myatezh.htm

432

Короленко В. Г. Уголок России в Ростове-на-Дону // Русские записки, 1916. Я обязан этой исключительно важной ссылке на свидетельство современника др. Миле Федоровой, профессору кафедры славистики Джорджтаунского университета в Вашингтоне.

433

Шамбаров В. Е., цит. соч.

434

Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 122–123.

435

Magocsi Р. R. Encyclopedia of Rusyn History and Culture. Revised and Expanded Edition. P. 425; Шевченко К. В. Славянская Атлантида, 130.

436

Макеев С. Похождение бравого писателя Гашека // Совершенно секретно, 1 июня 2006, № 6/205, http://www.sovsekretno.ru/articles/id/1578; Егоров В. Е. Как Ярослав Гашек «помог» ВЧК // Военно-исторический архив, 2005, №. 7 (67). С. 154–162.

437

Морзо-Морозов К. А. Интернациональные части Красной Армии на Урале в 1918–1919 гг. // На фронте и в тылу. Пермь, 1959; Жаров Л. И., Устинов В. Я. Интернациональные части в боях за власть Советов. М., 1960; Шакинко И. М. Об участии интернациональных отрядов в гражданской войне на Урале // Труды Свердловского областного краеведческого музея. Вып. 1. Свердловск, 1960; Недолин И. П. Башкирская кавалерийская. Уфа, 1962; Данилов В. А. Интернациональные отряды на Урале и в Зауралье в 1917–1921 гг. // Единство советского патриотизма и интернационализма. Волгоград, 1967; Краснов В. Г. Интернациональные формирования Красной Армии // Защита Великого Октября. М., 1982.

438

Корнатовский Н. А. Борьба за Красный Петроград. М.: ACT, 2004.

439

Шамбаров В. Е., цит. соч.

440

Соколов Н. А. Убийство царской семьи // Последние дни Романовых. М.: Книга, 1991. С. 204. Соколов обнаружил в Ипатьевском доме надпись по-венгерски «Verhas Andras 1918 VII/15 е orsegen» и обрывок письма на венгерском языке, написанного весной 1918 года. Надпись на стене на венгерском языке переводится как «Вергази Андреас 1918 VII/15 стоял на часах» и частично продублирована по-русски: «№ 6. Вергаш Карау 1918 VII/15». Генерал Дитерихс «по аналогии» отнес к числу участников расстрела также австро-венгерского военнопленного Рудольфа Лашера. По сохранившимся сведениям, два-три латыша (под «латышами» русские красноармейцы понимали всех иностранных солдат, выступавших на стороне большевиков) отказались участвовать в расстреле.

441

Плотников И. О команде убийц царской семьи и ее национальном составе // Урал. 2003. № 9.

442

http://bruchwiese.livejournal.com/100486.html

443

Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 91.

444

Там же, 106.

445

Hatalak Р. Jak vznikla myslenka prirojiti Podkarpatskou Rus k Ceskoslovensku, 21; Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 114.

446

Магочий П. Р. Выступление на Первом всемирном конгрессе русинов (в восточнословацком местечке Медзилаборце в марте 1991 года). Русин 1991, № 2, стр. 2. Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 20.

447

Svorc Р. Zakleta zem. Podkarpatska Rus 1918–1946. Praha, 2007, p. 17, Шевченко К. В., 36.

448

Bonkalo A. The Rusyns, р. 5, цит. по: Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 56.

449

Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 122.

450

Американский русский вестник, Homestead, РА, 27 марта 1919, № 12. Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 114.

451

Шевченко К. Б., Славянская Атлантида, 119.

452

Там же, 125.

453

Magocsi Р. R. The Shaping of the National Identity. Subcarpathian Rus', 1848–1948. Cambridge, (Mass.) 1979, 75; Magocsi P. R. The Rusyns-Ukrainians of Czechoslovakia. AHistorical Survey. Wien, 1983, p. 40.

454

Шевченко К. В., Славянская Атлантида, 39.

455

Цит. по: Там же, 58–59.

456

Там же, 22.

457

Там же, 41.

458

Там же, 21.

Content

Протоиерей Михаил Аксенов-Меерсон
Империй призрачных

К читателю

Предисловие ко второму изданию

Предисловие

Введение

Империй призрачных орлы

Причины Первой мировой войны и Галиция

Влияние американской епархии на ход событий в России и Европе

Глава первая Русины – история народа и общины между государствами

Русины в Ливонской Руси

Русины в Австрийской, а затем в Австро-Венгерской империи

Церковнославянская основа национального самосознания

Положение русинов в Венгрии

Положение русинской иммиграции в Америке

Многократное усиление (амплификация) «москвофильской идеологии» в Американской Руси

Реакция в Австро-Венгриина образование «Американской Руси»

Глава вторая Галицко-Русское благотворительное общество и большая политика

Галицко-Русское благотворительное общество

Пристальный интерес Николая II к Галицийской проблеме

Конфессиональная борьба Венгрии за американских униатов

Галицко-Русское благотворительное общество выходит в большую политику

Угроза сербского «фланга» Американской Руси

Лев Троцкий – специалист по балканскойпроблеме

Сепаратная партия «короля», вооруженного двумя офицерамииепископом

Глава третья «Союз со смертью» (Ис. 28:15)

Вопрос Боснии и Герцеговины в русской дипломатии и уход Извольского

Сазонов на пути к столкновению

Гонимые «русские» (русины), Константинополь и проливы

Страх Германии

Записка Дурново и реакция профессиональных политиков в России

Предвзятое отношение Сазонова к Габсбургской империи

Убийство эрцгерцога Франца Фердинанда

Под откос к войне

Глава четвертая Война за Галицию: «Освобождение русинов» и «Галицко-Русская Голгофа»

Русины в междоусобной войне

Галицийское генерал-губернаторство

Перевод галицких униатов в православие

Протопресвитер армии и флота против православного «апостолата» в Галиции

Кризис «апостолата» по свидетельству арх. Евлогия

Талергоф как символ «галицко-русской Голгофы»

Повторная галицсйская попытка

Глава пятая Переход войны «империалистической» в войну «гражданскую»

Чехословацкий корпус и «чехословацкая революционная армия»

Пленные австро-венгры и германцы в Красной армии

Русины в русской Гражданской войне

Ярослав Гашек – русский большевик: автор, опровергающий своего персонажа

«Победа» Австро-Венгрии над врагом в русской революции

Послесловие Русины после распада двух империй

Металлы

Другие книги автора

Примечания