Протоиерей Всеволод Чаплин

Бог Истина Кривды Размышления церковного дипломата

Правда и кривды: «теология приспособленчества»

Все ли равно, как и во что верить? Этот вопрос сегодня обсуждают очень живо. Подчас даже горячо, эмоционально, жестко. Иногда приходит священник в светскую аудиторию или появляется в соцсетях – и тут же его с вызовом спрашивают:

– А почему ты решил, что твоя вера правильная? Я вот, наверное, мусульманин (буддист, язычник, сторонник «бога в душе», агностик или даже атеист) – но пусть ваша вера меня не отвергает, а ваш бог (если он есть) введет меня в рай!

Еще недавно, в 90-е годы, большинство людей таким вопросом не задавалось. Как только советский и ранний постсоветский человек начинал приходить к вере, его уже поджидали мнения западных авторов и наших интеллигентов-«шестидесятников». Большинство их говорило: если Бог и существует, то все пути ведут к Нему, если ты хороший человек и у тебя наличествует некая «духовность».

Подобную позицию проповедовали сначала «продвинутые» советские писатели и публицисты, потом рериховцы и неотолстовцы, затем всякого рода полуверующие «совести нации». Вскоре дошло до популярных в постсоветском обществе магов, колдунов, «экстрасенсов», а потом и до значительной части сектантов. Верь во что хочешь – главное, слушай нас. С таким «подходом» долго соглашалось почти все «мыслящее» население России и других постсоветских стран.

Иногда подобным речам вторили седовласые или юные деятели в рясах – как же, мы не ретрограды, в любой вере есть крупица истины, каждому народу Творец дал свою веру, не будем узкими… Интеллигенция умильно кивала: вот какие они воспитанные, не то что черносотенцы начала века, Иоанны Кронштадтские какие-нибудь…

И в это время прозвучал робкий голос православных миссионеров – в частности, отца Андрея Кураева, одна из книжек которого называлась «Все ли равно, как верить»? Постсоветский социум, легко перепрыгнувший из атеизма в религиозную всеядность, вдруг услышал крайне неожиданную для себя вещь: настоящее, то есть православное, христианство, считает, что истина только одна. И истинная религия – одна, а остальные ложные. К Богу ведут отнюдь не все пути – лишь единственный. Потому что Сам Христос сказал: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через меня» (Ин. 14, 6).

Нравственное учение Христово – это не просто закон. Господь не желает добиться формального исполнения человеком пунктов морального кодекса. Он жаждет полного духовного перерождения человека, после которого самая мысль о грехе, самое желание греха были бы чужды и противоестественны освященному сердцу. И такое новое состояние человеческой души, по слову Христову, не может быть достигнуто привычными средствами нравственного улучшения души – будь то самосовершенствование, внешнее принуждение, руководство учителя, мистическая практика и так далее. Все эти средства могут быть полезны, но лишь тогда, когда они объединены вокруг главного средства нравственного обновления личности.

Это средство Господь неразрывно связал со Своими нравственными установлениями. Это средство – единственное, что может помочь человеку достичь высокого евангельского нравственного идеала. Это средство – основа христианской этики, основа ее жизненности, которой не смогли достичь все мертвые законы. Это средство делает христианскую нравственность уникальной и неповторимой, а следующих ей людей – достойными спасения и святости.

Это средство – благодать Божия.

Христианская нравственность невозможна без благодати. Именно поэтому Господь сказал Своим ученикам, ужаснувшимся высоте евангельской нравственности при беседе Христа с богатым юношей и спросившим Его, кто же может спастись: «… Человекам это невозможно, Богу же все возможно» (Мф. 19. 26). Благодать Божия, действие Божие как основа и средство нравственного обновления человека возможны, по вере христиан, только со Христом, только в Церкви Его, «ибо закон дан чрез Моисея, благодать же и истина произошли чрез Иисуса Христа» (Ин. 1. 17). Вне Церкви душа человека продолжает томиться в границах естественной нравственности, не будучи в силах достичь полного нравственного преображения.[1]

Многие люди, считающие, что почитают Бога, на самом деле поклоняются кому-то несуществующему (например, тому же «богу в душе»), а то и бесам. Потому что Бог – Таков и только Таков, Каким Он открыл Себя в Библии через истинную Церковь. Искаженные Его «версии» – это не истинный Бог.

Более того, и в рамках условного «христианства» вовсе не каждое учение правильно. Существуют ереси и секты. Они не только уводят человека от Царства Небесного, но и выдают за Христа кого-то, кто разительно отличается от Сына Божия, описанного в Новом Завете и в Предании Церкви – то есть в решениях Соборов, творениях святых, текстах богослужения (а для православного христианина все это не меньший авторитет, чем Библия). То есть этот «кто-то» – не Христос.

После того, как все это было сказано, поднялся страшный вой. В чем только бедных миссионеров не обвиняли! Какими только чудовищами не представляли! Но их поддержал голос старцев, продолжавших еще дореволюционную традицию. А потом – голоса многих активных мирян. А затем – и целого ряда епископов.

В результате очень скоро миллионы людей поняли: настоящее учение о Боге не может не претендовать на уникальность истины. Это учение надо знать – иначе нельзя называться христианами. И вокруг этого учения могут идти непростые споры, в которых надо не просто проявить красноречие либо обнаружить объем знаний, а понять, что сказал и говорит людям Сам Бог. А значит, никуда не денешься от изучения и написания богословских текстов.

К началу «религиозного ренессанса» позднесоветских времен наша Церковь подошла интеллектуально ослабленной. Людей, способных писать на богословские темы, было от силы три-четыре десятка. Лишь некоторые из них были допущены к преподаванию в духовных академиях и семинариях, к официальной церковной печати. Остальные считались неблагонадежными. Но и в «официальной», и в «диссидентской» среде выделялись две линии: одна была нацелена на компромиссы, на встраивание в «современность» и на всяческий «прогресс», другая – на верность православным традициям, на твердое следование тому, что написано в Библии, канонах, творениях святых.

Первая линия в «официальных» кругах была связана с Отделом внешних церковных сношений (ОВЦС) Московского Патриархата. Основные идеи этого направления заимствовались у либеральных философов начала XX века, «прогрессивных» богословов русской эмиграции, а иногда даже непосредственно у их учителей – теологов католического и протестантского мира. После кончины, обычно насильственной, почти всех преподавателей и большинства выпускников старой богословской школы к руководству церковными учреждениями приходили талантливые самородки, обычно не имевшие собственной интеллектуальной позиции. Таким, например, был знаменитый митрополит Никодим (Ротов), в 60-е и 70-е годы возглавлявший ОВЦС. Человек мощного ума и недюжинной энергии, он с энтузиазмом взялся за новое дело – восстановление контактов Русской Церкви с зарубежным миром.

Впрочем, для полноценной работы на Западе нужно было выступать с интеллектуально состоятельными речами, представлять позицию по огромному кругу вопросов. Причем ожидалось, что тамошней публике – эмигрантской, западной или восточной, православной или католической, протестантской, иудейской или неверующей – российский представитель понравится. Именно это оценивалось церковными и светскими властями как один из главных показателей успеха в работе. И именно ради того, чтобы быть «принятыми» в кругах, жестко контролируемых западными элитами, было де-факто решено выработать приемлемую для них – но одновременно и для хрущевско-брежневских советских властей – богословскую позицию. А также забыть опыт 1948 года, когда – при Сталине – в Москве было собрано совещание Православных Церквей мира, которое фактически выдвинуло претензию на создание именно в России нового центра христианского мира. Без оглядки на Ватикан или кого-либо еще. При Хрущеве с параллельными центрами решили дружить – а в реальности стали заискивать перед ними, подстраивая под них русскую богословскую мысль.

Кому-то мои слова могут не понравиться, но я убежден, что настало время преодолеть «парижское пленение» русского богословия. <…>В православной традиции всегда в равной степени почитались разные тексты: от крупных научных богословских трактатов до кратких слов, которые произносили юродивые. Между этими двумя полюсами много другого – соборные определения, литургические тексты, пастырская проповедь, полемика с иноверцами и безбожниками, апологетика, наставления и письма известных духовников, изречения старцев. Все эти явления христианской мысли, безотносительно к их форме, в истории Церкви многажды отражали Божественное откровение. И если мы посмотрим на все это многообразие христианского послания в русской традиции, то мы увидим, что очень часто именно она стремилась быть максимально близкой к Писанию, к откровению Самого Бога, даже если это откровение кому-то в те или иные моменты казалось неудобным, неполиткорректным, слишком острым для успокоенной совести обывателя.

Впрочем, мира в отношениях с теми, кому чужд, неприятен или ненавистен дух благой вести Христа, Бог нам и не обещал. И значит, нужно об истине свидетельствовать, даже если это кому-то очень не нравится и этот кто-то, иногда по прямому наущению врага рода человеческого, побуждает нас молчать или говорить только приятные внешним людям вещи. <…>

Сегодня очень нужны православные интеллектуалы, способные мыслить независимо и одновременно хранить верность традициям тех народов, которые крепко связаны с евангельской вестью. Нужны люди, способные критически оценить некоторые штампы XX века и помнить о том, что наша главная и единственная лояльность – это лояльность Христу. Да, немаловажно, что о нас скажут люди, но не зря же сказано в Писании: «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо, ибо так поступали с лжепророками отцы их» (Лк. 6, 26). По крайней мере, это очень плохо, когда речь идет о вопросах, которые касаются Божией правды и человеческих неправд. Нам нужно угождать не миру, но Богу и главное для нас – не что скажут люди, а что скажет Господь, увидев нас на Страшном Суде.[2]

Понятно, что иерархам-самородкам требовались знающие и более опытные советники. Таковыми, как часто бывает в России, оказались люди с либеральными убеждениями – а иногда с опытом жизни вне СССР. Тексты митрополита Никодима и многие озвученные им идеи формулировали эмигрантский политик, репатриант Александр Казем-бек (впрочем, этот человек в некоторых вопросах критиковал западный либерализм), а также проведший юность и получивший образование в «буржуазной» Польше протопресвитер Виталий Боровой. Несколько особняком стояли два других спичрайтера – Алексей Буевский и Николай Заболотский, сторонники сближения христианства с коммунистической идеей. Первого из них я хорошо знал – он был, конечно, верующим человеком, но пафос «миротворчества» и «гуманизма» в советском варианте почти полностью изжил в нем традиционные для Православия общественные взгляды. Второй скорее был тайным западником – и на старости лет переехал в Швейцарию.

От этих людей и митрополит Никодим, и два его преемника на посту главы ОВЦС – митрополиты Ювеналий (Поярков) и Филарет (Вахромеев) – интеллектуально зависели довольно сильно. Существовало и прямое влияние западных философов и теологов, в том числе принадлежавших к русской эмиграции. Встречаясь с этими людьми, наши иерархи подчас некритически воспринимали ими сказанное. Митрополит Никодим и вовсе был очарован Ватиканом – на фоне подсоветской ослабленности Русского Православия эта структура, с ее великолепными храмами, известными профессорами и епископами, университетами, издательствами, прессой, – казалась непререкаемым образцом для подражания.

В итоге лидирующая группа иерархов, богословов, составителей официальных церковных документов «проглотила» наживку в виде идей, весьма далеких от главного направления православной мысли XIX и предшествующих веков. Стало обычным делом говорить о том, что к Богу могут вести разные религии. Ради призывов к «миру» было подзабыто учение о том, что христианская вера может утверждаться силой государства, а защита ее с оружием в руках – как и защита Отечества, народа, ближних, – является священным долгом ученика Христова (о защите Родины, правда, много говорили в связи с опытом Великой Отечественной войны). Общепринятой тенденцией стал «экуменизм» – стремление сблизить разные, условно говоря, «христианские» сообщества, причем без явного и четкого заявления о том, что истина содержится только в Православии, а объединение может быть только на этой основе (настоящий православный человек иначе говорить и думать не может).

Появился феномен, который я назвал «сотериологическим агностицизмом». Сотериология – то есть учение о спасении – в истинном христианстве очень ясная. Сам Господь Иисус сказал, что «верующий в Него не судится, а неверующий уже осужден, потому что не уверовал во имя Единородного Сына Божия» (Ин. 3, 18). Иоанн Креститель говорит о Нем: «Верующий в Сына имеет жизнь вечную, а не верующий в Сына не увидит жизни, но гнев Божий пребывает на нем» (Ин. 3, 36). В общем, для непредвзятого человека совершенно ясно: настоящее христианство не может не утверждать, что только последователи Христа войдут в Его Небесное Царство. Я не рискнул бы сказать, что туда попадут только православные и не войдут, например, некоторые католики или армяне – особенно те из них, кто на деле не исповедовал никаких ложных учений и не предавался сомнительным духовным практикам вроде католического самобичевания либо представления женщинами Христа как брачного партнера. Многие считают, что инаковерующим и неверующим Господь воздаст за добрые дела – и не каждый из них окажется в месте вечных мучений. Но в Царстве Христовом этих людей нет и не будет – иначе напрасными следует признать и распятие Христа, и Его учение, и Его Церковь. Он и только Он – безгрешный Богочеловек – мог искупить грех Адамова падения и все последующие грехи людей. Сами люди сделать этого не могли точно так же, как тонущий не может вытащить себя из болота, – у них не было на это власти. Однако Господь открыл нам, что признание Его искупительной жертвы и живая связь с Ним в Церкви делают возможным прощение грехов и вечное спасение. Вот его слова, сказанные апостолам и всем их преемникам – пастырям: «Примите Духа Святого. Кому простите грехи, тому простятся; на ком оставите, на том останутся» (Ин. 20, 23).

Вместо этого некоторые стали говорить, что мы якобы не знаем, кто спасется, а кто нет. Так, в одной из книг Патриарха Кирилла приводятся его слова, сказанные, как помнится, еще в бытность митрополитом: «Мы не знаем и не можем сказать, приводят ли другие религии человека к Богу или нет, ибо от нас это сокрыто и об этом будет судить Сам Бог». Более того, тот же Патриарх сказал, причем значительно позднее: «Когда нам говорят, что религии разделяют людей, мы говорим, что это ложь. Религия может отделять одного человека от другого тогда, когда этот человек далек от Бога, когда он не молится, не разговаривает с Богом, не чувствует Бога». Проблема – лишь в том, что некоторые религиозные учения не ведут к Богу, а уводят от Него, а то и прямо устремляются к сатане. И не случайно Христос говорит: «Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее» (Мф. 10, 35). Истина нередко объединяет, но еще чаще разделяет!

Профессор Алексей Осипов в своих рассуждениях идет гораздо дальше Патриарха: «Когда мы говорим о конфессиях, о других церквях или религиях – мы должны разбирать и знать, что в них есть доброе, а в чем – явные заблуждения. Но как только дело касается конкретного человека и, например, вы у меня спросите: «Вот этот шаман – спасется или нет?» – я беру пудовый замок и вешаю себе на рот. Не знаю, кто прежде спасется. <…> Когда меня спрашивают: «Буддизм – истина?» – я отвечаю: «Ложь!» Индуизм? Ложь! А вот этот буддист? Рот – на замок! Не знаю, кто спасется прежде: я, так называемый православный, или он – язычник»? Наконец, украинский иерарх советского периода митрополит Николай (Юрик) утверждал: «Ни одним словом не спросит Небесный Судия человека, к какой вере, к какой церкви или конфессии принадлежал».

Увы, приведенные чуть выше слова Евангелия говорят о неверующих во Христа совсем иначе. Однако в 70-е и 80-е годы, равно как и в начале 90-х, утверждение о том, что совершенство истины – лишь в Православии, почти исчезло со страниц официальных церковных журналов и «богословских» текстов.

Да, опасность «постправославия» и теплохладной «веры с человеческим лицом», носители которой хотели бы всем нравиться и ни с кем не ссориться, существует. Наверное, для Православия сегодня это один из главных вызовов. Истоки этой тенденции можно видеть уже в тех богословских штампах, которые мы начали принимать у католических и протестантских мыслителей середины прошлого века. Штампы, пришедшие в православное богословие через эмигрантские круги. Многие из этих штампов стали частью нашего богословского мышления. Я сам от них лишь постепенно пытаюсь избавляться. Вот хотя бы такие утверждения: «Мы не знаем, войдут ли в Царство Христово нехристиане и неверующие»; «Мы должны искать христианские корни в гуманизме»; «Бог один, но путей к нему много»; «Христианская государственность – это Константинов грех», и так далее. От этих штампов нам нужно освобождаться, если мы не хотим идти путем «постправославия», которое вроде бы обещает некие миссионерские успехи, но которое по большому счету бесплодно. Если вопрос об истине не имеет отношения к спасению, значит, и проповедь наша бессмысленна. Попытка слиться с окружающим мировоззренческим ландшафтом никогда не привлечет людей, по-настоящему ищущих истину. А на вопрошания этих людей мы сегодня не имеем права не дать ответ.[3]

Главными общественно значимыми темами стали «экуменизм» и «миротворчество». Попадалось и прямое одобрение коммунистической идеологии – в формулировках, которых не требовала даже советская власть. Заболотский в 1977 году писал: «При встрече с революцией в Церкви обнаружился существенный недостаток: она не была в состоянии стряхнуть с себя наследие векового, навязанного ей монархического ига. <…> Постепенно под влиянием новых норм жизни происходило формирование нового общественно-христианского сознания, которое способно синтезировать глубокую православную веру, преданность традициям с социалистическим образом мышления, с сознательным и ответственным служением в Церкви, обществе и государстве». «Богословие приспособленчества» достигает здесь одной из вершин – а лучше сказать, одной из нижайших точек падения. Впрочем, слова Заболотского не сильно отличаются от западной риторики, пытавшейся соединить христианство с «демократией, правами человека, толерантностью» и прочими идолами нынешнего политического мышления, воздвигнутыми как раз в борьбе с Церковью и с христианской государственностью.

Приспособленческая риторика увязывается с идеей земного «прогресса», совершенно чуждой христианскому сознанию. Вспомним, что история, по новозаветному учению, кончится торжеством зла, а затем – Божественным вмешательством, Армагеддоном и победой Христа. До этого технические достижения и «мир», достигнутый ценой отречения от Бога, станут лишь средствами невиданного порабощения и нравственного падения подавляющего большинства людей. Никакого «прогресса» в этом смысле, с точки зрения христианина, не может быть и не будет.

Это прекрасно понимало большинство православных богословов многих веков. И в России, где Церковь оказалась под гнетом советской идеологии и в плену приспособленчества к ней, многие это понимали по-прежнему ясно. Так, круг митрополита Питирима (Нечаева), долго возглавлявшего Издательский отдел Московского Патриархата, отдавая дань официальному «миротворчеству» и «экуменизму», все же старался хранить верность более ранней русской богословской традиции. Как только ослабло давление советского режима, в церковных изданиях стали появляться творения «черносотенца» Иоанна Кронштадтского, рассказы о чудесах ХХ столетия, о недавних страдальцах за веру, многие из которых были монархистами и жесткими приверженцами учения о Православии как о единственной, безальтернативной истине. Не склонной к «прогрессизму» была и Московская духовная академия, крепко связанная с чуждой подобным веяниям Троице-Сергиевой лаврой.

Кроме богословских и идейных споров, лежавших «на поверхности», в мире «официальных» лекций, речей, статей и докладов, существовала и неформальная среда – духовники, диссиденты, старцы, проповедники, авторы самиздата. Здесь, конечно, были свои экуменисты и прогрессисты. Протоиерей Александр Мень и священник Георгий Кочетков практически признавали наличие настоящего христианства вне Православной Церкви – у католиков и отчасти у протестантов. Священник Сергий Желудков не принимал многое в Евангелии, зато оправдывал материализм – недаром диссиденты-атеисты чувствовали свою близость к нему, ведя очные и заочные дискуссии с «прогрессивным» клириком. «Приспособляемость, – прямо утверждал он, – есть свойство живого организма. Церковь приспособляется: значит, она живет».

Однако консервативная сторона была представлена гораздо большим количеством ярких личностей – пусть не все из них были широко известны, в первую очередь потому, что их не «раскручивал» через радиоголоса и «тамиздат» Запад, понимавший чуждость этих людей своим доктринам и планам. Хорошее паблисити получил только священник Димитрий Дудко – но и от него в Европе и Америке быстро отвернулись, формально из-за частичного примирения с советской властью в 1980 году, а на деле из-за его монархических и русофильских симпатий, а затем и из-за осуждения им либеральных реформ постперестройки.

Гораздо меньше были известны, например, Виктор Аксючиц – редактор самиздатского журнала «Выбор», сторонник православного традиционализма, или Владимир Осипов – честнейший диссидент, проведший 15 лет в тюрьмах и лагерях и никогда не шедший на сотрудничество с КГБ или тюремной администрацией. Этот человек обличал Запад не меньше, чем советскую власть. Он принципиально не принимал и сегодня не приемлет «экуменизм», настаивает на том, что вне Православия нет ни истины, ни вечной жизни, ни настоящего смысла бытия. Модернистские тенденции критиковали и всероссийски известные старцы – архимандриты Иоанн (Крестьянкин), Зосима (Сокур), Адриан (Кирсанов), Наум (Байбородин), Петр (Кучер), протоиерей Николай Гурьянов. Их тексты почти не публиковались в церковной печати, но их слово, разносившееся через народную молву, по значимости было несопоставимо с речами теологов-приспособленцев. В отличие от пространных и хотя бы потому неубедительных рассуждений модернистов, старцы говорили просто и сильно. Отец Иоанн (Крестьянкин) на вопрос об экуменизме отвечал так: «Ни-ни! Сохрани Господь и помилуй!» А насчет сектантов он писал: «Не обольщайтесь: все прекрасно, кроме спасения души, да и так ли прекрасно»? А вот слова отца Петра (Кучера): «Богоматерь говорила, что католики должны покаяться и вернуться в лоно Истинной Церкви, принять Православие и только таким образом соединиться с нами. Разве золото смешивают с чугуном и ржавой сталью или бросают в металлолом? Зачем же нам бросать свое золото – Православную веру – в эту экуменистическую кучу металлолома»? Происходил и глубокий анализ «теологии приспособленчества». В 1971 году священник Николай Гайнов и диссиденты Феликс Карелин, Лев Регельсон, Виктор Капитанчук обратились к церковному Собору с весьма аргументированной критикой экуменизма и модернизма – но никакого внятного ответа, увы, не получили.

Собственно, его и быть не может. И Писание, и Предание говорят о том, что истина – только во Христе. При этом непрерывная традиция Церкви, восходящая ко Господу Иисусу и апостолам, постепенно отсекала взгляды и практики, к настоящему христианству отношения не имеющие – например, пацифизм, игнорирующий тот факт, что в мире, где природа человека поражена грехом, войны и преступления неизбежны, а значит, ближние, отечество, да и вера нередко нуждаются в вооруженной защите. Отвергнуто было также учение о том, что разные пути равно ведут к одному Богу. Не приняла христианская традиция и молитвенных практик, основанных на чувственной экзальтации, а иногда даже на полуэротических переживаниях – но это, увы, присутствует во многих неправославных общинах на Западе.

Удивительно, что некоторые люди здесь, а также на православных сайтах для интеллигентствующих домохозяек пытаются оправдать не чем-нибудь, а как бы христианством… свои представления о якобы высшей ценности земной жизни, да еще и приверженность земному комфорту, налаженному обывательскому быту и так далее. Перечитали бы Евангелие… Вспомнили бы, что оно совершенно противоположно обывательщине и стремлению «пожить в этом мире» и считать, что с вечным спасением уж как-нибудь само собой все получится. <…>

Христос заповедует оставить ради Него даже самые «важные» земные привязанности – что уж говорить о «свитых гнездышках» и прочих «святынях» людей, которые тщатся угодить и Богу, и миру… И вот уважаемые оппоненты напрягаются, беснуются, кричат, обвиняя в «мракобесии» и чуть ли не в отступлении от Евангелия настоящее христианство, столь далекое от «простых человеческих радостей». Божие посещение в виде войны, болезни, смерти близких для этих людей – «ужас-ужас-ужас». Монашество – враг, монастыри – концлагеря или сумасшедшие дома. Странничество и крестные ходы – фанатизм. Потеря жизни ради веры, битва за нее – вообще нечто непонятное.

Да, не каждый готов бросить все и, как апостолы, отказаться от семьи, от обывательского мирка и от коллаборации с грешным миром. Но такие «не готовые» по крайней мере должны понимать, что живут не вполне по-евангельски, а не требовать, чтобы христианство признало их образ жизни «нормативным», а отступление от него – безумием… Ничего, Господь вразумит, и очень решительно, если сами не поймут ничего… А пока мы будем аккуратно им объяснять, в чем они неправы. И почему Зоя Космодемьянская поступила совершенно по-христиански, пойдя буквально по первому зову жечь дома, где предатели кормили-поили захватчиков. Именно об этих «комфортных христианах» сказано: «Прелюбодеи и прелюбодейцы! не знаете ли, что дружба с миром есть вражда против Бога? Итак, кто хочет быть другом миру, тот становится врагом Богу» (Иак. 4, 4).[4]

Православные люди не должны относиться с ненавистью или с обидой к носителям перечисленных взглядов. Мы можем помогать друг другу в добрых делах, вести диалог. Но в ходе этого диалога мы призваны сказать, пусть мягко и вежливо: вы заблуждаетесь. Никто не войдет в Царство Божие, не веруя во Христа. А ересь – то есть неверное представление о Христе некоторых людей, декларирующих веру в Него, – заканчивается обращением молитвы не к Нему, а к кому-то придуманному или даже к сатане. Твердо знаю: именно к вечному врагу обращаются некоторые западные «мистики», чьи видения, чудеса и тексты полны откровенной черноты или обманчивой чувственной сладостности, «душевности». Православие же настаивает на духовном трезвении: молитва не должна смешиваться со взвинченностью чувств, использовать нечистоту душевных стихий грешного человека. Глубокие и бесстрастные слова молитв, написанных древними святыми, воспитывают наши души в смиренномудром обращении к Вечному Богу. Истины веры, заложенные в этих текстах, воспитывают и ум, правильно выстраивая в нем отношение к Богу, мирозданию, людям – и предлагая верные образы их восприятия.

Как сильно это отличается от чувственных до истерики и до духовного блуда «молитв» некоторых неправославных «христианских» сообществ! Или от поспешных, не проверенных многовековыми размышлениями и обсуждениями, взглядов на Бога и Церковь! Или от молитвы обывателя, который не хочет от Бога ничего, кроме здоровья, душевного спокойствия, материальных благ и всего прочего, что согревает грешную душу на земле, но оказывается для вечности бессмысленным – а потому вообще безумным!

«Безумный!» – именно так Христос описывает человека, который достиг самоуспокоения в богатстве и стабильности. «Скажу душе моей, – говорит этот человек, – душа! Много добра лежит у тебя на многие годы: покойся, ешь, пей, веселись». Но Господь грозно предупреждает его: «В сию ночь душу твою возьмут у тебя; кому же достанется то, что ты заготовил?» (Лк. 12, 19-20). Вот почему молитва, богомыслие, богословие должны ориентироваться прежде всего на вечность, а не на земное обустройство, не на старые или новые мирские влияния, моды, учения.

Почему же появилось пацифистско-либеральное «официальное» богословие? Формальные причины вроде бы описаны – но есть еще три, которые вроде бы не лежат на поверхности, но видятся мне главными. Первая – это опять же элементарное приспособленчество, на этот раз не советское, а западное. Католические и протестантские теологи ХХ века сдались на милость победителей – тех тайных обществ, заговорщических групп, революционно-террористических банд, которые свергли в Западной Европе большинство христианских монархий, сформировали новый тип власти и при помощи кровавых репрессий приучили христианские общины «не высовываться» – причем самые жесткие методы применялись сначала на буржуазном Западе (особенно во Франции), и лишь потом в большевицкой России.

А дальше, как и во многих подобных случаях, начал действовать идеологический «стокгольмский синдром». Теологи, епископы, профессора, знаменитые пасторы начали оправдывать управляемую узкими элитами «демократию», веками осуждавшееся Церковью ростовщичество, светскость государства, культ человеческого разума и науки, любые новшества вплоть до революций, а иногда даже прямое безбожие и гонения на веру. Параллельно осуждались «религиозный фундаментализм», симфония Церкви и власти, применение силы для защиты веры и народа, «ретроградность», традиционная для христианства регламентация «личной жизни» (будто бы она должна не совпадать с церковной и публичной), да и вообще любое смелое высказывание, совпадающее с духом Евангелия, но не нравящееся «современному человеку».

И вот тут открывается второй исток «сверхнового богословия». Его создатели и приверженцы боятся противоречить тем, кто оправдывает грех, – а иногда и сами оправдывают его. Именно этого сегодня требуют «сильные мира сего», поддерживаемые послушными деятелями науки, культуры и информации, а также частью управляемой глобальной «толпы» – слоев, настроения которых обычно выдаются теперь за «общественное мнение». Им очень не хочется, чтобы Церковь спорила – даже в личном общении, а уж тем более в публичном пространстве – с теми, кто привык к супружеским изменам, «свободной любви», абортам, воровству, взяточничеству, неправедно нажитому богатству, наркотикам, развязному внешнему виду, бытовому хамству и всему прочему, без чего многие просто не представляют своей жизни.

Я уже не раз приводил рассказ знакомого епископа. Бизнесмен, с которым они летели одним рейсом, сказал ему фразу, которая звучит абсурдно, но говорит о главном:

– Если введут религию в школах, жить-то как?

Смысл этого высказывания почти невербален, но все-таки уловим. Человек до ужаса боится, что сын или дочь придут из школы и скажут: папа, а ты ведь неправильно живешь! От мамы ушел к тете Анжеле, друзей старых предал, да и рассказывают, что взятки берешь…

Многие очень не хотели бы услышать такое и от детей (хотя от них услышать будет особенно больно), и вообще от кого бы то ни было. Потому и культивируют в себе и вокруг себя «антицерковные» настроения. Или уповают на несуществующего «бога в душе», который все одобрит и простит – без покаяния и исправления. Либо меняют без конца духовников, конфессии, религии, «духовные» практики. Либо – и вот тут внимание – начинают добиваться того, чтобы «христианские» авторитеты одобрили их поведение, согласились с ним или по крайней мере не критиковали его.

Я склонен различать справедливую критику, связанную с неудачными высказываниями, с какими-то фактическими неточностями, с вещами, которые могут показаться кому-то лично обидными, – и попытку просто заставить (не только меня, но и любых священнослужителей) не говорить людям неудобную правду. Вот последнего я никогда не боялся и не боюсь. Бояться я устал еще лет 25 назад…

Сейчас очень важно повторить людям, и повторить очень ясно и громко, то, что мы знаем из Евангелия. Что человек обязан следовать очень высокому нравственному идеалу. Что он призван исповедовать истинную веру, без которой ты не с Богом говоришь, а с тем, кого нет, или с тем, кто Богом не является, вплоть до злой силы. Что вхождение в вечную жизнь неотделимо от следования нравственному идеалу и от истинной веры. Так говорит Евангелие, так говорит Господь.

Слышать об этом очень многим людям крайне неприятно – они слишком привыкли к своим грехам и заблуждениям, чтобы смириться с мыслью о том, что от всего этого необходимо совершенно отказаться – иначе ад и в этой жизни, и в будущей. Естественно, эти люди восстают и ополчаются. Естественно, иногда слышишь из их уст не аргументы, не попытку честно поспорить, а какие-то квазивербальные всплески… Что ж, так было в христианской истории всегда. Так, в конце концов, реагировали и на Христа и апостолов.[5]

Для того, чтобы «подстроить» христианство под греховный образ жизни, оправдываемый свободой, применяются все средства дрессировки. На Церковь и ее служителей нападают в СМИ, выискивая действительные и мнимые грехи. Требуют быть «ближе к современности», десятилетиями мусоля одни и те же темы – якобы непонятный богослужебный язык (английский люди учат легко, а вот церковнославянский почему-то ленятся), отсутствие скамеек в храмах (при этом на рок-концертах и уличных шоу некоторые стоят по три часа, а в храме почему-то сразу устают), юлианский календарь (вместо поспешно разработанного григорианского «нового стиля», принятого на Западе). И те церковные деятели, которые поддакивают полуверующим или неверующим «прогрессистам», на время получают от них поддержку – пока не будет приоткрыто очередное окно Овертона и от священников не начнут требовать одобрения чего-то более «продвинутого», например, однополых «браков» или полного отказа от претензий религии на истину. Тех же, кто по очередной «новой» теме займет консервативную позицию, будут шельмовать – даже если вчера их хвалили за либеральные взгляды по другой, уже «отработанной» теме.

В общем, используются и хлыст-шамберьер, и кусочки сахара. И некоторые соглашаются быть цирковыми животными – лишь бы добиться славы, сохранить спокойную жизнь или чувствовать себя людьми, уважаемыми в «приличном обществе». То есть прыгать через обруч в правильном направлении или плясать на арене под правильные ритмы.

Здесь кроется третий исток «богословского» приспособленчества. Стремление понравиться, устроиться, получить похвалу очень заметно во многих примерах «теологии приспособления» – и в поведении ее глашатаев. Они слишком привержены тому, чтобы комфортно пожить на земле, и мышление свое ориентируют именно на это. Однако Новый Завет выстраивает совсем другую систему приоритетов – и значит, задает другой образ жизни. Апостол Иоанн, любимый ученик Иисуса, пишет: «Не любите мира, ни того, что в мире: кто любит мир, в том нет любви Отчей» (1 Ин. 2, 15). Обывательщина совершенно противоположна христианству. Если она и допустима в церковной общине, то лишь как отклонение от нормы – отклонение досадное и достойное покаяния. Напомню слова Христа: «Всякий, кто оставит домы, или братьев, или сестер, или отца, или мать, или жену, или детей, или земли, ради имени Моего, получит во сто крат и наследует жизнь вечную» (Мф. 19, 29); «Если кто приходит ко Мне и не возненавидит отца своего и матери, и жены и детей, и братьев и сестер, а притом и самой жизни своей, тот не может быть Моим учеником» (Лк. 14, 26). Богочеловек оспаривает даже самые, казалось бы, священные земные привязанности. Когда ученик желает похоронить отца, Христос говорит ему: «Иди за Мною, и предоставь мертвым погребать своих мертвецов» (Мф. 8, 22). С точки зрения настоящего христианина, всерьез воспринимающего Иисуса и Евангелие, перевернутой и абсурдной является логика человека, заботящегося более о земном, чем о небесном. Господь предупреждает: «Не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? <…> Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6, 31,33). Марфе, занятой по хозяйству, он ставит в пример Марию, говоря: «Ты заботишься и суетишься о многом, а одно только нужно» (Лк. 10, 41-42). А в известной притче Господь рассказывает о купце, который, «найдя одну драгоценную жемчужину, пошел и продал все, что имел, и купил ее» (Мф. 13, 46).

Эта единственная жемчужина, ради которой не только можно, но и необходимо «продать» все богатства, пристрастия и привязанности, – рай Христов. Он – не «плюралистическая демократия», а Царство, где существует лишь одна Истина. Не случайно христиане всегда стремились устроить земную жизнь по образу этого Царства – с одним богоданным правителем, с единой системой ценностей, в стремлении к единомыслию. В желании не «прогресса» меняющихся взглядов, мод и социальных укладов, а соблюдения вечной правды, данной неизменным Богом.

Никакое богатство, никакое здоровье, никакое физическое благополучие, никакой душевный комфорт – не могут иметь настоящего смысла, потому что не продолжаются в вечности. А вечность открыта нам Христом и только Христом. Грешный человек не мог спасти себя от греха, как не может утопающий вытащить себя из пучины. Но и жить дальше во грехе невозможно, потому что грех всегда рождает смерть и не наследует вечность. И значит, несмотря на наши грехи, несмотря на наши несовершенства, на всю нашу слабость, Небо открыто нам именно Христовым Воскресением спасительным.

И вот тогда, когда Господь открыл нам Небо, сделал для нас возможным – не по нашим заслугам, а Своей силой – достичь вечную блаженную жизнь, тогда и только тогда приобрели смысл наше земное бытие и все, что происходит в мире, если только это что-то нацелено на помощь людям в достижении жизни вечной. Не могло и не может быть смысла жизни без Воскресения Христова, без Пасхи.

И одновременно ныне, когда мы имеем перед собой Христов путь, когда Христос пострадал, умер и воскрес, и нас за Собою из ада наших согрешений возводит в Небо – именно поэтому не может быть бессмысленной жизнь. Не может быть ни одиночества, ни отчаяния, ни уныния, ни всех тех многих душевных недугов, которыми так страдает, часто безысходно, современный человек. Все это отлетает, как случайная тень, от человека, который знает, ради чего мы живем и какое благо нам Христос дал Своим страданием и Своим Воскресением.[6]

Врата в Царство Небесное – только одни. Они есть Сам Господь Иисус, открываемый только в Писании и Предании, только в истинной Церкви – и более нигде. Об этом и призвано сегодня говорить богословие – призвано даже кричать, на всех площадях и перекрестках, реальных и виртуальных, днем и ночью, вежливо и невежливо. Иначе оно станет иудиным. Служащим вечному врагу. Дрессированной обезьяной антихриста. «Достойнейшим» адресатом слов Христа из Апокалипсиса: «О, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Откр. 3, 15-16).

Духовное руководство – истинное и ложное

Пастырское наставничество – очень распространенная в Православии практика. Кто-то даже скажет: обязательная. Кто-то и добавит: нельзя спастись без духовника – священника, который тебя постоянно исповедует и окормляет (то есть руководит тобой, как кормчий кораблем). Однако так в православной среде думали не везде и не всегда. Во многих странах, в том числе в России, православные люди подчас исповедуются почти случайным священникам – или тем, кто служит в ближайшем приходе. У некоторых просто нет возможности ездить к какому-то особому «духовнику». Неписаная «обязанность» мирянина иметь духовника вообще является в Церкви новшеством, возникшим никак не раньше XIX века, а по преимуществу – несколько десятилетий назад.

Многие христиане, в том числе священники и епископы, особого духовного наставника не имеют – и это не делает их хуже. В конце концов, в Новом Завете мы не встречаем требования крепкой связи христианина с каким-либо земным учителем. Наоборот, апостол Павел пишет: «Когда один говорит: «я Павлов», а другой: «я Аполлосов», то не плотские ли вы? Кто Павел? кто Аполлос? Они только служители, через которых вы уверовали, и притом поскольку каждому дал Господь. Я насадил, Аполлос поливал, но возрастил Бог; посему и насаждающий и поливающий есть ничто, а все Бог возращающий» (1 Кор. 3, 4-7). В аскетической литературе, впрочем, много говорится о связи наставника и ученика в монашеских общинах. Но и эта связь не должна заслонять собой общение с Богом.

Для многих постоянный духовник, конечно, полезен. Не всякий человек готов, желает и способен поступать всегда и во всем самостоятельно. Многие, особенно «новоначальные» христиане, подчас просто не знают, что греховно, а что нет, и как надлежит справляться с самыми, казалось бы, простыми пороками и духовными проблемами. Многие не ведают, как приложить христианство к той или иной жизненной ситуации. Но не случайно Церковь, поначалу назидая человека в самых простых вещах, затем все-таки стремится научить его действовать самостоятельно.

«Прилоги» – безумные, хульные, греховные мысли, внезапные и вроде бы беспричинные – посещали даже святых. Об этом много сказано в аскетической литературе. Враг рода человеческого не дремлет, обстреливая нас даже из глубин испорченной грехом души. Но совершенно неправильно отчаиваться, с этими «прилогами» сталкиваясь. Сколько раз приходилось слышать на исповеди: «Я знаю, меня Бог проклял, мне в церкви нечего делать»! Вот именно к такому настроению нас и подводят нечистые духи, посылая все эти дурные помыслы, ложные видения, греховные сны. Они – не повод для уныния. Наоборот, пусть они подвигают нас к покаянию, к молитве, к борьбе с грехом! И – к вере в помощь Божию, которая сильнее любых бесовских наваждений.[7]

Прекрасно, что по указанию Патриарха с недавнего времени перед крещением, а также перед венчанием требуется хотя бы минимальная катехизация – знакомство с истинами веры, с основными правилами христианской духовной жизни. Требуется и исповедь перед венчанием или откровенная пастырская беседа перед крещением (исповедь для некрещеного невозможна). Увы, многие пытаются от этого требования убежать – иногда даже не понимая, почему и зачем. С этим сталкиваешься постоянно – не столько в храме, сколько общаясь с людьми «в миру».

Как-то я получил… жалобу на духовенство одного из городов. Люди возмущались тем, что раньше крестили «без проблем», а теперь устраивают какие-то беседы с крестящимися взрослыми, с родителями и крестными детей… Авторы доноса предлагали наказать священников за «проволочки». Как же, ритуальное обслуживание должно быть быстрым и без проблем! Про то, что крещение – это не магический обряд, что взрослых крестят по личной вере, а детей – по вере крестных и родителей, люди просто не знали. И «качали права», вспоминая, как кого-то в былые годы крестили за сорок минут и безо всяких «формальностей».

Оказываясь в разных бытовых ситуациях – в ремонтной мастерской, жилищной управляющей компании, полиции – я долго получал просьбы «покрестить ребенка без лишних разговоров». Однажды для такой просьбы собрался целый коллектив некоего уважаемого учреждения. Дескать, времени у нас нет на беседы ходить… Почти всех уговорил все-таки катехизацию пройти. И потом люди благодарили! Впрочем, увы, есть храмы, где крестят «по-быстрому», причем за дополнительную плату. И тут уже грешит священник.

Христианин, хорошо наученный вере сразу после прихода в Церковь, вряд ли пойдет по пути мелочной зависимости от еженедельных, а то и ежедневных наставлений духовника, боясь сделать шаг «без благословения». Однако многие такой зависимости сами ищут. Чаще всего это женщины, но попадаются и «маменькины сынки», и духовные инфантилы. Обменять или не обменять квартиру, поступить в один или другой институт, выбрать жениха или невесту, устроиться на ту или иную работу – все это для некоторых немыслимо сделать без «благословения». Иногда его домогаются даже по мелким бытовым вопросам.

Увы, есть немало священников, которые такую «традицию» приемлют, поддерживают и даже насаждают, превращая жизнь мирянина в пародию на отношения послушника и старца в монастыре. «Проявила своеволие, не взяла благословения – вот и расплачивайся»! Такие слова можно услышать от многих духовников в ответ на рассказ о житейских невзгодах. Только нужно ли христианину во всем полагаться на священника, одновременно словно бы снимая с себя любую ответственность? А пастырю – обрекать мирянина или мирянку на зависимость от себя, подменяющую отношения с Богом?

Конечно, многим пасомым и священникам так удобнее. Первым – именно от непривычки к ответственности, к воспитанию ума и души, к самостоятельному разговору с Богом, с членами семьи, с коллегами по работе, вообще с окружающими людьми. А священнослужители иногда пользуются зависимыми от них «духовными чадами», упиваются властью над ними. Беда только в том, что для всех сторон этого духовного блуда он обычно кончается плохо.

Знал одного священника-монаха с чистой душой, пользовавшегося искренней любовью многих людей. Служил он в разных местах, в монастырях и на приходах, и в конце концов оказался в многолюдном храме спального района Москвы. Там «популярности» сразу стало хоть отбавляй – и свободы тоже, по сравнению с монашеской обителью. Очень скоро батюшка практически перестал во время службы заходить в алтарь – только исповедовал. Окружали его в основном женщины среднего и старшего возраста.

– Ты иди сюда, каяться будешь! А ты иди сразу причащайся! А ты… ой, что у тебя за спиной-то! На колени, плачь, молись! – такие реплики вызывали у них то священный ужас, то умиление.

«Старчество» быстро увлекло священника. Тетушки стали делать ему дорогие подарки, одна передала квартиру. Появилась вера в свою «харизму». Игумен забросил службу, начал исповедовать по квартирам, потом ушел в раскол, объявил себя «митрополитом», а затем… женился на одной из почитательниц. И вскоре умер по непонятной причине. В общем, сорвался в штопор.

Бывает и по-другому. Служит монах долгие годы в монастыре, седеет его борода, по его молитвам исцелится пара-тройка людей (а такое бывает почти у каждого священника), и пойдет слава о «чудотворце и прозорливце». Что ж, может, и правда есть дар у человека! Только никогда не надо забывать: это не заслуга, а именно дар – Божий. Который человеку не принадлежит. Который может и отняться. Знаю многих духовников, в смирении такой дар принимающих – и несущих тяжкий крест, к нему прилагаемый. Потому что приходят люди с действительно тяжкими недугами, душевными или телесными, и проблемами – мирскими или духовными. И некоторые пастыри честно с ними «возятся» – а некоторые, даже не зная человека, считают себя вправе сразу потребовать, чтобы он резко поменял свою жизнь. Например, побуждают вступать в брак с почти случайным лицом – или поступать в монастырь. А дальше окружение «старца» запугивает несчастную душу: ослушание – духовная погибель. Множество судеб было сломано таким образом. Недаром епископ Евтихий (Курочкин) однажды написал: «Умножившиеся в наше время «старцы» и «старицы» дают советы и наставления людям, не заставив их прочесть хотя бы Новый Завет от корки – до корки. <…> Таким образом непросвещенные Писанием ставят «старцев» и «стариц» превыше воскресших из мертвых! Ну разве не искусители и не бесы во плоти? Есть у этой темы и другая сторона: не ознакомившись с Христовым Новым Заветом (ради которого Бог воплотился), что ты ищешь «старческих» советов; ты же не в состоянии даже определить, согласен ли совет с Христовым учением? Ведь, если не согласен, такому совету принадлежит приставка «анти» – да, да, – получаете антихристов совет».

Дочитал «Исповедь бывшей послушницы». Женщину эту жалко, хотя и не совсем понятно, зачем она пошла в монастырь, практически не имея истинной веры, а главное, зачем ее туда отправили именно в таком полуверующем состоянии (хотя некоторые старцы и игумении все время так поступают, из-за чего мы и имеем массу проблем).

И возникает еще один вопрос: насколько все описанное вообще укладывается в каноническое Православие? Исповедь фактически подменена «откровением помыслов», пастырство – руководством со стороны игумении. <…> Но исповедь – главное таинство для духовного руководства. А здесь описано, как она принудительно формализована и даже затруднительна из-за создаваемых препятствий.

А на выходе получается что? Правильно, культ начальства в самом диком своем выражении, когда этот культ подменяет собой Христа. В случае начальства-женщины этот культ становится гипертрофированным, обрастает дикой подозрительностью, наушничеством, истериками от одного брошенного взгляда. Лояльность требуется стопроцентная, но и она не снимает подозрений. Нечто подобное сегодня насаждается и при Патриархе, хотя он и не женщина.

Может быть, правы те старцы? В такой культ надо набирать совершенно неверующих людей – потому что нормальный христианин всегда скажет, что в нем не так, и строго спросит именем Христовым с согрешающих.[8]

Иногда священник начинает навязывать себя в постоянные наставники. Как-то прочел в одном солидном церковном издании умиленный рассказ о богатом и влиятельном человеке, который впервые пришел в монастырь и услышал от наместника:

– А духовник у тебя есть? Нет? Значит, я им и буду.

В этом случае все сложилось более-менее хорошо. Но стоит ли пастырю, даже опытному, даже видящему человеческую душу, сразу брать на себя подобную ответственность? Многие священники, прежде чем взять кого-то в духовные чада, несколько раз откажутся…

Кстати, о людях богатых и власть имущих. Некоторые клирики стремятся духовно привязать к себе именно их. В принципе ничего дурного во внимании именно к таким людям нет – ведь через них можно положительно повлиять на большие коллективы, а то и на целые народы. Не случайно Христос долго беседовал с Никодимом – членом иудейского синедриона, а апостол Павел провел немалое время в доме римского центуриона Корнилия. Плохо бывает, когда пастырь начинает угождать сильным мира сего, прощая им то, чего никогда не простил бы простому человеку… Этим духовник вредит и делу проповеди, и Церкви, и самому «полезному человеку».

Украинский митрополит Александр (Драбинко), человек с неоднозначной известностью, со взглядами, многие из которых я категорически не разделяю, но одновременно с хорошим знанием церковных реалий, говорит: «Насколько готов священник «включать красный свет», когда речь идет о «вип-клиенте»? В какой ситуации оказывается здесь «вип-клиент»? Он в опасности! Светофор может его подвести. Показать вместо «красного» – «зеленый». И тем самым, простите, спровоцировать аварию… Выходит, что быть богатым в Церкви не так уже и выгодно. Тебя могут поставить на заметное место, сказать в твою честь речь, а в самом главном – духовной жизни – «обслужить» хуже самой последней бабушки».

Иногда, видя чрезмерную угодливость духовенства, люди при должностях и с деньгами стараются уехать подальше – кто в глухую деревню, а кто и на Афон. В принципе ничего в этом греховного нет – если только человек не лукавит, стремясь в места, где он никому не знаком. Ведь от себя и от Бога не уйдешь. Знаю некоторых бизнесменов и чиновников, которые посещают в Греции старцев «по прихоти» – один нужен, когда требуется благословить очередной развод, другой – когда надо одобрить очередной брак. Будто и не существует правил, предполагающих идти именно к местному епископу с вопросом о расторжении старого брака и о возможности заключения нового.

Не случайно после фильма «Остров» – фильма на самом деле очень хорошего и по-миссионерски нужного – начали звонить с телеканалов, просить: «Дайте нам поснимать старца – лучше гонимого, да где-нибудь в глуши, где нет официальной Церкви»…

Проще всего увлечься неким «единственным окном в небо», да еще и объяснить себе, что все остальное – это банальщина, официоз, «мелководье»… Вот только названия этому явлению очень простые – идолопоклонство и эзотеризм. Ни тому, ни другому в христианстве места быть не может. Любой, кто считает, что в одном храме причащаться лучше, чем в другом, – уже встал на опасный путь. А если старец стал «единственным», да еще все другие оказались «не совсем православными» – мы имеем дело уже не с Церковью, а с сектой в буквальном смысле этого слова, то есть с отколовшейся, обособившейся частицей, пусть даже принадлежащей пока к церковному телу.[9]

Вообще христианин должен жить по преимуществу в одной церковной общине, в которой знают его жизнь, его грехи и добродетели, а потому могут дать наилучший совет. «Бегание» по разным духовникам и старцам – признак духовного нездоровья, а то и нечистой совести.

Впрочем, и постоянного духовника иногда люди подбирают под свои грехи – или под стремление к утрированному самобичеванию, часто не вполне искреннему. Бывает так, что священники этому потакают – проявляют на исповеди то излишнюю строгость, то угодливую мягкость. Второе, по-моему, сегодня встречается чаще.

Тайну исповеди не должны нарушать ни кающийся, ни священник (обобщения без упоминания конкретных лиц, впрочем, вполне возможны и распространены). Но если пастыри практически никогда не позволяют себе тайну нарушать, то у мирян это очень распространено. Один раб Божий рассказывал по всей Москве о священнике-«либерале»:

– Уж так на исповеди изоврется, уж так изтолерастится! Придумаешь что-нибудь, ну вот, хоть про скотоложество, так он тебе: ну ладно, бывает, это юношеский максимализм…

Понятно, что настоящего авторитета это пастырю не добавляет – а уж «кающемуся» тем более. Люди все-таки ждут от исповеди настоящей строгости, настоящего покаяния, а не историй, придуманных ради прикола. Однако некоторые после таких рассказов потянутся именно к «мягчайшему» священнику – и лишь потом поймут, как сильно обманывались. Хорошо, если поймут раньше Страшного суда.

Многие клирики напрасно боятся говорить кающимся о том, какие бывают грехи. Да, их перечень, приводимый, например, в знаменитой «Афонской исповеди», может шокировать человека, который наивно считает грехом лишь несправедливое убийство, воровство в крупных масштабах, ну и еще иногда супружеские измены. А вот о том, что, например, гадания, чрезмерная ревность или маловерие – тоже грехи, человек может совершенно не задумываться.

Кроме испорченности современного человека, которая действительно мешает многим прийти в храм, есть и такая проблема. Подчас действительно верующие люди, особенно те, которые составляют церковный актив, работают в храме или что-то значат в приходе, относятся иногда с презрением, а иногда со страхом к тем, кто не поддерживает понятного, комфортного, привычного для большинства прихожан образа жизни.

Это молодые люди, которые могут быть одеты не так, это люди, которые задают иногда просто глупые вопросы, которые могут звучать резко и оскорбительно для верующего человека. Это просто те, кто не бывают в храме постоянно, но все-таки испытывают тягу. Мне кажется, нужно провести некую грань между, с одной стороны, стремлением научить человека, как вести себя в храме, стремлением подсказать ему, что Бог с ним говорит не всегда приятными словами, и с другой стороны – отчуждением от нецерковных людей из-за их культуры, из-за их внешнего вида, из-за их иногда неприятных, неудобных, необычных слов.

Это на самом деле наши люди, они не зря пришли именно в православный храм. Они не зря в какой-то момент своей жизни приходят не только в ночной клуб, не только в пивнушку, не только на концерт, где исполняются некие развязные вещи, не только по улице болтаются – но приходят в храм. И вот, мне кажется, здесь должна быть очень тонкая грань между, с одной стороны, таким настороженно-брезгливым, боязливым отношением, а с другой стороны – тем, что иногда делали некоторые западные христианские общины, пытаясь как бы сказать человеку: делай что хочешь, расслабляйся в церковном здании, нам все равно, как ты живешь, мы готовы подстроиться под тебя, под твою культуру, под твои грехи, под твои иногда причудливые представления о Боге и о жизни – нам все равно, во что ты веришь и как ты живешь.

И первое, и второе, по-моему, довольно печальные вещи. Нужно, с одной стороны, поговорить с человеком, напомнить ему, что Бог ждет всех и принимает всех. Но с другой стороны, напомнить ему и о том, что Бог при этом ждет от нас перемены. Он не наплевательски относится к нам, Ему не все равно, что мы делаем и как мы живем, Он ожидает от нас жизни по Своим заповедям.[10]

Между прочим, многие греховные поступки – например, аборт, – по каноническим правилам предполагают временное отлучение от причастия. В советское время эта мера почти не применялась. Но сегодня она восстанавливается – пусть даже священник обычно запрещает мирянину причащаться не на пять-десять лет, как положено по канонам, а на месяц-полгода или до ближайшего большого праздника (я обычно поступаю именно так). Все-таки человек должен знать: грех отделяет от общения с Богом. В таинстве Покаяния, то есть в исповеди, Господь любой грех прощает, но последствия его в жизни часто сохраняются. Чтобы их преодолеть, нужны покаяние, пост, усиленная молитва, добрые дела. И уже с их плодом можно будет подойти к причастию, помня грозные слова апостола Павла: «Кто будет есть хлеб сей или пить чашу Господню недостойно, виновен будет против Тела и Крови Господней. Да испытывает же себя человек, и таким образом пусть ест от хлеба сего и пьет из чаши сей. Ибо, кто ест и пьет недостойно, тот ест и пьет осуждение себе, не рассуждая о Теле Господнем. От того многие из вас немощны и больны и немало умирает» (1 Кор. 11, 27-30).

Обо всем этом можно сказать на исповеди с любовью, с заботой – но серьезно и честно, чтобы не превратиться в «испорченный светофор». Излишняя же строгость, особенно показательная, часто служит не спасению человека, не духовному его исцелению, а внешнему «авторитету» самого священника. Про такого скажут иначе, чем про «либерального батюшку», и скажут другие люди – мужчины и женщины в возрасте, настроенные на «серьезное» покаяние, но подчас, увы, не верящие в Божие прощение:

– Всю душу вынул, благодать-то какая! И прикрикнул, и руку поцеловать не дал!

Иногда отцы даже громко комментируют грехи кающегося на весь храм – и делают это специально, чтобы нагнать ужаса и на самого исповедника, и на окружающих. Слышал в одном месте, как во время всенощного бдения (!) храм наполнялся криком исповедующего священника (он же был и служащим):

– И что ж? Стащила? Куда тебе причащаться-то! …А вот это от блудной страсти все у тебя. С детства ты такая, бесом одержимая.

Многим нравится именно такое обращение – и именно за ним тянутся очереди к «избранным» священникам, отмеченным особой «харизмой». Только часто идут не к Богу, судящему и прощающему, а именно к известному «крутостью» батюшке, который – вольно или невольно – становится объектом манипуляции. А цель ее – получение сомнительного «кайфа» от самобичеваний и самоистязаний. Но христианство к ним вовсе не призывает, потому что они никак не могут быть «искуплением грехов». Искупил их раз и навсегда Христос – Он их и прощает.

Вообще излишняя привязанность к священнику – всегда духовный блуд, всегда идолопоклонство. И неправ тот пастырь, который такую привязанность стимулирует или хотя бы не пресекает. Нельзя заслонять собой Христа. Нельзя становится кумиром. Нельзя забывать о том, что священники стареют, умирают, переходят из прихода в приход – и расставание после долгих лет крепкой привязанности может привести к уходу человека из Церкви, к унынию, к отчаянию. Те, кто дерзают говорить «без меня не спасешься» – а попадаются и такие, – совершают явный грех, граничащий с антихристианством.

Священнику должна быть свойственна некоторая сдержанность в дружбе с пасомыми, некоторая дистанция в отношениях с ними. Все успешные примеры пастырства, которые я знаю, непременно это предполагали. Да, не нужно быть надменным и холодным, отгораживаться от людей. Но после ограничений советского времени, когда общение с людьми не приветствовалось светскими и церковными властями, мы слишком быстро перешли к утрированным «обнимашкам», иногда даже считая их показателем пастырской активности и чуть ли не свидетельствами «любви».

Читали с прихожанами и друзьями 7-ю главу Евангелия от Иоанна. В седьмой день праздника Кущей, когда по традиции люди несли сосуды с водой из силоамского источника, Иисус встал в галерее храма и возгласил (буквально – прокричал): «Кто жаждет, иди ко Мне и пей. Кто верует в Меня, у того, как сказано в Писании, из чрева потекут реки воды живой» (Ин. 7, 37-38). Больше всего возмутились не священники, не власти, не охранники, посланные схватить Иисуса и отказавшиеся это сделать, – а фарисеи. То есть… интеллигенция. Люди, входившие в синедрион, но не бывшие главной властью – светской или религиозной. Люди образованные, высокоморальные, «рукопожатные» друг для друга, бывшие в «интеллектуальной оппозиции» римским оккупантам и их пособникам. Христос претендовал больше всего именно на их «домен».

Представьте себе: приходит сегодня некто на «рукопожатную» тусовку или на «прекраснолицый» эфир в День толерантности или День прав человека и говорит: «Не слушайте никого, настоящая правда – только у меня, настоящая жизнь – только во мне». Если не получится объявить сумасшедшим, просто изойдут желчью. Интеллигенция… Фарисеи…

А притча, которую мы сегодня вспоминаем в храмах, – вообще скандал. Приходит в храм некто вроде Сахарова или Солженицына и оправданно – подчеркиваю, оправданно! – говорит себе и Богу, что он лучше стоящего рядом вороватого чиновника, к тому же работающего на оккупантов. То есть человека, по сегодняшним меркам, еще менее «рукопожатного» в известных кругах, чем Чайка или Сердюков. Но чиновник оказался более оправдан – потому что был готов измениться. А вот гордыня интеллигента, «морального авторитета», «совести нации» увела беднягу в ад.

С Неделей мытаря и фарисея![11]

Всем сегодня известно дело отца Глеба Грозовского. Пока мы не знаем, виновен ли он в развратных действиях – думаю и надеюсь, что нет, – но фотографии его в детском лагере в полураздетом виде, с девочками-подростками на коленях говорят о чем-то глубоко ненормальном. Даже если и не было ничего греховного со стороны отца Глеба, сама такая степень близости с педагогом и священником запускает в подростковой душе механизмы ревности, обладания, сексуального пристрастия. Неужели это не понятно?

Опасно и панибратство, постоянное хождение домой к прихожанам и духовным чадам, превращение батюшки в «члена» чужой семьи, а самого семейства – в элемент вечной «общинности» без временных и пространственных границ. Негоже и сразу переходить с прихожанами на «ты» – даже в селе, где вроде бы все свои друг другу. А тем более в городе, где это многих коробит. Сто лет назад такого не было и в помине – по крайней мере в городах. Священник должен подчеркивать некую неотмирность – и уважение к другому человеку, к автономии его личности, к целостности его внутренней и семейной жизни. Да, иногда нашего «непробиваемо»-самоуверенного современника нужно огорошить, шокировать и даже испугать, чтобы открылись его духовные очи. Но делать это нужно не всегда, не со всеми и уж тем более не постоянно – иначе эти же очи закроет другая пелена.

Еще одна особая тема, крепко связанная с истинным и ложным духовничеством, – отчитка бесноватых. Изгнание из человека злых духов совершали и Сам Христос, и многие святые. Оно известно во всех периодах церковной истории. В чине оглашения, который сейчас обычно совершается перед крещением, в четырех специальных молитвах Церковь просит Бога отогнать нечистых духов от каждого человека, готовящегося стать ее членом. Многие пастыри имеют особый дар освобождать людей от одержимости бесами – и слава Богу, что этот дар в нашей Церкви не утерян, в отличие от некоторых западных «христианских» общин.

Но есть и такое явление. Ездит человек по пять-десять раз в год по разным экзорцистам, а потом хвалится: вот здесь хорошо отчитали, а там еще лучше… Знал одного раба Божия, который был душевно вполне нормален, но буквально жить не мог без «отчиток», на которых симулировал беснование («призывал беса»), о чем сам потом рассказывал. Зачем это делается? Чтобы казаться «особенным», вызывать жалость и интерес? Между прочим, иногда и священники настойчиво убеждают каждого второго-третьего человека, что ему нужно «отчитываться».

То, что мы не можем сами сделать по немощи, по слабости, Господь восполняет за нас. Мы не можем сами достичь идеала святости, к которому нас Господь призывает, – а только к святости мы призваны, никакого компромисса в этом быть не может, об этом Нагорная проповедь ясно говорит. Но не нашими усилиями достигается эта святость. Господь действует. Там, где мы слабы, Он восполняет наши силы. Там, где мы ничего не сотворили благого и ничего не можем сотворить, Он чудо Своей любви, чудо Своего милосердия и чудо возрождения, воскресения нашей жизни совершает в нас.

Божие присутствие и Божие действие в нашей жизни совершаются через святые таинства. И прежде всего – через Святую Евхаристию. Вот почему дни Страстной Седмицы и приближающиеся дни Святой Пасхи – это не просто воспоминание о каком-то факте истории, это не просто констатация того факта, что учение Христа – это интересное, мудрое, нравственно богатое учение. Всего этого недостаточно, хотя все это хорошо и правильно. Мы не просто разделяем те взгляды, которые в учении Христовом изложены. Мы не просто соблюдаем какую-то традицию. Мы приходим в место, где Господь посреди нас. Мы получаем Его таинственную помощь. Мы получаем возможность в нашей жизни осуществить то, что человеческими силами неосуществимо и не может быть осуществлено.

Таинства Церкви – это именно то, что делает нас достойными святости, то, что передает нам, сообщает нам Божию благодать. Вот почему в эти дни так важно сказать и ближним, и дальним: придите в Божий храм, где Сам Бог присутствует, приобщитесь к таинствам Церкви и в первую очередь к таинству Евхаристии, потому что в нем совершается за каждой литургией та же самая Тайная вечеря, на которую зван каждый из нас.[12]

Да, бесы существуют, и одержимость тоже. Но «эксплуатация» беснования – что пастырями, что пасомыми – может как раз привести к наихудшему виду одержимости. Она не будет связана ни с рычанием, ни с катанием по полу. Но захватит человека целиком.

От беснования надо отличать психические болезни. Однако они на самом деле встречаются не так уж часто – и, сталкиваясь с ними, священнику хорошо бы советоваться со специалистами. Гораздо чаще за «болезнь» или «одержимость» люди выдают элементарную распущенность, исток которой – все тот же грех. Грех гордыни, эгоизма, саможаления. Разного рода страсти – внутренний блуд, обиды, зависть. Настоящее покаяние и добрые дела способны все это излечить без «отчиток» и медикаментов.

В 1998 году мы с отцом Иларионом (Алфеевым), нынешним митрополитом, набросали проект определения Синода по поводу «младостарчества». Причиной были рассказы многих людей о том, как духовники заставляли их вступать в брак с незнакомыми лицами, отправляли в монастырь без малейшей к тому готовности, говорили, что «учиться не надо» и так далее. Проект на удивление быстро получил поддержку – ведь такие истории были известным многим – и был принят Синодом. В тексте говорилось: «Указать священникам, несущим духовническое служение, на недопустимость принуждения или склонения пасомых, вопреки их воле, к следующим действиям и решениям: принятию монашества; несению какого-либо церковного послушания; внесению каких-либо пожертвований; вступлению в брак; разводу или отказу от вступления в брак, за исключением случаев, когда брак невозможен по каноническим причинам; отказу от супружеской жизни в браке; отказу от воинского служения; отказу от участия в выборах или от исполнения иных гражданских обязанностей; отказу от получения медицинской помощи; отказу от получения образования; трудоустройству или перемене места работы; изменению местожительства. <…> Подчеркнуть, что беспрекословное послушание, на котором основывается отношение послушника к старцу в монастырях, не может в полной мере применяться в приходской практике во взаимоотношениях между священником и его паствой».

Это постановление до сих пор многими вспоминается и цитируется – хотя, может быть, мы слишком обильно пересыпали его строгостями. Однако превращение духовников с чадами в настоящие тоталитарные секты было тогда реальной проблемой – сейчас же ее острота заметно снизилась, и чаще именно духовник оказывается унижен перед лицом наглого «пасомого» или церковных властей. Впрочем, и сегодня можно натолкнуться на случаи, когда священник, особенно монастырский, считает себя вправе решать судьбу человека, даже не вникнув в его состояние. Дескать, «харизма»… Но тысячи сломанных жизней бывших монахов и монахинь, людей, не нашедших себя на церковной работе «по благословению», – говорят как раз о том, что за «особым даром» подчас стоят небрежение, властолюбие, меркантильные интересы монастырей и приходов.

Лекарства от всего этого два: молитва и трезвомыслие. Не случайно Церковь так часто призывает мирян обращаться к Богу не только и не столько своими словами – но молитвами, включенными в молитвословы. Эти тексты составлены древними святыми и содержат в себе наследие многих веков боговдохновенной мудрости. Они воспитывают душу и ум, напоминают о главном и второстепенном. Да, можно молиться о здоровье, успехе в делах, о близких… Но главное – спасение, достижение вечного Божия Царства – и именно о нем мы молимся по церковным книгам. К тому же тексты, которые там содержатся, отучают от рассеянности мыслей, от чувственного, «душевного» восприятия Бога и святых – то есть наставляют в трезвенности, в настоящем покаянии.

Трезвомыслие нужно и во время исповеди. Увы, очень многие люди сегодня исповедоваться совершенно не умеют. Пытаются «излить душу», рассказать о последних событиях своей жизни – нередко одних и тех же. Порой это и полезно – но не тогда, когда исповеди ждет еще человек десять, а то и пятьдесят. Кстати, в большинстве храмов сегодня есть специальное время для подробных исповедей – вне богослужения, в спокойное время. Но многие хотели бы прийти буквально к началу службы, а то и к середине ее, да еще в большой праздник, когда народу бывает много, – и исповедоваться весьма подробно. Это совершенно неправильно. Вообще во время Божественной литургии, когда поются псалмы, читается Евангелие, а затем хлеб и вино претворяются в Тело и Кровь Христовы, исповедь уже не очень уместна – хотя, конечно, исповедовать священникам приходится, потому что в городе слишком много «предельно занятых» людей, для которых полтора часа в неделю для общения с Богом – якобы максимально позволительная роскошь.

Иногда люди относятся к исповеди по-фарисейски, думая, что мельчайшие подробности каждого совершенного греха и скрупулезный их учет делают их максимально достойными Причастия Тела и Крови Христовых. Приносят чуть ли не общие тетради, в которых по дням и часам расписаны все прегрешения, многократно повторяемые. Бывает и такое: пришел человек исповедоваться с вечера, подробно рассказал священнику о своих грехах, а наутро приходит опять с тем, что успел нагрешить за вечер и утро. Как-то одна женщина, поисповедовавшись в начале литургии, перед причастием подошла еще раз: вот, батюшка, плохо сейчас подумала о другой прихожанке…

Не нужно ли нам почаще вспоминать, что мы все и всегда недостойны принять Тело и Кровь Христовы, как о том очень ясно говорится в молитвах перед причащением? Не детальный учет грехов делает нас достойными. Не максимально близкое к моменту причастия время исповеди. Только милостью Божией мы причащаемся неопаляемы. Только по Его бесконечному снисхождению, по Его любви к нам грешным дано человеку в Церкви Таинство Евхаристии.

Но покаяние – наш ответ на Божию любовь. Мы действительно покрыли бы себя мраком и погрешили бы против Святых Таин, если бы приступали к ним с небрежением о собственных грехах, с холодным безразличием (не случайно оскудение духовной жизни в странах, где забыта исповедь)… Прийти ко Святой Чаше с полной решимостью отвергнуться греха, с мольбой о том, чтобы Господь Сам помог мне исправить мою жизнь, – это именно тот настрой, с которым мы должны каяться. И в этом свете не странно ли от раза к разу приносить длинные списки одних и тех же грехов? Ведь если они повторяются – налицо не доблесть усердного исповедника, а духовный недуг! Будем просить Христа Искупителя помочь нам исправить нашу жизнь, укрепив волю свою и предавая себя в волю Божию.[13]

Часто на исповедь приходят с жалобами на окружающих. Женщины начинают рассказывать буквально о каждом из домашних – как они плохо поступают, как неправильно себя ведут… Особенно достается, понятное дело, зятьям, невесткам, соседям и коллегам по работе. Мужчины любят порассуждать, как неправы власти и всякие начальники, – и оправдывать себя. А ведь на исповеди нужно сказать именно о своих грехах – причем вовсе не обязательно с массой подробностей, за которыми обычно стоит все та же попытка самооправдания. Иногда об этом приходится говорить довольно решительно, потому что «исповедующийся» может полчаса рассказывать, какой плохой человек его ближайший родственник или как бы он расправился с директором-мерзавцем и «безбожником».

И часто приходится напоминать: даже если кто-то из окружающих тебя людей поступает неправильно, то исправить это гневом, ссорой, обидой не получится. Вообще обида – один из самых разрушительных грехов, который может отравлять жизнь человека десятилетиями. Лучший способ избавиться от этого греха и исцелить конфликт – помолиться о том, с кем ссоришься, на кого обижаешься. Помогает практически всегда – и тебе самому, и тому, кто, быть может, грешит против тебя. Не случайно последняя вечерняя молитва, во время которой мы вспоминаем разных людей, живых и усопших, начинается словами: «Ненавидящих и обидящих нас прости, Господи Человеколюбче». Даже в момент яростной ссоры, когда подступает гнев, очень полезно бывает внутренне, про себя сказать: «Прости его/ее, Господи, и помилуй, дай ей/ему все, что нужно для спасения». И распря может в один миг остановиться! Застарелые же обиды лечатся, кроме молитвы, и общением на праздник – Пасху, Рождество. Именно в такие дни легче всего позвонить или написать тому, с кем ты не общаешься годами из-за обид, подчас несправедливых.

И еще одну вещь очень важно помнить на исповеди: ты должен иметь решимость отказаться от порока, который исповедуешь. Люблю повторять слова святителя Алексия, митрополита Московского: «Только то есть истинное покаяние, после которого прежние грехи презираются». Да, иногда мы чувствуем слабость в борьбе с тем или иным грехом – особенно «привычным», в котором не раз приходилось исповедоваться. Но Господь, подающий нам прощение, подает и помощь. Если мы действительно хотим от того или иного греха избавиться и молим Господа об этом – Он обязательно поможет. Иногда даже способом, который нам поначалу не понравится – изменив обстоятельства жизни, послав болезнь или другое испытание. Но в этом случае стоит спросить себя: а искренен ли я был, когда просил избавить меня от порока? И увидеть, что Господь сделал все для нашего блага. И временного, и – главное – вечного.

Богословы и старцы

Буевский

Из многих людей, оказавших влияние на богословскую мысль нашей Церкви в период смены эпох, скажу о трех. Они, может быть, не являются самыми плодовитыми и самыми искусными авторами. Однако все трое – люди самобытные и при этом творившие историю.

Алексей Сергеевич Буевский всегда держался скромно – что в быту, что в интеллектуальном пространстве. Его формальная должность – «ответственный секретарь Отдела внешних церковных сношений Московского Патриархата» – ни о чем не говорила. Но не случайно к нему относились с почтением и называли то «серым кардиналом», то «главным идеологом». И дело было не только в сплетнях о Буевском как чуть ли не о генерале КГБ – это, кстати, было неправдой, хотя некоторые соображения, устные и письменные, Алексей Сергеевич властям наверняка передавал, и его мнение влияло на отношение советских органов ко многим людям.

Главной его функцией было «идеологическое» редактирование проектов речей и прочих документов Патриархов и глав ОВЦС, ключевых публикаций в «Журнале Московской Патриархии». Почти никто из иерархов и других именитых людей не пытался с ним спорить. Конечно, Алексей Сергеевич был типичным сторонником приспособления Церкви к советской действительности. Причем ему, выросшему в провинциальной церковной среде, это не мешало быть искренним патриотом Советского Союза и симпатизантом коммунистической идеи – при всех тщательно скрываемых до поры претензиях к Ленину, Сталину и другим вождям недавнего прошлого.

«Человек по-своему верующий» – так охарактеризовал его однажды нынешний Патриарх, бывший у него начальником, но определенно уступавший ему в умении продумывать и доводить до совершенства идейные конструкции, выверив их через «обстрел» контраргументами. Верующий «по-своему» – конечно. Я проводил с Буевским по многу часов, обсуждая конкретные тексты или общую линию Церкви. Этот человек, несколько десятилетий контролировавший официальную церковную «линию» при менявшихся режимах, ни в коем случае не был циником. Сам его облик «вечно озабоченного» чиновника-интеллектуала, как и пачки из сотен документов, расставленные по стенам, говорили об обратном. Этот человек жил верой и идеями – но, увы, его вытолкнуло наверх именно стремление церковного организма «приспособиться любой ценой». Ведь Буевский был готов искренне полюбить те взгляды, которые всегда утверждались за счет христианства и в борьбе с ним.

После краха советской власти бывшего «главного идеолога» честолюбивые иерархи, освободившиеся от госконтроля, выплюнули и забыли. Бывая у него дома под конец его жизни, я видел, в каких ужасающих условиях он угасал – все же не теряя ни веры, ни разума, ни христианского оптимизма.

Аксючиц

Виктор Владимирович – один из редких для нашего «мыслящего класса» людей, которые всегда оставались честны с самими собой. В молодости он был искренним коммунистом, но уже в 1979 г. вышел из КПСС, потому что стал верующим человеком. Шаг это был по тем временам почти невероятный – тем более для военного моряка, закончившего философский факультет МГУ. Виктор примкнул к диссидентскому движению, начал публиковаться на Западе, создал самиздатский журнал «Выбор», привлек активное внимание КГБ. В кругах церковного официоза, конечно, шептали: «интеллигентик», «смутьян» – и до последнего не хотели публиковать тексты Аксючица в церковной печати (помню свои споры с редакторами «Церковного вестника» по этому поводу).

Однако на большинство диссидентов он был и остается не похож. Когда молодого философа выгнали со всех работ, он сколотил бригаду «шабашников» и десять лет работал с ней на стройках разных регионов. У Виктора Владимировича очень крепкая, многодетная семья – она никак не соответствует образу богемного интеллектуала. Аксючиц стал одним из самых ярких членов последнего Верховного Совета РСФСР и в 1990 году сказал на депутатском съезде: «Нам необходимо вернуть наше национальное достояние, ввести в политический и культурный оборот произведения русской философской, политической, экономической и социальной мысли». Там же он впервые предложил назвать страну Российской Федерацией – без упоминания советского строя и социализма. Он защищал Белый дом и в 1991, и в 1993 годах – то есть вовремя понял неправду не только застойного советского режима, но и наглых «демократизаторов», сливших страну Западу и разворовавших ее. Поработал и в исполнительной власти – у Бориса Немцова. То есть человеком всегда был созидательным и практическим.

При этом Виктор Владимирович написал огромный объем серьезнейших текстов – например, книги «Идеократия в России» и «Миссия России». «Ныне мы спасемся, – убежден философ, – если вспомним, что имеем обязанности не перед прахом, а перед вечностью. Человек – житель небес и посланник Божий в миру, и мы ответственны по высшему счету за земное устроение». Крайне печально, что этот пласт мышления и опыта почти не востребован ни церковными, ни государственными властями. На мой взгляд, они просто боятся воплотить в жизнь мысли, требующие воли, перемен, ротации элит – но способные исцелить множество застарелых болезней.

Митрополит Иоанн (Снычев)

В 1990 году, буквально за несколько дней до кончины Патриарха Пимена, владыка Иоанн приснился мне в белом клобуке – то есть митрополитом. Этот сан тогда был редкостью, его носило примерно пятнадцать человек. А тогдашний архиепископ Куйбышевский воспринимался как сугубый провинциал, хотя и способный по-простому, но неожиданно выступить на Архиерейских Соборах. И вот вскоре после избрания Патриарха Алексия II он неожиданно стал Ленинградским митрополитом. По слухам, на эту кафедру несколько членов Синода хотело «по горячим следам» провести архиепископа Кирилла (Гундяева), будущего Патриарха, но Алексий II этому воспротивился. Направить в Питер своего личного ставленника он не мог – это было бы чрезмерной и слишком скорой претензией на полноту власти. Фигура «простоватого» и не связанного ни с какими «партиями» архиепископа Иоанна казалась безобидной и всех устраивающей.

Однако новый питерский митрополит оказался совсем не «безобидным» для либеральных церковных элит. Очень скоро он начал выступать с мощными консервативными, монархическими, патриотическими текстами. Статьи выходили в массовой газете «Советская Россия», книги распространялись через церковные лавки и «патриотические» развалы. Церковная бюрократия, в которой было очень много тайных и явных западников, буквально вздрогнула. Ситуацию усугубляло и то, что митрополит Иоанн становился самым популярным кандидатом в Патриархи – простые верующие знали и почитали его гораздо сильнее, чем того же митрополита Кирилла. Иоанна в открытую называли «лукавым старцем», «мракобесом». Каюсь в том, что и я участвовал в этом злословии – прозападный путь тогда казался мне, как и многим молодым христианам, самым правильным и безальтернативным.

Больше всего злословили на тему того, что митрополит сам не мог написать сложных текстов. Требовали показать черновики – будто кто-то видел хоть один черновик серьезного текста, написанного тогдашним или нынешним Патриархами, или их работу над такими текстами за компьютером. Да, не секрет, что многие работы владыки Иоанна писал публицист Константин Душенов. Были, очевидно, и другие реальные авторы – и им незачем скрываться, потому что в таких случаях высокопоставленный деятель почти никогда не пишет тексты сам. Впрочем, все, что подписывал митрополит Иоанн, вполне соответствовало его убеждениям.

И для тогдашней России, для тогдашней Церкви очень важно было услышать, например, такие слова: «Будет русский народ силен и жизнеспособен – будет жива и необорима Держава Российская. Если же мы не сумеем вернуть русскому человеку его национальное достоинство, волю к жизни и к победе над врагами, – погибнет и Русь, завершив свое тысячелетнее существование ужасами государственного распада и жестокой братоубийственной бойни. <…> Монархия в России может быть восстановлена только как соборная государственная власть. <…> Свобода народного волеизъявления на Руси никак не связана с пресловутым «парламентаризмом», превращающим многочисленные и разномастные «законодательные учреждения» в арену партийных распрей и источник общественных смут до тех пор, пока они не попадают под контроль ловких закулисных махинаторов, которые получают полную возможность вершить свои черные дела «от имени народа». Соответственно, не отвечает русским самобытным традициям и хваленая система «разделения властей», которая, как ржа, разъедает всю систему государственного управления. <…> Речь может и должна идти лишь о грамотном и гармоничном разделении функций единой по своей природе государственной власти, которая, к тому же, в лице своего Верховного Представителя, должна быть безусловно избавлена от постыдного и циничного балагана так называемых «прямых всенародных выборов». Только соборы, вдохновленные великими религиозно-нравственными идеалами и справедливо представляющие все благонамеренные слои общества, все сословное, профессиональное и территориальное разнообразие современной России, могут стать орудиями для прекращения нынешней смуты. Исторический тому пример широко известен – это смута начала XVII столетия, погашенная деяниями Великого Собора 1613 года».

Верю, что это наставление ведет нас не в прошлое – в будущее.

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Напишу несколько слов о трех известных старцах, хотя и не могу похвалиться близким знакомством с ними: с кем-то общался лишь накоротке, кого-то наблюдал издалека. А оком-то знаю по плодам их деятельности, по рассказам духовных чад и оппонентов – и все это, между прочим, есть лучшее свидетельство о духовнике.

Отца Иоанна я впервые встретил в Псково-Печерском монастыре еще в начале 80-х годов. Светлый, улыбающийся, буквально летающий по обители – он по тем временам некоторыми и не считался за старца. Ведь «настоящий» старец должен быть, по мнению многих, угрюмым и мрачным, должен «жечь взором»… Именно к таким иногда и стремятся больше всего, именно таких и ценят. Но отец Иоанн был другим – но не менее строгим, не менее убежденным в правоте того, что открыл ему Бог.

Мягкость его была внешней. Он мог обнять тебя, погладить по голове, улыбнуться – и в то же время сказать что-то совершенно неприемлемое для привычной «мирской» жизни. Некоторые жители обеих столиц, стремившиеся к «доброму», либеральному старцу – около него долго не задерживались. Может быть, их и не нужно было обнадеживать улыбкой, создавая ложный шанс для их образа жизни и их взглядов, далеких от истинного христианства.

А вот большинство духовных чад отца Иоанна отразили его радость жизни, ликование о Боге – и его строгость в Православии. И готовы, например, повторять его слова, сказанные по поводу некоторых «христианских» общин: «Насчет сектантов не обольщайтесь: все прекрасно, кроме спасения души, да и так ли прекрасно»?

Архимандрит Наум (Байбородин)

Этот всероссийский старец, недавно скончавшийся, как раз внушал священный ужас. Для того, чтобы к нему попасть, люди выстаивали длинные очереди – и удостаивались очень краткой беседы, во время которой судьба человека могла круто измениться. Отец Наум был способен сразу же – и неожиданно – благословить на монашество или на брак. Или на смену работы. Или на переселение в какой-нибудь отдаленный край. Собственно, отца Наума и некоторых священников – его последователей – мы с нынешним владыкой Иларионом вспоминали, когда готовили постановление Синода о духовничестве.

«Наум синрикё» – так, с горькой иронией, некоторые священники называют созданную архимандритом «духовную систему». Возражения старцу в ней были немыслимы. Как и апелляции к кому-либо – хоть к тому же Синоду. Обычно человеку внушалась мысль, что все беды у него от блудной страсти, которая всячески смаковалась на исповеди. Избавиться от нее, понятное дело, нельзя было без наставлений старца и его благословений.

Ругают эту практику в Церкви многие, включая епископов. Думаю, негативно к ней относится и Патриарх – но, что называется, боится связываться. Впрочем, я не считаю, что такая практика совершенно бесполезна. Некоторым она как раз и нужна – пусть и не всем. Есть много людей, которые действительно боятся прийти к Богу из-за блудных страстей – иногда грубо-развратных, иногда тонких, запрятанных глубоко в душе. Не помогают ни психологи, ни возраст, ни все более радикальная «реализация» страсти. Подобного человека надо взять за шкирку и отправить далеко от привычных мест, изолировав от порочных связей и привычек – как наркомана. И загрузить на сто процентов любым новым делом. Сам же потом поблагодарит.

Архимандрит Петр (Кучер)

Яркий проповедник, человек общественно мыслящий, ветеран Великой Отечественной войны, отец Петр явно недооценен интеллигентскими «знатоками» церковной жизни. Круг его духовных чад сравнительно невелик – но это очень преданные люди. Однажды архимандрита пытались «выдавить» из Боголюбовского монастыря – и масса людей на автобусах блокировали резиденцию архиерея во Владимире. Среди «группы поддержки» отца Петра немало военных, сотрудников силовых ведомств, лидеров общественных организаций, в том числе выводящих на крестные ходы тысячи людей.

Это, наверное, самый «политический» старец. И один из самых неудобных людей для тех, кто хотел бы приспособить Православие к любому наличествующему общественному порядку – только бы не войти в противоречие с богатыми и влиятельными слоями общества. К сожалению, проповеди боголюбского архимандрита мало воспроизводятся «мейнстримными» СМИ – однако его цитируют на многих сайтах и в соцсетях.

Очень непросто «осторожным» трусам и приспособленцам ответить что-либо, например, на такие слова: «Наши болезни, скорби, нищета, обиды, поношения – это все и есть та огненная кисть, которая обновляет наши души. Как скульптор делает с резцом и билом статую царя, полководца, писателя, так и Господь высекает из нашего естества скорбями и болезнями небожителя – существо, подобное Богу».

А вот предупреждение паломникам, приезжающим к старцам с неверным настроем: «Может, человек Божий какое-то «свое» Евангелие прочтет для меня, предскажет, что найду хорошую жену, работу, получу должность – то есть хочется поехать на поиски земного счастья. А когда скажешь о кресте, то нос повесит, лицо осунется: не то получил, что чаял, за чем ехал, ошибся в своих ожиданиях. А ожидания были, простите, не те: ведь на земле рая не построить, не ждите счастья, ибо земная жизнь – это епитимия. Мы приходим сюда через утробу матери, выходим через смерть. Жизненный путь – это чистилище, где, неся епитимию, мы должны через крест, страдания выжечь страсти, полученные по наследству от наших родителей. Вот и весь сказ – просто и ясно. <…> А мы, наоборот, еще хотим усилить, сохранить свое «я»: страсти, гордыню, напитать плоть, то есть свою душу, в понятии современной жизни. Да еще бес подступает сам или через людей: «Э, куда ты пошел в церковь к попам, у тебя что, крыша поехала, живи, как все живут». <…> Если мы закоренели в грехах, естество наше схватилось с ними, как цемент или бетон, и мы умрем без покаяния, то ничего не сделаешь, только разбивать придется, то есть тело в землю, а душу в преисподнюю».

Для немалого числа людей эта горькая правда значит больше, чем любые сбалансированные и компромиссные тексты титулованных богословов или политкорректных спикеров.

Мир конфессий и религий: истина и «правды»

Со Христом или с велиаром?

Теперь – о том, о чем давно хотел написать. О разных конфессиях и религиях. Кстати, в сотый раз напомню, чем отличаются эти два слова. Наши чиновники и журналисты запросто могут произнести какую-нибудь абракадабру вроде «христианской концессии, мусульманской церкви и иудейской деноминации». На самом деле «конфессия», в переводе с латинского, – это исповедание, и термин этот употребляется внутри христианства для обозначения, например, католиков или протестантов (среди последних более мелкие ответвления обычно именуются деноминациями). У мусульман различные направления именуются мазхабами. Ни один ученый или политик на Западе, где и возникло слово «конфессия», не назовет так ислам или индуизм. Подобные крупные явления – как и христианство с иудаизмом – именуются религиями.

Так вот, сначала – именно о конфессиях, то есть о направлениях, условно говоря, «христианства» (настоящими христианами я считаю только православных, включая старообрядцев-«поповцев»). И прежде всего – о римо-католиках.

Так называемые католики

С ними я познакомился очень рано – году в 1982-м. Заходил в московский костел, скоро познакомился там с молодежью и священником – отцом Станиславом Мажейкой. Приход представлял из себя удивительный сплав трех групп: старушек с польскими корнями, иностранных студентов (особенно из Польши и Венгрии) и московских интеллигентов (из этих многие не остановились на католицизме и продолжили менять конфессии, религии, а затем и страны). В будние дни на мессы ходили в основном пожилые женщины. Они же и пели под фисгармонию – помимо богослужебных песнопений, еще польские христианские гимны тридцатых-сороковых годов. Друг с другом и с молодежью почти не общались – и по лицам этих женщин можно было легко догадаться о сложной судьбе, которая приучила их к осторожности. Отец Станислав, очень пожилой литовец, вел себя совершенно по-советски. Проповедовал о миротворчестве советского правительства, ругал американский империализм, старался не говорить лишний раз с прихожанами.

А вот студенты были совершенно замечательные. И для нас, молодых христиан советской Москвы, было удивительно видеть и понимать, что юные поляки, чехи, венгры, кубинцы могут быть открыто верующими людьми, петь в храме по воскресеньям – и не считаться маргиналами, психами или «неблагонадежным элементами». Между прочим, пели в московском костеле и христианские гимны, популярные среди членов «Солидарности». В общем, посреди угрюмого брежневско-андроповского времени можно было вдруг увидеть: христианская молодежь существует. Более того, она может быть уверена в себе – и побеждать в гражданском действии.

Понятно, почему в костел тогда ходило немало православных – кто-то в результате становился католиком, но таких было не большинство. В основном москвичи просто хотели общаться с людьми из «другого мира». Появлялись в костеле на Лубянке (!) и зарубежные клирики – иногда можно было их куда-то пригласить, расспросить о религиозной жизни на их родине. Реальных миссионеров среди них было немного – скорее они ехали либо с политическими целями, либо просто чтобы посмотреть на «дикую страну». Как-то принимал у себя дома одного такого – отца Дугласа Доуссэна из Нового Орлеана. Он зачем-то привез в Москву кучу картинок с Майклом Джексоном и шоу-площадкой Mardi Gras World – но небольшая компания, собравшаяся у меня, вдруг с изрядной долей наглости сказала ему, что американская попса нам не более симпатична, чем советская, а Штатам хорошо бы бросить республиканские заблуждения и построить христианскую монархию, которая однажды возродится и на месте СССР.

Попадали в Россию и передачи Радио Ватикана, и «тамиздатская» католическая литература. Многие православные читали и слушали. Некоторые даже присоединялись к «розарию» – молитве Божией Матери, которая транслировалась из Рима каждый вечер. Однако многие уже тогда предупреждали: не надо думать, что влияние латинян так уж безопасно. Тем более не надо игнорировать различий в вероучении, духовной и молитвенной практике, общественных идеалах Православия и «католицизма». Кстати, даже право на термин «католическая» – то есть всеобщая, вселенская – многие православные за общиной с центром в Ватикане не признают, потому что считают истинно «кафолической» Церковью именно Православную.

Вероучительные различия двух сообществ хорошо известны. Это придуманное Западом новшество в Символе веры – Filioque, то есть учение о том, что Дух Святой исходит не только от Бога Отца, но и от Бога Сына (или «через Него»). Казалось бы – мелочь какая-то, тема для узкого круга богословов… Однако, если в основание дома положен кривой фундамент, оно все будет кривым – а то и разрушится. Стройное учение о том, что и Бог Сын рождается от Отца, и Бог Святой Дух исходит от Него же, в Риме подменили неопределенной новой «логикой». Не случайно о ней иногда говорят как о предпосылке разделения властей в западной модели государства – разделения, предполагающего конфликт и взаимное недоверие, которого не должно быть в обществе, скрепленном истиной, любовью, а не напряженным «балансом интересов». Одновременно это учение породило доктрину власти в Церкви одного лица – Православие же учит о соборности, укорененной в представлениях о равенстве Отца, Сына и Святого Духа, скрепленных не властью, а любовью, общением, внутренним единством.

Или вот учение о непорочном зачатии Девы Марии, «догматизированное» Папой Пием IX в середине позапрошлого века. Православные считают, что непорочно был зачат лишь Богочеловек, а вот Его Матерь, при всем Ее почитании, – человек обычный. Если она, как утверждают «католики», не несла на Себе греха, который после падения Адама унаследовало все человечество, – то почему Бог «выделил» именно Ее? Не мог бы «выделить» еще кого-то из обычных людей? А значит, не мог бы спасти вообще всех людей, не искупая их грехи на кресте? А значит, зачем становился человеком, умирал, воскресал? Многие ереси выявляются по одному признаку: они нелогичны, противоречивы, они обрушивают все здание библейского учения. Такова мысль о «непорочном зачатии» Богородицы.

Но главное отличие «католичества» от Православия – в учении о безошибочности теологических суждений Папы Римского и об его абсолютной власти над епископами, священниками, простыми христианами. По учению Ватикана, в вопросах веры Папа всегда прав, и все более-менее значимые церковные решения должны исходить именно от него. Подобную систему периодически пытаются утвердить и в православном мире – но наталкиваются на неприятие духовенства и верующего народа. Ведь церковная история знает немало случаев, когда от истинной веры отступали даже самые высшие иерархи и целые соборы. В Послании восточных Патриархов 1848 года – довольно авторитетном богословском тексте – говорится: «У нас ни Патриархи, ни Соборы никогда не могли внести что-нибудь новое, потому что хранитель благочестия у нас есть самое Тело Церкви, то есть народ, который всегда желает сохранить веру свою неизменною и согласною с верою отцов его».

Наконец, в «католической» традиции теологические искажения привели к искажениям духовной, молитвенной практики. Возьмем одну из самых почитаемых в этой традиции монахинь – Терезу Авильскую, испанского мистика XVI века. Она обращается к Богу с такими словами: «Господь наш иногда желает, чтобы я видела ангела в телесном облике. Этот ангел не велик, а скорее мал и очень красив. <…> Этот ангел иногда является, чтобы вонзать свое копье мне в сердце, проникая им в самые мои внутренности. Когда он затем извлекает копье, мне кажется, что он извлекает вместе с ним и внутренности и оставляет меня пылать великой любовью к Богу. Боль при этом так велика, что я не могу сдерживать стоны, однако она столь сладостна, что я не могу желать, чтобы она покинула меня. Душа моя не удовлетворяется ничем, кроме Бога, и поэтому боль моя не телесна, а духовна, хотя тело тоже участвует в ней, и в значительной мере. Эти любовные ласки души и Бога так сладостны, что я молю Бога, чтобы Он по доброте Своей дал их испытать всем, кто думает, что я лгу».

Тот, кого она себе представляла и кому молилась, – вовсе не Христос. Не случайно святитель Игнатий (Брянчанинов) писал: «Не играйте вашим спасением, не играйте! Иначе будете вечно плакать. Займитесь чтением Нового Завета и Святых Отцов Православной Церкви (отнюдь не Терезы, не Францисков и прочих западных сумасшедших, которых их еретическая церковь выдает за святых!), изучите в Святых Отцах Православной Церкви, как правильно понимать Писание, какое жительство, какие мысли и чувствования приличествуют христианину». Еже жестче высказался Дмитрий Мережковский: «Если переживание Терезы воспринимать как религиозное – то к нему придется приложить известное православной мистике состояние «блудной прелести»».

Однако в «католической» общине такие как Тереза воспринимаются как «учители Церкви» – то есть теологи высшего уровня. Их тексты и опыт становятся примером для сотен миллионов людей. В итоге возникают довольно сомнительные явления – например, орден «Миссионерки любви», созданный раскрученной по всему миру «матерью Терезой» Бояджиу (кстати, монашеское имя она себе взяла в честь Терезы Авильской).

Тема сексуальных мечтаний и приключений духовенства в фильме, конечно, утрирована – и это тоже, увы, отвечает запросам массового кинопотребителя. Папа, даже «молодой», то есть 47-летний, во время мессы представляющий себе голых женщин и половые акты, – это скорее мечта дам с воспаленным воображением. А тотальный откровенный гомосексуализм клира – лишь вечный повод для сплетен, муссируемых публикой с радужно окрашенными интересами. В фильме люди, по идее зрелые и опытные, ведут себя как юнцы: в седьмой серии друг детства даже говорит Пию XIII: «Когда ты вырастешь?», и тот отвечает: «Никогда». Все это довольно далеко от реальности. Однако сам жанр, что называется, диктует.

Хорошо же в фильме то, что пикантными темами и картинами все не исчерпывается. И не случайно Ватикан показан с глубокой симпатией – даже Войелло выведен по большому счету как человек, совершенно не лишенный веры, человеческих чувств, достоинства и умения справиться со своими пороками. И в нем, и в Пии XIII, и в его учителе кардинале Спенсере, и в сестре Мэри – монахине, воспитавшей будущего папу, – происходит внутренняя дискуссия между верой и сомнением. Она была свойственна и многим святым, и сотням миллионов обычных верующих. В католичестве такая борьба стала одной из центральных тем для размышления. Она накрепко связана с чувственными, «душевными» переживаниями во время молитвы, иногда почти эротическими (но не такими грубыми, как у героев Соррентино). Это было свойственно, например, знаменитой монахине XVI века Терезе Авильской, приравненной Римом к учителям церкви. Это же переживала и ее последовательница, мать Тереза Калькуттская (интересно, что режиссер очень неприглядно показывает орден милосердия, основанный, похоже, именно ею). Чувственность и внутренняя борьба соседствуют друг с другом: православная аскетическая традиция трезвомыслия прекрасно это знает, почему и старается уйти от «душевности», хотя и не исключает сомнения, свойственного почти каждому верующему человеку.

«Перед Богом все одиноки», – говорит в конце второй серии Пий XIII, и в этом тоже нельзя не увидеть изъяна западно-христианского миросозерцания. По-настоящему знающий Бога человек не может не «пересекаться» с другими людьми: даже отшельники пребывали в молитвенном общении со святыми предками, грешными современниками, ангелами – и в борьбе с демонами. Человек входит в Небо не один, а в общине, и вкус этого слишком давно был потерян во многих локусах католической традиции. Отсюда, как ни парадоксально, и сильное, почти навязчивое стремление «быть ближе к людям», одновременно не допуская их внутрь своей сокровенной жизни.[14]

Все эти различия мы, молодые православные полудиссиденты 80-х годов, стали осознавать больше и больше – по мере знакомства с «католическим» миром. От наивного очарования вскоре не осталось и следа. Различению истины и неправды не мешали даже заметно оживившиеся контакты с католиками.

В 1989 году мне довелось впервые побывать на Западе – и как раз по «католической» линии. Вместе с делегацией Советского комитета защиты мира мы посетили в Германии мирянское движение Focolare. Под Мюнхеном, в Регенсбурге, нас принимал легендарный монсеньор Альберт Раух – тогдашний директор Института Восточных Церквей, созданного немецкими «католиками» для налаживания контактов с православными и для их изучения. Любопытно вспомнить, что полный список православного епископата долгое время составлялся и издавался только в этом институте – и нигде более.

Делегацию – а из верующих людей в нее входил только я – вовсю знакомили с жизнью института и других «католических» учреждений, особенно благотворительных. Удалось посетить и сельский баварский приход, где служил Раух – там баварские хозяева вели себя наиболее искренне. Мы даже помогли немного со строительством детской площадки, о чем пожилой прелат потом много лет вспоминал.

А вот в полной искренности проекта института, который нас принимал, можно было усомниться. Да, нас не обращали там в «католичество». И покойный ныне Раух очень бы обиделся, если бы его в чем-то подобном обвинили. Но в здании месяцами жили православные священники и ученые-миряне, которые симпатизировали Ватикану, – в том числе из России. Понятно, что они становились проводниками влияния «католиков» – а некоторые потом и меняли веру. Как ни крути, институт был формой «мягкого миссионерства». Между прочим, когда Ватикан перешел к более прямым формам миссии, а Альберт Раух и его многолетний коллега Николаус Вирволль начали стареть, Институт Восточных Церквей пришел в упадок, а потом и вовсе был закрыт «за недостатком финансирования».

В начале девяностых с постсоветским миром стали «взаимодействовать» совсем другие структуры. Уже в последние годы существования СССР началась бурная кампания за легализацию на Украине греко-католичества, или униатства – подчиненных Ватикану общин, использующих «православное» по форме богослужение. Эта система возникла в 1596 году под давлением польской власти, и не случайно многие греко-католики в течение веков мечтали вернуться к отеческой вере. Львов, Ужгород, Мукачево были тогда настроены скорее пророссийски. Впрочем, во время Второй мировой войны, после кратковременного периода безбожной политики советской власти 1939-1941 годов, униаты откровенно поддержали гитлеровцев – и неудивительно, что при Сталине они были запрещены.

Часть этих людей ушла в религиозное подполье, часть воссоединилась с Православием. И если одни так поступили под давлением властей, то другие были искренни – они просто осуществляли вековую мечту своих предков, своего народа. Между прочим, в областях наибольшего распространения унии – Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской – сегодня людей, отождествляющих себя с Православием, гораздо больше, чем было при поляках, при австро-венгерском владычестве или при гитлеровцах, когда униатство претендовало почти на стопроцентный «охват населения». Многие «возвращаться» в унию в 1990-е годы не захотели и никогда не захотят.

Впрочем, сталинские репрессии, особенно по отношению к людям, не помогавшим на деле нацистам, оттолкнули многих от Москвы. Среди антисоветского вооруженного подполья, действовавшего до конца 1950-х годов, преобладали греко-католики. Естественно, уже в конце восьмидесятых начались демонстрации за легализацию униатства – во Львове, Киеве и даже Москве. Советские власти уступили – и, наверное, в рамках современных представлений о свободе совести не могли сделать иначе. Но греко-католики немедленно пошли дальше. Они стали авангардом движения за отделение Украины от СССР. Именно эти люди начали устраивать в Киеве первые «майданы», именно они сделали невозможным подписание президентом Леонидом Кравчуком в 1991 году нового Союзного договора. Не случайно Патриарх Кирилл, еще будучи митрополитом, не раз говорил удивленным собеседникам: «Униаты развалили Советский Союз».

В девяностые греко-католики массово отнимали у православных храмы. В некоторых местах их отдавали почти добровольно – ведь подчас большая часть прихожан были тайными униатами или присоединялись к «побеждающей» унии. Но иногда православные люди буквально сражались – и их выгоняли силой, били палками и арматурой, набрасывались с ножами. Ольга Васильева, нынешний министр образования и науки, приводит свидетельство отца Михаила Будника из Стрыя: «30 декабря 1989 года греко-католики захватили храм, меня закрыли в пономарке и стали толкать и угрожать, их было около ста человек. Я сидел до четырех часов ночи, потом меня выпустили». Священнику говорили: «Если не перейдешь в греко-католики, мы тебя разорвем на куски». Настоятель остался без храма, писал в Верховный Совет, М.С. Горбачеву, но храм освобожден не был. Вслед за униатами храмы начали отбирать «православные» раскольники, ненавидящие Москву. Митрополит Нифонт (Солодуха) вспоминал о событиях 1992 года в Луцке: «Мы молимся, а за забором стоит толпа и скандирует: «Нифонта четвертовать! Нифонта четвертовать!» А мы молимся… Я говорил людям: «Мы поем «Господи, помилуй», а наши братья за оградой молятся словами «Геть московских попов!» И мы обращаемся к Богу, и они, как думают, обращаются к Богу. Так кого же Господь слышит?» – «Нас, владыка!» – «Так давайте и дальше петь «Господи, помилуй!»».

С одной стороны, радует, что кардинал Каспер в очередной раз заявил, что Католическая Церковь не намерена заниматься прозелитизмом по отношению к православным христианам. С другой стороны, я бы не разделил безоблачного оптимизма католического иерарха относительно состояния наших отношений. <…>Ватиканская дипломатия следует очень примитивной тактике: наступать и затем, через некоторое время, говорить: «А теперь давайте все забудем». У православных христиан хорошая память, и, к сожалению, наступательные шаги Католической церкви порождают у все большего числа православных верующих ощущение того, что Католическая церковь ведет себя недружественно, несмотря на все широкие улыбки. Кардинал Каспер говорит, что униатство – это мост между Востоком и Западом. Я думаю, что если это и мост, то он заминирован, и идти по нему опасно.[15]

В России, Белоруссии, странах Средней Азии подчиненные Ватикана действовали более тонко – но также наступательно. В начале девяностых Православная Церковь была очень ослаблена. Тот же нынешний Патриарх сравнивал ее тогда с человеком, у которого долго были связаны руки – работать ими сразу невозможно. К тому же для российских либералов, контролировавших в то время власть и СМИ, главным врагом всегда было именно Православие – а потому западным религиозным влияниям дали зеленый свет. На некоторых телеканалах вовсю выступали «католики», протестанты и сектанты, а вот ни одного православного священника увидеть было нельзя.

Конечно, наши западные «братья» вовсю начали пользоваться ситуацией – и было бы странно, если бы этого не случилось. Ведь даже в 1920-е годы Ватикан пользовался крайней ослабленностью Русской Церкви, ведя ее спиной переговоры с большевиками, чтобы под предлогом благотворительной помощи направить новых священников в страну, где в их духовном руководстве никто не нуждался. Тогда не получилось – большевики оказались, мягко говоря, ненадежными и неискренними партнерами. Но через шестьдесят лет Ватикан попытался взять реванш.

В России впервые за ее историю появились «католические» СМИ, вузы и благотворительные организации. Приехало множество священников и монахинь – прежде всего из Польши. Некоторая часть прозападно настроенной интеллигенции, всегда испытывавшая симпатию к Риму, влилась в контролируемые им общины и стала потихоньку обличать «косное» Православие.

В эти годы я уже работал в Отделе внешних церковных сношений Московского Патриархата. И, хотя отношения с «католиками» долго в мои обязанности не входили, я довольно часто встречался с их представителями. Открылась первая нунциатура – ватиканское посольство во главе с пожилым и не очень активным итальянским архиепископом Франческо Коласуонно. Располагалось это учреждение поначалу в обычной квартире «дипломатического» дома на Коровьем валу. Периодически мы вели там беседы на самые разные темы – в основном со священниками Рихардом Чемусом и Иваном Юрковичем (последний был потом главой нунциатуры, а сейчас представляет Ватикан при ООН в Женеве). Принимали их у себя, иногда вместе ездили в православные приходы. В разговорах – дружеских, но осторожных – я всегда старался дать понять, что православные христиане не ждут широкой католической миссии в России, а те интеллигенты, которые обещают чуть ли не за пять лет сделать нашу страну «католической», просто не знают ее по-настоящему, да и к Ватикану испытывают симпатии главным образом потому, что внутренне противопоставляют его Православию. Так получилось исторически: реальные постхристианские либералы в России малоизвестны и не представлены, а вот Рим оказался «ближайшей точкой опоры», поэтому к нему и устремились критики традиционного русского христианства.

Такую же линию мы выстраивали и с иезуитами, впервые за многие десятилетия открывшими отделение в России – тоже сначала в квартире на улице Трофимова. Представляли их священники Станислав Опеля и Франсуа Эве – милейший француз, который сразу начал появляться на московских интеллигентских тусовках. Члены «Общества Иисуса» вели себя гораздо более аккуратно, чем «лобовые» миссионеры – собственно, обращением православных в «католичество» они практически не занимались. Но уже вскоре ими был открыт первый спонсируемый Римом вуз – колледж католической теологии, потом преобразованный в «Институт святого Фомы». Впрочем, долго в это заведение стремились не те, кто хотел бы стать миссионером Ватикана, а просто желающие уехать на Запад и найти там непыльную работу. Ставка на резонерствующую интеллигенцию, движимую презрением к Православию, не приносила успеха, хотя и не красила Ватикан, о чем мы с коллегами довольно прямо говорили в беседах.

Наша позиция выслушивалась, записывалась, но миссионерское наступление продолжалось. И довольно быстро мы поняли: надо прямо говорить нашему народу о неправильности западной миссии. В самом деле, современные «католики» вроде бы не считают православных отступниками от веры, недостойными Царства Божия. Тогда зачем их обращать, особенно если это люди уже крещенные? В ответ, конечно, собеседники из западных стран надували губы или рассказывали, что наш народ уже как бы не совсем православный, а миссионерского поля, дескать, хватит всем. Прозападная же интеллигенция вовсю клеймила нас за «мракобесие» и отсутствие «любви».

Хорошо помню, как я в первый раз выступил на ток-шоу, которое смотрела вся страна. Дело было в 1991 году. Дискуссия крутилась вокруг знаменитого явления в португальской Фатиме, где Божия Матерь, если верить единственной дожившей до зрелых лет заявленной очевидице монахине Люсии, предсказала страшные события в России в 1917 году, а затем – ее обращение к Богу (многие «католики» считали, что имелось в виду обращение именно к Ватикану). Был устроен телемост с Португалией, оттуда на ломаном русском вещал «католический» священник. Ведущий и большинство тех, кто был в студии, восторгались. Когда я, молодой диакон, сказал о неправильности миссии Ватикана в России, на меня накинулись всей «просвещенной» аудиторией. Но многие люди потом подходили на улице и говорили: «А ведь правильно ты сказал. Мы раньше не задумывались, но что-то странное есть во всем этом миссионерстве»…

Вскоре с пришлыми проповедниками стали спорить наши священники, епископы, церковные публицисты. Был даже переиздан «Православный противокатолический катехизис» 1916 года. Либеральная часть православной и светской интеллигенции, да и симпатизанты Запада в церковной бюрократии начали корить защитников Православия за «косность», «глупость» и «небратолюбие». Однако Патриарх Алексий II услышал скептические голоса и стал весьма жестко разговаривать с ватиканскими посланцами. Критические слова очень громко прозвучали и из уст митрополита Кирилла, многие десятилетия симпатизировавшего Ватикану.

Мы тогда не просто устояли – мы переломили ситуацию в восприятии «католических» миссионеров нашим народом. И уже к середине девяностых их работа захлебнулась. Почему это произошло? Наверное, не только и не столько из-за наших жестких слов. Люди увидели неискренность зарубежных проповедников, их внутреннюю надменность, стремление «исправить» народ, который выстрадал свой самостоятельный путь и своих святых, особенно мучеников ХХ века. И начал возвращаться к своей Церкви.

Впрочем, «фатимская» линия – иррациональная вера в то, что Россия обязательно падет к ногам Рима, – еще долго доминировала в Ватикане. Это я очень ясно почувствовал, когда в первый раз попал туда. Дело было году в 1993-м или около того. Повод я уже не припоминаю – происходила какая-то рядовая конференция. Но довольно высокопоставленные чиновники «католической» администрации вели со мной бесконечные разговоры, водили по храмам и в конце концов устроили личную аудиенцию у Папы Иоанна Павла II. Разговор был формальным, но стремление этого человека заключить Россию в свои крепкие объятия стало для меня более чем очевидным. Не случайно фатимские «пророчества» он воспринимал как предельно значимые.

Сам Ватикан оставил у меня двойственное впечатление. Я, конечно, был очарован тем же, чем очаровывались наши иерархи, попавшие в Рим в шестидесятые-восьмидесятые годы: множеством искусных интеллектуалов и управленцев, стройной системой учреждений, обилием СМИ и мероприятий, а главное – огромным количеством народа, приходящего на площадь Святого Петра послушать Папу и поучаствовать в его богослужении. Однако за всем этим легко считывалась и некоторая усталость, довольно очевидное уныние – и это в момент, когда Ватикан должен был торжествовать! Пал давний соперник – советский коммунизм. В странах Центральной Европы – особенно в тех же Польше и Венгрии – множество молодых людей стремились стать священниками или вливались в мирянские движения. Но вот старшее поколение ватиканских бюрократов в рясах – выходцев из Италии, Франции, Испании, Германии – оптимизма не источало. Много среди них было людей, блиставших образованием и умом, но откровенно доживавших свой век. В беседах они представали обычными нытиками – примерно такими же, как православное духовенство советского периода. Нового дыхания жизни в них не чувствовалось. И слишком много разговоров велось о вещах, далеких от пастырства и миссионерства. Я спрашивал о молодежной работе, о новых изданиях, о начинавшейся компьютерно-информационной революции – мне нехотя что-то отвечали, а потом пускались в долгие рассуждения о винах, итальянской кухне, спорте, кино, архитектуре, европейском быте пятидесятилетней давности. Поругивали новое поколение и безбожные порядки. Сначала я подумал, что римские мудрецы просто не хотят делиться тайнами с молодым чужаком. Но нет – подчас они рассказывали сплетни о ватиканских кадровых интригах, об отношениях с западными правительствами и с Россией. Могли ввернуть и жесткий анекдот об Иоанне Павле II, которого считали неотесанным консерватором. К тому же все, что меня интересовало, можно было легко найти в печатных изданиях, узнать от более молодых бюрократов-поляков или от активных мирян. Лучшим людям Ватикана просто было неинтересно будущее.

С годами эти первые впечатления только укреплялись – особенно тогда, когда лучшие «католические» интеллектуалы, в частности, творцы общественно-политической доктрины, стали уходить на покой, а заменить их оказывалось некем. На их должности приходили или довольно бледные функционеры из той же Польши, либо «почетные» фигуры из стран так называемого Третьего мира. Например, в 1994 году великого интеллектуала кардинала Роже Эчегарая, одного из авторов ключевых «политических» документов, на посту президента Папского совета «Справедливость и мир» – центра разработки учения об обществе, государстве и экономике – сменил архиепископ Нгуен Ван Туан, узник вьетнамского режима, человек, много претерпевший, но бывший бледной тенью предшественника. Никогда не забуду, как на одну ватиканскую конференцию по «политической» проблематике, возглавляемую Ван Туаном, зашел Эчегарай – как бы невзначай, в скромном сером пиджаке. Треть участников вышла из зала в фойе и облепила старца, пившего там кофе. Кто-то начал просить автографы. Председатель форума за столом президиума выглядел очень кисло – и за него было даже обидно.

На рубеже столетий Папа Иоанн Павел II, стремительно старевший, начал очень настойчиво добиваться визита в Россию. Придумался и повод – передача Казанской иконы Божией Матери, которую Ватикан представлял как первоначальный чудотворный образ, якобы спасенный после похищения в 1904 году (сам похититель тогда признался, что разрубил и сжег его). Идею личного принесения иконы в Россию Папой Римским удачно «продали» властям Татарстана – особенно отличился тогдашний мэр Казани Камиль Исхаков, с которым приходилось публично спорить насчет целесообразности поездки Иоанна Павла II в столицу Татарстана. Вообще планы этой поездки привлекали огромное внимание СМИ: иногда я давал в день по десять интервью, опровергая готовность нашей Церкви принять Папу.

В какой-то момент митрополит Кирилл поехал в Ватикан, чтобы лично посмотреть на икону. Я его сопровождал. Понтифик лично отвел нас в свои покои, где в небольшой капелле стоял образ, казавшийся древним и особо почитаемым. Особенно впечатлял оклад, украшенный старыми, крупным драгоценными камнями. Митрополит даже шепнул мне: «Это та икона». Впрочем, на визит Папы он не согласился – и Патриарх Алексий, и вся наша Церковь определенно такого визита не желали, особенно после недружественных действий униатов на западе Украины и наступления «католических» миссионеров по всему постсоветскому пространству. Предложили сделать экспертизу иконы. Ватикан долго не хотел ее проводить, но потом, движимый обострявшимся желанием понтифика «поставить ногу на русскую землю», все-таки согласился. Икона оказалась… «краснушкой-подокладницей». Этот термин искусствоведы применяют к образам, сделанным «под ризу» – там прописаны только лики и кисти рук, а все остальное представляет из себя схематический рисунок в красноватых тонах. В 2004 году близкий к кончине Иоанн Павел II передал этот образ в Россию – уже безо всяких условий.

В этот период – с 2001 по 2009 годы – я в качестве заместителя председателя ОВЦС курировал в том числе отношения с неправославными религиозными общинами. Начало этого времени ознаменовалось созданием в России четырех католических епархий (ранее их никогда за всю историю не было). Нужно было вести непростые дебаты – и кулуарные, и публичные – с ватиканскими дипломатами, с «католическим» духовенством в России, с прозападными журналистами, с симпатизантами Рима в наших коридорах власти. В ответ на настойчивые призывы Ватикана «обняться и все забыть» была создана рабочая группа по рассмотрению проблем, существующих между Римско-Католической Церковью и Русской Православной Церковью в России. Сопредседателями ее стали ваш покорный слуга и отец Игорь Ковалевский – вдумчивый и порядочный священник, поляк советского происхождения.

Мы видим ситуации, в которых появляются католические миссионеры. Это в основном монахини или священники из стран Центральной или Восточной Европы – тех стран, которые раньше мы называли странами социалистического блока. Эти люди приезжают – и не очень открыто, не очень искренне по отношению к Православной Церкви и к общественному мнению в России начинают работать с молодыми людьми, начинают работать с детьми в приютах. <…>

Мы рассматривали некоторые ситуации, например, в детских приютах, где содержатся дети, православные по крещению, происходящие из православных семей, которых так или иначе воспитывают в католическом культурно-вероучительном духе. Мы считаем, что это не вполне корректно, что к православным детям должен приходить православный священник. И также есть случаи другого рода – например, выступает католический священник через СМИ и говорит о том, что ведется катехизация для всех, то есть в том числе и для православных, но при этом абсолютно не подчеркивается того, что речь идет, собственно, о проповеди одной версии христианства, а именно католической версии христианства. Приглашаются люди через плакаты на катехизические лекции в католический собор, при этом нет упоминания о том, что адрес, который дается в буклете, это адрес католического собора. <…>

Есть элита и есть люди, которые работают, что называется, на земле. Приезжает тот или иной кардинал и говорит, что мы с Православной Церковью будем не конкурировать, а только сотрудничать, а потом приезжают монахини из восточноевропейского ордена и начинают говорить детям в школе – нет, вы знаете, Православная Церковь – это отмирающая организация, темная, мрачная и так далее, а у нас хорошо. И сразу дают им в качестве примера духовности ту или иную западную святую, духовный облик которой для православного человека может быть спорным.[16]

Мы посещали «католические» образовательные и благотворительные учреждения в Москве, съездили в пару регионов, вели бесконечные дискуссии. Нас пытались убедить в том, что православных в «католичество» не обращают, что имеет место просто образовательная и гуманитарная помощь России. Впрочем, какое-то количество людей, крещенных в Православии, «тихой сапой» вовлекали в орбиту «католических» структур. Отрицать это было сложно. Но по итогам работы группы ни одна такая структура не была свернута. В общем, прав оказался митрополит Кирилл, в те годы говоривший, что эти структуры создаются «на вырост» – скорее всего, в надежде на внезапное ослабление Православной Церкви или на политические кризисы, которые могут открыть новые возможности.

Политическим кризисом адепты Ватикана по полной программе воспользовались на Украине. Идею «европейского выбора» и отдаления от России они поддержали искренне и очень громко – в момент, когда каноническое православное духовенство либо отмалчивалось, либо поддакивало «евро-интеграторам». В 2013-2014 годах на «Евромайдан» автобусами свозили жителей Западной Украины. Почти в полном составе изо Львова приехали студенты Украинского католического университета, которых без проблем отпустили с занятий. А ректор этого заведения униатский епископ Борис Гудзяк по телевидению обратился к собравшимся на площади: «Не бойтесь… Будьте мужественны… Эти дни меняют вашу жизнь, и вы будете своим внукам рассказывать, как были на Майдане и как с песней, молитвой боролись со злом». Униатский клирик Арсенич, выступая на «Майдане», пошел еще дальше. «С врагом, – сказал он, – не может быть другого разговора, как разговор пуль! С врагом не может быть другого языка, как шум леса – шум удавок, на которых повиснут коммунисты! Шум, который к каждому нашему сердцу взывает – возьми в руки оружие и отбрось страх! Не время бояться! Мы 20 лет ждем! <…> Мы хотим убедиться, что завтра ни китайский негр, ни еврей, ни москаль не придет отбирать мой дом! Только от каждого из нас будет зависеть, насколько наша рука не дрогнет перед врагом, насколько наш глаз будет держать в прицеле сегодняшнюю власть. Так пусть нашу руку утвердит приклад! Слава Украине»!

Все это продолжало известную линию, взятую униатами еще вначале ХХ века. Тогдашний глава греко-католиков Андрей Шептицкий предлагал австро-венгерским властям «содействовать предполагаемому восстанию на Украине, <…> чтобы отделить эти области от России при каждом удобном случае как можно решительнее, чтобы придать им близкий народу характер независимой от России и чуждой царской державе национальной территории. <…> Церковь на Украине необходимо по возможности полнее отделить от российской. Оставляя в стороне доктрину, сферу догматики, было бы необходимо издать серию церковных распоряжений, например об отделении Украинской Церкви от Петербургского Синода, о запрещении молиться за царя, о необходимости молиться за цесаря (австрийского императора – Авт.). <…> Я как митрополит мог бы это сделать, поскольку в соответствии с каноническими правилами Восточной Церкви и традициями моих предшественников имею право, подтвержденное Римом, пользоваться данной властью во всех сферах».

К решительному «рывку» в начале уже XXI века греко-католики готовились долго – создавали вузы и СМИ, дружили с псевдоправославными раскольниками, учреждали приходы и целые епархии на юге и востоке Украины, где униатов никогда не было, построили огромный «патриарший» собор в Киеве. Такой же сценарий, между прочим, сейчас пытаются потихоньку продвигать в Белоруссии. Были попытки распространить унию и в России, Казахстане, на Кавказе – однако особого интереса у людей не встретили. Если и было что позитивного в гаванской встрече Патриарха Кирилла и Папы Франциска, так это заявление, что «метод «униатизма» прежних веков, предполагающий приведение одной общины в единство с другой путем ее отрыва от своей Церкви, не является путем к восстановлению единства». Подобную декларацию отказался подписать Иоанн Павел II – и именно поэтому встреча его с Патриархом Алексием II, которую долго готовили, так и не состоялась. Впрочем, опыт подсказывает мне, что и теперь ползучее создание новых униатских структур не прекратится – в первую очередь на юге и востоке Украины, а также в Белоруссии, особенно если там произойдут политические перемены.

Мне не раз приходилось говорить, что от гаванской встречи стратегически больше выиграл Ватикан. Подчиненные ему структуры наращивают присутствие в образовательном, информационном, культурном пространстве России, Украины, Белоруссии – и работают они подчас с традиционно православным населением. А есть ли у нас на Западе православные центры, ориентированные на итальянцев, французов, испанцев? После гаванской встречи, после церемониальных объятий будет очень непросто оспаривать экспансию Ватикана, недобрые плоды которой очевидны в тех же Украине и Белоруссии. Русская же Церковь не приобрела от этой встречи ничего, кроме телекартинки. А христиане Ближнего Востока меньше страдать вследствие Гаваны не перестали. Если некоторым из них и стало жить полегче, то это произошло из-за силовых действий, в том числе российских.

Подготовка встречи – классический пример несоборного принятия решений. Почему даже Синод рассматривает такую встречу постфактум? Почему не обсуждает планы подобных визитов и контактов заблаговременно? И почему мы находимся в плену у той стилистики отношений с Ватиканом, которая сформировалась в шестидесятые-восьмидесятые годы? С тех пор глаголемые «католики» сильно эволюционировали. Их лидеры трусливо идут по пути приспособления к безбожным западным элитам, взявшим власть на волне антихристианских репрессий и антихристианской риторики, а теперь вещающим от имени «прогрессивного общества».

Наш путь должен быть прямо противоположным. И нам не следует бояться прямого обращения к западным народам с призывом возродить христианский образ жизни и христианские основы права, политики, государственности. Эти народы должны стать объектом нашей миссии. А Ватикану нужно прямо сказать о его ошибках и заблуждениях. Сказать вежливо, но прямо. Говорят же об этом некоторые протестанты, католики-традиционалисты, часть западных православных… Того, кто готов к честной дискуссии, больше уважают.[17]

Если что-то в подобных действиях «католиков» отчасти можно понять, так это попытку – очевидно, последнюю – взять реванш за полное поражение в «белом» мире. Количество приверженцев Ватикана в Европе постоянно падает – например, в Германии за 25 лет оно сократилось вдвое. Духовенство из коренных западных европейцев стремительно исчезает – пока за исключением Италии и Испании. Во франкофонной Европе все очень плохо. По данным французской Обсерватории религиозного наследия, каждый год в стране выставляется на продажу около 20 «католических» культовых зданий, а один священник обслуживает в среднем 21 церковь. Еще десять лет назад в центре Брюсселя, где я тогда часто бывал, кадровый расклад в типичном крупном католическом храме был такой: дослуживал один 80-летний бельгиец, реально приходом руководил 50-летний поляк, приехавший пару десятилетий назад, а по будням служили два выходца из Африки. Сейчас ситуация еще хуже. Когда мигранты-террористы во Франции перерезали горло 86-летнему священнику Жану Амелю, сменить его смог только выходец из Африки Огюст Моанда. В других частях «белого» мира порой доходит до абсурда: так, в 2017 году католический священник-индиец Томи Калахур Мэтью получил ранение ножом в шею, готовясь к службе в пригороде Мельбурна. 72-летний преступник кричал: «Ты индиец – индус или мусульманин, ты не можешь служить мессу, я убью тебя».

На западе Европы духовенство «из местных» – это только отдельные романтики. Иссяк и польский кадровый ресурс – он тоже не пополняется молодыми людьми. Причина – даже не столько обязательный в «католичестве» обет безбрачия, сколько низкий социальный статус духовенства – где-то на уровне наших сельских соцработников…

Но и эта причина, думаю, не главная. «Католики» стали слишком политкорректными и толерантными, слишком беспомощными перед лицом сильных мира сего, которые отдрессировали кардиналов, епископов и священников через репрессии, обвинения, оплевывания в прессе. Эти люди утратили «науку побеждать» и само чувство реальности победы. Мне они напоминают старое советское духовенство, приученное ни в чем не перечить даже самому мелкому чиновнику-атеисту. Только мы этих чиновников победили, а клирики когда-то великой Римской церкви приучили себя к постоянным поражениям.

Теперь они, похоже, готовы со временем принять что угодно – хоть отказ от упоминания Бога в законах, хоть разводы, хоть «однополые браки», хоть «плюрализм истин» – лишь бы выжить. Но это будет не жизнью, а медленным безотрадным самоубийством. Простые миряне это понимают – и вновь ищут настоящего христианства. Огненного, бескомпромиссного, смело говорящего всем и всегда, что истина одна. Отсутствие такого голоса у «католиков» не компенсируешь ползучим «обращением» православных, которого те не хотят.

В Католической церкви появляются свои «ревнители», критикующие Папу – по крайней мере один епископ, один известный богослов и один не менее известный журналист. Причина критики – послание Папы Франциска Amoris Laetitia, в котором, несмотря на занятую Синодом епископов осторожно-негативную позицию относительно причащения католиков, вступивших во второй брак, делаются шаги по пути «прогресса» – то есть соглашательства с духом «века сего».

Редактор сайта Insidethe Vatican Роберт Мойнихан пишет: «Мы не можем иметь «новую» Церковь, потому что это будет предполагать, что есть Церковь «старая», ныне замещенная. Этим будут созданы две Церкви, «наша» и «их», Церковь «современная» и Церковь «тех, кто остался позади». Но Церковь – одна».

На самом деле все больше людей неглупых понимает, особенно после вызова обновленного ислама: религия, которая к чему-то «приспосабливается», – протухла. Будущее есть только у такой религии, которая стремится по-своему обустроить реальность, включая нравы, экономику, политику, общественные правила и вообще жизнь. То есть творить историю, а не плестись у нее в хвосте.[18]

За почти сорок лет общения с «католиками» я твердо убедился: по отношению к православным христианам в Ватикане существует стратегия поглощения. Сегодня о ней почти не говорят открыто, ее могут на словах даже осудить. Но она по-прежнему осуществляется: не с помощью силовых захватов, как это было вплоть до 1990-х годов, а с помощью «любви», обнимашек, улыбок, пиара – и одновременно использования нашей слабости, глупости, наивности.

Впрочем, эта стратегия известна не всем «католикам» – а большинству она просто чужда. Посещая различные страны, я сталкивался с самым искренним отношением этих людей к православным христианам, с добрым интересом к нам, с уважением к Церкви-мученице, которая не поступилась своей верой в условиях многолетнего давления и репрессий. Эту искренность стоит ценить и никогда не нужно отвергать.

И, конечно, среди простых верующих Италии, Франции, Испании, стран Латинской Америки велика любовь к Богу, Его Матери и святым. Видел ее среди тысяч паломников, приезжающих в Фатиму или Рим. Видел в глазах польских студентов, приходивших на мессу в Москве в 80-е годы. Видел в свидетельствах страдальцев из разных стран. Видел в собраниях мирянских движений. Да, мы отличаемся, и расхождения в вере у нас существенные. Но некоторые «католики» даже не знают тех учений Ватикана, которые отступают от истины. Они молятся Христу – и эта молитва без ответа у Него не останется.

Этим ответом должна быть… православная миссия. Хватит нам «делить территории», тем более что результаты раздела «католиками» никогда долго не уважались. Надо свидетельствовать об истине Православия, о его чистой, строгой, трезвенной традиции духовной жизни и молитвы – без чувственной душевности, без сомнительного мистицизма. Надо призывать и к тому, чтобы христиане Запада опять взяли власть в свои руки. Выгнав нелегальных мигрантов и не допустив их новых волн. Свергнув никем не избранные и никому не подотчетные бюрократии Брюсселя и финансовые элиты Нью-Йорка. Вернувшись к христианской государственности. Думаю, что все это возможно, только если Запад вернется к Православию – к своей духовной родине, покинутой почти тысячу лет назад.

Армяне, копты, эфиопы…

Среди «инославных» внешне больше всего на нас похожи «древние восточные церкви» – армянская, коптская, эфиопская, сирийская и некоторые другие. Они именуют себя православными – и многие не делают различия между нами и ими. Впрочем, на деле богословских различий у них с нами больше, чем у «католиков». Эти сообщества отделились от Православной Церкви после состоявшегося в V веке Халкидонского Собора, который зафиксировал учение о том, что Христос – не только Бог, но и человек. Именно поэтому эти общины именуются также «нехалкидонскими».

Впрочем, в их среде многие не так уж настаивают на учении о том, что Христос человеком не является. Подчас теологические взгляды «нехалкидонитов» размыты и неопределенны. В 1993 году делегации Православных Церквей достигли с ними соглашения о полном воссоединении – но оно не было принято в православной среде потому, что часть «древних восточных» общин продолжала придерживаться взглядов, несовместимых с учением Халкидонского Собора, а часть просто проявляла безразличие к вопросу об истине.

А вопрос этот важен не просто для «чистоты риз» – от ответа на него зависит достижение людьми вечной жизни. В самом деле, если Христос – не человек, то Он не мог предать Себя в жертву Себе как Богу за человеческие грехи от имени человеческого рода. Спасение людям был не способен принести ни ангел, ни Бог, если бы Он не стал человеком. То есть, как и во многих других случаях, заблуждение приводит в негодность всю логику, на которой зиждутся тайны искупления и спасения. Увы, признать древнюю ошибку «нехалкидонские» сообщества не готовы – а идти путем туманных компромиссов в вере или просто проигнорировать вопрос об истине не готовы православные.

Впрочем, сохраняющиеся различия не мешают нам общаться и поддерживать друг друга. Иногда «нехалкидониты», составляющие народы, исторически близкие России, даже становились на нашу сторону в дискуссиях с православными греками. Как-то на одном из собраний «Всемирного совета церквей» эллины начали продавливать свои узкие интересы, пользуясь поддержкой западноевропейцев. Среди немногих, кто нас поддержал, были армяне. Один из них после сказал мне:

– Ну слушай, зачем вам этот Халкидонский Собор? Из-за него вы стали друзьями греков, а мы стали друзьями мартышек!

Имелись в виду, очевидно, чернокожие эфиопы и смуглые копты. Общение «древневосточных» между собой, кстати, не является столь интенсивным, как между различными Православными Церквами. И одна из главных тому причин – сугубо национальный характер «нехалкидонских» общин.

Самая территориально близкая из них – это Армянская церковь. И с ней я познакомился уже в начале 80-х годов. Тогда еще и речи не было о создании в Москве ее крупного собора на Трифоновской улице, который открыли в 2013 году (причем построили его гораздо быстрее, чем расположенную рядом новую мечеть). 35 лет назад армяне имели в столице лишь небольшую церковь на своем кладбище, расположенном напротив Ваганьковского. Когда я зашел туда и начал расспрашивать о вероучении, меня сразу же спросили: «Ты армянин»? Собственно, людям другой национальности в этом храме делать было нечего – да их там и не наблюдалось.

В последующие годы с представителями Армянской церкви общаться мне приходилось очень много. Помню Патриарха Вазгена I – уважаемого всем народом старца, избранного на свой пост еще в 1955 году, причем из зарубежной – Румынской – епархии. Этот человек был немногословен, сдержан, но влияние его было огромно даже в советское время – что в самой Армении, что в диаспоре, несмотря на все антисоветские настроения части зарубежных армян. После четырехлетнего правления его преемника – Гарегина I, также выходца из диаспоры, на этот раз ближневосточной, – более пятнадцати лет Верховным Патриархом и Католикосом всех армян является выходец из СССР Гарегин II. Это простой в общении человек, любящий шутку и хорошо ориентирующийся в постсоветских политических реалиях.

При нем я не раз посещал Эчмиадзин – древний центр Армянской церкви. Ключевые труженики всемирной армянской общины живут там в подчеркнутой скромности – до сих пор сказываются ограничения военного времени. Но настоящим богатством в нынешний суетный век становится возможность неспешно беседовать за прогулкой или за аскетичной трапезой, слушать богослужебные песнопения, смотреть на старые рукописи, написанные на староармянском языке. Практически все «нехалкидониты» сохранили изначальную письменность, не перейдя ни на латиницу, ни на кириллицу. Сохранили язык, напевы, литургические традиции. Священники сопровождают всю жизнь этноса – свадьбы, похороны, рождение детей, памятные даты. Зайдите в армянские рестораны в Москве –

во многих из них, рядом с фотографиями «звезд», можно найти изображение Патриарха Гарегина или его брата – московского епископа Езраса. Религиозная и национальная община воспринимаются в армянском народе как одно целое – сколько бы ни говорили современные идеологи о том, что такая связь уходит в прошлое.

Этнорелигиозное единство характерно и для коптов, эфиопов, древних сирийцев. Общины «нехалкидонитов» не стремятся к миссионерству – но довольно ревностно относятся к переходу своих соплеменников в другие конфессии. Переход же в ислам вообще считается предательством и почти никогда не случается.

Особенно все это актуально для коптов и христиан-арабов, живущих в мусульманском окружении. Они с местным религиозным большинством практически не перемешиваются. С коптами мне много приходилось встречаться на разных международных собраниях. Люди это очень волевые, ревностно оберегающие собственную традицию. Есть среди них немало аскетов, хранящих предания великих подвижников египетской пустыни. Коптский Папа – настоящий этнарх, глава своего народа. Влияние его велико не только в жизни религиозной общины, но и в политике (то же можно сказать и об эфиопском Абуне-Патриархе). На берегах Нила копты составляют меньшинство – но все-таки значительное. Их 8 миллионов – около 10 процентов населения Египта. Несмотря на постоянные угрозы и теракты, они умеют за себя постоять, да и живут побогаче остального населения, к тому же пользуясь поддержкой своей диаспоры в США и Европе. Приверженность устоям, подвергающимся атакам, конечно, вызывает уважение. Но она же затрудняет воссоединение с Православием – и это касается всех «нехалкидонитов». Наверное, в отношениях с ними нам нужно набраться терпения, не пытаясь достичь поспешного «единства», но и не забывая аккуратно напоминать о логичности и последовательности Православия, о том, что оно адресовано всем народам.

Сегодня большинство «древневосточных» христиан переживает очень нелегкие времена. Исключением являются лишь народы, которые смогли создать свои страны и находятся там в большинстве – армяне, эфиопы, эритрейцы. В относительной безопасности живут христиане Ливана – тамошнее политическое устройство распределяет власть между религиозными общинами. Мирная жизнь, хотя и с некоторыми бытовыми притеснениями, гарантирована и в Израиле. В Египте копты, как уже было сказано, могут постоять за себя. А вот в остальных местах Ближнего Востока происходит беда. Христиан убивают, изгоняют из домов и храмов, выдавливают с земель, где их предки жили веками и где еще апостолами были основаны древние Церкви.

Справедливости ради стоит сказать, что исход людей, отождествляющих себя с христианством, из Сирии, Ирака, Египта, Ливана происходит давно. Помню, как представитель одной из «нехалкидонских» общин Ближнего Востока на международном собрании просил помощи своим единоверцам – а в кулуарах выспрашивал, как найти работу в Европе. Многие члены православных и «древневосточных» сообществ не готовы бороться за свою землю с оружием в руках: они привыкли к образу жизни крупных или мелких предпринимателей, ремесленников, уличных торговцев. Миллионы их давно живут в Западной Европе, США, Латинской Америке. Однако спасти христианство на Ближнем Востоке и в Северной Африке можно только одним путем – силовым. То есть вмешательством христианских держав и переходом самих общин, упоминающих в молитве имя Господа Иисуса, к активной самообороне.

Еще в июне 2015 года, когда все московские политики начисто отрицали возможность российского военного вмешательства в Сирии, я сказал о возможности вооруженной помощи гонимым гражданам этой страны, отождествляющим себя с христианством.

Страдания христиан на Востоке и тех христиан на Западе, которые не могут реализовать свой потенциал в безбожных государствах, – это вызов нашей совести. Недавно я прочел текст Анны Ильиничны Шмаиной-Великановой, где было сказано, что война – это всегда зло, но христианские страны не делают достаточно, чтобы защитить христиан на Ближнем Востоке, не проявляют достаточной воли и жертвенности.

Наверное, сегодня нужно добиться того, чтобы христианские страны, включая Россию, проявили больше силы и больше воли. Сложно сказать, в чем это должно проявляться – в территориальном вмешательстве, в поддержке оружием…

Мы слишком привыкли, что наш душевный и физический комфорт не должен быть нарушен. И не нужно снижать накал дискуссии – мне кажется, в ней не должно быть ни страха, ни ненужного пацифизма.

Вторая опасность – это неготовность ответить на вопросы о несправедливости мирового устройства, стоящие перед теми молодыми людьми, которые получают неправильные ответы на свои вопросы со стороны радикалов. И даже девочка, которая присоединилась к ним, оказалась там именно потому, что не получила ответов на вопросы, почему общество устроено несправедливо, почему большинство людей оторвано от принятия решений о своей собственной судьбе. Почему нет справедливости, почему нет таких религиозных общин, которые помогли бы решить общественные проблемы.

Радикалы ответ дают, а мы его избегаем – в том числе потому, что пытаемся ни с кем не поссориться. И сегодня нам нужно говорить как можно более простые слова, чтобы люди не уходили в ад. Молодым людям нужна цель в жизни, которая не может заканчиваться в жизни земной и уж тем более ограничиваться какими-то меркантильными интересами. Людям нужен новый прорыв, нравственный и интеллектуальный. Никто не пойдет умирать за демократию, рынок или толерантность, и не будет жить только ради этого. Поэтому важно сегодня в очередной раз сбросить с себя коросту приспособленчества и сказать молодым людям: «Вот путь истинной жизни – Христос».[19]

Аплодировал тогда один митрополит Нифон – православный араб из Ливана, представитель Антиохийского Патриархата в Москве. «Ботаническая» интеллигенция, собравшаяся в Библиотеке иностранной литературы, где проходил «круглый стол», прятала глаза – как же, война, жертвы, зачем это все…

Но прекрасно, что Россия, употребив волю и силу, помогла в Сирии людям, страдавшим от террористов – мусульманам и тем, кто произносит в молитве имя Христово. Ни к какой «межрелигиозной войне» такое вмешательство не привело и привести не могло – потому что на нашей стороне большинство мусульман, как суннитов, так и шиитов. Слава Богу, что наши власти не послушали «мудрых» людей, предлагавших ограничиться вялыми дипломатическими усилиями и ни в коем случае «не ввязываться в чужую драку». Она для нас не чужая. Потому что для России помощь тем, кто подвергается несправедливым гонениям, всегда была святым долгом. Ради такой помощи наши предки много раз жертвовали собой, своим благополучием и спокойствием.

Сегодня, в первую очередь благодаря России, спасены жизни многих людей, возвращены верующим древние храмы. Но свою часть пути должны пройти и сами православные и «древневосточные» общины Сирии и Ирака. Наверное, лучшее, что они могли бы сделать – это основать свои автономные регионы, представленные в органах общегосударственной власти, надежно защищенные от террористов, способные отстаивать христианские святыни в разных городах и селах. И, конечно же, такие регионы должны пользоваться защитой христианских держав.

Решение оказать военную помощь Сирии соответствует международному праву, менталитету нашего народа и той особой роли, которую наша страна всегда играла на Ближнем Востоке. Россия не может безучастно наблюдать за нынешним истреблением в этом регионе христиан и других социальных групп. Борьба с терроризмом – это священная борьба, и сегодня наша страна является, пожалуй, самой активной силой в мире, которая борется с ним. Не потому, что у нее есть в этом корыстный интерес, а потому, что терроризм безнравственен.

Это борьба, связанная с нашим долгом по защите людей, страдающих от террористической угрозы. Россия всегда этот долг чувствовала и всегда стремилась к тому, чтобы содействовать установлению справедливого мира в самых разных регионах планеты. И для нашей страны это, конечно, нравственная, священная обязанность, которая очень укоренена в менталитете нашего народа. Это не война христиан против мусульман, это не участие в борьбе суннитов и шиитов со стороны России. И попытка превратить этот конфликт в информационном поле в межрелигиозную войну или во внутримусульманскую войну – это очень опасная попытка.[20]

Староверы

И Русская Церковь, и российское государство виноваты перед старообрядцами – людьми, не принявшими поспешной и резкой обрядовой реформы, проведенной в XVII веке Патриархом Никоном ради «соответствия» греческим порядкам и под влиянием греческих же иерархов. Собственно, эта реформа была такой же прозападной, как и реформы Петра, и во многом их подготовила, сломав «через колено» народное благочестие. Затем старообрядцев долго убивали, отправляли в заключение и ссылки, не давали совершать богослужение по древнему чину, ничем не менее православному по сравнению с «греческим». Однако, несмотря ни на какие гонения и казни, староверы сохранились до сего дня – и их насчитывается около миллиона, хотя не каждый из этих людей религиозно активен. Более того, к ним идет приток молодежи из «внешней» среды.

Все это дает нам очень важный урок: любое реформирование религиозной жизни помимо воли людей, без обсуждения с ними, кончается в России очень плохо – и имеет последствия не только для церковных дел, но и для политических. Недаром даже спустя четверть тысячелетия некоторые староверы продолжали «отвечать» царской власти, помогая революционным силам, от которых, впрочем, сами потом вновь пострадали.

Поместный Собор Русской Православной Церкви в 1971 году признал старые обряды «равночестными» новым. Более того, он заявил, что «любовию объемлет всех свято хранящих древние русские обряды, как членов нашей Святой Церкви, так и именующих себя старообрядцами, но свято исповедующих спасительную православную веру».

Впрочем, нельзя забывать, что у «староверов» есть «поповские» согласия, в которых совершаются Причастие, исповедь и другие таинства, а есть «беспоповские», где невозможно принятие Тела и Крови Христовых. А без него, как убеждены православные христиане, невозможно войти в Царство Божие. Ведь Сам Господь Иисус сказал: «Если не будете есть Плоти Сына Человеческого и пить Крови Его, то не будете иметь в себе жизни» (Ин. 6, 53). В том, что у «беспоповцев» пресеклась преемственность рукоположений епископов и священников, есть вина нашей Церкви и нашей власти прежних веков. Но нежелание принять духовенство даже от других старообрядцев – странный повод для того, чтобы лишать людей Причастия и других таинств, открывающих человеку Небо и обновляющих его духовно. И поэтому, при всей любви к старообрядцам, назвать истинной Церковью «беспоповцев» мне трудно.

Познакомился я со «староверами» в 80-е годы. Заходил на Рогожское кладбище к «поповцам», выстаивал долгие службы, которые совершали митрополит Алимпий (Гусев) и епископ Флавиан (Вдовин). С «беспоповцами» было сложнее. Они тогда в Москве имели два места молитвы на Преображенском кладбище – Крестовоздвиженскую церковь Федосеевского согласия, самого строгого, отделенный главный алтарь Никольского храма, где молились верующие согласия Поморского, чуть менее консервативного. И в этом храме, и в Крестовоздвиженском можно было лишь постоять у двери – дальше не пускали. Молились там несколько бабушек и два-три мужика в традиционных русских одеждах. Ни электрического света, ни техники не принималось. А самым потрясающим был запах – старых книг, старого дерева и какой-то снеди (трапезничали староверы тут же). Еще раз я слышал такой же запах лишь еще в одном месте – в старой деревянной хасидской синагоге в Марьиной Роще, давно уже сгоревшей. Впечатление от бес-поповских моленных было совершенно потрясающим: среди шумной Москвы ты погружался если не в семнадцатый век, то уж наверняка в середину восемнадцатого. Иногда удавалось разговорить кого-то из мужчин-старообрядцев. Разговоры были хорошо знакомые по православной среде: о последних временах, антихристе, лукавом веке…

В конце восьмидесятых возил по Москве гостя – пожилого лютеранского пастора из Швеции. Тот попросил показать ему старообрядческую службу. Мы рискнули посетить поморскую общину на Преображенке. Войдя в храм, пастор через меня как переводчика вежливо поинтересовался, можно ли постоять-послушать. Ему ответили: «Стойте, слушайте, только не молитесь». Я честно перевел. Пастор надолго задумался.[21]

Современное старообрядчество гораздо более открыто – и я не знаю, плохо это или хорошо. Митрополит Московский и всея Руси Корнилий бывает на множестве мероприятий, общается с самыми разными людьми, произносит мудрые и взвешенные речи. Старообрядцы-интеллектуалы – Александр Антонов, Валерий Коровин – стали завсегдатаями общественных дискуссий, и моя позиция почти всегда совпадает с тем, что они говорят.

Недавно я был у поморцев на Преображенском кладбище – новая моленная, сияющая свеженаписанными иконами, находится на втором этаже дома, превращенного общиной в офисный центр. Внизу есть трапезная, где с удовольствием обедают клерки, полицейские, торговцы с близлежащего рынка. Раньше, между прочим, староверы выкидывали «поганую» посуду, использованную «никониянами», и трапезничать вместе с ними не садились. Сейчас же пироги и сладости, которые пекут у Рогожской заставы, очень популярны в Москве – есть они и в лавке при храме, где я служу.

Впрочем, «древний» колорит до сих пор сохранился и привлекает многих. Притягивают людей и строгость нравов, и длинное богослужение, лишенное даже намека на чувственность и «душевность», ворвавшуюся в «никонианскую» жизнь в XIXXX веках. Человек десять из тех некогда молодых людей, с которыми мы вместе начинали церковную жизнь, перешли в старообрядчество. А еще больше моих знакомых стало единоверцами – людьми, принадлежащими к Русской Православной Церкви, но молящимися по старому обряду. В Москве и Подмосковье есть несколько храмов, где богослужение совершается именно так. При одном из них, Покрова в Рубцове, действует Патриарший центр древнерусской богослужебной традиции, которым руководит священник Иоанн Миролюбов – между прочим, бывший известнейший «беспоповский» наставник из Риги.

В церкви Святого Михаила Архангела в подмосковной Михайловской Слободе бывает множество интеллектуалов-единоверцев, в том числе философ Александр Дугин. Однажды я поехал туда на Крещение. Служба началась ранним вечером и закончилась около пяти утра – на Иордань ходили с пением канона, минут тридцать в каждую сторону. Но потом хватило сил на трапезу с разговорами о будущем России и мира. Вот так: старый обряд и связанный с ним образ жизни помогают выковать недюжинную волю и воспитывают ум…

Англикане/епископалы

Когда-то англиканская конфессия считалась одной из самых близких к Православию. Не связанная «вселенскими» властными комплексами Ватикана, отделившаяся от Рима по политическим, а не по вероучительным причинам (между прочим, англикане не любят, когда их называют протестантами), она даже была готова объединиться с нами. Такая возможность подробно рассматривалась обеими сторонами в конце XIX – начале ХХ веков.

Однако потом диалог расстроился. И главной проблемой стало то, что англикане, дистанцировавшись от Рима с его теологическими и организационными строгостями, постепенно начали уделять все меньше внимания вероучению вообще. Как допустимое стало восприниматься почти все, что нравится людям и не выходит за рамки пресловутой политкорректности. И дистанция с Православием начала стремительно увеличиваться.

На волне либеральных движений 60-х годов появились требования возведения женщин в священнический сан. «Епископальная церковь в США» – американская «версия» англиканства – рукоположила первую даму в 1977 году, «Церковь Англии» – семнадцатью годами позже. Потом появились женщины-епископы. Будто бы и не были мужчинами Христос, Которого символизирует священник, и все апостолы. Будто бы и не сказано в «неполиткорректном» Писании: «Жены ваши в церквах да молчат, ибо не позволено им говорить, а быть в подчинении, как и закон говорит» (1 Кор. 14, 34).

Вскоре началось рукоположение открытых гомосексуалистов и лесбиянок, потом – «церковное благословение» на их «браки». Американские епископалы утвердили специальный обряд для однополых пар в 2012 году, «Церковь Англии» пока продолжает дискуссию о возможности «благословения» содомитов, но нетрудно предсказать, что она закончится победой сторонников расширения «прав и свобод». Сама логика, принятая англиканами, порочна – в Церкви, не говоря уже про Царство Божие, ни у кого нет «права» ни на какое положение и ни на какое решение. Господь спасает людей по Своей милости, а не по их заслугам и не в силу их происхождения. Однако требование у Бога «прав» и «справедливости» давно вытеснило у англикан, как и у большинства протестантов, понимание этой реальности.

Собственно, к такому настроению шли давно – через разрешение духовенству вступать в новые браки (древними каноническими правилами это запрещено), через фактическое приятие блуда и измен, в том числе среди «священнослужителей», через необыкновенный плюрализм мнений в вероучительных вопросах. Уже в 90-е годы на одном из православно-англиканских богословских собеседований мне приходилось сталкиваться со знаменитым священником-ученым Артуром Пико-ком – активным пропагандистом теории эволюции. Сейчас появились и «священники», отрицающие существование Бога.

Англикане, по большому счету, стали жертвами своей толерантности и вежливости. Да, это люди исключительно корректные и приятные в общении. Они практически никогда не будут с тобой спорить. Как-то раз я выступал на одном собрании в Лондоне, где был глава «Церкви Англии» и всего мирового англиканского сообщества – Джордж Кери. Он был убежденным сторонником международной политики Запада, и, выступая, я бросил ему некий вызов, сказав, что общины веры имеют право устанавливать свой общественный порядок, отличный от западного. Лорд-архиепископ был недоволен – но позволил себе лишь уклониться от темы, позитивно оценив термин «общины веры».

Из десятков англиканских священнослужителей, с которыми доводилось общаться, особо хорошо запомнил епископа Лондонского Ричарда Чартрза – с ним мы в силу алфавитной близости фамилий сидели рядом в центральном комитете «Всемирного совета церквей». В беседах и выступлениях этот умнейший и очень информированный человек поднимал десятки тем – но, пожалуй, ни разу не сказал чего-либо, что оспорила бы даже маленькая часть аудитории. Но если с тобой все соглашаются – что-то ты делаешь не так. Только в некоторых письмах Чартрз, пользуясь аккуратнейшими намеками, выражал свое недовольство ультралиберальным курсом современных англикан, из-за которого, думаю, и подал в отставку в 2017 году.

Патриарх Кирилл собирается встречаться с руководителем «Церкви Англии», где служат и членствуют открытые гомосексуалисты и где на местном уровне кощунственно «благословляют» союзы содомитов. Неужели эти люди в ходе встречи будут названы «христианами»?

В «Церкви Англии» Палата «епископов» в 2014 году, отказавшись от полномасштабного «благословения» «однополых браков», в том числе для своего «духовенства» (увы, слишком много слов здесь нельзя не поставить в кавычки), все же разрешила своим «клирикам» вступать в однополые гражданские союзы при условии воздержания от «половой» жизни. Для мирян, состоящих в «однополых парах», были предложены «неформальные молитвы». Однако эти «компромиссы» демонстративно игнорируются ЛГБТ-активистами. Есть случаи «неформальных молитв» над содомитами, практически ничем не отличающихся от благословения на брак. В 2014 году каноник Джереми Пембртон «женился» на мужчине, а в кафедральном соборе Манчестера появился(лась) священник(ца) – открытый(ая) транс-лесбиян(ка). В этом году один из «священников» публично вступил в «однополый брак». Все эти люди, насколько мне известно, продолжают «служить». «Женатый» на мужчине «священник»-гей даже стал несколько месяцев назад членом Генерального синода. В сентябре «епископ» Николас Чемберлен объявил себя геем, живущим в однополом союзе, но не практикующим сексуальные контакты.

Можно сказать, что это отдельные случаи и что сам Уэлби – никакой не гей. Да, по меркам

«Церкви Англии» это человек довольно традиционных взглядов – он даже поддерживает возрождение монашества в рамках англиканской традиции. Однако и он заявил, что не считает однополые отношения «греховными и недолжными», а также сказал, что пошел бы на однополую свадьбу своих детей, если бы они были геями.

Впрочем, дело не только в личных взглядах Уэлби. В его «церкви» вовсю идет дискуссия о «благословении» «однополых браков», и Генеральный синод уже объявил о возможности пересмотра ранее занятой позиции. Наверняка вскоре в «Церкви Англии» «венчать» содомитов начнут уже с одобрения начальства. Ко всем прочему, Уэлби является номинальным главой Англиканского коммуниона – сообщества «церквей», многие из которых официально ввели кощунственную церемонию «благословения» (то есть, по-нашему, венчания) содомитов. Например, это «Епископальная церковь в США». Понятно, что с такими организациями «Церковь Англии» находится в полном евхаристическом общении.

Итак, с кем собирается встречаться Патриарх Московский и всея Руси? Конечно же, не с теми англиканами, которые в начале ХХ века были близки к принятию Православия. А с теми, кто от Православия ушел так далеко, что даже глаголемые «католики» в недавней совместной декларации Уэлби и папы Франциска практически констатировали тупик диалога по вероучительным вопросам.

Сообщество, возглавляемое Уэлби, приемлет людей, открыто занимающихся содомским грехом – равно как и тех, кто вроде бы не осуществляет «половых» контактов, но считает нормальным подавать окружающим пример однополого сожительства. Это сообщество, в котором многие считают возможным – пусть даже пока в рамках дискуссии – кощунственно благословлять именем Божиим содомский грех. Это сообщество, глава которого не считает этот грех грехом. Убежден: это сообщество – не христианское. Любой именующий его таковым оскверняет имя Христово и делается с ним одним целым. Любой говорящий о том, что «Церковь Англии» «христианская», – предает Христа и кощунствует. Да, в лоне этой общины могут пока оставаться люди, которые призывают Истинного Бога и не остаются неуслышанными. Но в целом сообщество, где хоть для кого-то возможно оправдывать грех именем Христа, руководится не Им, а сатаной.[22]

Итак, хорошие отношения в обществе оказались для англиканства важнее правды Божией, важнее Писания и Предания. Скажу еще более прямо – важнее Христа и верности Ему. Не случайно диалог Русской Православной Церкви с американскими епископалами официально прекратился, с «Церковью Англии» – долго стагнировал и фактически зашел в тупик. О чем говорить, если самые важные вопросы наши партнеры сочли второстепенными? Стальная воля англосаксов проявляется лишь тогда, когда речь идет о политической повестке дня – тех же, например, правах человека. Причем обычно имеется в виду «человек», приверженный именно западным ценностям. Правами тех, кто эти ценности активно оспаривает – православных монархистов или русской патриотической оппозиции – заниматься не очень-то хотят, а то и подвергают их уничижительной критике.

Так, например, поступал англиканский каноник Майкл Бурдо, основатель британского Кестонского института, который исследовал религиозную жизнь в СССР, а потом в постсоветских странах. Линия его была весьма жесткой – по отношению не только к безбожным властям, но и ко всем общественным группам, выступавшим за сильную, самостоятельную, православную Россию. Я ни капли не верю в искреннюю заботу подобных людей о христианах нашей страны, за права которых Бурдо вроде бы боролся. И всегда старался спорить с ним. Как и многих англикан, его, при всем «правозащитном» пафосе, трудно было назвать человеком веры и убеждений. А о том, как англикане могут верить во что угодно и не верить ни во что, – чуть ниже в анекдоте.

Протестанты

Sola Scriptura – только Писание – такова была главная установка раннего протестантизма. Пятьсот лет назад Лютер и его последователи выступили против многих, мягко говоря, странных явлений в «католической» жизни – и выплеснули с грязной водой все, кроме Библии. Уже в этом была принципиальная ошибка. Ведь сам текст Писания когда-то был частью Предания, а оформился он именно в Церкви, которая решала, какой из древних текстов следует относить к Библии, а какой нет. Само по себе Писание создано Церковью, толкуется ею, в ней «бытует».

Рационализм, как водится, оказался нерационален. У реформаторов вскоре появились свои «предания» и авторитеты – вот только отказ от единственности авторитета древней Церкви, созданной Христом и апостолами, привел к тому, что каждый из протестантских лидеров счел себя вправе толковать Библию, как он пожелает. И часто эти толкования определялись не стремлением лучше следовать учению Господа Иисуса, а желанием приспособиться к человеческим настроениям и модам, ко взглядам сильных мира сего. Именно в протестантской среде появилась система «чья власть, того и вера» – правители стали определять принадлежность людей к той или иной конфессии.

Зашел на круглый стол «Реформация против революции» в Общественной палате. Думал, будут торжественные речи по поводу 500-летия тезисов Лютера. Но получилось по-настоящему интересно. Иосиф Дискин напомнил о религиозных войнах, которые последовали за протестами Лютера. Я сказал, что эти войны не каждый человек назовет плохим явлением, потому что для верующего человека защита свободного исповедания истины является, по большому счету, единственным бесспорным поводом для применения силы. Тема силовой составляющей христианского общественного действия потом обсуждали несколько раз – и это действительно одна из главных тем сегодня.

Задал еще пару вопросов представителям российских протестантских общин – думаю, эти вопросы важны для будущего православно-протестантских отношений. Насколько Реформация «совпала» –

по крайней мере «совпала» – с интересами тех сил в Европе, которые хотели разрушить целостную и сильную христианскую государственность – то есть ростовщиков, членов тайных обществ и сомнительных орденов? Не воспользовались ли эти силы порывом Лютера? Где границы реформирования вероучения и нравственности? Только ли Библия полагает такие границы? И что делать с теми западными «протестантами», которые вовсю переписывают и извращают Писание, изымают из него неудобные для «современного человека» вещи? На эти вопросы обязательно надо давать честный ответ.[23]

Протестантское движение Господь наказал бесконечным дроблением, спорами, разделениями. В итоге появились десятки и сотни общин, течений, «деноминаций». Часть из них относится к первому поколению наследников Реформации XVI века. Это лютеране, кальвинисты (реформаты), пресвитериане, баптисты, методисты. Затем появились пятидесятники и евангелики, разделенные на множество групп и общин, подчас конкурирующих друг с другом.

Разделить все эти сообщества на «традиционные» и «либеральные» очень непросто. Так, протестанты «первого поколения» подчас сохраняют следы «католического» обряда при богослужении, имеют духовенство, иногда даже держат иконы, в том числе русские, в своих культовых зданиях. Но в области теологии они готовы принять многие новые веяния – вплоть до отношения к Библии как к сборнику легенд и мифов. Нравственное учение большинства этих сообществ давно примирилось со «свободной любовью», половыми извращениями, абортами, фривольным внешним поведением прихожан. Пятидесятники и евангелики – вера консервативного американского Юга и многих людей в Африке, Азии, Латинской Америке – лишена обрядности, пасторы и проповедники там воспринимаются не как священники, а как обычные ораторы и лидеры общин. Но нравственное библейское учение сохраняется там строго, а к тексту Писания относятся как к буквальной истине.

Многие называют баптистов, пятидесятников, евангеликов сектами. В принципе в самом этом слове нет ничего обидного – оно лишь означает группу, отделившуюся от основного религиозного течения. Так оно в истории и было. Впрочем, я – как и многие другие православные – предпочитаю более нейтральные названия: сообщество, деноминация, община.

Мое знакомство с протестантизмом началось в начале 80-х годов с баптистов и пятидесятников – ни лютеран, ни реформатов, ни других более старых протестантских общин в Москве в советские годы не было. Как-то на Ваганьковском кладбище, у могилы Высоцкого, где тогда собиралось немало «религиозно озабоченного» народу, ко мне подошли два приветливых молодых человека в типичных для тогдашнего москвича джинсовых костюмах и начали разговаривать на библейские темы, аккуратно критикуя Православие. Звучало все очень убедительно.

Вскоре новые знакомые пригласили меня на собрание в молитвенный дом на Малый Вузовский переулок (теперь он вновь называется Малым Трехсвятительским). Действо сначала отпугнуло – уж слишком было оно похоже на партийные мероприятия советского периода. Возвышающийся президиум с группой довольно угрюмых людей в черных и серых пиджаках, при галстуках. Несколько десятков пожилых мужчин и несколько сотен пожилых женщин в классических одеждах советских обывателей – скорее провинциальных, чем московских. Немного молодежи, одетой в стилистике обкома комсомола: «белый верх, черный низ». Довольно примитивные песнопения.

Впрочем, проповеди привлекали методичностью и рационализмом. Еще более интересными были «разборы слова» – полуофициальные встречи молодежи, где читали библейские тексты и размышляли над ними. Я начал всерьез интересоваться баптизмом.

Тогдашняя наша тусовка была миром настоящего религиозного плюрализма. Естественно, я задумывался: а правильно ли выбрал Православие? Часто ходил воскресными вечерами на католическую службу к святому Людовику – туда же подтягивались многие православные друзья. В течение года-двух довольно регулярно заглядывал к баптистам, однажды – вместе с Олегом Стеняевым – даже к полузапрещенным тогда пятидесятникам в Косино. Несколько раз был на старообрядческих службах разных согласий. В общем, выбор был. Но однажды я поделился своими сомнениями с митрополитом Питиримом, и он сразу же спросил меня:

– А Бог у тебя где?

– В православном храме, – ответил я.

И на этом поиски были закончены.[24]

Много времени было проведено в беседах с баптистами – молодыми и пожилыми, включенным в официоз и связанными с подпольем. На молодежных встречах на Малом Вузовском, рядом с тесными кабинетами руководителей Всесоюзного совета евангельских христиан-баптистов (ВСЕХБ), между прочим, молились об «узниках совести» – оказавшихся в тюрьме протестантских диссидентах Александре Семченко и Александре Комаре. Сами баптистские начальники – особенно генсек ВСЕХБ Алексей Бычков – были гораздо более доступны, чем православные иерархи. Это, конечно, подкупало. Ответственный секретарь журнала «Братский вестник», яркий проповедник Виталий Куликов мог беседовать со мной, тогда 14-летним юношей, часами. Сотрудница журнала Вера Кадаева постоянно собирала у себя в кабинете молодых людей. Хиппи, рокеры и просто ищущие москвичи разных возрастов могли просиживать у нее по полдня – иногда просто чтобы попить бесплатного чаю. Я довольно часто оказывался участником этих посиделок.

Впрочем, довольно быстро я понял: в баптизме нет духовной глубины. Лучшие люди этой общины не случайно черпали идеи из православных источников – святоотеческих творений, проповедей митрополита Антония (Блума), документов Московского Патриархата. Самым регулярным автором «Братского вестника» был пермский протоиерей Владимир Жохов – его «Размышления о Книге жизни» печатались годами из номера в номер под инициалами «В.П.» (в православных изданиях его не публиковали).

А вот мысль и творчество самих баптистов были не на высоте. Кое-что они заимствовали из западных источников – но старых и довольно низкопробных. А сами шаблонно проповедовали, сочиняли очень незамысловатые стишата. Их же и пели на молитвенных собраниях. Лидеры общины в основном происходили из рабоче-крестьянской среды – и часто «прорабатывали» тех, кто «умствовал», много спорил, читал что-нибудь из религиозных философов. «Ты, брат, это все бросай, горе тебе от ума-то» – такой окрик приходилось слышать многим московским протестантам из интеллигенции.

Стилистика происходившего среди большинства баптистов – как рядовых, так и руководящих – мало чем отличалась от советской действительности. Съезды, пленумы, генеральный секретарь… Тексты песен иногда были положены на эстрадные мелодии, популярные в СССР. Впрочем, они и сами напоминали нечто до боли знакомое. Вот два примера:

Братья, сестры, дружно, смело,

Как один народ,

Совершать Господне дело

Все пойдем вперед!

За евангельскую веру,

За Христа мы постоим;

Следуя Его примеру,

Все вперед, вперед за Ним!

Последнее четверостишие кто-то из хиппи, заходивших к Кадаевой, распел на мотив «Тачанки-ростовчанки». Все долго смеялись. А отец Димитрий Дудко часто говорил:

– Кто у нас первый в Церкви? Патриарх. А у баптистов? Генеральный секретарь. Пусть даже «брат», а не «товарищ».

В общем, попытка встроиться в советскую реальность сослужила недобрую службу самой массовой в Союзе протестантской группе. Однако нельзя отрицать и того, что в результате появился очень своеобычный феномен: настоящий русский протестантизм. В начале девяностых «наши» баптисты сохранили юлианский календарь праздников, не приняли зарубежных миссионеров, в массе своей не эмигрировали, а потом стали, как и прочие постсоветские люди, поругивать Запад. Конфессия, пришедшая из Европы и Америки, переродилась на русской почве. Многие баптисты – особенно интеллигенты – приняли Православие. Среди таких – лучшая и чуть ли не большая часть моих собеседников из «неформального» протестантского круга 80-х годов.

С пятидесятниками довелось общаться меньше – и вот у них «советский» колорит затрагивал только быт. Большая часть общин находилась в подполье, единственный на всю Москву и Подмосковье полу-признанный властями молитвенный дом располагался в Косино. Туда мне довелось съездить лишь два-три раза, по подсказке Олега Стеняева, тогда православного семинариста и недавнего пятидесятнического проповедника. Люди в здании из серого кирпича, без какой-либо вывески, собирались довольно угрюмые. Собрания мало бы чем отличались от баптистских, если бы не глоссолалия – «говорение на иных языках».

Где-то к середине действа проповедник начинал издавать довольно своеобразные звуки – имитацию молитвы на никому не знакомом наречии. Следом то же самое начинала делать половина присутствующих. Иногда слова в устах лидера собрания напоминали немецкие, но чаще он издавал просто нечленораздельные звуки, причем повторявшиеся. Было совершенно очевидно, что его исступление неискренне.

Это «ежедневное чудо», по мнению пятидесятников, воспроизводит происходившее с апостолами во время схождения Святого Духа, когда «собрался народ, и пришел в смятение, ибо каждый слышал их говорящих его наречием» (Деян. 2, 6). Было это в пятидесятый день после Воскресения Христа – именно отсюда члены «иноговорящей» общины берут свое название. Проблема лишь в одном. Люди, слышавшие апостолов, могли разобрать собственные языки. Глоссолалии пятидесятников не может разобрать никто – они утверждают, что говорят на неизвестных людям наречиях. Истолковать произнесенное должны специальные люди. Олег Стеняев однажды прочел им иудейский поминальный кадиш на иврите – и они сказали что-то о «процветании и здоровье».

Другая особенность большинства пятидесятников и евангеликов – учение о том, что земное богатство и благополучие суть признаки особого Божия благоволения к человеку и даже того, что он «предназначен» к вечному блаженству и может быть в нем уверен. Отсюда – непреодолимое стремление «жить хорошо», иметь богатый дом и дорогую машину. Даже в советское время многие пятидесятники «шабашили» – нанимались на сезонные работы, чтобы заработать побольше, и это им неплохо удавалось.

Но уверенность в собственном спасении – вещь для христианина вредная и опасная. Она приводит к духовной спячке, особенно если человек увлечен зарабатыванием денег и стяжанием имущества. Бог не «предопределяет» в вульгарном смысле одних ко спасению, других к погибели. Да, Он знает, что произойдет с каждым из нас. Но Он нас не «программирует», да и узнать, что нас ждет в вечности, мы не можем. И поэтому нам надо постоянно заботиться о вечной участи своей души – через хранение истинной веры, молитву, добрые дела. Ведь, как говорит Сам Христос, «Царство Небесное силою берется, и употребляющие усилие восхищают его» (Ин. 11, 12). В Православии даже есть учащая смирению поговорка: «Все спасутся, я один останусь». Если же человек убедил себя, что рай у него уже «в кармане», ему недалеко и до застоя, и до гордыни, и до оправдания собственных грехов. Такое встречается и у пятидесятников, и у баптистов, и у евангеликов – особенно американских.

Человек без свободы немыслим. И Бог ждет от него решения – следовать Ему или нет.

– А что же тогда такое предопределение Божие? – спросят нас. – Может быть, Бог все-таки заранее решает, кто сделает выбор в Его пользу, а кто нет?

Действительно, есть в богословии такое понятие – «Божие предопределение». Оно очень ярко раскрыто апостолом Павлом в Послании к Римлянам: «Кого Он предузнал, тех и предопределил быть подобными образу Сына Своего» (Рим. 8, 29). Что это означает?

Богу, существующему над временем, одинаково известны наше прошлое, настоящее и будущее. И Он, конечно, знает наперед итог жизни каждого из нас. Знает Он, и каков будет наш нравственный и религиозный выбор.

Знает – но не делает этот выбор за человека. Знает – но не подавляет его воли. Знает – и желает, чтобы каждый человек, как бы зол он ни был, обратился на путь добра и вошел в благодатное общение с Ним. Если к чему и предопределен человек от рождения – так это к своей свободе, которую он может использовать как во благо, так и во зло себе.[25]

Вернемся к протестантам «традиционным». В 1990 году мне довелось побывать с митрополитом Питиримом в Швеции, в гостях у лютеранской общины. Конечно, сразу поразили практическая устроенность тамошней протестантской жизни, множество молодежных и информационных инициатив. Удивило, что были у лютеран и свои юродивые – с одним таким удалось поговорить у собора в Упсале. Это был человек с длинными волосами и кустистой бородой, разъезжавший на велосипеде с пачками листовок. Если есть такие люди – значит, народ Богом не оставлен.

Но вот пасторы и епископы оставляли впечатление людей депрессивных, доживавших свой век. Может быть, этим объяснялся и их интерес к России, от которой – несмотря на недавнее торжество атеизма – они ожидали нового движения в христианской жизни Европы. Принимали нас не просто как экзотических гостей из еще недавно закрытой страны. Вели умные разговоры, интересовались возможностями поездок в Россию. Вскоре у митрополита побывали несколько шведских церковных деятелей.

Затем, работая в Отделе внешних церковных связей, я много общался с финскими лютеранами, с руководителями и теологами «Евангелической церкви в Германии» (ЕЦГ) – она объединяет лютеран и реформатов. И с финнами, и с немцами у нашей Церкви есть многолетние официальные диалоги, которые, правда, в последние годы стагнируют, главным образом из-за «проклятых» тем «женского священства» и признания «однополых браков».

В диалогах с немецкими протестантами во времена моего участия отдавали приоритет общественным проблемам – чисто богословские темы, как тридцать-сорок лет назад, обсуждать уже не было смысла, ведь различия оказались непреодолимыми, и никакого «единства в вере» даже представить себе стало невозможно. В «политической» же дискуссии лютеране и реформаты постоянно пытались подтолкнуть нас к признанию демократии и верховенства прав человека, в том числе над религиозными нормами и традиционной моралью. В общем, и эта тематика особого «прогресса» не принесла.

Конечно, сессии диалога, происходившие то в России, то в Германии, сопровождались и глупыми ритуальными «дружилками», и настоящим взаимопознанием. Мы много говорили об отношениях русского и немецкого народов, о судьбах христианства в Европе, о будущем России и других постсоветских стран. Трогательными были совместные размышления о Второй Мировой войне и ее итогах. Немцы искренне каялись за принесенный нашему народу вред, помогали устанавливать мемориалы, посещали Волгоград и другие места боев. В начале 2000-х годов мне вместе с пастором Клаусом-Юргеном Рёпке довелось редактировать двуязычную книгу «Слышать и видеть друг друга», посвященную взаимоотношениям нашей Церкви и ЕЦГ. Лучшие, пожалуй, авторы с двух сторон написали о непростой истории политических, культурных и религиозных контактов русских и немцев в XIXXX веках, включая период мученичества Русской Церкви и сопротивления нацизму в Германии.

Не стоит игнорировать культурно-исторических и экономических реалий, сложившихся в разных частях Европы. Многие страны и народы имеют менталитет, духовное самопонимание и хозяйственное устройство, значительно отличающиеся от сложившихся на Западе, откуда берет свое начало строительство объединенной Европы. К сожалению, сегодня интеграционные процессы зачастую происходят таким образом, что страны, вновь присоединяющиеся к европейским межгосударственным организациям, оказываются практически лишены возможности модифицировать их, делая более приемлемыми для своих исторических традиций. Мало того, восточноевропейское влияние в целом остается пока незначительным при определении повестки дня европейских институций, их правовых и этико-философских стандартов. Существует угроза разделения народов на богатые и бедные, при котором последние оказываются отрезанными от механизма принятия «общеевропейских» решений.[26]

Немецкие лютеране и реформаты – наверное, самая «заводная» и живая часть «традиционных» протестантов Европы. Они много высказываются по общественным темам – в основном, конечно, с либеральной точки зрения. Устраивают много публичных событий, вовлекающих молодежь. Пару раз довелось быть на Кирхентагах – собраниях в одном из немецких городов огромного количества пасторов и мирян ЕЦГ, приезжающих со всей страны. Участвует по нескольку сотен тысяч лютеран и реформатов, гости из других сообществ, в том числе из-за рубежа. Все эти люди расходятся по сотням площадок – дискуссионных, творческих, медийных, выставочных. Устраивается огромная ярмарка разных товаров. На ней же представлены стенды земельных «церквей», приходов, благотворительных фондов, мирянских организаций, СМИ. Огромная толпа приходит для молитвы на открытие и закрытие Кирхентага.

И вот тут очень ярко проявляется кризис лютеранского «богослужения», когда-то отличавшегося строгостью и сосредоточенностью. «Евхаристическая» церемония на Кирхентаге, да и на других крупных собраниях ЕЦГ, состоит из веселого общего пения, легкомысленных культурных «номеров» типа пантомим и перформансов, демонстрации плакатов и видеокартинок, а главное – зажигательных речей, в которых проповедь сочетается с леволиберальной пропагандой (например, высказываниями против расизма и дискриминации женщин, призывами привечать мигрантов и заботиться о несчастных геях, лесбиянках, «трансгендерах»). «Евхаристические» хлеб и вино (никак не могу назвать их Телом и Кровью Христа) передаются по рядам в пластиковой посуде. В общем, это не богослужение – смесь митинга и масскультурного «эвента». Немцы, конечно, умеют организовать и то, и другое, но слышит ли их Бог? Или они просто желают услышать друг друга?

Немецкие лютеране, устав от общения с московскими «церковными дипломатами», которых всегда считали замшело-консервативной публикой, решили пригласить в гости настоящего «человека из народа». Он-то точно все поймет и не будет морочить голову богословскими различиями… Позвали одного известного архимандрита со студентами провинциальной семинарии. Долго вместе посещали лютеранские общины, пили пиво, говорили друг другу красивые слова: мол, общего у нас больше, чем отличного, а перегородки уж точно не достигают неба… В последний день сидели дома у местного епископа. Полное братание. Архимандрит расчувствовался, да и говорит хозяину:

– Хороший вы человек, просто замечательный! Вот только с супругой невенчанными живете. Вам бы покреститься…

Больше немцы его в гости не звали. Ищут новых «либералов из народа».[27]

Диалоги с финскими лютеранами были гораздо более долгими и, прямо скажем, невыносимо скучными. Длились они дней по восемь – что в России, что в Финляндии. Каждый доклад предлагалось обсуждать чуть ни не полдня. Я как-то предложил сократить всю эту тягомотину до двух дней – но лютеранская сторона возмутилась, потому что желала «глубокого общения».

И из содержательной части диалогов, и из знакомства с жизнью финских лютеран можно было вынести очень немного. Пожалуй, самой яркой фигурой собеседований – формальных и неформальных – был пастор-социолог Киммо Каариайнен, любивший поучить нас демократии, но способный к живой реакции на наши вызовы западным политическим «аксиомам». Чиновники и лидеры «Евангелическо-лютеранской церкви Финляндии» были просто скучны. Сама же жизнь этой общины могла научить разве только тому, как стабильное государственное финансирование делает «церковное» существование слишком спокойным, предсказуемым и одновременно зависимым от политических установок – в данном случае ультралиберальных.

В Америке протестанты «первого поколения», конечно, более активны. С ними приходилось не раз пересекаться по линии «Национального совета церквей Христа в США» (НСЦХ), с которым у нашей Церкви сложились отношения еще в период советско-американских встреч «за мир, дружбу и против ядерной войны». Совет объединяет меньшинство американцев, именующих себя христианами – в частности, епископалов, пресвитериан, лютеран, методистов, а также православных. «Католики» и евангелики в него не входят. Однако лидеры НСЦХ этого словно не замечают. Как-то я спросил генсека совета Боба Эдгара, бывшего конгрессмена, как христиане Америки относятся к запрету абортов.

– Мы против запрета, – ответил он.

– А есть те, кто за? – удивленно переспросил я.

– Нет. Только фундаменталисты.

«Традиционные» протестанты, руководимые элитариями крупных городов, давно перешли на весьма и весьма либеральные позиции. Голосуют они, как правило, за демократов. Приходы этих сообществ – как, впрочем, и американских епархий Ватикана – все сильнее наполняются выходцами из Латинской Америки и афроамериканцами. «Свобода» – идейная, сексуальная, художественная – в «старых» протестантских сообществах практически ничем не сдерживается. Жесточайшие табу налагаются лишь на споры с идеологией прав человека, «гендерного» и расового равенства, демократии как якобы высшей точки стремления к «светлому будущему». В свое время «Конференция европейских церквей», НСЦХ и «Канадский совет церквей» создали «Программу церквей по правам человека» – мне даже пришлось долго редактировать мануал по правозащитной работе для христиан России, написанный канадцем Эриком Вайнгартнером. На заседаниях программы я, правда, периодически задирал американцев и европейцев вопросами типа: «А кто вообще сказал, что мужчина и женщина одинаковы и во всем равны? Может быть, вы давно ошибаетесь? Библия говорит иначе». Реакцией был ступор и ужас – как будто бы я осквернил священную статую посреди толпы язычников. Так потом было много раз при общении с либеральными протестантами.

Они (либеральные протестанты – Авт.) очень много позволяют себе в плане морали, они очень много позволяют себе в плане культуры. Молитвы и богослужения уходят на второй план перед социальной деятельностью. Но есть одна очень существенная история. Последние 50, 70, 80 лет они из так называемых основателей капиталистической этики стали левыми. Они сейчас выступают с жесткой критикой капитализма, они выступают на стороне левых социал-демократических политических сил. Это то, что сегодня называется «реформатские церкви». Это кальвинисты. Это наследники, собственно, Жана Кальвина и его преемников. Вот это сейчас левые протестанты. <…> В богословском плане они, конечно, от нас гораздо дальше, чем католики. И вот это богословское различие, это богословское отступление, которое у них возникло – отказ от апостольского преемства, отказ от всего богословия, которое имело место до появления Кальвина и некоторых других людей, – привело к тому, что, собственно говоря, люди отбросили знания полутора тысячелетий и решили создать все заново. И получилось немножко наивно, немножко глупо. А самое главное, получилось много своеволия. Поэтому, конечно, богословски мы от них далеки. Но левая идея, которую высказывает сегодня на самом деле весь протестантский мейнстрим – и лютеране, и пресвитериане, и реформаты, то есть кальвинисты – это идея достаточно симпатичная. Это движение, которое, если верить Веберу, создало капитализм, сегодня практически в полном составе стало критиком капитализма.[28]

Американские пятидесятники и евангелики – другое дело. Люди, прочно стоящие на земле, они плевать хотели на вашингтонскую и нью-йоркскую политкорректность. Библию понимают буквально. Практикуют исступленную молитву, глоссолалию и публичные «исцеления» – вопреки всем скептикам. Оспорить реальность их чудес, впрочем, нетрудно: про сомнительность «иноговорения» я уже упоминал, а «исцеляют» иногда одного и того же человека от одной и той же болезни, всякий раз неизлечимой, однако «вылеченной», но все же потом вернувшейся. Проповеди и песни этих людей обычно весьма примитивны – и их удачно спародировал Фил Коллинз в песне «Jesus He Knows Me», а особенно в клипе на нее.

Но энергии у евангеликов и пятидесятников хоть отбавляй. Они постоянно устраивают массовые акции, имеют множество телеканалов и сайтов, влияют на политику и выборы в США. Конечно, вся эта энергия не могла не вылиться в Россию после открытия границ на рубеже восьмидесятых и девяностых.

Миссионеры приехали в надежде на быстрый и массовый успех. В отличие от «католиков», они не прятались и не лицемерили («традиционные» протестанты от миссии в России отказались – и это очень объяснимо на фоне их общего уныния). «Евангелисты» от неопротестантов собирали стадионы и крупнейшие концертные залы, развешивали рекламу по всем крупным городам. Некоторые центральные телеканалы показывали проповеди и собрания американских харизматов.

Конечно, православные возмущались – но их голос был почти не слышен на фоне энтузиазма властей, СМИ и интеллигенции по отношению к западным «духовным плодам», еще недавно бывшим запретными. В некоторых городах, кстати, на встречи с миссионерами приходили хотя бы потому, что это была первая в жизни возможность посмотреть на живого американца, да еще и говорящего о Библии.

Некоторые миссионерские структуры, впрочем, услышали озабоченность православных христиан и попытались с нами договориться. Так, в 1992 году американская организация «Лагерь крестового похода за Христа», собираясь в миссионерскую поездку по Волге, узнала о протестах русских верующих и предложила нашим священникам присоединиться к турне. Дескать – призывайте вступать в свои общины, и пусть люди сами выбирают, куда им идти. Сначала к предложению отнеслись настороженно, но потом согласились – остановить «Миссию Волга» было трудно, а вот хотя бы немного развернуть ее в православную сторону было решено попытаться.

На теплоходе, шедшем от Москвы через Ярославль и 13 других городов до Волгодонска, собралась очень разношерстная компания. Главный «евангелист» – привлеченный американцами финский телепроповедник Калеви Лехтинен, вдумчивый и немного флегматичный. Организаторы из США. Русские баптисты во главе с тогдашним их руководителем Петром Коновальчиком. Протестантские хоры. Несколько православных священников. Молодежный клуб «Осанна» – последователи отца Александра Меня, работавшие с народом в каждом городе словом и песнями. В некоторых епархиях плавучий «миссионерский обоз» принимали неплохо, в некоторых – крайне настороженно.

Наверное, лучше всего поступили в Волгограде. Там параллельно со стадионной встречей… отслужили всенощное бдение. Великая вечерня была совершена на высоком берегу Волги. Затем Владыка Герман, духовенство и народ при чтении шестопсалмия прошли на главную городскую площадь. Там, встав спиной к памятнику Ленину, совершили полиелей, прочли Евангелие. Потом, под чтение канона, вышли к пристани, где – опять над Волгой – было пропето великое славословие и отслужено окончание утрени. И сразу же начался концерт приглашенных епархией рок-музыкантов, в том числе Бориса Гребенщикова.

…На службу и на концерт пришло полгорода, особенно молодежь. Стадион, где проповедовал Лехтинен, оказался почти пустым. Кстати, финский проповедник сам приехал к полиелею на площадь, и Владыка предоставил ему слово для приветствия. Чего было бояться? Люди прекрасно видели, где настоящая сила духа.[29]

Пару раз мне приходилось выступать на стадионах с Калеви Лехтиненом. По степени ораторского мастерства любой православный священник, конечно, ему уступал – финский «телеевангелист» годами оттачивал интонации, мимику, жесты. Однако даже сам вид православного священника менял атмосферу. Люди интуитивно понимали: это свое, родное. Никакого «взрывного роста» протестантских общин после турне не произошло. А к Православию люди возвращались – постепенно, но уверенно.

Наши священники, поучаствовавшие в «Миссии Волга», приобрели ценнейший опыт. Я, например, научился не бояться говорить перед целым стадионом народа. Кто-то из собратьев потом долго копировал интонации Калеви Лехтинена. А вскоре мы и сами начали проводить миссионерские поездки – при материальных и человеческих ресурсах, в десятки раз меньших, чем у американских «крестоносцев».

Появился, впрочем, неожиданный и небезопасный феномен: некоторые православные начали увлекаться духовными практиками евангеликов – глоссолалиями, громкими «харизматическими» молитвами. Все это именовалось чуть ли не «возрождением в Духе». В начале 2000-х годов игумен Евмений (Перистый) даже ввел в одной из православных общин неопротестантский «Альфа-курс» и начал высказывать симпатии к культу земного благополучия. «Если у нас нет обилия и избытка в жизни, – сказал он, – то надо пересмотреть – крепко ли я Бога люблю».

Логика подражания неопротестантам была странной, но отчасти объяснимой: захотелось собирать стадионы, обращаться к толпам почитателей, быть «звездами» телепроповедей. Примерно так же наши иерархи в 60-е годы очаровывались мощью Ватикана, на время забывая о его заблуждениях, способных повредить душу человека и народа. Но Господь остановил «православно-харизматический» проект – остановил как-то тихо и незаметно. Трезвомыслие, смиренномудрие, строгость к душевности и чувствам взяли верх. Сейчас группы православных, практикующих исступленно-эмоциональную молитву по пятидесятническому образцу, встречаются лишь на Западе. И, как правило, это бывшие неопротестанты, не вполне отошедшие от прежних привычек.

Немало мне приходилось сталкиваться с пятидесятниками и евангеликами в западных странах. Поражало сочетание внешней мощи, практической хватки – и очень примитивных представлений о Боге, Церкви, ее истории и культуре. Да, Библию эти люди знают прекрасно. Но другие их познания обычно ограничиваются историей своей конфессии – в лучшем случае на уровне страны, а иногда на уровне местной общины в двух-трех поколениях.

В 1992 году я приехал в Даллас на огромную выставку литературы и аудиовизуальной продукции евангеликов. Сначала все впечатлило и поразило: просторные залы, тысячи новых книг, фильмы, аудиокассеты, первые компьютерные продукты для верующих… Но стоило почитать-посмотреть-послушать – и очарования как не бывало. Тексты были либо откровенно занудными и неглубокими, либо слезливо-чувственными, либо просто примитивными, на уровне комиксов. Фильмы и песни представляли собой убогую версию попсы. Стóящие книги можно было найти – но одну из десятков. Совсем меня добили тесты на знание церковной истории.

Прохожу мимо одного стенда, а там – викторина по церковной истории. Вопросы примерно следующие. Апостольский Собор был… в 50 году, в 1975 или в 1985? Ерм написал… книгу «Пастырь», биографию Билли Грэма или учебник по психиатрии? Легко на всё ответил, получил приз – толстую красивую книгу. Меня спрашивают, где я учился, откуда приехал. Говорю: я из Москвы, учился в семинарии, заканчиваю академию. Реакция была поразительная: «Вы там что, действительно учите весь этот stuff»?!

Лечу домой. В самолете – человек пятьдесят американских миссионеров в футболках с надписями типа «Спасение в Сибири». Дорога долгая, разговорились. Узнаю, что они из южных штатов, едут спасать русский народ. Попытался рассказать о Православной Церкви, о ее жизни в России, о том, что у нас двухтысячелетняя история христианской мысли – от древних отцов до религиозной философии ХХ века. Слушали с интересом, но потом заявили: «Ну, круто, а вот это вы знаете»? И вынули из карманов восьмистраничную безграмотную брошюрку «Четыре духовных закона».[30]

Интересным был опыт общения в Южной Корее с одной из крупных неопротестантских общин – «Ассамблеями Бога». Между двумя длинными мероприятиями у меня образовалась пауза в три дня. Возвращаться в Москву не было смысла, и хозяева предложили мне либо отдохнуть на курорте, либо… выступить в тех самых «Ассамблеях». Конечно, я выбрал второе – пассивного отдыха я вообще не люблю, а посмотреть на новых людей, на то, как они живут и молятся, мне всегда интересно.

Впечатления остались очень яркие. Приходишь в огромный зал, где сидит тысячи две-три народу. Они то поют, то исступленно произносят «харизматические» молитвы, то слушают проповедников, периодически аплодируя и крича в знак одобрения.

– Я приехал из России, – неуверенно начинаю говорить я.

– Аллилуиа! – кричит весь зал.

– У нас христиане много лет были в гонениях.

– Оу! – грустно и синхронно выдыхает пара тысяч человек.

– Но теперь Церковь возрождается!

– Аллилуиа, аллилуиа! – зал кричит так, что стены дрожат.

А вроде бы ничего особенного сказано не было – банальности. Но люди привыкли реагировать на все с бурным восторгом или горем – ну и не забудем, что речь идет о корейцах, по природе весьма эмоциональных.

Все это выглядело очень симпатично, но, увы, укрепило меня в давней мысли: отсутствие богословской глубины, как и глубины молитвы, заменяется у неопротестантов чувственностью, взвинченностью, искусственно вызванными переживаниями. Увы, это духовно опасный путь. В лучшем случае он заканчивается многолетней гонкой за эмоциями, за чувственным подтверждением своей «спасенности» и «богоизбранности». В худшем – разочарованием, унынием, пустотой, отчаянием.

Обо всем этом не нужно бояться честно говорить пятидесятникам, евангеликам, харизматам. Даже если мы с ними дружим и оказываемся союзниками в некоторых вопросах. Союзничество такое, кстати, вполне возможно и нужно – не в богослужении, не в молитве, не в иллюзиях «единства», не в ложных разговорах о «перегородках, не доходящих до неба», – а во взаимной поддержке против наступления агрессивного безбожия. Протестанты «второго поколения» не приемлют ни блуда, ни «однополых браков», ни сомнительных видов бизнеса, ни трансгуманистических экспериментов с природой, ни культа «открытости» перед какими угодно миграционными, культурными и информационными влияниями. Они создают крепкие семьи, ведут очень строгий образ жизни – некоторые не употребляют даже чая, кофе и кока-колы, считая их дурманящими или стимулирующими напитками. Эти люди, конечно, во многом наши союзники.

И важным мостом между Россией и «одноэтажной», верующей Америкой являются российские баптисты, евангелики, пятидесятники. Последние, кстати, вобрали за последние два десятилетия немало простых русских людей – и стали «естественными» патриотами. Лидер крупнейшего ныне объединения неопротестантов – пятидесятник Сергей Ряховский – известен своей государственнической позицией. А вот баптисты, которые ранее были более многочисленными, но стали источником большого миграционного потока, настроены к России похолоднее. Их бывший руководитель Юрий Сип-ко недавно даже сказал: «Сто лет назад Россия изгнала Иисуса, пытавшегося войти к нам в Слове Евангелия. Россия предпочла Варавву. Так и живем». Будто и не было девяти веков дореволюционной христианской истории нашего народа. Будто и сейчас ничего нет.

В общем, протестантский мир и в России, и за ее пределами очень многолик и неоднороден. В нем есть почти все, даже откровенное неверие. Есть и искреннее желание следовать за Христом – увы, соединенное с заблуждениями. Об этом не стоит забывать. Никого не отталкивая и не пугая, но и не забывая о единственной Истине, не разменивая ее на «хорошие отношения» и даже на политическое союзничество, пусть даже по временам нужное и полезное.

Экуменизм

Этим словом называется движение за объединение разных, условно говоря, христианских конфессий. Его не нужно путать с диалогом разных мировых религий – христианства, ислама, иудаизма и так далее. Впрочем, сам по себе термин «экуменизм» не случайно иногда трактуют очень широко – ведь он в буквальном смысле означает «глобальность» (от греческого слова «икумене» – вселенная). Собственно христианского в нем нет ничего. Тем не менее круг участников экуменического движения ограничен теми, кто признает Ветхий и Новый Заветы, а также учение об Иисусе Христе как Боге и человеке.

Формы это движение имеет самые разные. Я познакомился с ним в 80-е годы – сначала читая статьи об экуменизме в «Журнале Московской Патриархии», а потом сойдясь с одним из «патриархов» полуподпольной экуменической общины в СССР диссидентом Сандром Ригой. Круг его последователей был, мягко говоря, неширок – несколько дам различного возраста, пара-тройка восторженных интеллигентов. С Сандром эта публика вела многочасовые беседы на прогулках или в его комнате, где вся обстановка сводилась к кушетке, столу, паре стульев и «диссидентскому» приемнику VEF латвийского производства, по которому можно было слушать западные «голоса».

В московской коммуналке в Рижском проезде жил рыцарь. Из пятидесяти лет своих двадцать он посвятил одной-единственной цели – следовать за Христом, общаться с близкими по вере и духу людьми, молиться вместе с ними и проповедовать о Боге. Издавал «самиздатский» журнал, принимал всех, кто приходил к нему, – христиан, буддистов, атеистов. Был открыт ко всем и нередко страдал из-за этого.

Тоталитарная система ненавидела людей, не вписывавшихся в ее рамки. Ей легче было не заметить заклятых врагов, чем допустить существование человека, открыто считавшего, что даже борьба с ней не стоит слишком многих сил. И были обыски, и страшный приговор суда, и застенок – «больница» за колючей проволокой в далеком Приамурье, где даже переписка была запрещена, и «доктор», спрашивавший у связанного и бьющегося в конвульсиях человека, только что получившего огромную дозу инсулина:

– Вы верите, что Христос теперь может прийти и освободить вас?

Но были и лучи солнца, пробивавшиеся сквозь решетку. И была радость возвращения, новые надежды и новые успехи. В это время мы встретились с рыцарем.

– Послушайте, рыцарь, а не Дон Кихот ли вы? Неужто нельзя было переждать трудные времена, а потом свободно проповедовать и без потерь достичь того, что сейчас имеете, – признания, уважения?

– Понимаете, я услышал призыв, призыв Господа. Призыв следовать за Ним, жить в Нем и делиться с людьми Его истиной. Тот, кто откликнулся на этот призыв, знает, что нет для человека большего блага, чем жизнь с Богом. Все страдания, выпавшие на мою долю, не смогли убедить меня в обратном.[31]

Мы, конечно, много спорили – об истине и ересях, о советском прошлом и о будущем России. Сандра, с его кладезем воспоминаний и интересным самиздатским журналом «Призыв», можно было прекрасно вывести на телеэфир и в большие аудитории. Увы, ничего не получилось. Старый диссидент все время говорил об опасности новых репрессий и, на мой взгляд, подспудно желал возврата «простого и ясного» тоталитарного времени. Кто-то в те годы даже резко пошутил: «Давай будем ходить за Сандром, изображая кагебешников – тогда ему опять будет хорошо». Конечно, рыцарь религиозного подполья стилистически мало сочетался с поздними восьмидесятыми и ранними девяностыми. Так и уехал потом на родину, в Ригу, получив по реституции хорошую недвижимость. Но сегодня его в Москве не хватает. Проезжая мимо железнодорожной станции «Маленковская», с ностальгией вспоминаю наши осенние прогулки по окрестным аллеям – и бесконечные тягучие споры.

Группы, подобные сандровой общинке, примыкали к «католической» версии экуменизма. Она почти не имеет формальных организационных структур – хотя в Ватикане и работает Папский совет по содействию христианскому единству с небольшим аппаратом. Главная сила этого экуменического «потока» – в движениях мирян, особенно молодежи.

Возьмем, например, монашескую общину Тэзе на юге Франции. Когда-то она началась как скромный отшельнический уголок во главе с протестантом Роже Шютцем. Туда стали приезжать молодые люди – все больше и больше. «Братья»-монахи, входящие в общину, начали с молодежью целенаправленно работать – и уединенная «пустынь» стала местом массовой тусовки. Возникла целая «субкультура Тэзе», основанная прежде всего на песнях, которые исполнялись за общей молитвой. Уже в 70-е и 80-е годы их пела вся «католическая» и протестантская молодежь Западной Европы. В Тэзе каждое лето приезжали десятки тысяч паломников – в основном молодых людей с рюкзаками, спальными мешками, гитарами и песенниками, изданными в той же общине, но купленными в самых разных городах и приходах. С 1978 года община стала проводить то в одной, то в другой стране на Новый год «Европейские встречи молодежи». В начале девяностых я побывал на таком собрании в Вене. Спали мы на полу в одном из приходских домов, где разместилось еще человек пятьдесят. Верующая молодежь заполонила весь город – приезжих было более ста тысяч. Все питались из полевых кухонь, растекались по разным молитвенным встречам, концертам и вернисажам, иногда молились вместе на огромной ярмарочной площадке.

При всем этом работа Тэзе была полностью включена в орбиту Ватикана. Да, многие приезжавшие и хозяева были протестантами, попадались и православные. Но главным посланием, озвученным на ярмарке во время совместной молитвы, было, конечно же, письмо Иоанна Павла II. А песни клались на тексты латинских молитв. И сильно доминировал польский элемент. Да и сам облик основателя и лидера общины – брата Роже – копировал папскую стилистику: белые одежды, обращения к огромной толпе, эскорт из детей, вывезенных из наиболее «актуальной» горячей точки – на венской встрече это была Босния, через пару лет это была Руанда, потом что-то другое… Не случайно русские участники собрания восторженно именовали лидера общины «молодежным Папой».

Кстати, о нашей молодежи в Тэзе. Как-то летом я коротал там дня три между очередными женевскими заседаниями. Встретил группу юных православных девушек из России, сопровождаемых парой юношей – все принадлежали к одному из «просвещенных и открытых» интеллигентских приходов. Послужил литургию на православном антиминсе, который хранится в общине, поисповедовал московских братьев и сестер. А потом решил угостить их вином, которое мне в несоразмерном количестве поставили в келлию гостеприимные хозяева. И вот тут из некоторых юных соотечественниц полились стенания:

– Ах, как тут хорошо! Такие братики… Не то что наши попы немытые-нечесаные, фундаменталисты всякие.

– Точно. И погода во Франции лучше. И песенки.

Многие просят меня сказать, как я отношусь сегодня к своей прежней вовлеченности в экуменическое движение. Говорил об этом в нескольких выступлениях, скажу еще раз «на тексте». Придя в Церковь через довольно консервативные круги, в конце 80-х – начале 90-х годов я на некоторое время стал искренним экуменистом. Общался с лидерами неформального диссидентского экуменического движения, участвовал в совместных молитвах – в чем потом покаялся на исповеди. <…> В конце советского времени мы верили, что экуменизм приведет к воссоединению всех, кто именует себя христианами, на основе Православия. Но подавляющее большинство протестантов лишь еще более отдалилось от него, а «католики» стремительно идут по пути пораженчества и приспособления к духу «мира сего», нагло навязывающего логику зла и структуры зла тем, кто возносит в молитве имя Христово. Будет ли в случае соглашательства со злом услышана та молитва? Или те, кто поклонится «веку сему», услышат: «Не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды» (Лк. 13, 27)?[32]

В общем, экуменизм «по-католически» предполагает как минимум возгревание симпатий к культуре и молитвенной жизни «Римской церкви», а как максимум – присоединение к ней православных и протестантов. Исключение из этого правила составляют квазиэкуменические организации, созданные интеллигенцией в крупных городах. Это, например, «Община святого Эгидия», основанная римским интеллектуалом Андреа Риккарди. Начав с благотворительной помощи бедным жителям города, она вскоре ворвалась в политику, науку, журналистику – и добилась немалых результатов. Риккарди одно время был министром итальянского правительства. Община налаживает связи с самыми разными людьми, что позволяет ей выступать посредником в некоторых ситуациях – например, в случае вооруженного конфликта в Мозамбике в 1990-1992 годах. Когда у нас возникали сложности с Ватиканом, люди из «Сант-Эгидио» первыми выходили на связь и предлагали переговоры. Конечно, никакого миссионерства они не ведут – это «не их уровень». Но об интересах Ватикана и о его мировом реноме заботятся непреклонно.

«Протестантский» экуменизм, в который системно встроился «православный», всегда старался подчеркнуть свою честность в сравнении с «католическим». Никакого переманивания верующих одной конфессии в другую в «межхристианских» организациях, основанных протестантами, нет. Но это происходит оттого, что там вообще мало интересуются вопросами истины и богословия. Вся энергия уходит в социально-политическую деятельность.

Главный орган экуменического движения, созданный на основе протестантизма, – это «Всемирный совет церквей» (ВСЦ). К его формированию приложил руку американский филантроп Джон Мотт – кстати, автор термина «экуменизм», – которого подозревают в связях с масонством и глобальными финансовыми кругами, стремившимися сгладить национальные и религиозные различия ради облегчения глобализации торговли и снижения военных рисков (собственно, это как раз масонская программа). Ранний ВСЦ был наполнен энтузиазмом относительно объединения всех условных христиан в «единую церковь». Однако этого не произошло – и, как многим стало ясно, экуменических прорывов более не предвидится. Поэтому ВСЦ превратился в некую «христианскую ООН», со своей бюрократией, кадровыми и политическими интригами, дипломатическими баталиями, гуманитарными проектами, тактическими и стратегическими союзами. Католики в совете не участвуют – только присылают наблюдателей на отдельные мероприятия. Большинство пятидесятников и евангеликов, а также адвентисты седьмого дня также в ВСЦ не членствуют. А вот православные до сих пор в него входят – кроме Грузинской и Болгарской Церквей, вышедших соответственно в 1997 и 1998 году.

Я познакомился со «Всемирным советом» сначала по статьям о его деятельности в официальной церковной печати, а потом по первому опыту совместной работы – в 1989 году Центральный комитет этой организации собирался в Москве, и я координировал издание его пресс-релизов в русском переводе. Энтузиазм по поводу происходившего у меня был довольно высокий – как же, «единство христиан», «устранение перегородок», «дружба с Западом»! В последний день работы нам устроили поездку на речном трамвайчике на пикник, где все радостно перепились – и можно было поговорить с иностранцами на самые сложные политические темы. Нашлось, конечно, очень много точек соприкосновения – ведь конфессии, доминирующие в ВСЦ, занимают левую часть политического спектра и склонны ругать капитализм, особенно американский. Тем более что около половины участников составляли люди из так называемого Третьего мира. Кстати, не забуду одну ВСЦшную посиделку в гостинице, где мы смотрели футбольный матч сборных США и Бразилии. Все, включая американцев, болели против «звездно-полосатых». Я решился пойти наперекор и поболеть за Америку. Остальная компания возмущенно молчала, когда я радовался голам «классового врага».

Года с 1992-го я начал участвовать в разных коллегиальных органах ВСЦ – сначала в «Комиссии церквей по международным делам», которая занимается политической проблематикой и представляет экуменическое сообщество в ООН, потом в Центральном комитете. По всем вопросам неизменно велись вязкие, напряженные дискуссии. Западные леволибералы постоянно продвигали свою повестку дня: сначала борьбу с «дискриминацией женщин» (в том числе при поставлении священников), затем свободу самовыражения любых религиозных меньшинств, потом «права гомосексуалистов»… То какой-то стенд феминисток в фойе появится, то выступит «пасторша» с пламенной речью:

– Я лесбиянка и этим горжусь! Такой создал меня Бог, и я прекрасна!

Православные Церкви и православные страны часто обвинялись в различных «нарушениях», особенно в связи с балканскими войнами 90-х годов, ограничением деятельности сект и зарубежных миссионеров. Люди, очень плотно сотрудничавшие с правительствами и, полагаю, спецслужбами Запада, обвиняли нас в «работе на КГБ и режим Ельцина/Путина». В общем, двойные стандарты процветали, как и в любой организации, где доминирует Запад. Впечатление было одно и то же: «Им можно – нам нельзя».

Приходилось выезжать в конфликтные регионы – на Балканы, в Африку, на Корейский полуостров. После долгих сидений над итоговыми документами удавалось в лучшем случае избежать осуждения «незападной» или не союзной Западу стороны конфликта. Обычно ограничивались обтекаемыми формулировками. Вообще ничего, что радикально расходилось бы с позицией «мировых» элит, ВСЦ не принимал. Например, традиционное для большинства христиан осуждение абортов там практически никогда не декларировалось. Как-то раз я предложил процитировать в документе один древний текст – о том, что духовное совершенство не достигается без трудностей, а комфорт не полезен. Заматывали искусно, придумывая какие угодно отговорки типа «неформата». Потом один участник дискуссии в баре прямо мне сказал:

– Как мы могли это принять? Это же прямо противоположно нашему этосу, самой нашей сути!

Многие западные христиане, подчиняясь тамошней массовой культуре, гонят прочь мысли о смерти, стараются до последнего не замечать ее. Как-то на одной межхристианской встрече меня попросили прочесть православную молитву. Я выбрал просительную ектению. Собравшихся поразило одно из последних прошений: «Христианския кончины живота нашего… у Господа просим». Одна дама, пасторша, потом весь вечер молчала, а под конец спросила меня: «Как можно молиться о смерти? Ее же нет»…

Если что и было полезного для меня в деятельности ВСЦ, то это опыт процедурной интриги. В совете происходила ожесточенная борьба за руководящие бюрократические посты, за разные почетные позиции, за выделение и распределение грантов от религиозных центров, «гуманитарных» фондов, структур ООН и ЕС. Вся эта возня была в принципе пустой и глупой, хотя наш внешнецерковный аппарат уделял непропорционально много внимания тому, кто где «засядет» в очередном ЦК или исполкоме, – так повелось со времен еще советских, когда «завоевание» почетных международных постов ценилось властями. Впрочем, бороться приходится и сейчас – ведь ко всем позициям постоянно рвутся агрессивные феминистки, ультралибералы, представители сексменьшинств, лица, близкие к западным спецслужбам.

При этом в ВСЦ очень уважают правила и процедурную честность (напомню, что эту организацию создавали европейские и американские протестанты). Если ты нашел в действиях недругов какую-нибудь некорректность – можно эффективно требовать соблюдения устава или регламента. Внес поправку или поправку к поправке – и можно долго искать взаимоприемлемых формулировок. По вопросам балканских войн, «прав» сектантов и гомосексуалистов мы мучились над документами долгими часами, иногда до поздней ночи. Радикальные прозападные пассажи обычно удалось убрать.

Этот опыт много раз пригодился мне потом в России – правда, у нас правила соблюдают не все и не всегда, а о честности процесса говорить не приходится. Попробовал я, например, применить «систему ВСЦ» в Общественной палате. Провел поправку в регламент, позволяющую каждому члену этого органа знакомиться с проектами решений до их постановки на голосование и вносить поправки (в принципе обычная практика в парламентах и международных организациях). Однако новую регламентную норму руководство палаты попросту не исполняло, прикрываясь совершенно жульнической демагогией. Потом эту норму тихой сапой не включили в новый проект регламента – и наскоро проголосовали его, несмотря на мои протесты. Я и другие члены ОП проводили на пленуме через голосование какие-то решения – но аппарат попросту их не исполнял, руководствуясь волей мелких чиновников из Администрации Президента. Словом, ложь на лжи сидела и ложью погоняла…

Но и в ВСЦ, при всей формальной демократии, политкорректность и балансы интересов постепенно убивали содержательную сторону общественно-политических документов (чисто «теологические» давно перестали быть интересны кому-либо, кроме их авторов). Позиция совета, как и других официальных экуменических организаций, сегодня мало кому интересна, в отличие от 60-х – 80-х годов, когда они были ареной соприкосновения западного и советского блоков. Вы практически не встретите упоминания о документах ВСЦ в каком-либо крупном СМИ и на каком-либо собрании за рамками самого совета.

Единственная относительно яркая позиция была занята по отношению к глобальному финансовому капитализму – здесь мы объединились с «левыми» протестантами «третьего мира» и некоторых стран Запада. Так, в 2010 году при моем участии были разработаны документы европейской консультации ВСЦ по вопросам глобализации. Там говорилось: «Глобальная экономика и глобальная власть могут быть призваны к ответственности глобальным гражданским обществом. <…> Мы бросаем вызов структурам власти, требуя, чтобы они стали более прозрачными, ответственными и представительными. Народы мира должны получить контроль над глобальными политическими и экономическими процессами». Совет поддержал и идею налога на финансовые транзакции, предложенную в конце 70-х годов нобелевским лауреатом Джеймсом То-бином.

В 2004 году реформаты (то есть прямые наследники кальвинистов, вроде бы породивших дух капитализма) приняли «Аккрское исповедание», где критически описали «спекуляцию капиталом, либерализацию и дерегуляцию рынка, приватизацию коммунальных сооружений и национальных ресурсов, неограниченный доступ к иностранным инвестициям и импорту, низкие налоги и неограниченное движение капитала».

Отмечая десятилетие принятия этого «вероучительного» документа, африканские реформаты заявили, что «неолиберальная экономика, раса и патриархат переплелись подобно легиону». Подчеркну: речь идет не о какой-то левацкой группе, а о весьма респектабельной конфессии, имеющей миллионы верующих в США, Германии, Венгрии и, конечно, в странах Третьего мира.

Словом, вялотекущая полемика, ведущаяся вокруг мировой экономики пастырями, интеллектуалами и общественными деятелями, принадлежащими к разным, условно говоря, христианским объединениям, давно превратилась в одну из констант экономических дебатов – но константу малозначимую. Ведь «Васька слушает да ест».

Десять-пятнадцать лет назад «Всемирный совет церквей» пытался наладить диалог с Международным валютным фондом и Всемирным банком (одна из ключевых встреч прошла 28-29 августа 2008 года в той же ганской Аккре). Однако несмотря на дипломатичность критики со стороны леволиберальных протестантов, ничего в политике бреттон-вудских институтов не изменилось. Не имеют реального результата и критические заявления Ватикана.[33]

Дискуссии на социально-экономические темы были очень яркие – и проходили при доминанте левого, почти марксистского дискурса. Как-то я выступал на огромном экуменическом собрании в Бразилии. Темой была социальная справедливость. Покритиковал, как обычно, глобальный капитализм, но добавил:

– Я приехал из страны, где семьдесят лет доминировал тоталитарный марксизм. Поверьте мне, это тоже не выход.

Две тысячи людей, находившихся в зале, одномоментно зашипели, забурчали. Кто-то даже свистнул. Все-таки коммунистические симпатии в Латинской Америке более чем живы – особенно среди протестантов «первого поколения».

Впрочем, левачество в ВСЦ все больше соединялось с крайним либерализмом. Уже к концу 90-х я начал откровенно издеваться над всем происходившим в совете, причем прямо на заседаниях. Вместе с некоторыми западными шутниками мы сочиняли хохмы про самолюбивого и довольно авторитарного генсека Конрада Райзера – называли его то «Кайзером», то Конрадом I, «королем трех сотен церквей в одной сотне стран» (примерно такова численность коллективных членов ВСЦ). В 1998 году на ассамблее ВСЦ в Хараре я хорошо оттоптался на феминистках, после чего видная деятельница совета американка Дженис Лав в газете для участников форума заявила, что «никогда еще не слышала настолько антиэкуменического заявления». На ассамблее 2006 года в Порту-Алегри я распространил издевательский памфлет «Заповеди постхристианского язычества», где от души поглумился над леволиберальной ревизией христианства в ВСЦ.

Заповеди постхристианского язычества

Настало время проявить честность: сегодня во многих «христианских» кругах верой на самом деле является постхристианское язычество. Так почему бы нам не сформулировать его символ веры? Его даже можно провозгласить на ассамблее в Порту-Алегри (по крайней мере, среди делегатов из Западной Европы) в ознаменование окончательной победы над тьмой фундаментализма!

Сначала Десять заповедей:

Я есмь, в общем, непознаваемое Высшее Существо (некоторые глупые люди называли меня, прошу прощения, Богом или даже Отцом), – верь в меня, в кого угодно другого или просто во что хочешь. Не имеет значения!

Но не молись ужасным идолам расизма, сексизма, возрастизма, религионизма, национализма и капитализма. Либерализм и марксизм дозволены, но в меру.

Не произноси имя Господа твоего в мужском роде. Не произноси его публично вообще, ибо оно может ранить столько хороших людей!

Празднуй субботы с иудеями и пятницы с мусульманами. По воскресеньям ходи на пляж. Не трудись в эти дни, проявляя солидарность с теми, кто вынужден работать.

Почитай матерей-основательниц и отцов-основателей Демократии и Просвещения. Они сделали всех и навсегда счастливыми, даже если кто-то из вас по глупости не согласен с этим.

Не убий (если ты не член освободительного движения).

Кради только у богатых.

Изнасилование и сексуальное домогательство запрещены. Педофилия тоже (до 2030 года). Все другие виды сексуального поведения этими заповедями не регламентируются.

Не говори ничего неполиткорректного: Большой Демократический Брат следит за тобой.

Не возжелай ничего, идущего в разрез с плюрализмом и терпимостью: не беспокой Большого Брата, управляй своими мыслями изнутри.

И, конечно, Заповеди блаженства:

Блаженны нищие, ибо они могут критиковать богатых.

Блаженны толерантные, ибо они наследуют Землю.

Блаженны алчущие и жаждущие социальной справедливости, ибо они никогда не насытятся ею.

Блаженны пацифисты, ибо их охраняют армии. Блаженны говоруны-правдолюбцы, ибо последний

суд всегда будет в их руках.

Блаженны борцы за свободу, ибо они всегда правы. Блаженны борющиеся с темнотой прошлого, ибо

их не заботит, что о них скажут в будущем.

Блаженны угнетенные на какой угодно основе, ибо их есть Царство масс-медиа.

Блаженны представляющие себя жертвой, ибо это приносит победу.

Радуйтесь и веселитесь, ибо награда в мире сем вам гарантирована![34]

«Прогрессивные» деятели, прочтя этот текст, долго скрежетали зубами. Один мне сказал: «Неужели ты в самом деле думаешь, что мы такие плохие? Педофилию-то мы никогда не одобрим». Однако мои прогнозы насчет ее одобрения к 2030 году некоторыми западными «христианами» остаются в силе – и вполне могут сбыться.

Ни на какие совместные молитвы я к этому времени не заглядывал – наоборот, демонстративно их игнорировал. На одной из экуменических ассамблей мы с другим делегатом из России даже устроили перформанс: под пение анафем сожгли экуменический молитвенник недалеко от здания, где совершалось торжественное «богослужение открытия». Довольно обычным делом было пририсовать у двери туалета букву «С», чтобы получилось «WCC» – английская аббревиатура от World Council of Churches. В общем, разгоняли скуку как могли.

Другой экуменической организацией, в которой пришлось много поработать, была «Конференция европейских церквей» (КЕЦ). К ней особое внимание проявлял почивший Патриарх Алексий II – с 1964 по 1992 год он состоял одним из формальных руководителей этой организации и приобрел там немало личных друзей. Довольно долго я был сомодератором комиссии «Церковь и общество» КЕЦ, которая базировалась в Брюсселе и Страсбурге, фактически при органах Евросоюза, с некоторым вниманием к Совету Европы. Помимо обсуждения различных политико-социальных тем, комиссия лоббировала структуры ЕС, и иногда небезуспешно – так, вместе с «католиками» удалось добиться обязательства Евросоюза вести «открытый, транспарентный и регулярный диалог» с религиозными общинами, которые ранее структурами «Общего рынка» практически игнорировались.

А вот продвинуть упоминание христианства в Лиссабонский договор, вступивший в силу в 2009 году, не получилось. Незадолго до выработки текста, который сперва рассматривали как основу «общеевропейской конституции», председатель Европейской комиссии Жак Делор предложил «вдохнуть душу в Европу, придать ей духовность и смысл». Религиозные сообщества, в том числе Ватикан и КЕЦ, дружно устремились делать предложения – и были вежливо выслушаны, но не более того. В итоге «душа» в тексте договора сводится к упоминанию «культурного, религиозного и гуманистического наследия Европы, на основе которого сформировались универсальные ценности – неприкосновенные и неотчуждаемые права человеческой личности, свобода, демократия, равенство и правовое государство». Будто бы и не было двухтысячелетнего христианского наследия Европы, особенно тех самых Средних веков, нравственный капитал которых Запад «проедает» до сих пор. Будто бы не было и нет ценностей более важных, чем права, свобода и демократия…

КЕЦ, по сравнению со «Всемирным советом», является организацией более компактной, человечной, неформальной. Со многими ее участниками мы проводили вместе время в России или в других странах, ходили по концертам и выставкам, дружили домами, спорили по ночам за бутылкой вина или чего-то покрепче. К сожалению, «видимость» организации в религиозных кругах и в целом в обществе была мизерной даже в сравнении с ВСЦ. А вот интриг было не меньше.

Одним из основных источников этих интриг был Константинопольский Патриархат, обычно, к сожалению, поддерживаемый другими Православными Церквами, руководство которых составляли этнические греки – Кипрской, Элладской, Албанской (а в ВСЦ также Александрийской и Иерусалимской). Греки, особенно митрополиты Иоанн (Зизиулас) и Геннадий (Лимурис), были готовы часами и сутками спорить или вести кулуарную работу ради одной-единственной цели – добиться для Константинополя председательского места в какой-либо комиссии, провести в различные органы своих кандидатов.

Одна из таких «войн за кресла» привела к приостановке участия нашей Церкви в работе КЕЦ. В 2008 году руководство конференции отказалось принять туда Эстонскую Православную Церковь в составе Московского Патриархата – несмотря на то, что это было официально обещано после принятия константинопольской «автономии» в Эстонии. Причиной было совершенно беспардонное давление греков. По сути нас просто грубо обманули – не только Константинополь, но и высшие должностные лица КЕЦ. Приостановить участие в этих условиях я считал правильным – и получил поддержку Патриарха Алексия и митрополита Кирилла. На заседании центрального комитета, в который я тогда входил, я объявил о приостановке членства Русской Церкви. Надеюсь, что и с ВСЦ мы вскоре поступим так же – или еще более радикально.

Многие прославленные новомученики, исповедники и подвижники благочестия ХХ века, такие как священномученик Иларион (Троицкий), святитель Серафим (Соболев), преподобный Иустин (Попович), преподобный Паисий Святогорец, преподобноисповедник Гавриил (Ургебадзе), осуждали экуменизм, а многие авторитетные пастыри, духовники и активные миряне Русской и других Поместных Православных Церквей именуют его ересью. Убедительных ответов на упомянутую критику от сторонников экуменизма не прозвучало и, полагаем, прозвучать не может. <…>

За время членства Православных Церквей в ВСЦ ни одна другая община – член этого совета – не присоединилась к Православию. Не произошло в рамках совета и общего воссоединения всех людей, именующих себя «христианами», на основе неповрежденной веры Христовой, хранимой Православной Церковью. Таким образом, миссионерские усилия, направленные на воссоединение в истине, за несколько десятилетий «православного свидетельства» в ВСЦ оказались бесплодными. <…>

Критические аргументы, будучи публично высказанными, не получили ни единого ответа, который был бы убедительным. Более того, ни один человек в Русской Православной Церкви не смог аргументировано и открыто объяснить, зачем в упомянутом «критском» документе предусмотрены абзацы, одобряющие деятельность ВСЦ, и зачем наша Церковь сохраняет членство в нем. Считаем, что никакой пользы от этих абзацев и сохраняющегося «членства» для нашей Церкви и для ее внешней миссии нет и быть не может. Соборный голос Церкви в отношении поднятой проблемы сегодня состоит только из упомянутых критических аргументов, не содержит ни одного голоса против и потому видится консенсусным в негативном отношении к ВСЦ. Совершенно очевидно, что, если бы сегодня на свободное всецерковное обсуждение был вынесен вопрос о вступлении в организацию, подобную ВСЦ в его нынешнем виде, положительный ответ был бы исключен.

Вопрос о дальнейшем «членстве» нашей Церкви в ВСЦ нужно вынести на обсуждение во всех епархиях (с обобщением отзывов приходов и монастырей), а также во всех ставропигиальных монастырях, духовных школах, братствах, сестричествах, православных общественных объединениях. <…> По итогам этого обсуждения следует рассмотреть вопрос на ближайшем Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви.[35]

В середине 90-х годов, когда некоторый экуменический энтузиазм у меня еще сохранялся, я начал предлагать создание «межхристианского» органа на постсоветском пространстве. Сначала руководство в лице нынешнего Патриарха отнеслось к идее скептически, но потом, в 1994 году, довольно успешно была проведена конференция «Христианская вера и человеческая вражда», появился полуформальный комитет для продолжения ее работы, а через год с небольшим он превратился в Христианский межконфессиональный консультативный комитет стран СНГ и Балтии (ХМКК).

С самого начала были заложены правильные принципы работы этой организации – никакого искусственного «сближения доктрин», никаких совместных молитв (православным такие молитвы однозначно запрещены канонами), никакого упоминания скомпрометировавшего себя термина «экуменизм». Основная повестка дня – нравственная и общественная. К сожалению, в последние годы комитет стал практически внутрироссийским – из других стран СНГ в нем практически никто не участвует, страны Балтии дистанцировались еще раньше.

Покинув Отдел внешних церковных связей в 2009 году, я попросил при первой же процедурной возможности исключить меня из всех органов «экуменического движения» – и нимало о том не жалею. В этих структурах нет не только истинной христианской веры, но даже истинного религиозного поиска – лишь цинизм, мелко-политические дрязги, бюрократические разборки. Вместо экуменизма православным христианам нужно заниматься миссией во всем мире – и в том числе на Западе, даже в первую очередь там. Тем более что мы не связаны никакими обязательствами по отношению к тем «христианам», которые таковыми давно быть перестали – например, теми, кто исказил до полной противоположности нравственное учение Библии и апостольской Церкви.

Крупные неправославные общины долго убеждали – и практически убедили – наше церковное руководство «не делать ставку на маргиналов», то есть отказаться от миссии на Западе в пользу дипломатических отношений с Ватиканом и протестантскими сообществами, а также в пользу раздела с ними сфер влияния (впрочем, регулярно нарушаемых западной стороной, например, на той же Украине). Я часто слышал и в Москве разговоры о том, что не надо ссориться с католиками, англиканами или лютеранами ради «кучки новообращенных». <…>

Происходящее на Западе, между прочим, подталкивает многих тамошних людей, воспринимающих себя христианами, к принятию Православия – или по крайней мере к заинтересованному его изучению. И дело не только в «однополых браках» и прочих отступлениях от буквы и духа Библии. Ведущие религиозные общины слишком сильно примирились с либеральным тенденциями в политике, которые, между прочим, пришли к власти через борьбу с традиционным христианством. Борьбу иногда кровавую (вспомним «великую» Французскую революцию, ставшую настоящим геноцидом христиан). Сейчас «духовные» лидеры Запада, отдрессированные политиками и СМИ, покорно одобряют массовую миграцию нехристианского населения, «приоритет» прав человека над нормами веры, отказ от христианских основ общественного устройства и образа жизни. И поэтому православная миссия на Западе должна быть и политической. В ходе этой миссии не надо стесняться говорить на «запретные» темы, волнующие людей, и делать это именно под христианскими знаменами. Возможно – под знаменем возвращения от безбожных республик и диктатуры бюрократии Евросоюза к целиком суверенным христианским монархиям.[36]

Здесь мудрость! ☺

А теперь – еще раз, кратко и емко, обо всех, условно говоря, «христианских» и постхристианских сообществах. Как-то отец Андрей Кураев рассказал мне серию анекдотов о разных конфессиях. Я немного ее дополнил – и вот что получилось.

Про «католиков» – анекдот от отца Андрея.

Ксендз говорит проповедь:

– А что делала Дева Мария, когда ей явился архангел Гавриил? Думаете, она болтала по телефону, как это делают наши прихожанки? Или сидела полдня в косметическом салоне, как это делают наши прихожанки? Или ходила часами по супермаркету, как это делают наши прихожанки? Нет! Она стояла перед статуей Матери Божией и молилась Ей – как должны делать наши прихожанки!

Про армян – анекдот рассказан одним известнейшим иерархом из этого народа. В армянской семье родился сын. Родители приходят к священнику.

– Отец, у нас сын родился, да? Надо резать баран. У нас есть два баран: один белый баран, другой черный баран. Черный зарежем – белый обидится. Белый зарежем – черный обидится. Что делать, да?

Священник думал-думал, думал-думал, думал-думал… Говорит:

– Не знаю. Идите к епископу.

Приходят, говорят:

– Владыка, сын родился, да? Надо резать баран. Черный зарежем – белый обидится. Белый зарежем – черный обидится. Что делать, да?

Епископ думал-думал, думал-думал, думал-думал… Говорит:

– Не знаю. Идите к Католикосу всех армян.

Пришли, долго ждали, заходят и говорят:

– Ваше Святейшество, сын родился, да? У нас два баран. Черный зарежем – белый обидится. Белый зарежем – черный обидится. Что делать, да?

Католикос всех армян думал-думал, думал-думал, думал-думал… Говорит:

– Режьте белый.

– А черный что?

– А фиг с ним.

Про старообрядцев – услышал от одного священника. Приходит старовер в кабак, стучит кулаком по столу и говорит:

– Водки! Но только чтоб дониконовского розлива.

Про англикан – опять от отца Андрея. Умирает англиканский епископ, человек очень добродетельной жизни. Апостол Петр, поприветствовав его в раю, устраивает экскурсию по аду.

– Вот здесь у нас убийцы, здесь богохульники, здесь грабители. А здесь те, кто грешил именно против своей конфессии. Вот православные, которые не соблюдали пост, вот католики, которые ругали Папу, вот баптисты, которые не читали Библию.

– А англикане есть?

– Да есть тут один…

– Что же он-то мог сделать?

– А он неправильно держал нож и вилку.

Про лютеран – из того же источника. Археологи нашли могилу Христа – и звонят самому известному лютеранскому теологу.

– Профессор, мы нашли могилу Христа!

– Не может быть… Что, и тип захоронения совпадает?

– Все точно так, как было в Палестине в первом веке.

– А радиоуглеродный анализ уже проводили?

– Конечно. Он полностью подтвердил наши догадки.

– А черты лица?

– Точь-в-точь как на Туринской плащанице.

– Какой ужас… Вы разрушили все мое мировоззрение, всю мою доктрину! Неужели Он действительно существовал?!

Про баптистов – рассказали за столом у отца Димитрия Дудко. Баптист роет у себя во дворе глубокую яму. Прохожие интересуются, зачем он это делает.

– Братья, нам всем нужно жить буквально по Писанию. А ведь там сказано: «Из глубины взываю к Тебе, Господи»!

Про экуменистов – услышал от западных коллег во время посиделок за кружкой пива. Перешедший в иной мир генсек «Всемирного совета церквей» решил отыскать своего ранее почившего предшественника. Приходит к апостолу Петру.

– Вроде был такой где-то, – говорит апостол. – Поищите в раю.

Генсек обошел весь рай, проверил все тамошние комнаты, коридоры, фойе. Не нашел собрата. Вновь – к апостолу.

– В раю, говорите, нет? Тогда посмотрите в аду.

Наш герой прошел по всем комнатам, коридорам, фойе – и опять безуспешно.

– Послушайте, – обращается он опять к святому Петру, – у вас тут полный беспорядок. В раю человека нет, в аду тоже, в чистилище я не верю…

– Постойте, постойте… Так кем, вы говорите, он был? Генсеком ВСЦ? Ах, точно! Он наверняка в баре!

Ну и напоследок – конечно же, анекдот про православных, рассказанный все тем же отцом Андреем. Интеллигентный миссионер идет по уссурийской тайге и встречает голодного тигра. Бежать – стыдно, стрелять – неэкологично, в общем, просветитель решает обратить зверя в Православие. Говорит вдохновенную проповедь.

Тигр прослезился, принял крещение, потом перекрестил миссионера и молвил:

– Благослови, Господи, ястие (пищу – Авт.) рабу Твоему!

Лидеры «инославия»

Иоанн Павел II

Кто бы ни убеждал меня – как убедили многих – в «святости» этого человека, я не нахожу в нем ровным счетом ничего положительного. Актер с юности и до конца дней, ненавистник самостоятельной православной России, человек предельно «упертый» в собственных ложных взглядах и считавший остальных глупцами – таким мне запомнился этот Папа.

Мне довелось провести с ним довольно много времени – и с глазу на глаз, и на переговорах в узком кругу, и на крупных мероприятиях. Всегда поражала воля: даже в самые последние годы жизни, будучи не в состоянии сначала ходить, а потом стоять, этот человек рвался путешествовать, выступать, позировать перед камерами. При формировании «картинки», кстати, Ватикан при Папе Войтыле всегда старался показать его превосходство над собеседниками.

Нынешний Патриарх так рассказывал об одной из встреч с Иоанном Павлом II, которую он провел, будучи митрополитом. Сначала имела место деловая беседа, а потом началось фотографирование. И тут Папа, говоря о каких-то бытовых вещах, начал грозно помахивать рукой с выставленным вперед указательным пальцем. На фото, которые разошлись по газетам, изображалась однозначно воспринимавшаяся сценка: понтифик отчитывает русского митрополита как мальчишку…

Папа Войтыла мечтал поставить ногу на русскую землю и верил, что провидение «вручило» ему господство над ней. Верил и в то, что именно он победил коммунизм. И непонятно, чего в этой вере было больше – своеобразно понимаемой мистики или польского упрямства. При этом Папа мог отругать и Запад – ведь тот не покорялся ему. Как-то за обедом, где были митрополит Кирилл и я, Иоанн Павел II, с трудом хлебая суп дрожащей рукой, устремил на нас дубовый взгляд и отчеканил:

– Американский империализм хуже, чем советский коммунизм!

В ватиканских коридорах Войтылу не любили – и не случайно он старался заменить там итальянцев, немцев и французов на поляков и чехов, азиатов и африканцев. Куриальные и иезуитские бюрократы, представители «католических» общественных движений много раз рассказывали мне на разных языках один и тот же анекдот: гуляет Папа по садику, ему является Господь. Понтифик желает задать три вопроса, Христос разрешает.

– Господи, – начинает Папа, – будет ли в Католической церкви женатое духовенство?

– Пока ты жив, нет.

– Будет ли в Католической церкви женское священство?

– Пока ты жив, нет.

– Будет ли в Католической церкви еще один Папа-поляк?

– Пока Я жив, нет.

Впрочем, массы «католиков», особенно выходцев из Центральной и Восточной Европы, вовсю увлеклись культом Иоанна Павла II. «Santo subito!» – «Святой немедленно!» – кричали они во время отпевания и похорон Папы Войтылы. Канонизация, то есть причисление к лику святых, действительно, произошла очень быстро – в 2014 году. А к лику блаженных Иоанна Павла II причислили еще в 2011-м. Я, однако, почитать его не буду ни за какие индульгенции.

Бенедикт XVI

С Папой Ратцингером мы пересекались кратко – в основном в бытность его кардиналом. Запомнился милый, вежливый человек с искренней улыбкой – в чем-то большой седой ребенок. Однако либеральные критики называли его немецким неологизмом «Panzerkardinal» – броненосный кардинал, кардинал-танк.

По Ватикану ходил и такой довольно агрессивный анекдот с намеком на членство юного Йозефа Ратцингера в гитлерюгенде и службу его в немецкой армии в годы войны. Молодой поляк-подпольщик бежит по лесу, за ним гонится юный нацист со шмайссером. И вдруг тому является Господь:

– Не убивай его, он будет Папой Римским!

– А мне это как-то зачтется?

– Ты будешь следующим.

Бенедикта XVI постоянно пытались «дрессировать» – через шельмование в прессе, через обвинения брата в педофилии (потом, как водится, не подтвердившиеся), через внутриватиканские интриги. Судя по всему, уход этого Папы в отставку в 2013 году был не вполне добровольным – так, кстати, утверждают многие специалисты по Ватикану.

При этом Папа Ратцингер ни на йоту не отошел от своей честной и глубоко продуманной интеллектуальной позиции – просвещенного консерватизма, стремления сохранить верность Евангелию без угождения мирским модам и без ложных «тактических хитростей». За такую позицию я этого человека всегда уважал. Он придерживался ее как теолог, автор многих книг, руководитель Конгрегации по делам вероучения (бывшей инквизиции). При Ратцингере это ватиканское ведомство было одним из немногих, где можно было встретить фанатиков в хорошем смысле слова, людей, живущих убеждениями, а не карьерой, бытом, хобби либо деньгами (такие, на мой взгляд, сегодня в Ватикане преобладают).

Свою систему взглядов Йозеф Ратцингер не изменил, ни став Папой, ни оказавшись первым за шестьсот лет понтификом, который покинул престол. В 2016 году он сказал: «Миссионеры XVI века были убеждены, что некрещеный человек потерян навсегда. После Второго Ватиканского Собора от этого убеждения отказались. Результатом стал двусторонний, глубокий кризис. Без серьезного отношения к спасению вера теряет свое основание. <…> Зачем вам пытаться убедить людей принять христианскую веру, если они могут спастись и без нее»?

Франциск

Нынешнего понтифика я наблюдаю издали – и не считаю самостоятельной фигурой. Слишком велика разница между угрюмым кардиналом Хосе-Мария Бергольо, близким к аргентинскому военному режиму генерала Хорхе Видела, и сияющим Папой Франциском, другом всех обездоленных, дискриминируемых, маргинализированных. Имидж первого в истории понтифика-иезуита, его слова и действия, судя по всему, тщательно планируются «родным» монашеским орденом – а он всегда славился желанием и умением приспособиться к общественным тенденциям, культурам и поветриям, даже прямо антихристианским. При этом сам Папа, когда свободно, без бумажки, выступает перед журналистами, делает довольно беспомощные, нечеткие, разнонаправленные заявления. Хозяин своего дискурса и образа – явно не он сам. Многолетнее послушание ордену никуда не денешь.

«Коллективный Франциск» диаметрально противоположен тому слову и тому делу, которыми был силен Бенедикт XVI. Понравиться публике, «выжить в любых условиях», «не идти поперек общества» – эта иезуитская тактика все больше выражается в популистских жестах Папы, во всех этих публичных беседах с транссексуалами, обедах с бездомными, омытиях ног мигрантам-иноверцам. Между прочим, дух Евангелия мало вяжется с благотворительностью, совершаемой напоказ. А вот для сохранения истины Христовой приспособленческий популизм Папы Бергольо имеет скорее отрицательный эффект. Грех все реже называется грехом, а общение с грешниками никогда не сопровождается словами, которые сказал прелюбодейце Христос: «Иди и впредь не греши» (Ин. 8, 11). Да и вообще «католики» начали забывать, что Иисус обычно говорил крайне неудобные слова, не стремясь ни понравиться, ни «выжить» – не случайно Его много раз хотели убить и в конце концов убили.

Все это понимает немало людей в «католической» среде. Позицию понтифика – впервые за многие годы – начали критиковать заслуженные кардиналы. Однажды в Риме даже появились плакаты с изображением Папы и надписью: «Франциск, ты взял под контроль конгрегации, упразднил священников, обезглавил Мальтийский орден и монашеский орден францисканцев, игнорируешь кардиналов… И где твое хваленое милосердие»? При нынешнем Папе «католической церкви» вполне могут угрожать либо раскол «справа», либо все большая утрата христианских истин при безраздельном торжестве «левых» – и отход лучших верующих, не готовых к превращению «католицизма» в аморфный филиал религии антихриста.

– Слышь, Ахмад, а чё это за стадо такое?

– Ты звук включи. Это те, которые за папу римского. Свой байрам празднуют.

– Да ну! До шиша их там. И все типа ему подчиняются?

– А то. Крестоносцы типа.

– А, дошло. Так это они кому подчиняются? Вот этому дедушке, который нам позавчера ноги целовал? Слышь, а прикольно ты шептал: «Целуй, целуй, пусть все видят, кто тут крутой хозяин»…

– Ага. Секи, Салман, они все теперь должны нам ноги целовать. Или еще там что. Главный ихний признал: мы победили! Эти все тоже должны признать. Пусть ноги нам целуют, да?

– Ты чё, совсем? Ноги же отвалятся, толпа такая! И остальное все отвалится тоже. Нафек – с меня джизьи (налога на немусульман – Авт.) хватит. И с тебя тоже. Ты секи, тут же тыщ двести – стриги сколько хош…

– Ладно, вырубай кяфирский ящик. Что, забыл – нам утром Раису бомбодело надо сдавать.[37]

Роже Эчегарай

Я уже писал здесь о «последнем из могикан» – 94-летнем кардинале, который входил в круг людей, сформировавших в ХХ веке «социальную доктрину», современное учение Ватикана по общественно-политическим вопросам. Мне посчастливилось долгими вечерами расспрашивать кардинала, давно находившегося на пенсии, о многих принципах и идеях, заложенных в основу этой доктрины. Какие-то из них сработали, какие-то нет – и мы с коллегами использовали их, тщательно «просеивая», когда формулировали документы Русской Церкви.

Кардинал Эчегарай стал для меня одним из потрясающих примеров ясности ума, внутреннего спокойствия, оптимизма и жизненной силы. За столом дома у кардинала всегда была зеленая настойка из родной для него Страны Басков, похожая на наш тархун. Обязательно присутствовала и умная шутка.

Старые знакомые по международным собраниям, Патриарх Алексий и кардинал Эчегарай поддерживали друг друга даже в те годы, когда не могли часто видеться. Один всегда звонил другому, если приключалась тяжелая болезнь. И часто спрашивали меня о том, как один или другой себя чувствует.

Упав в очень почтенном возрасте в шахту лифта в старом многоквартирном римском доме, кардинал вскоре восстановился, продолжал работать и выступать. Потом были еще две тяжелые травмы на папских церемониях в 2009 и 2015 годах – в первом случае старика сбила с ног фанатичная женщина, во втором подвела возрастная немощь – но и эти беды Эчегарая не сломили. Покинув в 2017-м Рим и переехав на покой во Францию, он продолжает по мере сил работать и участвовать в мессах.

Филипп Барбарен

Самый яркий из современных французских религиозных деятелей, мощный интеллектуал, искусный оратор, кардинал Барбарен сочетает типично французскую изощренность ума и слова с верностью традиционным христианским убеждениям. По всем меркам этот человек должен был понравиться секуляризованной французской тусовке – медийной и политической: человек скромный, мобильный, готовый к разным встречам и беседам, улыбчивый полемист, любящий поливариантный дискурс… Как-то раз мы путешествовали с ним на поезде в Смоленск, а потом походили по городу – и он легко мог говорить с самыми простыми людьми на самые сложные темы.

Собственно, он сначала элитам и нравился – до того, как в 2012 году поддержал выход сотен тысяч верующих на улицу против «однополых браков». Да и сам вышел у себя в епархии, в Лионе, на акцию под лозунгом «Мы все родились от мужчины и женщины», а потом сказал: «Это наше послание политикам». Такой активности – да еще и яркой, умной – не простили.

Через два года епархию Лиона обвинили в том, что Барбарен якобы знал о священнике-педофиле и не донес на него властям. Юридически обвинение рассыпалось к 2016 году, но кардинала «протащили» по всем телеэфирам под рассуждения о педофилах с соответствующими титрами. Любопытно, что эту тему – не лишенную, конечно, оснований в «католических» кругах – используют для борьбы с Ватиканом и его епархиями те самые силы, которые параллельно ведут дело к легализации педофилии на Западе. Против «вечного врага» – традиционного христианства – все средства хороши…

Однако кардинал не сдается: говорит, как прежде, ярко и по-вежливому вызывающе. Насчет недавней президентской кампании во Франции, скандальной и грязной, он сказал: «Кажется, мы имеем дело с демократией, которая сошла с ума».

Гуннар Столсетт

Этот норвежский лютеранский деятель, наверное, может быть назван одним из самых успешных для второй половины ХХ века. Генеральный секретарь Всемирной лютеранской федерации в 1985-1994 годах, глава епархии Осло с 1998-го по 2005-й, Столсетт успел поработать и на политических должностях – в министерстве церковных дел и образования, в парламенте, а одно время даже возглавлял центристскую партию. Был членом Нобелевского комитета.

Мне пришлось немало помотаться с неутомимым норвежцем по миру – он участвовал во многих экуменических и межрелигиозных собраниях, был руководителем Европейского совета религиозных лидеров. Идея создания этой структуры, кстати, принадлежала митрополиту Кириллу – нынешнему Патриарху, – но в какой-то момент Столсетт взял ее реализацию в свои руки и превратил совет в типично прозападный орган, сделав его трибуной пацифизма и использования религии для гашения конфликтов – даже в тех случаях, когда в них была однозначно правая сторона, а «мировое сообщество» занимало сторону неправой. Так, мы не раз были с норвежцем на Балканах – сербы там вежливо выслушивались, но не более того. Несправедливость по отношению к ним совет во главе со Столсеттом, при сформированном им же аппарате, ни разу не осудил.

Зато постоянно звучали такие, например, речи: «Война во имя Бога – это война против Бога. Бог не может быть почтен бомбами. Такая ересь приносит разрушение, а не спасение. <…>Друзья, давайте будем мечтать о земле обетованной так, как мы жаждем утра перед рассветом»! Конечно, Столсетт имел в виду не Царство Божие – а некий общественный проект, пацифистскую утопию, слишком похожую на масонскую модель «идеального общества» без войн и конфликтов, без права на истину. Всю свою энергию, преодолевавшую возраст, этот человек обращал именно на реализацию такого проекта. Духовная жизнь была для него вещью второстепенной. Но, увы, пацифизм так и остался – и всегда останется – утопией, ведь люди слишком часто движимы грехом. Именно поэтому имя Столсетта, так много вложившего сил в «миротворческий» проект, сейчас почти никому не известно за пределами Норвегии.

Маргот Кессман

Эта яркая звезда на лютеранском небосклоне долго восходила и неожиданно с грохотом упала. Маргот с юности делала «экуменическую карьеру» – уже в начале восьмидесятых она прославилась либеральными речами «от лица молодежи». Быстро стала членом всех руководящих органов ВСЦ, где практически каждый день в своих выступлениях громила гомофобов, противников «женского священства», православных и «католических» консерваторов, немецких ультраправых. От нее постоянно страдали и тогдашний архиепископ Кирилл, и другие делегаты нашей Церкви. Я взял себе за правило просить слова, как только руку начинала тянуть Кессман. На ассамблеях и центральных комитетах ВСЦ люди обычно становились в очередь к микрофонам в зале. Подходит Кессман – подхожу и я. Она скоро начала поступать так же. Скажет что-нибудь о дискриминации женщин в Православной Церкви – я напомню об апостольской традиции мужского священства. Скажу что-то я о преступлениях НАТО на Балканах – она попеняет нашей Церкви на связь с «режимом Путина», а потом я отвечу, что она вполне себе связана с властями Германии, а разницу между ними и властями России я не вижу никакой.

Так вот и «лаялись» – то в зале, то в прессе. При этом сохраняли неплохие личные отношения, могли продолжить дискуссию за коктейлем. Нервы, впрочем, у Кессман сдали первыми – в 2002 году она вышла из ЦК, протестуя против отказа нашей Церкви и некоторых других Православных Церквей участвовать в экуменических молитвах.

Тем временем, однако, ее карьера в Германии резко шла в гору. Уже в 1999 году она добилась поста «епископши» Ганновера, в 2006-м стала «женщиной года», а в октябре 2009-го исполнила свою давнюю мечту – избралась главой совета «Евангелической церкви в Германии», то есть встала у руля крупнейшей религиозной общины страны. Встречаясь с немцами, знающими русский, мы с издевочкой напоминали им про «великую госпожу и мать вашу владычицу Маргот, ганноверскую и всея Германии». Те по аналогии с Папой Ратцингером нередко называли ее «Panzerbischofin» – «епископша-танк».

Впрочем, и рациональный лютеранский карьеризм может давать сбой. Не прошло и четырех месяцев с момента избрания главой ЕЦГ, как Маргот Кессман – давно разведенная мать четырех дочерей – была поймана полицией за вождение в нетрезвом состоянии. Рядом сидел мужчина, имя которого скрывается до сих пор. «Владычице» пришлось подать в отставку. Один мой коллега по экуменическим форумам грустно сказал: «Одно хорошо – все-таки не лесбиянка»…

За пределами христианства: иные религии

Теперь – о тех верующих и общинах, которые не исповедуют Христа как Богочеловека или вообще не почитают Его. Общаться с их представителями приходилось и приходится много – впрочем, каждый православный человек сегодня сталкивается с инаковерующими в быту, на работе, в интернете. Я рад тому, что среди этих людей у меня множество знакомых и настоящих друзей. Впрочем, это никогда не мешало мне понимать и говорить, что веры у нас разные и их не надо пытаться смешать или приравнять друг к другу. Та модель межрелигиозного диалога, которая сложилась в России, не предполагает синкретизма – то есть попытки искусственного объединения разных вер. Не предполагает она и безразличия к вопросам истины. Мы уважаем целостность вероучений и религиозных практик друг друга. И значит, никто не стремится побудить православных христиан отказаться от их взгляда на другие религии.

Мы убеждены, что Бог именно Таков, Каким Он явил себя в Библии и в Предании Церкви. Взгляды, отличные от Его Откровения, могут содержать в себе некую часть истины – но она остается по-настоящему таковой только тогда, когда является полной. Даже если среди 99 процентов правильных суждений содержится один процент неправильных – это уже не истина. Люди, в корне неверно мыслящие о Боге, обращаются не к Нему, а к кому-то другому. Иногда – к бесам. Впрочем, и таким людям Господь Иисус может воздать за добрые дела – однако в Его Царство они не входят.

В свое время мы с Юрием Максимовым и Дмитрием Сафоновым, ныне священниками, сказали обо всем этом в проекте концепции межрелигиозных отношений нашей Церкви. Проект долго мусолили и в конце концов похоронили – хотя единственным аргументом против был вопрос: «А вдруг жесткая позиция повредит православным, живущим в иноверном окружении»? Однако для христианина это не аргумент. Приспособленчество и страх за собственную жизнь не должны быть причиной для того, чтобы молчать об истине и заблуждениях! В итоге свою позицию мы выразили в газете «Церковный вестник».

Уважение, милосердие и личное расположение, которое православный христианин оказывает человеку иной веры, не означает согласия с теми убеждениями, которые этот человек разделяет. <…> Нельзя принять суждение, согласно которому верующие самых разных религий поклоняются «одному Богу» и идут к Нему разными путями. <…> Представления о Боге, не основанные на Священном Писании, а тем более противоречащие ему, являются в лучшем случае неполными, а в худшем – попросту ложными. Так, например, учения, которые говорят о Личном Боге, ближе к христианству, чем учения, говорящие о существовании безличного Абсолюта, а эти, в свою очередь, ближе, чем те, что вообще отрицают существование Бога.

В случае, когда представление людей о Боге радикально противоречит тому, что Он есть на самом деле, они поклоняются не истинному Богу, а выдуманному ими существу или тварным духовным существам. Если же поклонение, которого достоин только Бог, воздается сотворенному предмету (идолу), элементам природы, земным стихиям, мы никак не можем сказать, что люди тем самым воздают почтение Единому Богу. <…>

Православные христиане убеждены, что спасение, то есть достижение блаженной вечности, возможно только в Церкви Христовой для людей, обладающих истинной верой и ведущих добродетельную жизнь, основанную на евангельских заповедях. Основанием этому служат слова Самого Господа Иисуса Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только через Меня» (Ин. 14, 6). <…>

С православной точки зрения лучше честно отражать в межрелигиозных заявлениях всю полноту как согласия, так и несогласия по вероучительным вопросам. Православная Церковь осуждает и отвергает идею религиозного синкретизма в любом ее виде. Это касается в том числе идеи, что будто бы «все религии – это пути к одной вершине» и что все они служат одному и тому же Богу. Писание говорит иное: «Один Господь, одна вера, одно крещение, один Бог и Отец всех, Который над всеми» (Еф. 4, 5-6). Это также касается идей о том, что все религии равны или равноспасительны, поскольку будто бы являются разными частями одной всеобщей религии. <…>

Для православного христианина недопустимо вытекающее из идеологии синкретизма участие в совместных молитвах или обрядах с последователями других религий.[38]

Иудаизм

С религиозными евреями жизнь свела меня довольно рано. Главная московская синагога, расположенная в Большом Спасоглинищевском переулке (в советское время он носил имя художника-передвижника еврейского происхождения Абрама Архипова), была одним из мест околодиссидентской тусовки. Конечно, молодые христиане туда захаживали. Можно было обменяться парой слов с ее раввином Адольфом Шаевичем, пообщаться с «отказниками» – людьми, которым не разрешали выехать в Израиль. По праздникам люди там пели песни, плясали, ставили на магнитофонах сестер Берри. В общем, было весело и интересно. Увы, подавляющее большинство наших тогдашних еврейских приятелей давно покинуло Россию.

Позже, работая в разных церковных учреждениях, с иудеями я пересекался довольно часто – и с российскими, и с зарубежными. Некоторые даже считали меня евреем из-за фамилии – но принадлежать к этому народу я чести не имею, хотя очень сопереживаю его радостям и бедам. Фамилия, кстати, у меня происходит от слова «чапля» (цапля), а у знаменитого американского комика – от слова «chapel» (часовня), причем и в этом случае она не еврейского происхождения.

В начале 2000-х годов в еврейской религиозной среде произошла довольно искусственная перемена. Вначале Конгресс еврейских религиозных организаций и объединений в России (КЕРООР), связанный с традициями еще советского еврейства, слишком сблизился с олигархом Владимиром Гусинским, недвусмысленно предъявлявшим претензии на власть. На деньги этого человека, возглавившего Российский еврейский конгресс, была, например, построена синагога на Поклонной горе. Кремлю союз постсоветской иудейской общины с опальным бизнесменом в какой-то момент нравиться перестал. Все государственные преференции были отданы Федерации еврейских общин России (ФЕОР) во главе с раввином Берлом Лазаром, тогда с трудом говорившим по-русски. Эта организация была фактически создана на зарубежные деньги, уже в постсоветское время, американскими и европейскими представителями любавичских хасидов из движения «Хабад» – сообщества в иудаизме далеко не общепризнанного. Как-то мы общались в Израиле с тамошним философом и публицистом Арье Барацем, который когда-то был москвичом Леонидом Никитиным. Неожиданно он мне сказал:

– А хабадников забирай себе. Они не иудеи, они ведь вроде христиан – верят в мессию, который умер.

Имелись в виду скончавшийся в 1994 году раввин Менахем-Мендл Шнеерсон – и иудейское учение о том, что мессия должен быть могущественным царем и чудотворцем, который не увидит смерти. Кстати, хасидов не надо отождествлять со всеми людьми, носящими шляпы, черные костюмы, длинные бороды и пейсы. В Израиле большинство таким образом одетых людей – это харедим, иудеи ортодоксального исповедания и образа жизни, к хасидам обычно не принадлежащие.

Представители КЕРООР – раввины и функционеры-«миряне» советского воспитания – неожиданно и надолго оказались изгнаны со статусных мероприятий. К тому же в по-советски «традиционных» синагогах, где многого не требовали и где царили либеральные порядки, диссиденты восьмидесятых сменились на евреев с Кавказа. Вместо тихих разговоров о том, когда падет коммунистический режим, стали слышны громкие разговоры по неуклюжим еще мобильникам:

– Ты понял, да? Эта маи ларьки! Маи, ты харашо меня понял? Или тебе па-другому объяснить?

На этом фоне государство и СМИ стали подчеркнуто выделять хасидов, раввинат которых приобрел неформальный статус «главных евреев» страны. Да, по образованию эти люди, в основном приехавшие из-за рубежа, многократно превосходили выходцев из СССР. Да, за ними стояли и доныне стоят немалые деньги. Однако к советским и российским реалиям зарубежные деятели подчас относились без должного понимания. При этом ставка делалась иногда более на общение с церковными и светскими властями, чем на то, чтобы выслушать простых людей – в частности, тех, кто настаивает на статусе русского народа как государствообразующего или на восстановлении монархии.

Право русских православных христиан устраивать свою жизнь по собственным принципам никому не стоит игнорировать – при условии обеспечения достойной жизни национальных и религиозных меньшинств. Точно так же нужно уважать подобное право любого другого народа – например, еврейского. И там, где он находится в большинстве – в Израиле – он, конечно, может организовывать общество на основе своей веры и своих политических ценностей, даже расходящихся с западными. Точно такое же право в своем государстве имеют русские, украинцы, грузины, другие христианские народы. Представителям некоторых иудейских групп могут не нравиться идеи православной монархии или христианской государственности. Но неверно допускать возможность религиозно и даже этнически сцементированного государства для себя – и отрицать ее для других. Можно, будучи атеистом, негативно воспринимать преподавание знаний о религии в школе. Но когда ты обеспечиваешь чуть ли не стопроцентное преподавание иудаизма в еврейских школах (финансируемых одновременно государством и серьезными спонсорами), одновременно выступая против преподавания основ Православия в школах обычных (а простые русские дети альтернативы им, как правило, не имеют), – то получается двойная бухгалтерия.

Вообще центральной темой русско-еврейских отношений является вопрос о том, считают ли евреи другие народы полностью равными себе, имеющими точно те же права на реализацию своего религиозно-общественного и политического выбора. Разные еврейские религиозные тексты и разные иудейские авторитеты говорят об этом по-разному. От прямого ответа некоторые раввины подчас пытаются уходить – но за них неплохо отвечают публицисты. Если равными нас не считают – нам надо прямо ответить, что в этом случае не стоит нас учить, как лучше устраивать собственную жизнь, и рассчитывать на искренность. Если мы равны хотя бы в чем-то – например, в исполнении «нерелигиозных» заповедей Моисеева закона, с 5-й по 10-ю – то стоит именно этой сферой ограничить наше сотрудничество, позволяя любому народу самостоятельно, безо всяких «общих правил», строить свою государственность и свою религиозно-политическую жизнь. На Межрелигиозном совете России приходилось обо всем этом мягко напоминать – когда, например, представители ФЕОР выступали против введения в школах «Основ православной культуры» (даже при параллельном введении для желающих основ культуры иудейской – которую, правда, в еврейских школах и так уже активно изучали).

Увы, в современных православно-иудейских отношениях в России недостает прямоты, искренности, проговоренности неудобных тем. Заданные мною вопросы – лишь некоторые из многих, которые как бы повисли в воздухе. С евреями советского воспитания их обсуждать можно – но таких людей во влиятельной части иудейской религиозной общины остается все меньше. Впрочем, доктринальный диалог никогда не был сильной частью христианско-иудейских контактов. Обычно он заходил в тупик, упираясь в непреодолимые вероучительные расхождения – просто потому, что сторонники нынешнего иудаизма вряд ли когда-либо примут Иисуса из Назарета как Богочеловека и Мессию. Христиане же изменят самой сути своей веры, если откажутся от такого взгляда на Него.

Впрочем, то, что веры у нас принципиально разные, позволяет по крайней мере отойти от ложных целей «сближения» и «слияния», сосредоточившись на анализе общественных проблем – в том числе на анализе моральном. И одна из главных тем для совместного обсуждения – анализ истории ХХ века и выводы из нее. Конечно, не все русские виновны в актах антисемитизма, словесного или насильственного, но эта вина – наша общая вина. Конечно, в «революциях» 1917 года и в последующем геноциде русского народа участвовали не только евреи – однако их доля в «руководящем составе» была очень велика, и за их преступления хорошо бы от имени народа извиниться. Да, многим евреям до 1917 года не давали в полной мере участвовать в жизни страны – и это было неправильно. Но не стоит отрицать и права русских на самообъединение – в том числе на основе оболганного Союза русского народа, бывшего одним из самых светлых явлений начала ХХ века. Точно так же в будущем нужно отказаться от любых агрессивных действий в адрес друг друга – силовых, политических или словесных – и признать за обеими народами право на полностью свободное развитие, каким бы мировоззренчески и религиозно чуждым для другой стороны оно ни казалось.

Конечно, греховен антисемитизм. Конечно, вовсе не только евреи участвовали в революционных событиях, в гражданской войне и в печально известном красном терроре. <…> Более того, в феврале в «революции» участвовали как основная движущая сила представители русского этноса – и какие представители! Аристократия, люди, которые именовали себя патриотами и даже монархистами… А без февраля не было бы и октября, и не было бы многих ужасов, которые потом переживала страна. Февраль как случай русского предательства, предательства русских элит, не менее трагичен и не менее чудовищен с точки зрения последствий, чем октябрь.

Я лет тридцать пять – с юности, с подросткового возраста – обсуждаю тему вины за революцию со своими родственниками, друзьями, знакомыми, собеседниками. Русскими, евреями, православными, не-православными, верующими, неверующими. И знаю, что многие лучшие люди чувствуют и вину значительной доли еврейского народа за то, что происходило, и вину значительной доли русского народа за зверства и страдания. Чувствуют справедливость истории, знают, что многие из тех, кто создавал машину неправедного насилия, неправедной смерти в период большевизма, потом стали жертвами этой же машины. <…>

Нам действительно жить вместе – и не двести лет, а, если Господь позволит, много больше, – как людям разных национальностей и разных взглядов. Вести дискуссию надо, помня об этом. <…> Надо, наконец, добиться того, чтобы разные мировоззрения, разные политические модели – от шариатской до современной западной демократии и от коммунистической до современной ультракапиталистической – были бы признаны как имеющие право на жизнь, если их свободно выбирают народы. <…>

Какой путь в будущее изберет Россия? Это мы обсуждаем именно сейчас, когда говорим о событиях 1917 года. И обсуждать путь в будущее нужно безо всяких предварительных условий, безо всякого разговора о том, что какие-то «политические аксиомы» не могут более подвергаться сомнению. Какими мы будем, нам нужно решать свободно, с участием всех желающих.[39]

Иудейский мир весьма многолик – даже в рамках отдельных стран. Очень не случайны поговорки вроде поведанной мне Псоем Короленко – «Два жида в три ряда». Или анекдоты типа известного многим: еврей попадает на необитаемый остров, там его через несколько лет находят – и видят хижину, а также… две синагоги.

– Хаим, а зачем две?

– Вот в эту я хожу, а вон в ту – нет.

Кстати, то же самое иногда происходит в русской православной среде. Классический пример – американский поселок Си-Клифф под Нью-Йорком, где долгое время не было никакого общения между русскими в основе своей приходами либеральной, англоязычной Православной Церкви в Америке и консервативной Русской Зарубежной Церкви, строго хранившей традиции нашей дореволюционной жизни. Подобное происходило и в крупных западных городах. Так что кое в чем мы с евреями похожи.

Среди раввинов и иудейских течений есть и ультраконсервативные, и ультралиберальные. Есть ориентированные на Израиль и отрицающие его – по причине светскости государственного устройства, даже относительной, и несоблюдения практическим сионизмом ряда религиозных установок. Есть богатые и бедные, голосующие за правых и за левых, медийно заметные и очень тихие, самозамкнутые. Разница видна во всем, даже в интерпретации кашрута – еврейского свода правил, касающихся в том числе приготовления и приема пищи. Одни евреи воздержатся только от свинины. Другие будут требовать еду в двух пластиковых пленках – чтобы, не дай Бог, ее не коснулся официант или продавец-нееврей. Некий иерусалимский раввин уверял меня, что вся водка кошерна – и мы немало ее с ним употребили. Впрочем, в некоторых израильских семьях приемлют только тщательно запакованную водку с кошерной маркировкой.

Немалая разница есть и в походе к общению полов, к личной нравственности. Вот еще один бородатый и пейсатый анекдот – про разницу между различными направлениями иудаизма.

Ортодоксальный: на свадьбе невеста беременна. Хасидский: беременна мама невесты.

Реформистский: беременна раввин.

Но вот чего у верующих евреев нельзя не уважать – так это решимости отстаивать религиозный образ жизни. Не поедет настоящий иудей никуда в субботу – и либо будет идти до синагоги многие километры пешком, либо останется дома, даже если есть очень важные дела. И не будет есть и пить некошерного – даже если рядом все наслаждаются такой пищей. Можно сколько угодно говорить такому человеку, что его поведение нерационально, несовременно, неудобно. Он не «поведется» и будет сохранять свою стальную волю, основанную на вере. Причем заметим: для многих евреев такой образ жизни стал новшеством – внуки оказались строже дедов и бабок, да и сам иврит был возрожден относительно недавно на основе древних религиозных текстов. Вот так: уважающие себя народы и сообщества не гонятся за «поездом современности», а с изрядной долей скепсиса размышляют, куда он идет, и подчас направляются в обратную сторону.

Еще евреи прекрасно умеют держаться вместе – при всех своих разногласиях – и отстаивать свою точку зрения. Этому, как и верности религиозным принципам в повседневной жизни и в политике, у иудеев православным христианам стоит поучиться.

Ведь общее у нас – это не только внутренние споры и околорелигиозные разделения. Православные народы – это «малое стадо» на широких полях мира, где все меньше святого. Это люди, утверждающие, что истина о Боге есть только в истинной Церкви, только в Православии. За это нас не любят – и пытаются переубедить, перевоспитать, сломать, уничтожить. Да, у нас много военной силы – но почти нет реальных союзников. И одновременно есть понимание того, что свободный православный народ – это народ-богоносец. Таким когда-то был назван Израиль – и он себя до сих пор таковым чувствует, неся печать богоизбранности. Таким народом должны видеть себя и мы – не гордясь, но помня, что избранность приносит бремя и ответственность, беды и испытания, невозможность национального эгоизма и легкой жизни.

Между прочим, я склонен «геополитически» толковать одно непонятное место Нового Завета, которое многие давно пытаются «переписать» и объяснить «ошибкой». Предшествует ему притча Христа о винограднике – и о том, что он отнимается у нерадивых и преступных работников. А дальше Господь говорит: «Неужели вы никогда не читали в Писании: камень, который отвергли строители, тот самый сделался главою угла? Это от Господа, и есть дивно в очах наших? Потому сказываю вам, что отнимется от вас Царство Божие и дано будет народу, приносящему плоды его; и тот, кто упадет на этот камень, разобьется, а на кого он упадет, того раздавит» (Мф. 21, 42-44). Полагаю, что это сказано именно о русском православном народе – а в духовном смысле и о Церкви Христовой.

Следует вместе противостоять экстремизму и террору, агрессивным попыткам принизить тот или иной народ, выразить отрицательные чувства по отношению к нему или заявить о тотальном этническом превосходстве того или иного народа. Сегодня в нашем обществе, как многие признают, становится все меньше антисемитизма. Известно, что в православной среде звучат подчас оскорбительные шуточки в адрес евреев. Но очевидно, что все в большей степени даже эти шуточки все-таки не связаны с агрессией, с ненавистью, с обидой, с завистью. Подобные чувства есть, но в пространстве внутри-церковной дискуссии их становится все меньше, и это неплохо.

Мы можем иногда иронизировать друг над другом: евреи над русскими, русские над евреями. Но это не должно быть основанием для каких-либо негативных чувств, которые оскверняют человека. А обида, зависть, злоба, ненависть всегда оскверняют человека и больше вредят тем, кто испытывает эти чувства, нежели тем, против кого они направлены. <…>

Очень важно взаимное доверие. Очень важно рассказывать друг другу о том, какие у нас религиозные принципы, какие мысли относительно будущего собственных народов, России, мира. Важно преодолевать страхи, подозрения через прямой и открытый диалог в культурном и информационном пространстве. Ну и, наконец, как мне кажется, очень важно не мешать друг другу реализовывать ту общественную миссию, которая есть у каждого народа, у каждой религиозной общины. У русского народа, других православных народов и у еврейского народа эти миссии отчасти совпадают, но во многом расходятся. Иногда у них были разные исторические векторы, и вокруг этих векторов иногда шла очень жесткая полемика и политическая борьба.

В этом контексте, как представляется, важно увидеть право каждого народа и каждой религиозной общины на свою историческую миссию. <…> Понимая разнонаправленность двух миссий, наверное, не мешает позаботиться о том, чтобы любой народ имел право осуществить свою миссию и при этом умел бы договариваться с другими народами, чтобы там, где миссии вступают в противоречие, возникали бы максимально взаимоприемлемые решения.

Итак, честно признавая различия друг друга, нужно поддерживать друг друга, не мешая друг другу. Нужно бороться и с антисемитизмом, и с русофобией. Нужно вместе выступать против тех, кто хотел бы погрузить жизнь любого народа в пучину безнравственности, эгоизма, атомизации, оторванности от тех вечных идеалов, которые дал людям вечный и неизменный Творец.[40]

Ислам

С представителями этой религии я познакомился довольно поздно – в период работы в Отделе внешних церковных связей. По долгу службы начал общаться с российскими муфтиями и имамами, затем с главой мусульман Азербайджана шейх-уль-исламом Аллахшукюром Паша-заде, потом с исламскими деятелями Ирана, Сирии, Боснии, европейских стран, США и даже Японии.

Как и в случае с большинством иудеев, большинство мусульман я уважаю за верность их убеждениям и религиозному образу жизни. Более того – ислам, который некоторые западные либералы «списали» как якобы уходящую в прошлое ретроградную силу, за последние несколько десятилетий мощно возвратился в круг сил, определяющих судьбы человечества. Вернулся не всегда мирными путями – но об этом чуть позже. В любом случае мусульмане показывают большинству христиан прекрасный пример того, как можно и нужно менять под себя общественную «реальность», непонятно кем выдуманную, оформленную и узаконенную, – а не меняться под ее влиянием. В конце ХХ века ислам вернул религию в политику и законодательство – и христианам грех не воспользоваться плодами этого возвращения.

Спорим об основах веры с мусульманами мы мало – на самом деле просто потому, что последователи Мохаммада считают его учение последней безальтернативной истиной, и мы к православному учению относимся так же. Делить по сути нечего, и об «объединении» речи идти не может. Впрочем, нельзя не понять установку некоторых православных христиан на вероучительную полемику с исламом. Ее вели многие святые и знаменитые богословы – даже те, кто постоянно соприкасались с могущественными мусульманами или жили в условиях господства этой религии. Да, некоторые из них стали мучениками – но не лучший ли это исход для христианина, не главный ли успех жизни? Вспомним, например, отца Даниила Сысоева, убитого прямо в храме в 2009 году. В полемике с мусульманами он не всегда был вежлив. Некоторые слова, быть может, употреблял зря. Но вероучительная основа его полемики тверда и правильна. Убежден, что он достоин причисления к лику святых.

Различия в вероучении не мешают нам видеть близость нравственных и общественных взглядов двух религий. Не мешают и дружить, и помогать друг другу – тем более, что в России у нас одна страна, да и во многих других местах Европы и Азии мы веками живем вместе.

За время работы в церковной бюрократии и дипломатии мне пришлось пережить и интересные, и сложные моменты общения с последователями ислама. К началу девяностых в России был однозначный лидер уммы – Центральное духовное управление мусульман во главе с муфтием Талгатом Таджуддином, человеком очень образованным и деятельным, вполне встроенным в советский истеблишмент. Само управление располагается в Уфе и наследует Магометанскому духовному собранию, созданному еще в 1788 году повелением Екатерины II.

Однако уже в начале девяностых некоторые исламские деятели начали откровенно намекать на то, что Таджуддин слишком лоялен России, и попрекать его советским прошлым. Появилось Духовное управление мусульман Европейской части России (ДУМЕР), которое потом сформировало Совет муфтиев России (СМР), а ныне именует себя Духовным управлением мусульман Российской Федерации. Бурная активность в Москве, включая контакты с властями, политтусовкой и масс-медиа, довольно быстро позволили муфтию Равилю Гайнутдину, главе ДУМЕР и СМР, претендовать на статус «главного мусульманина страны». Таджуддин потихоньку протестовал и наращивал ответную активность. Возникла неприкрытая личная конкуренция. На межрелигиозных конференциях иногда приходилось говорить одному из исламских лидеров, что он будет сидеть справа от Патриарха – то есть по правую руку, а второму – что тоже справа, если смотреть на президиум из зала. Слева сидеть ни один не соглашался, угрожая немедленным уходом.

При этом СМР пытался взять массовостью, набирая себе как можно больше общин и структур – как говорится, хороших и разных. Некоторые из них склонялись к откровенному, мягко говоря, радикализму. Например, в Совет муфтиев входит Духовное управление Азиатской части России по главе с муфтием Нафигуллой Ашировым, который призывал убрать крест с герба страны и заявлял, что Русская Православная Церковь – «это даже не христианство, это какая-то национальная религия, которую сегодня пытаются навязать всем остальным народам России». Около мечетей, входивших в структуру СМР, периодически ловили проповедников экстремизма. Иногда возбуждали уголовные дела и против «официальных» имамов. Гайнутдин старался как можно больше дружить с зарубежными исламскими центрами – саудовскими, турецкими, катарскими, кувейтскими… Дружба была явно не бескорыстной. Турки, например, помогли построить новую мечеть на проспекте Мира, и общение с ними не прерывалось даже в момент крайнего обострения межгосударственных отношений из-за сбитого военного самолета.

Все это власти, конечно, понимали и видели – но медийная активность Гайнутдина и его способность улыбаться на кремлевских приемах брали верх. Впрочем, «биполярного», а тем более «однополярного» ислама в России не получилось – и получиться не могло в силу «природной» децентрализованности мусульманской уммы. Муфтияты Северного Кавказа не только не подчинялись ЦДУМ и СМР, но и не особо оглядывались на их действия и решения. В этом регионе была создана своя объединенная структура – Координационный центр мусульман Северного Кавказа, возглавляемый муфтием Карачаево-Черкесии Исмаилом Бердиевым, – но он носил и носит очень рыхлый характер. Фактически не зависит от «федеральных» центров муфтият Татарстана. В общем, никакой исламской «патриархии» в России нет и не предвидится. Такова особенность суннитского ислама в странах, где нет мусульманской монархии: школ, авторитетов, структур там может быть бесчисленное множество. По большому счету, удержать умму вместе может только власть, особенно монархическая или квази-монархическая. Государства, зацикленные на штампах «светскости» и «невмешательства» в религиозную жизнь, эту возможность навсегда упускают.

Она, впрочем, реализуется не только в суннитских монархиях вроде Саудовской Аравии, Катара или Кувейта, но и в шиитских странах – Иране и Азербайджане. В первом государстве мне удалось побывать не раз: в 90-е годы тогдашний митрополит Кирилл и известный иранский аятолла Мохаммад Али Тасхири обменялись визитами, и вскоре была создана двусторонняя комиссия по диалогу «Ислам – Православие», действующая доныне. Мы провели много дней в собеседованиях – то в России, то в Иране. Огромное впечатление оставили аятоллы Тасхири, Кашани и Ваис-заде – люди мудрые, скромные и одновременно властные. В Иране, при всем плюрализме мнений и школ, действует религиозная вертикаль, объемлющая государство, политику и силовые структуры.

В соседнем Азербайджане такую же вертикаль поддерживают государство и мощная фигура шейх-уль-ислама Аллахшукюра Паша-заде. Любая попытка создать радикальную религиозную оппозицию государству или шейху жестко подавляется. Когда в бакинской мечети Абу-Бакр начали «мутить воду», в ней взорвались две гранаты, после чего ее на пару месяцев закрыли, а потом обложили постами полиции. Бунташное село Нардаран близ Баку в 2015 году и вовсе брали штурмом. Такая же стратегия применяется практически во всех странах Средней Азии – кроме Киргизии. И, в общем, она работает. Если бы она не применялась, в упомянутых государствах давно бы царили самые крайние силы, управляемые извне, а тамошняя элита, постсоветская и новая, вместе с оставшимся русским населением переместилась бы в Россию, а суперэлита – в Европу. Или сразу в иной мир.

Отвергая любые попытки смешения вер или приведения разных религий к «общему знаменателю» секулярных ценностей или утилитарной земной пользы, мы остаемся открыты к взаимодействию, и такое взаимодействие в течение многих веков поддерживаем. Мы прекрасно знаем, как мусульмане, которые являются неотъемлемой частью России, отстаивали интересы Отечества и в периоды сложных исторических перипетий, и во время войн, и во время мирного строительства, и тогда, когда страна поднималась, восстанавливалась, возрождалась после лихолетий смут и браней. Православные христиане и мусульмане в России всегда были вместе, и так происходило в значительной степени потому, что православная цивилизация и цивилизация ислама имеют во многом близкие – часто общие, попросту одинаковые нравственные ценности. <…>

И православные христиане, и мусульмане сегодня вместе противостоят террору и экстремизму, который прикрывается религией. Известно, что лидеры традиционных исламских общин России стоят на переднем крае борьбы с псевдоисламским экстремизмом. Многие из этих лидеров оказывались жертвами такой борьбы, многие из них постоянно получают угрозы, но эти люди, как, уверен, и большинство российских мусульман, понимают, что сегодня угроза псевдорелигиозного, псевдоисламского экстремизма и терроризма – это одна из самых страшных угроз и для всего мира, и для России, и для общего исторического пространства, которое объединяло веками и сегодня объединяет многие народы, которое включает страны Центральной Азии, сегодня испытывающие наиболее серьезную угрозу со стороны экстремистов и террористов. <…>

У нас общие – или по крайней мерее очень близкие – представления о том, как должно быть устроено право в его философском и мировоззренческом основании. Мы говорим, что право – это не только общественный договор, это не какие угодно нормы, которые придумали и по поводу которых договорились люди. Право должно отражать высшую Божию правду. Если закон этой высшей Божией правде противоречит, если он отвергает, разрушает заложенные Богом в природу человека этические нормы, он перестает быть законом, он становится беззаконием. Такое суждение, конечно же, неприемлемо для тех, кто считает, что право – это все что угодно, если люди об этом чем-то договорились, а потом проголосовали за это. Тем не менее, мы продолжаем настаивать на том, что Богом данная мораль, Богом данная правда должны быть первейшим основанием права. И в этом голос православных христиан и мусульман очень созвучен.

У нас во многом похожий взгляд на экономику – мы видим те несправедливости, которые сегодня происходят в мире, и очень ясно понимаем, что в области хозяйственной деятельности, в области финансовых и товарных отношений должна присутствовать умеренность, должна присутствовать та самая Божия правда. <…> Мы видим неправду ситуаций, в которых деньги делают деньги – часто безо всякого приложения человеческого труда, через манипуляции, которые производят уже даже не банковские клерки, а компьютерные программы, в полном отрыве от труда. И в настоящей христианской, и в исламской традиции осуждается ростовщичество. Мусульмане сегодня более последовательны в его отвержении, православным христианам, возможно, стоит тоже обратить в будущем свое внимание на то, что ростовщичество – это вещь как минимум глубоко нравственно сомнительная. Но и в православной традиции, и в мусульманской традиции присутствует понимание того, что деньги, которые сделаны другими деньгами, которые делаются попросту из воздуха, деньги, оторванные от труда, от материальных ценностей, созданных трудом или данных нам Богом, – это деньги, которые всегда сделают несчастными и человека, и общество.

У нас во многом общий взгляд на то, как должны быть устроены государство и общество. И православные христиане, и мусульмане всегда выступали за сильную централизованную власть. Такая власть должна чувствовать ответственность не только перед людьми, но и перед Богом. Она должна иметь возможность сказать «нет» и внешнему давлению, и пожеланиям элиты, и даже мнению целого народа, если она чувствует, что те или иные мнения, в том числе мнение толпы, противоречат Божией правде. В то же время и в православном, и в мусульманском понимании власть должна прислушиваться к народу, советоваться с народом, слушать одновременно Бога и людей, не отбрасывать ни Божий голос, ни голос народа – которые, впрочем, увы, не всегда совпадают. Власть должна быть справедливой, власть должна быть одухотворенной, власть должна заботиться о людях, а не просто быть техническим управителем. <…>

Наконец, в обеих цивилизациях есть ясное понимание того, как важна строгость нравов в семейной жизни, в отношениях полов, в публичном пространстве, в культуре. Если человек в одной из этих сфер проявляет себя греховным образом, расковывает свои страсти, раскрепощает их, он всегда будет несчастен, потому что страсть – это страдание, потому что отсутствие нравственного самоконтроля и общественного контроля за нравственностью приводит к тому, что человек неизбежно порабощается страстями. И тогда общество распадается, распадается семья, распадается внутренняя целостность человека, распадается его духовный мир. Об этом говорит мудрость веков, об этом говорит и богопросвещенная мудрость. Православные христиане, как и мусульмане, помнят об этой мудрости и стараются предупреждать людей, что, поступая вопреки ей, они обрекают себя на рабство нечистому духу – вовсе не на свободу, а именно на рабство.[41]

Российская империя была сильна тем, что жестко и демонстративно реагировала на сепаратизм, на попытки навязывать ислам силой – и одновременно давала мусульманам возможность жить по своим правилам в рамках собственной общины. При этом поощрялись местные авторитеты и блокировались связи с зарубежными лидерами. Внутри страны возможны были и казыятские (то есть шариатские) суды, и многоженство, и кассы взаимопомощи мусульман, не взимающие процента.

Этот опыт нужно использовать и сегодня – давая жить внутри общины по нормам веры и демонстративно применяя силу против террора, психологической или политической агрессии, а также ограничивая связи с любыми внешними центрами – даже теми, которые внешне выглядят благонамеренно. Собственно, так Россия и поступает на Северном Кавказе – там, особенно в Чечне и Дагестане, существует особый порядок, основанный на исламском образе жизни, но дается жесткий ответ террористическому подполью. И – еще раз – это сила, а не слабость России, чтобы ни говорили сторонники светскости или «общечеловеческих ценностей», которым очень не нравится, что в Чечне не продают алкоголь, в школах преподается ислам, а женщины поголовно носят платки.

Кстати, тема платка-хиджаба не случайно стала одной из самых громких для множества стран, включая Россию. С одной стороны, понятно, что в школе, на улице, на рабочем месте такой платок воспринимается как вызов, как претензия на власть и влияние – а часто таким вызовом и такой претензией как раз является. Но, с другой стороны, люди имеют право жить по своей вере. Между прочим, Всеобщая декларация прав человека гласит, что право на свободу мысли, совести и религии включает «свободу исповедовать свою религию <…> публичным или частным порядком в учении, богослужении и выполнении религиозных и ритуальных обрядов». Ты имеешь право не только хранить веру «внутри себя», но и манифестировать ее в общественном пространстве. И запрет даже не на никаб (то есть вуаль, скрывающую лицо), а на платок-хиджаб, оставляющий лицо открытым, является признаком мировоззренческой предвзятости. Хотя некоторые хотели бы запретить и видимые крестики, и иудейские кипы. При этом традиционные христиане и иудеи обычно против хиджабов не выступают – это делают сторонники агрессивной светскости, нетерпимо относящиеся к любой религии. Они, говоря об «религиозном экстремизме», все чаще скатываются к экстремизму антирелигиозному. Ходить по улице полуголым для них нормально, ходить в платке – нет…

Как бы ни хотели сторонники максимальной светскости объявить религию лишь «частным делом» и загнать ее в ограды храмов, мечетей или синагог, вера имеет и общественное измерение. Она задает определенные правила поведения, определенное устройство социума. В нашем обществе есть немалое количество людей, которые желают появляться в общественных местах только с покрытой головой. Это не только последовательные мусульманки. Это члены большинства старообрядческих согласий. Это православные монахини – и немалое число мирянок, строго блюдущих традицию, увы, подзабытую большинством женщин в моей Церкви. Это многие мужчины-иудеи, тоже возвращающиеся к строгим требованиям своей традиции. Во многих местах – в той же Чечне – и учительницы, и ученицы носят в школах косынки. И даже самые решительные сторонники секулярного образа жизни понимают: с этим ничего не сделаешь.

Но «пограничье» – случай особый. Административная граница Чеченской Республики и околица одного из многочисленных сел республики с христианским большинством (речь шла о Мордовии. – Авт.) – это разные вещи. А присутствие двух-трех школьниц или студенток в платках среди одноклассниц или одногруппниц в Москве, Санкт-Петербурге, Ханты-Мансийске создает еще более непростую ситуацию. И во всех этих случаях нужен прямой и спокойный диалог. И нужно взаимное уважение. Уверен: если с одной стороны не будет нарочитого вызова, не будет попытки резко обозначить свое превосходство, а с другой – не будет позиции типа «мы так решили, и все», – договориться всегда получится. Даже в общем пространстве можно сочетать разные правила и традиции.

В советские годы антирелигиозные экстремисты, взявшие власть, пытались грубой силой вытравить «предрассудки» ради «прогресса» и «всеобщего счастья». В итоге мало того, что убили сотни тысяч людей, – в большинстве своем плохо кончили и сами, да и страну обрушили вместе с основанной на атеизме политико-идеологической системой. Итак, особо отметим: разрушением и распадом закончили не те, кто признавал наличие в обществе разных религиозных традиций и укладов, а те, кто хотел «переформатировать» людей и общины ради создания «советского человека» без религии и национальности. То же самое ждет строителей очередных «новых идентичностей». Именно фанатизм псевдорелигии разума, прогресса, «просвещения» и светскости заставляет некоторых политиков – западных, а иногда и российских – с иррациональным остервенением бороться против платков, строительства храмов и мечетей, присутствия религиозного дискурса в общественном поле.

Только таким фанатизмом можно объяснить неприятие головных уборов, не скрывающих лица. Вспоминаю, как гневно обличали татарок, в начале прошлого десятилетия отстаивавших – и отстоявших – право фотографироваться на паспорт в платках. Антирелигиозный фанатизм наверняка будет проявлен и сейчас – не в органах власти Мордовии, а в московских СМИ. Внутренняя, глубинная причина этого фанатизма очень проста: человека, склонного к порокам, всегда бесит человек, стремящийся жить нравственно. Женщина распущенная всегда попробует обидеть или унизить женщину скромную. Распущенный мужчина, особенно если ему укажут на место, так и вовсе может рассвирепеть.

Однако человек с незамутненной совестью понимает: народы России получат уверенность в будущем только тогда, когда женщины вспомнят об идеалах целомудрия и верности. А эти идеалы неотделимы от внешней скромности, в том числе в одежде и поведении. Лишь сторонник общенационального самоубийства может считать, что школьница в мини-юбке, «боевом раскрасе», с сигаретой и банкой пива лучше школьницы в платке. И если кто-то боится, что православные девушки уступят в нравственности мусульманкам, то такой человек должен не пытаться опустить последних до уровня уличной шпаны, а побудить юных приверженцев своей веры «догнать и перегнать» всех прочих на пути нравственного возрождения.[42]

Еще одна «горячая» тема – многоженство. Западные и наши либералы, подстрекаемые феминистками, почему-то напрочь отрицают право мужчин-мусульман на нескольких спутниц жизни, даже если те не подвергаются никакому насилию, а наоборот, вполне стремятся стать вторыми, третьими или четвертыми женами и вполне хорошо себя чувствуют в этом качестве. Между прочим, критикуют такую практику те же самые люди, которые выступают за «однополые браки». На них модная идея «множественности форм семьи» распространяется, на многоженство – нет. Я и мои коллеги долго пользовались этой ситуацией на разных международных форумах. Начнет кто-то продвигать в документ поддержку «гомосексуальной» семьи – мы сразу предлагаем включить и мусульманскую. Последнее предложение «убивает» первое, и в тексте упоминается только семья, созданная одним мужчиной и одной женщиной. Либералы и феминистки были готовы скорее наплевать на интересы сексменьшинств, чем поддержать право мусульман на многоженство. Потом, впрочем, они стали просто с каменными лицами говорить, что это дискриминация и унижение женщин. Почему, если они сами не жалуются и всем довольны, – понять было невозможно. Но я до сих пор убежден, что последователи ислама имеют право на свою семейную традицию, и это право гораздо более обоснованно, чем идея «однополых браков».

Кстати, мусульмане, имеющие несколько жен, много раз жаловались мне на трудную жизнь – ответственность, особенно материальная, для многих неподъемна. Ну и домашним диктаторством мусульманские женщины славятся. Один муфтий-татарин много раз рассказывал один и тот же анекдот. Попадает мусульманин в загробный мир, становится в очередь на суд. Слышит, как он происходит:

– Татарин? Жена татарка?

– Да.

– Сразу в рай.

– Татарин? Жена татарка?

– Да.

– И ты в рай.

Доходит очередь до нашего героя.

– Татарин? Жена татарка?

– Даже две.

– А ты в ад.

– За что? Почему?

– В раю мест мало. А тебе и ад раем покажется.

«Советский» ислам – хоть обычно и скрывал в себе многоженство, похищение невест и прочие старые обычаи, – был по нынешним меркам ультралиберален. Пожилые бабаи и аксакалы могли и свинины поесть, и водки выпить. Был как-то в гостях у одного епископа, ведущего аскетический образ жизни. Несмотря на пасхальное время, за столом почти не было мяса и спиртного – так, совсем немножко, для гостей. А вот у местного мусульманского авторитета нас угостили коньяком так, что мы еле ноги унесли. Как-то на званом вечере в одной московской ресторации ко мне втихаря подошел официант – по виду выходец из Средней Азии. Спросил, действительно ли христианство разрешает употреблять вино. Я сказал то, что всегда говорю в таких случаях христианам – в Псалтири говорится о вине позитивно, в традиции Церкви оно также упоминается; не надо только упиваться. Вскоре я понял, какой грех совершил: человек этот начал почти в открытую допивать вино из бокалов и через полчаса стал невменяем – с непривычки.

Правила халяльного питания к концу советской власти были практически забыты – как и кошерного у иудеев. Кстати, периодически я тестирую своих православных собеседников на знание кашрута и халяля. Вторая система менее строгая: практически все халяльное некошерно, а вот все кошерное халяльно. Есть только одно исключение. Какое? Правильно, алкоголь.

Сегодня былые «послабления» – практически в прошлом. За последние двадцать лет нравы мусульман стали гораздо более строгими. Та же халяль-индустрия, почти неведомая в СНГ до начала третьего тысячелетия, сегодня развивается в ресторанном и гостиничном бизнесе, в производстве продуктов питания, в сфере беспроцентного банкинга. «Советский» ислам доживает последние годы не только в России, но и в Средней Азии – как бы ни хотелось властям и либеральной общественности считать «нормой» уходящую реальность. Конечно, нарастает и радикализм, причем ограничить или проконтролировать его очень непросто.

За последние тридцать лет я научился отличать сторонников экстремистских группировок, использующих исламские аргументы, по одежде, форме бороды и даже по взгляду – жесткому, наглому, до времени прячущему презрение и вызов. Едешь по Северному Кавказу или по Таджикистану – и видишь множество таких людей, прежде всего молодых. Немало их и на подмосковных стройках и рынках. Между прочим, там действуют полуподпольные молитвенные помещения, где проповедь ведется на среднеазиатских языках. Полиция и спецслужбы вряд ли способны понять, о чем идет речь, да и заходить в такие места не очень-то стремятся – легче ловить экстремистов в интернете. Как-то видел недалеко от Москвы, в лесополосе, целый стихийный митинг в поддержку палестинцев – с флагами и ораторами, говорившими на каком-то из тюркских языков и на арабском.

Людей, готовых участвовать в полулегальных экстремистских собраниях, в России сотни тысяч. Всех не проконтролируешь, не вышлешь, не пересажаешь. И значит, нужно вспомнить опыт Российской империи: давать мусульманам формировать свои общины, даже ультраконсервативные, но жестко и демонстративно пресекать агрессивную экспансию, попытки диктата, не говоря уже об актах насилия. Так поступают и наиболее эффективные правительства центральноазиатских стран. Правда, один высокопоставленный чиновник из Таджикистана как-то сказал мне:

– От нас к вам уезжают нормальные люди… А приезжают конченые фанатики. Побудут три месяца дома – и в Сирию.

Действительно, Россия – наряду с Турцией, Афганистаном и Пакистаном – стала одним из мест, где среднеазиатские радикалы не только чувствуют себя относительно вольно, но и могут вести «работу» с соотечественниками.

Очень все непросто в исламских общинах Европы. На востоке, особенно на Балканах, «постсоциалистический» ислам быстро вытесняется радикальным. Деньги и «наставники», приехавшие из Саудовской Аравии и Катара, за несколько лет «переформатировали» мозги местных мусульман. Кто сейчас, например, помнит об албанцах-бекташи – крайне умеренном параисламском ордене, чей глава, похожий на замшелого старичка-лесовичка, посещал межрелигиозные собрания в 90-е годы? На смену этим пожилым людям, которых ваххабиты объявили вероотступниками, пришла очень задиристая публика арабского и турецкого воспитания.

На западе Европы мигранты первого поколения чувствовали себя смиренно и неуверенно, соглашались на черную работу, которую исполняли довольно честно. А вот их дети, а тем более внуки уже ощущают себя хозяевами и завоевателями – особенно на фоне изнеженных, лишенных твердых ценностей и убеждений, кичащихся моральной свободой французов, немцев, бельгийцев, шведов. Недавняя волна «беженцев» с Ближнего Востока, которые отправились в самые богатые страны, проигнорировав безопасные зоны в Турции или Иордании, ведет себя еще более нагло. Несколько инцидентов показало, что легкомысленно одетые европейки воспринимаются «беженской» молодежью как законная добыча.

Западные страны пытались найти разные ответы на этот вызов. Например, хотели «централизовать» европейский ислам и поставить во главе его умеренных лидеров, понятных и близких политической элите. Такие планы, кстати, были и в России при Владиславе Суркове. Но главную ставку на них делали в Германии и Франции. Мне, правда, пришлось сказать одному из архитекторов этого проекта – чиновнику французского МВД Лорану Стефанини, отвечавшему за религию:

– Ислам – это не церковь, тем более не католическая. Там нет избраний, рукоположений, обязательных дипломов. Кто ярче всех выступил и повел за собой людей, тот и лидер. Вы не сможете сделать Далиля Бубакера «кардиналом», кем-то вроде примаса Франции – главы католического епископата.

Речь шла об имаме парижской соборной мечети – человеке умеренном, политкорректном, встроенном в истеблишмент, но именно поэтому не являющемся никаким авторитетом для радикалов. Эти люди скорее послушают «уличного» имама, вроде резкого проповедника Абу Хамзы из лондонского Гайд-парка, или интернет-вещателей, доступ к речам которых в Западной Европе почти не ограничен (как же, священная свобода слова)…

Кто-то из европейских политиков вообще планировал «забомбардировать любовью» сотни тысяч мигрантов. Дескать, будем их хорошо кормить, дадим работу, расскажем о толерантности и мультикультурализме – и все само собой образуется. Это была надежда совершенно глупая в своей наивности. Ислам и Запад – явления разнородные идейно, культурно, религиозно (ведь от веры, в том числе христианской, там на уровне политики и общественной жизни отказались в принципе). И власть в Германии, Франции, Бельгии будет принадлежать либо одной силе, либо другой – помириться и ужиться у них не получится. Все вполне может развиваться по сценарию, описанному в блестящем романе Елены Чудиновой «Мечеть Парижской Богоматери».

Неудивительно, что многие молодые западноевропейцы, не имеющие никакого отношения к традиционным мусульманским народам, принимают ислам – то ли примыкая к будущей власти, то ли ища остроты и смысла в жизни. Причем это люди неплохие, а то и лучшие – способные к поиску, жаждущие истины, стремящиеся изменить мир. Есть такие и у нас – вспомним историю Варвары Карауловой.

Все знают про юную студентку московского вуза, которая, будучи человеком, когда-то исповедовавшим Православие, потом – ислам, интересовавшимся многими естественными для современного человека предметами и вопросами, знавшим пять языков, вдруг иррационально, без какой-либо осознанной мотивации ушла из страны, чтобы присоединиться к экстремистской организации. Очень важно, чтобы такие люди сегодня не только удовлетворяли свою духовную жажду, но и получали прямые ответы на сложные вопросы, которые ставит перед ними и перед всем обществом современный мир.

Нам нужно позаботиться о том, чтобы молодые люди, остро чувствующие несправедливость современного мира, получили от лучших умов наших религиозных общин ответ на свои вопросы, ответ ясный и прямой, ответ, который должен предполагать не слепое участие в чужих опасных играх, а реальное разрешение мировых проблем. <…>

Перед Россией и исламским миром стоят во многом общие вызовы: это экстремизм и терроризм, прикрывающиеся религией, глобальная социально-экономическая несправедливость, агрессивный секуляризм, попытка размыть и исключить из жизни народов вечные нравственные принципы. На эти вызовы нам надо отвечать вместе на основе близких нравственных ценностей христианства и ислама, предлагая наши проверенные веками модели и рецепты всему миру. Если мы не дадим именно такой ответ, нынешними глобальными проблемами воспользуются те, кто ради своих выгод, выгод очень немногих людей, хотели бы столкнуть народы, погрузить их во тьму хаоса, взаимного уничтожения, утраты подлинной независимости и способности самим определять свой исторический путь.[43]

Итак, Караулову-Иванову признали виновной в попытке вступить в запрещенный ДАИШ (ИГИЛ).[44] Очень важный прецедент – ведь в этом случае даже попытка опасна, равно как и согласие с идеями упомянутой группировки. Девушку жалко, но демонстративность наказания здесь важнее всего.

Посмотрим, какова будет ее дальнейшая духовная траектория. Как-то с Псоем Короленко мы попытались ее предсказать, а потом я наши предсказания немного дополнил:

Варвара Караулова, православная с симпатией к исламу;

Варвара (?) Караулова, мусульманка с симпатией к экстремизму;

Александра Иванова, агностик с симпатией к исламу (это недавняя ее самоидентификация);

Вольтерьяна Иванова, гностик с симпатией к агностицизму;

Иван Вольтерьянов, прогностик с симпатией к трансгуманизму;

Яромир Иванчаев, transhuman с симпатией к неоязычеству;

Оно НеЙоко, неоязычник с симпатией к Неведомому;

Неведомое Оно, тотальный персонифицированный автоагностицизм без симпатий;

Варвара Караулова, православная с симпатией ко всем, но с жалостью к любому, кто остановился на одном из предыдущих этапов.

Последнего и пожелаем довольно взрослой уже даме – как и настоящего, а не виртуального, женского счастья.[45]

Православию нужно «догнать и перегнать» ислам по силе убеждения, по готовности ставить веру и миссию выше земной жизни человека и человечества, по стремлению изменить мир. Без всего этого мы окажемся, по Евангелию, «солью, потерявшей силу», которую выбрасывают вон (Мф. 5, 13). Изменим Божию призыву.

Буддизм

Увлечение этой религией встречалось среди диссидентствующей публики уже в 80-е годы, а может быть, и раньше – но было очень поверхностным. Люди сталкивались с одним-двумя самиздатскими текстами, слушали какую-либо из западных рок-групп, увлекшихся «востоком», либо попадали по разным линиям в Индию или Шри-Ланку – и начинали рассуждать о просветлении, дзэне и реинкарнации. Как ни странно, все это движение практически исчезло к концу девяностых. И причина очень проста: люди получили доступ к Православию, к отеческой вере, и начали познавать ее, преодолевая интеллектуальный снобизм или былой страх перед преследованиями (за увлечение восточными религиями в СССР практически не наказывали).

Совсем другую реальность представляли буддисты традиционные – народы, живущие в составе России много веков. К концу советской власти, после нескольких волн гонений, буддизм более-менее сохранился лишь в Бурятии. Два других традиционно буддийских региона – Тыва и Калмыкия – религиозной практики почти лишились.

Познакомиться с буддистами России, Индии и Монголии мне довелось в 1988 году на миротворческой конференции в Хабаровске, ставшей одним из последних заметных мероприятий «Христианской мирной конференции» – базировавшейся в Праге просоветской организации, в которую нашей Церковью было вложено много сил и средств. Нашим партнером по конференции была «Азиатская буддийская конференция за мир» – тоже организация просоветская и тоже канувшая в Лету. С христианской стороны тон в дискуссии задавали центральноевропейские протестанты – активные, энергичные, умеющие сыпать фактами и логически обосновывать свои взгляды. На этом фоне буддисты выглядели как люди из другого мира. Их доклады были… почти невербальными. Включенные в них рассуждения носили совершенно общий характер, буддисты читали их безучастно, а к дискуссии не проявляли ни малейшего интереса. По этому поводу один восточный немец бурно возмущался в баре:

– Мы долетели аж до Дальнего Востока, а им это безразлично! Они в нирване! Но мы-то туда не стремимся…

Богословские различия двух религий сильно отражаются на характере их диалога. Концентрация на словесной культуре, на логике, на самосознании человека и общества довольно чужда буддистам, не верящим в Бога как Личность. Очень многие вещи, важные и очевидные для нас, для них малозначимы и малопонятны. Впрочем, это не мешает нам общаться и дружить. На площадках межрелигиозных отношений часто именно буддисты оказываются нашими самыми комфортными партнерами. От них никогда не ждешь подвоха или амбициозности. Они всегда будут вести себя мудро, хотя и несколько отстраненно.

Стали поступать на имя Святейшего Патриарха и на мое имя письма, размноженные на ксероксе, где высказывается протест против строительства в Москве первого буддийского культового здания. <…> Впервые предложено построить полноценное буддийское молитвенное здание на Поклонной горе, там, где находится мемориал памяти погибших в Великую Отечественную войну. Как мы знаем, в этом мемориале на достаточном, почтительном отдалении друг от друга, так, чтобы это не вызывало никаких межрелигиозных дискуссий (и трений тем более), стоят православный храм, мечеть и синагога.

В письмах некоторые люди (наверное, в основной массе верующие) пишут следующее: «Неужели можно допустить, чтобы в юбилейный год разгрома гитлеровской Германии на Поклонной горе мы склоняли головы перед фашистской символикой»? <…> Про свастику сказано не случайно. Известно, что в некоторых религиозных зданиях в буддийской традиции присутствует символ, который в свое время был использован фашистами. Сегодня символ, который используют российские буддисты, на мой взгляд, имеет мало общего с той свастикой, которую мы знаем из истории гитлеровской Германии. Но, тем не менее, такое мнение высказывается.

Во-первых, очевидно, что в богословском отношении мы очень серьезно расходимся с буддистами. <…> Много школ существует в буддизме. Иногда они спорят друг с другом, некоторые могут заявить: да, мы верим в Бога. Другие могут сказать, что Бога как Такового они не знают. <…> В то же время у нас с буддистами, как и с верующими других традиционных религиозных общин, во многом схожие нравственные ценности. Когда в России или в мире пытаются ниспровергнуть эти ценности, настоять на том, что их нужно оспаривать, вычеркивать из жизни народов, традиционные буддисты и православные христиане обычно поддерживают друг друга.

Гитлеровцы использовали также и крест – сильно отличающийся от того, который мы используем в православных богослужениях и при крестном знамении. Но все-таки это был крест. Часть гитлеровцев пыталась увязать свою деятельность, в том числе военную, с христианской традицией. А какая-то часть из них пыталась увязывать эти действия с язычеством или с символом солнца, который фашисты употребили в качестве печально известной нам свастики.

Конечно, мы не можем отказаться от употребления креста только потому, что когда-то его использовала злая сила. Наверное, и буддисты не могут отказаться от своего древнего символа потому, что его в свое время в искаженном виде (не в том виде, в котором этот символ присутствует в буддистских молитвенных помещениях) использовали гитлеровцы.

Напомню, что речь идет о строительстве культового здания в месте, где почитается память погибших во время Великой Отечественной войны.

Буддисты России, также как и буддисты Монголии, воевали против общего врага – против тех самых гитлеровцев, с которыми сегодня пытаются отождествить буддийские молитвенные здания в Москве авторы некоторых писем. Среди тех, кто участвовал в общей войне, среди героев и жертв этой войны, множество российских буддистов.

Они воевали за Россию и в другие исторические периоды. Часто в те моменты, когда православные христиане в значительной массе переходили на сторону недруга, люди, прибывшие из регионов, где традиционно распространен буддизм (это Калмыкия, Тыва, Бурятия), оказывались более верными слугами русского царя, а потом советской державы, которая сменила свою государственную идеологию, но осталась по сути связанной с ключевыми интересами Российской империи. <…>

Важно сегодня быть вместе в рамках многонациональной семьи народов России, чтобы никому в будущем не возмечталось поставить нас на колени, поработить нас, прежде разделив, чтобы лишить нас возможности избирать свободно свою историческую судьбу и жить по тем правилам и нормам, по тем ценностям, которые мы считаем для себя важными и которые мы однажды избрали.[46]

Российская буддийская община имеет долгую патриотическую традицию – и наше государство всегда этой общине покровительствовало. Еще в 1741 году, вскоре после вхождения некоторых буддийских народов в состав Российской империи, по указу императрицы Елизаветы Петровны их вера получила официальное признание. Очень скоро, в 1764 году, Екатерина II утвердила пост Пандито хамбо-ламы – главы буддистов Восточной Сибири и Закавказья. Этот институт сохраняется и поныне: резиденция Пандито хамбо-ламы расположена в Бурятии. Там же находится центр Буддийской традиционной сангхи (общины) России. Любопытно, что в 2009 году российские буддисты даже собирались признать тогдашнего президента Дмитрия Медведева Белой Тарой – одним из божеств. Тот, правда, вежливо отказался… Впрочем, более десяти лет в Улан-Удэ проводится международный турнир по бурятской борьбе, посвященный той же Белой Таре – и одновременно здравию и благополучию российского президента.

Впрочем, не все с буддизмом в стране так уж просто. Некоторые группы, причисляющие себя к этой религии, насаждены из-за рубежа. В Калмыкии возрождением традиций много лет руководит выходец из США Тэло Тулку Ринпоче. Он и некоторые интересующиеся буддизмом городские интеллигенты развивают культ далай-ламы – человека, никогда не пользовавшегося особым авторитетом среди буддистов России, Китая и многих других стран, но завоевавшего внимание СМИ либерально-гуманистическим популизмом.

Посещает Россию и норвежец Оле Нидал, который стремится создать буддийскую общину из русских и имеет около пяти тысяч последователей, в основном в больших городах. По улицам Москвы периодически ходят члены необуддийского японского ордена «Ниппондзан Мёходзи» – никакие не японцы, а иваны и степаны, забывшие родство и выступавшие против любого использования нашей страной военной силы (особенно жестко они критиковали действия в Чечне). Увы, и буддизм пытаются использовать против России, причем обычно руками русских людей и на основе тех форм буддизма, которые у нас никогда не были распространены.

Традиционный российский буддизм – другой. Свой, знакомый, теплый, дружеский. Люди, которые ему следуют, имеют долгий опыт самых добрых отношений с православными христианами и последователями иных традиционных для нашей страны религий.

Самый дальний Восток

Две национальные религии, ставшие почти глобальными, участвуют в разных диалогах, но ведут себя особняком. Это индуизм и синтоизм. Выступления их представителей совершенно не направлены ни на миссионерство, ни даже на поиск общих этических формулировок, которые настойчиво пытаются найти западные участники. Причина – в том, что обе эти религии практически замкнуты в рамках своих этносов.

Строгие авторитеты синтоизма – японской национальной религии – ни с кем не «братаются», практически не интересуются развитием межрелигиозных организаций и тусовок. При посещении своей страны иностранными делегациями они также ведут себя отчужденно, совершенно не пытаясь увлечь «внешних» своей философией или культурой – очень минималистическими, как и все в Японии. Синтоизм исторически был довольно воинственен. Он наполнен почтением к героям своего народа, накрепко связан с его духом – но не вполне понятно, чем он, по большому счету, отличается от «гражданских религий» вроде культа павших воинов в СССР или почитания государственных символов и исторических личностей в Америке. Пожалуй, лишь ритуалов в синтоизме побольше.

Об индуизме вряд ли можно говорить как о единой религии. «У нас очень много сект», – так мне сказал один индус, и говорилось это с гордостью и радостью. Школ и учений в индуизме бесчисленное количество, причем вряд ли какая-либо из них будет претендовать на истину или на полноту откровения о «богах». Яркой, инициативной речи на межрелигиозных собраниях от индуиста вы почти никогда не услышите.

Однако культ в этой религии очень развит. Миллионы людей наполняют пагоды каждый день, в некоторых землях святилища стоят буквально на каждом углу, существует огромная индустрия религиозной продукции. Только дух во всем этом какой-то… тяжелый. Как внутри пирамиды Хеопса. Ну и достаточно поглядеть на некоторые изваяния – и ты вполне понимаешь, какая сила и какая энергия за ними стоят.

Мудрецы «параллельных Вселенных»

Адольф Шаевич

Это был первый значимый нехристианский лидер, с которым я, тогда 16-летний юноша, познакомился. Подозреваю, что он не очень об этом помнит – группы молодых людей, интересовавшихся жизнью и символикой разных религий, в середине восьмидесятых были довольно обычным делом. Я сразу тогда сказал, что я православный христианин – и неожиданно для себя услышал:

– Мы всегда вместе с вами. А митрополитов Ювеналия и Филарета я считаю своими учителями.

Вот бы так сказал кто-то из раввинов, которые приехали в 90-е годы из-за рубежа и на выступлениях перед дипломатами снисходительно именовали «относительно просвещенными» те самые российские власти, которые тогда расшаркивались перед ними в униженном почтении…

Шаевичу – «советскому» главному раввину, занявшему этот пост в цветущем возрасте, – много раз пеняли и на «всего лишь» будапештское образование, и на участие в проправительственной «борьбе за мир», и, позднее, на лояльность к любым российским властям. Думаю, что много раз ему предлагали уехать и «не мешать» зарубежному господству в иудейской общине. Он не сдался – хотя последствия конфликта вокруг связей с Гусинским не устранены до сих пор. Просто, воспользовавшись той историей, проводники зарубежного влияния слишком быстро заняли основные командные высоты, используя деньги и лоббизм.

Но «старая» хоральная синагога остается за Шаевичем – и евреи советского либо российского воспитания очень любят его, называя 80-летнего старца Адиком. На его дни рождения всегда приходят лидеры либеральной интеллигенции, политики старшего поколения, цвет шоу- и просто бизнеса. Мне десятки раз приходилось выступать вместе с этим раввином на собраниях в России и за ее пределами. Не споря о вере, мы по политическим и практическим темам говорили, ни в чем не противореча друг другу – безо всяких предварительных консультаций. Потому что этот человек знает и чувствует душу России, надежды ее народа, его представления о лучшем и худшем.

Зиновий Коган

Первый, пожалуй, в России «реформистский» раввин никогда не имел большого числа последователей – но был и остается очень популярен среди участников разных мероприятий и в светской тусовке. Он не может выступить без яркой хохмы или анекдота. Прибаутками сопровождаются и его молитвы в синагоге на Поклонной горе.

Когана еще больше, чем Шаевича, обвиняли в малообразованности, «советскости», прорусской и проправославной гражданской позиции. В быту он скромен до неприличия – вальяжные раввины, муфтии и протоиереи подшучивали над ним на приемах, шепча:

– Может, ему рубашку купить?

– Нет, лучше ботинки.

Как-то раз я зашел к Когану на одно торжество – и нам пришлось довольствоваться на компанию из шести человек четырьмя бутылками водки, шестью бутербродами со шпротами и парой яблок.

И вот при всем при этом Зюня, Зяма – так его именуют чаще, чем Зиновием Львовичем, – всегда вызывает у людей добродушную улыбку, как только открывает уста за столом или восходит на трибуну. И дело не только в шутках, которые всегда от него ждут. Это просто добрый мудрец, который любит общение и который ровным счетом никому не враг.

Талгат Таджуддин

В этом человеке – немало противоречий. Самый образованный исламский деятель советской России, он довольно быстро получил признание уммы и властей. И уже в самом начале девяностых подвергся мощнейшей атаке: не только Равиль Гайнутдин как бывший ученик и главный конкурент, но и десятки деятелей помельче ругали его последними словами – и главным образом за верность России, которую он предпочитал даже мировым исламским центрам, начавшим накачивать общину деньгами.

Конечно, использовался его характер – очень непредсказуемый. Таджуддин, считая себя главным исламским авторитетом в стране, мог резко и публично отчитать кого-то из коллег. Мог низлагать своих ближайших учеников, если те выходили из роли «молодежи», претендовали на самостоятельность и позволяли себе хотя бы минимальную критику. Мог даже объявить джихад Америке, размахивая саблей. Но ни разу он не пошел против российских интересов.

Верховного муфтия награждали орденами, приглашали в разные высокие собрания, забрасывали поздравлениями к праздникам – и потом жестко «блокировали», как только конкурентам удавалось посеять у властей недоверие к нему и доказать свою безальтернативную «прогрессивность», эффективность, полезность, а главное – влияние в исламском мире. Не забуду, как в ноябре 2015 года в Колонном зале во время совместного заседания Совфеда и Госдумы, одобрившего российское военное вмешательство в Сирии, Гайнутдину дали слово – и он сразу начал ставить «шкурные» вопросы, например, о строительстве новых мечетей. Таджуддин же сначала грустил в фойе (я, конечно, составил ему компанию), а потом сидел где-то на средних рядах.

Проблема, впрочем, в том, что исламские лидеры, имеющие слишком разветвленные зарубежные связи, всегда оказывались не вполне лояльными российской политике – или по крайней мере требовали, чтобы к ним относились как к арабским шейхам. Тот же Гайнутдин в свое время настаивал на том, чтобы его протокольно позиционировали наравне с Патриархом. Однако уступки – пусть даже не столь знаковые – не ограждали от неожиданностей, причем системных. Правы были в Российской империи: там ценили прежде всего таких исламских лидеров, которые были в конфликте с зарубежными центрами и даже были готовы благословить отечественных мусульман на войну со своими единоверцами. Да, таких надо ценить больше всего.

Аллахшукюр Паша-заде

Этот человек еще в 1980 году стал главой Духовного управления мусульман Закавказья, базирующегося в Баку. Он обладает потрясающим политическим чутьем. В Азербайджане ему удавалось ужиться с любым руководством – сначала с советским, потом с националистическо-диссидентским, а затем с вернувшейся к власти семьей Алиевых. В 1989 году он стал народным депутатом СССР – но это не помещало ему осудить советские власти во время «черного января» 1990 года, когда войска начали жестко подавлять уличные выступления. Шейх даже пригрозил тогда вторым Афганистаном – и его влияние в стране резко возросло. Он всегда решительно выступал на стороне своего народа и в карабахском конфликте – но это не мешало ему встречаться с Католикосами всех армян и всегда говорить, что армяно-азербайджанское противостояние не должно стать религиозным.

Шейх удивительным образом умеет общаться с самыми разными людьми. Для Русской Церкви он является, пожалуй, самым стабильным союзником в исламском мире – Паша-заде нас никогда не предавал, всегда старался поддерживать личный контакт и с Патриархом Алексием, и с нынешним Предстоятелем. Терпеливо относился к зигзагам нашей церковной политики, которую не раз пытались «вырулить» в сторону однозначной поддержки армянской стороны конфликта. С 1992 года он, будучи шиитом, является председателем Высшего религиозного совета народов Кавказа, куда входят в большинстве своем суннитские муфтии российских северокавказских республик. И для них он остается одним из серьезных авторитетов.

Это, конечно, многим не нравится – особенно среди ваххабитов и других радикалов. У Паша-заде вообще немало противников, в том числе в Азербайджане – московские таксисты, приехавшие оттуда, почти никогда не поддерживают мои позитивные оценки шейха. Но терпение в сочетании с жесткостью помогли ему пережить несколько бурных моментов истории. И он спокойно реагирует на критику – с иронией и уверенностью в себе. Именно в его окружении мне как-то рассказали, что песня Полада Бюльбюль-оглы – это на самом деле теперь про него:

Жил в горах целый век человек

С бородой и по имени Шейк…

Между прочим, на одном из юбилеев Паша-заде ее тоже исполняли…

Дамба Аюшеев

Где бы ни присутствовал и что бы ни делал Дамба Аюшеев – нынешний Пандито хамбо-лама, глава российских традиционных буддистов, – он всегда излучает спокойствие. Его невозможно вывести из себя, «раскачать» на эмоциональные заявления. Однако это не признак слабости. Выходец из глухого бурятского села в Забайкалье, Аюшеев смог возглавить российскую сангху в 1995 году и удерживает руководство в ней железной рукой, несмотря на все зарубежные попытки взять власть в этой общине с использованием денег и «международно известных» авторитетов. Не принял он и «помощников» из числа московских интеллигентов – буддийских неофитов, несмотря на их громкие обещания вывести сообщество на новый уровень.

Сила Аюшеева – именно в том, что он твердо стоит на почве этнорелигиозной общины, пусть даже «немодной» с точки зрения московской и питерской тусовки. Неофиты-интеллигенты, как и зарубежные миссионеры, приходят и уходят, а народы России, исповедующие буддизм веками, остаются. И ориентироваться лидер сангхи призван именно на них – что нынешний Пандито хамбо-лама и делает. С Русской Церковью у него всегда складывались отношения взаимной поддержки.

Секты

Кого можно так называть? В общем-то, любую группу, отделившуюся от основной религиозной традиции либо созданную безо всякой связи с ней. Мелкую или крупную, старую или новую. Если сектантов сто миллионов – как членов китайского движения «Фалуньгун», – или если группа возникла пару веков назад – как, например, «Свидетели Иеговы» – это не лишает нас права называть их сектантами. Вообще понятие «секта» – не юридическое (оно встречается лишь в правовых актах некоторых зарубежных стран, например, Германии и Австрии). Нельзя его считать и оскорбительным. Оно религиоведческое, а прежде всего – богословское, и в принципе приложимо к любой группе, не связанной с исторически «основными» религиозными течениями.

Сект в России и в мире – великое множество. Расскажу о тех, с которыми приходилось сталкиваться в разные времена и в разных контекстах.

«Вайшнавы»

Пожалуй, первыми на российскую общественную арену в середине восьмидесятых бодро вышли кришнаиты. С самого начала им удалось привлечь к себе массу внимания: люди в оранжевых балахонах устраивали шествия по центру Москвы и Ленинграда, били в бубны, пели «Харе Кришна, харе Рама», завязывали разговоры с праздной публикой, а особенно с ищущей молодежью – хиппи, панками, поэтами-художниками. Вскоре начали появляться и «стационарные точки» – например, в Питере в 1988 году кришнаиты открыли вегетарианское кафе «Санкиртана», где я смог купить и первый их самиздатский журнал «Раса». Как-то я с друзьями зашел на квартирное «вайшнавское» собрание в московском спальном районе. 25-летний «гуру» учил чему-то 20-летних последователей – и все выглядело в равной степени занудно и несерьезно.

Хиппи и панки могли увлечься кришнаизмом – но лишь «по касательной». А вот подшучивали они над «вайшнавами» от души. Маха-мантру («Харе Кришна») перепевали на далекие от религии мотивы, переиначивали разными способами. Вот один из примеров – думаю, не обидный даже для кришнаитов:

Мама мыла раму,

Мама мыла Кришну,

Мама мыла харю!

С тех пор много воды утекло. В девяностые кришнаизм в России пережил расцвет. В той же Москве появился «храм» на Хорошевском шоссе с кучей литературы на развалах и массой индийских блюд в кафе. Кришнаитский деятель Сергей Зуев, принявший звучное индийское имя Сучару дас, выступал на разных конференциях и пользовался поддержкой тех постсоветских чиновников, которые стремились развить максимальный религиозный плюрализм в ущерб усилению Православия и ислама.

Однако все это – в прошлом. Старый «храм» разрушен ради «элитного жулья», построить новый как-то не получилось – то ли из-за позиции властей, то ли из-за низкой активности самих сектантов. За кришнаитами пошли очень немногие, а надолго задержались в общине лишь десятки, если не единицы. В секте довольно часто меняется даже руководящий актив – большинство же адептов примыкает к ней на год-два-пять, а то и на несколько месяцев, после чего уходит дальше в религиозные поиски, очень часто оканчивающиеся Православием или агностицизмом. То же самое происходило в 70-е и 80-е годы на Западе.

Причина – в редком сочетании духовной не-глубины, своего рода религиозного ширпотреба и жесткого отказа от русского национального духа с переходом на индийские одежды, блюда и даже имена. Однако и в Индии их не считают своими. Хотя дипломаты этой страны и вступаются иногда за созданные кришнаитами «центры индийской культуры» и тому подобные структуры, большинство индуистов считает, что последователем их религии надо родиться, причем в соответствующем народе. Европейцев, ставших «индусами», воспринимают как чудаков – примерно так же как у нас воспринимают некоторых западных православных неофитов, надевших косоворотки и подписывающихся «Борiсъ (Брiусъ) Уейновiчъ Хаффiнгтонъ».

Кришнаиты остаются явлением довольно маргинальным и почти лишенным старшего поколения. Мимолетным молодежным культом. Даже несмотря на новый всплеск миссионерской активности по городам и в интернете.

«Свидетели Иеговы»[47]

Мало кто сегодня помнит, что эту секту, в советское время полностью ушедшую в подполье, не смогли истребить ни Сталин, ни Хрущев (бывший ярым гонителем религии), ни Брежнев, ни Андропов. Не смог даже Гитлер, массово сажавший иеговистов в концлагеря. В СССР с ней боролись не только репрессиями. Помню, как в детстве в кинотеатре видел пропагандистский полуигровой фильм, показанный «в нагрузку» перед художественным. Там иеговисты показывались как мрачные изуверы: уломали девушку вступить в секту, дали журнал «Башня стражи». Она удивляется:

– Это же против советской власти!

– Это против любой земной власти, – отвечают ей и после некоторых препирательств позволяют в лютый мороз «бежать», но без полушубка. Девушка, естественно, замерзает.

Такая пропаганда – грубая и глупая – только добавляла интереса к таинственной секте. Впрочем, познакомиться с ее адептами мне до 90-х годов толком не удалось – слишком сильно они конспирировались. Однако странник-протестант Александр, человек с большой бородой и потрепанной Библией, всегда сидевший при входе в баптистский молитвенный дом, как-то сказал мне, тогда 15-летнему молодому человеку, показывая на раздраженно удалявшуюся парочку:

– Видишь, удрали от меня? Это свидки Иеговы. А знаешь, почему удрали? Я их Евреями, Евреями!

– Это как? И где евреи-то – ни одного рядом не вижу!

– К Евреям, послание Павла, первая глава. Вот я их ею-то и отделал. Тебя тоже научу. Кем они Христа считают, знаешь?

– Ну, если христиане, то Богом, наверное, все-таки. И человеком.

– Ни Богом, ни человеком. И не христиане они.

– А кем же считают?

– А ты у них спроси. Но они не ответят – юлить будут. А ты еще спроси – и опять темнить начнут. А ты скажи: я знаю – вы его ангелом считаете. Первоверховным. Ну а потом покажи или перескажи первую главу к Евреям – и убегут сразу. Им приказано убегать, когда с ними кто-то грамотный разговаривает. Потому что все учение их глупое сразу рассыпается.

Хотите – смейтесь, хотите – нет, но этот нехитрый прием всегда работал. Действительно, «свидетели Иеговы» не верят во Христа как Бога и человека. Ангельская природа – это практически все, что остается в качестве альтернативы. Но апостол Павел ясно пишет, что Сын Божий – «столько превосходнее Ангелов, сколько славнейшее пред ними наследовал имя. Ибо кому когда из Ангелов сказал Бог: Ты Сын Мой, Я ныне родил Тебя?» (Евр. 1, 4-5). Более того: если бы Он не был Богочеловеком, то Он не смог бы совершить спасения человечества через Крест – об этом мне уже приходилось здесь писать. Ангел, не относящийся к людям, тем более не мог принести жертву искупления от имени человечества. Но недостаточна была и жертва обычного, грешного человека. Итак, если именно Богочеловек не умер за наши грехи, то Евангелие и христианство теряют центральную часть истины – и вообще всякий смысл.

Впрочем, иеговисты легко готовы исключить те места из Библии, которые им неудобны. Для этого придуман «Перевод нового мира» – фактически искаженный текст Священного Писания. Так, в той самой первой главе Послания к Евреям в этом тексте говорится, что Сын Божий не изначально, а лишь в какой-то момент «стал превосходнее ангелов, настолько, что унаследовал имя, превосходящее их имена».

Вот обо всем этом я и люблю говорить «свидетелям Иеговы», если они начинают где-то ко мне приставать – а они умеют это делать. Одна дама средних лет в середине девяностых приходила ко мне в квартиру два раза – звонилась, предлагала взять Библию, – и я аккуратно ее «депрограммировал». Сначала объяснял, почему все-таки неправильно считать Христа ангелом. Потом – почему нельзя переписывать древний текст Писания. Вскоре она спросила:

– Вы что, православный со стажем?

– Ну да, еще и в духовной академии учусь. Да и священник к тому же.

Сектантку как ветром сдуло. Больше не появлялась. Метод странника Александра сработал и на этот раз.

Однако не все этот метод знают. В 2010-е годы «свидетели» активизировались, встали у вокзалов и станций метро – и начали раздавать буклеты и заговаривать с прохожими. Самое гнусное, что при этом они обычно представлялись «просто христианами», «людьми, изучающими Библию». На буклетах название их организации если и указывалось, то мелким шрифтом на последней странице. Выяснить, к какому религиозному движению они относятся, мне, например, удавалось, только задав прямой вопрос – и то не с первого раза. А, между прочим, по закону «религиозная организация обязана указывать свое полное наименование при осуществлении деятельности». И это наименование должно указывать на ее вероисповедание.

Убежден, что государство не должно быть «нейтрально» по отношению к разным религиозным учениям. Так, ваххабизм достоин запрета не меньше, чем нацизм – и плевать, что скажут страны, спонсирующие квазитеррористические группировки. Помолчали бы, пока целы. Учение «свидетелей Иеговы» исключает некоторые виды исполнения гражданского долга – а потому по крайней мере не должно пользоваться у нас режимом благоприятствования. И стоит еще раз понять: принцип равенства религиозных объединений перед законом означает лишь то же самое, что принцип равенства перед ним всех граждан. При этом у заключенного и у Героя России объем прав будет отличаться – как будет различаться и отношение государства к этим двум людям.

Но есть и другая «сторона медали». По Конституции «каждому гарантируется <…> право <…> иметь и распространять религиозные и иные убеждения и действовать в соответствии с ними» (ст. 28). То есть, даже если организации «свидетелей» будут ликвидированы, а учение их не будет запрещено, отдельные люди смогут и дальше ходить по квартирам, проповедуя это учение. К тому же «свидетели» имеют огромный опыт работы в подполье – с ними не могли справиться даже в СССР. Считать же, что их взгляды плохи потому, что включают утверждение об истинности своей религии и ложности остальных, опасно в принципе. Подобное декларируют многие последовательно верующие люди. Например, православные и мусульмане. И запрещены у нас утверждения не о «превосходстве религий», а о «превосходстве либо неполноценности граждан по признаку их отношения к религии». Так истолковал конституционную норму Уголовный кодекс. Если твоя вера не является единственно правильной, открывающей уникальный путь в Небо – зачем вообще проповедовать и говорить об истине?

Думаю, учение «свидетелей» стоит все-таки осудить на уровне государства. И запретить им именовать себя христианами, а их искаженный перевод – Библией. <…>Никакого нейтралитета здесь быть не может. А вот запрещать – не стоит. Пусть будут на виду – а в общении со внешним миром честно говорят, кто они такие. Всегда представляясь и не скрывая своего настоящего лица.[48]

«Клюют» на учение иеговистов в основном простые и неискушенные в религии люди – так было в советское время, так происходит и сейчас. Однако на международных конференциях по правам человека, особенно в ООН, ОБСЕ и Совете Европы, эту секту представляют подкованные юристы, направляемые всемирным центром, расположенным в Бруклине. Мне много раз приходилось с ними спорить, прежде всего задавая вопрос о «конфессиональной анонимности» – то есть о той самой привычке заговаривать с людьми без пояснения, чей именно миссионер с тобой общается.

Запретить «свидетелям» вообще всю религиозную практику, даже внутри их общин, было бы бесчеловечно – да и ни разу в истории этого не получалось. Но вот при миссионерской работе от них надо требовать ясного обозначения на всех лотках, книгах и брошюрах, что это именно «свидетели Иеговы». А хождение по домам и подъездам, звонки в двери вообще запретить – между прочим, такими методами сейчас пользуются только иеговисты.

«Богородичный центр»

Эта группировка ворвалась в жизнь России в самом конце восьмидесятых вместе со своим харизматичным лидером – «архиепископом Иоанном Береславским». Вскоре мой старинный знакомец Алексей Михайлович Александров, учитель музыки, многолетний завсегдатай церковных торжеств и концертов, позвонил мне и сказал:

– А вы слышали такого Береславского, Иоанна?

– А как же? Архисектант, по всей стране гремит сейчас.

– Береславский, Береславский… А так похож на Веньку Янкельмана.

– Так точно, Янкельман и есть. Вениамин Яковлевич.

– Ай-яй-яй, грех-то какой! Я ж его в храм привел. То-то смотрю – пропал… Думал, в Израиль уехал или в Америку. Да уж лучше бы и уехал…

Янкельман-Береславский организовал довольно массовую секту, смешавшую православную и «католическую» богослужебно-культурную стилистику с рассуждениями о том, что мужчина не должен быть маменькиным сынком, и с нецензурной критикой в адрес коммунистов. В какой-то мере были учтены самые разные комплексы постсоветского полуинтеллигента – и все их «пророк Иоанн» довел до крайней степени примитивизации. Получилось довольно «эффективно». По крайней мере – эффектно.

Как-то раз в 90-е годы я зашел посмотреть на «богослужение» этой секты в кинотеатр «Первомайский». Народу было человек пятьсот, все раскачивались под пение Береславского – тот протяжно повторял имя «Мария». Вроде бы пребывал в исступлении, но мне оно показалось наигранным. Основным контингентом были те самые полуинтеллигенты лет сорока-пятидесяти – классические маменькины сынки, поставленные Береславским в «священники», – и дамочки такого же возраста либо постарше. Эмоции доминировали над смыслом – но «народу нравилось». Не случайно «Богородичный центр» некоторое время был популярен на телевидении.

Адепты секты проповедовали на улицах, продавали брошюры и «освященный» хлеб, поставили киоск даже в двухстах метрах от Данилова монастыря – и мы с коллегами по ОВЦС вечерами писали на нем «Покайтесь»! В какой-то момент последователи «пророка Иоанна» даже начали подумывать о политической власти во главе «новой святой Руси» – об этом говорили тексты в их изданиях. Однако «богородичников» погубило… окончание кризиса. Не случайно подобные секты особенно «успешны» в период политических потрясений – а потом начинают хиреть. Конечно, сыграли свою роль и разоблачающие «центр» выступления в СМИ православных миссионеров.

В 2000-е годы группировка Янкельмана-Береславского отметилась в основном сбором средств, мимикрируя под Православие – бизнесменам приходилось объяснять, что письма с просьбой о помощи «Православной церкви Божией Матери Державная» на самом деле рассылаются сектантами. Сейчас же «пророк» с небольшой группой адептов тихо обитает под Москвой в имении, построенном в «лучшие» для него годы, и занимается музыкально-литературным творчеством довольно сомнительного качества.

«Белое братство»

Эта секта также была доморощенной и также достигла апогея развития в период политических перемен. В начале девяностых чуть ли не в каждом вагоне московского метро висело фото довольно смазливой украинки Марины Цвигун в странных одеждах, с посохом и надписью «Мария Дэви Христос». Судя по всему, реальным лидером «братства» был ее муж Юрий Кривоногов, объявивший себя Иоанном Предтечей.

Идеологи этого движения далеко переплюнули «Богородичный центр» по разнообразию религиозно-культурной мешанины: они апеллировали к доктринам и традициям многих народов, объявляя себя их общей «вершиной». В раннем постсоветском обществе, еще помнившем насаждение синкретических учений вроде «живой этики» («агни-йоги») Николая и Елены Рерихов, такой мировоззренческий коктейль находил немало потребителей. Впрочем, стабильной культовой практики – как и стабильного учения – «Белое братство» не выработало.

Все это заменяли рассказы о скором конце света – и крайняя экзальтация. В итоге апокалипсис был намечен на 10 ноября 1993 года. Адепты секты собрались в Софийском соборе Киева. Опасаясь коллективного самоубийства, власти разогнали их, арестовав Цвигун и Кривоногова. Еще во время отбытия срока «Мария Дэви» разругалась с супругом и объявила его отступником. Секта очень быстро раскололась и утратила почти всех последователей, хотя сейчас Цвигун и пытается ее «перезапустить». Мораль этой истории очень проста: некоторые новорожденные культы, даже быстро набирающие адептов, могут быть нейтрализованы в два счета – надо только вовремя и решительно дать по рукам их лидерам.

«Аум Синрикё» и другие приезжие апокалиптики

Пугали близостью конца света и иностранные проповедники. Самым нашумевшим из них был полуслепой японец Сёко Асахара, вокруг которого создалась ультрарадикальная группировка с очень мутным учением, в котором, как водится в таких случаях, было намешано множество объедков разных религиозных и околорелигиозных продуктов. Вообще, когда ты встречаешься с таким секондхэнд-фудом, надо держать ухо востро. В лучшем случае за ним стоит неудавшийся интернетный «пророк», в худшем – опасная секта.

Граждане постсоветских стран в 90-е годы этого еще не понимали – и многие попались на удочку крайних фанатиков, Тем более что Асахара вещал по одному из наиболее рейтинговых тогда телеканалов – «2х2», а также по радио, в том числе по еще сохранявшемуся советскому «кнопочному». Совершеннейший околорелигиозный бред, который озвучивал лидер секты, увлек немногих и ненадолго – но странно, что вообще хоть кого-то увлек. Сейчас такого проповедника люди отвергли бы сразу – потому что имеют по крайней мере некоторое представление о своих традиционных религиях. И об опасности сект – в частности, о случае «Аум Синрикё», чьи адепты домедитировались до того, что 20 марта 1995 года устроили в токийском метро пять скоординированных зариновых атак. «Приближенный конец света» наступил тогда для множества жертв теракта, а Сёко Асахара ожидает его в тюрьме в виде смертной казни, к которой он был приговорен еще в 2004 году.

Появлялись в России и другие апокалиптические секты – например, в 1992 году по городам висели плакаты, объявлявшие о точном времени конца света. Разместили их «христиане»-харизматы, прибывшие из Восточной Азии.

В разрекламированное время сектанты собрались «возноситься на небо» в Московском дворце молодежи – пришло человек четыреста. Мы в этот день отмечали неподалеку защиту диссертации одного приятеля. Подняв серию бокалов за новоиспеченного кандидата наук, некий мой собрат по священнослужению предложил «пойти посмотреть». Сказано – сделано. Войдя в здание, мы сразу же увидели отца Андрея Кураева, который проповедовал в фойе, убеждая не ходить на сектантское сборище. Мы, поприветствовав отца диакона, но не вняв его увещаниям, все же прошли в зал.

Атмосфера там была жуткая. Лидеры собрания кричали со сцены, подпрыгивали, падали, катались по полу. Собравшиеся в зале плакали, визжали. Впрочем, вскоре пробил час «кончины мира». Нисколько не смущаясь, главный сектант взял микрофон и заявил:

– Конец света произошел, пусть даже не все из нас это заметили. Продолжим молиться!

Мой сослужитель, начавший было дремать, поднял голову и пробасил:

– А-а-апять надули!

Народ повалил из зала, плавно обтекая удивленного отца Андрея…[49]

О таких случаях и о бредовости сектантского идейного ширпотреба люди должны знать с детства – вот почему так важно преподавание знаний о религии в школе. А самое главное – нужно, чтобы такое преподавание позволяло обрести или укрепить настоящую веру. Серьезную, глубокую, сильную, соединенную с разумом. Дающую иммунитет от любых глупых и опасных «проповедей».

Мормоны

Миссионеры «Церкви Иисуса Христа святых последних дней» начали работать в России в самом начале девяностых – очень массировано, с хорошей юридической и политической поддержкой. Американские мормоны открыли свои адвокатские конторы, наладили взаимодействие с чиновниками и общественностью. Их интересы всегда отстаивала дипломатия США – и на разного рода собраниях, и в кулуарных беседах. Под этим мощным прикрытием по стране растеклись проповедники, которых ни с кем не спутаешь. Всегда в костюмах, светлых рубашках и при галстуках, с именными беджами, они обычно слишком выделялись среди местного населения – и, скажем прямо, люди им не очень-то доверяли, принимая за рекламных агентов или агентов другого рода (между прочим, мормонов-иностранцев дважды ловили на режимных военных объектах).

Работа миссионеров особого успеха не принесла: обращено было несколько десятков тысяч человек, причем чуть ли не половина их «пошла дальше» по дорогам религиозных странствований. Теология «святых последних дней» очень далека от истинного христианства – и православные миссионеры довольно широко сказали об этом в СМИ, что многих отрезвило. Однако благодаря своему лобби представители мормонизма чувствуют себя в стране весьма вольготно. По большому секрету чиновники рассказывали мне, что после принятия в 1997 году нового закона «О свободе совести и о религиозных объединениях», который напугал многие секты, именно мормоны первыми получили перерегистрацию, хотя и под номером 6 в свидетельстве (номера 1-5 «берегли» для более традиционных религиозных общин). Некоторые московские адвокаты активно «посредничали» между мормонами и чиновничеством, которое проявляло огромный интерес ко встречам и беседам – похоже, что передавались не только документы…

На разных международных собраниях, посвященных вопросам религиозной свободы, я постоянно сталкивался с докладчиками-мормонами. В частности, на площадке ОБСЕ долго был активен профессор-правовед Кол Дурэм из Университета Бригама Янга в штате Юта – главного образовательного центра, курируемого мормонами. С этим человеком мы немало спорили, но поддерживали человеческие отношения. Как-то я заехал на конференцию, посвященную религии и политике, в этот университет, и был приглашен к нему домой. Строгость нравов меня поразила. Жена и дочери в традиционной одежде, обстановка целомудрия и сдержанности, запрещены не только алкоголь, но и чай, кофе, кока-кола – они считаются «стимулирующими веществами», почти наркотиками.

Показали мне в Юте и одно из мормонских собраний высокого уровня. Все было похоже на съезд акционеров какой-нибудь компании годов эдак 50-х: черные дорогие пиджаки, обязательные галстуки, серьезные лица, длинные речи, строго регламентированная дискуссия… На «пророка» и «апостолов», как их называют у мормонов, главные выступающие мало походили.

Помимо юридических кадров и познаний, один из главных «капиталов» мормонской организации – это огромный информационный массив. У ее адептов считается нормальным посмертно «крестить» в мормонство своих родственников и вообще кого угодно – так, обряд был «проведен» над душами всех президентов США, а также Иоанна Павла II и других покойных религиозных деятелей. Для этого собираются и хранятся генеалогические сведения – в 90-е годы в России мормоны даже предлагали российским региональным архивам деньги на оцифровку данных, чтобы оставить себе копии. Было заключено специальное соглашение между Российским обществом историков-архивистов и Генеалогическим обществом штата Юта – главным собирателем данных в интересах мормонов. Многие старые метрические книги оцифровали и скопировали – например, в Тверской и Самарской областях. Власти России прекратили это «взаимовыгодное» сотрудничество лишь в начале 2010-х годов.

Хранится база генеалогических данных все в том же штате Юта – в горной массе из твердых пород, на глубине 180 метров, за 14-тонными дверями, способными выдержать ядерный удар. При встречах мормоны намекали мне, что знают таких моих дальних родственников, о которых я даже не догадываюсь, – но зачем они мне… Впрочем, столь фанатичный и результативный подход к сбору информации, конечно, не может не заинтересовать госорганы разных стран и не использоваться ими – как минимум для поиска людей по базе данных, в значительной своей части выложенной в интернет.

Саентологи

Членов этой секты я с какого-то момента начал узнавать буквально по глазам. Подходит к тебе на конференции ОБСЕ человек – прилично одетый, улыбающийся, вот только взгляд у него недобрый, напряженный и какой-то… слишком сосредоточенный. Заводит беседу, начинает говорить о «преследовании верующих в России». Возразишь ему – и улыбка сразу же сменяется перекошенной от злобы физиономией. А взгляд остается таким же: цепким, жестким, недоверчивым. «Саентологическим». Спросишь, кого он представляет. Услышишь: «Церковь саентологии». Ага, все правильно.

В Отдел внешних церковных связей ко мне часто приходила московская представительница этой секты Бирта Хельдт – вот у нее я впервые такой взгляд и увидел. Пытался ей что-то сказать о том, что среди православных по крещению людей миссионерствовать не вполне корректно, что они возвращаются к отеческой вере, – она ни разу не услышала. И все время говорила одними и теми же штампами. С железными глазами.

Все это неудивительно. Саентология – одна из наиболее тоталитарных сект. Учение ее является жалкой мешаниной из разных религий, фантастики, околонаучных суждений. Потенциального адепта привлекают не проповедью, а тренингами, программами по излечению алкоголизма или наркомании, изучением английского языка – а дальше жестко берут в оборот.

В секте практикуется «одитинг» – раскрытие человеком своих психологических проблем, подробностей интимной жизни, отношений с близкими, коллегами, начальниками. При этом используется «электропсихометр» или e-meter, фактически детектор лжи… Все «показания» записываются. В 2015 году в саентологическом центре на Таганке следователи обнаружили «помещения для проведения личных бесед», нашпигованные микрофонами и видеокамерами.

Выйти из секты очень непросто – сами понимаете, почему. Бывших адептов и критиков саентологи откровенно травят через суды, публичные обвинения и требования разрыва с ними от родственников, остающихся в секте. Так что будьте осторожны!

В некоторых случаях могут совпадать интересы сект и некоторых правительственных кругов. Известно, что саентологи обладают большим количеством информации о своих последователях. Много раз писали в СМИ, в западных СМИ особенно, о том, что этой информацией они делятся с американскими спецслужбами. Не случайно Госдума приняла закон, который усиливает контроль за теми религиозными общинами, которые получают средства из-за рубежа. Вот это очень правильно. Известно, что есть благонамеренные организации, которые получают некоторые средства из-за рубежа – в частности, «Католическая церковь», – но есть и организации опасные, прежде всего это секты и псевдомусульманские экстремистские группы. Не всякая религия хороша. Церковь в последние годы неоднократно говорила о том, что над потенциально опасными религиозными организациями нужен контроль.[50]

Муниты

Эти люди также ведут себя как зомбированные – однако кончина в 2012 году бессменного лидера Сон Мён Муна сильно поколебала влияние созданной им секты, еще недавно вкладывавшей огромные деньги в вербовку адептов и пиар. Как-то моя соседка, на тот момент студентка мединститута, рассказала, что ей предлагают бесплатно «открыть Америку». Из сбивчивых рассказов я довольно быстро понял, что речь идет об очередном проекте мунитов. После поездки, в которой ей от души «конопатили мозги», девушка несколько лет отбивалась от навязчивых «новых друзей», про методы которых я успел ей рассказать, пока мозги не промыли окончательно.

Кто-то, впрочем, повелся – и надолго стал последователем Муна. За фасадом громких «гуманистических» названий – «Церковь объединения», «Федерация за всеобщий мир», «Международный фонд помощи и дружбы» (на некоторые из них клюнули даже советские власти при Горбачеве) – скрывалась изуверская псевдорелигиозная практика. Мун массово «венчал» людей разных национальностей, толком не знавших друг друга, распространял конфеты с микроскопическими частицами своих крови и спермы… Теологического учения как такового у мунитов не было и нет – есть лишь набор совершенно бессмысленных красивых фраз и очень много околополитической шумихи. Удивительно, как деньги, пропаганда и политические связи (а такие у Муна были и в СССР, и в России) позволяют «продвинуть в массы» откровенную «духовную жвачку», да еще и с дурным привкусом.

«Фалуньгун»/«фалуньдафа»

«Маленькая китайская секта» численностью в сотню миллионов человек довольно жестко воспринимается властями КНР. Ее члены отвечают взаимностью, бросаясь обвинениями в тоталитаризме и в различных преступлениях – особенно в изъятии органов у арестованных сектантов. На разных политических, культурных, медийных собраниях почти во всех странах мира вы можете неожиданно для себя встретить людей – как правило, китайского происхождения, но необязательно, – которые будут вручать вам брошюры и журналы о репрессиях против верующих в Китае, а иногда попросят подписать какую-нибудь петицию.

Как ни странно, миссию эта секта почти не ведет и вообще обычно представляется как некий путь духовного и физического совершенствования, не совсем похожий на религию. Действительно, «Фалуньгун» возникла из групп, практиковавших гимнастику цигун, однако со временем она стала сопровождаться медитациями, а затем – околорелигиозными идеями и жестким контролем сознания со стороны лидеров новорожденной секты. Рост организации и ее внутренняя закрытость не случайно беспокоит китайские власти, запретившие ее в 1999 году (сейчас ее лидер Ли Хунчжи живет в Америке).

Приверженцы восточных гимнастик и единоборств, а также их пропагандисты зря утверждают, что в них легко отделить физические упражнения от квазирелигиозного влияния на личность. Достичь в них успеха можно, только приобретя определенный строй мысли и определенное душевно-духовное состояние. Говоря православным языком – пустив в душу и разум чуждое, демоническое влияние. Вот почему от этих практик до сектантства – очень короткий путь.

Раэлиты

Из неправительственных организаций, посещавших на моей памяти собрания ООН и ОБСЕ по вопросам свободы религии, самыми необычными были «инопланетяне». Они ходили в костюмах, напоминающих космические, и все время требовали признать за собой статус, равный, положим, «Католической церкви» во Франции. Кстати, там, наряду с франкофонной частью Швейцарии, эта секта и возникла – в 70-х годах.

Учение ее кажется милым абсурдом, фейк-религией – но лишь на первый взгляд. «Пророк» Раэль, в прошлом журналист и автогонщик Клод Ворильон, рассказывает, что побывал на другой планете, где общался с Буддой, Моисеем, Иисусом и Мохаммадом. Говорит, что жизнь на Земле создали инопланетяне – и претендует на роль их здешнего представителя. Кто-то скажет: обычный сумасшедший или шутник…

Однако раэлиты не случайно так заметны в политическом и медийном мире и не случайно имеют неплохие средства, хотя и не занимаются, как многие другие секты, изъятием имущества адептов, принуждением их к бесплатному труду или к покупке дорогостоящих «услуг». Полагаю, что секрет очень прост: лидеры секты пропагандируют идеи трансгуманизма, очень популярные среди западных богачей. Они – сторонники земного бессмертия, достигаемого через клонирование (секта даже финансирует компанию Clonaid, не отмеченную, правда, признанием и достижениями). Они выступают за снятие ограничений на «свободный секс» (в терминологии раэлитов он называется чувственной медитацией). Они приветствуют любые «чудеса» генной инженерии. Они, между прочим, не верят в Бога. Ну чем не религия будущего с точки зрения мировых элит – борцов с религиями «старыми», мешающими делать деньги на «вечном» обновлении человеческого организма и напоминающими о том, что он все-таки смертен!

Религиозно озабоченные граждане «достают» государственные инстанции. Сотрудник Министерства юстиции рассказывал мне, как некто потребовал зарегистрировать «новое религиозное движение» с юридическим адресом: «Звезда Альфа Центавра». Рассудили по закону.

– А вот звезда эта, она ведь вне планеты Земля находится? – спросил чиновник у «пришельца».

– Конечно, вне. Астрономию, что ли, в школе не изучали?

– Да я так, уточнить хотел. В общем, вне пределов Российской Федерации?

– Вы что меня, за идиота принимаете?

– Нет, просто формальную неувязочку надо бы устранить. Если ваш религиозный центр расположен не в России, принесите ма-аленькую справочку из места его пребывания. Там должно быть указано, что ваш центр является юридическим лицом и действует в соответствии с местным законодательством.

Больше «инопланетянин» не появлялся.[51]

Секта «бога Кузи»

Есть целый ряд религиозных новообразований, находящихся как бы на рубеже Православия и сектантства. Чаще всего их создатели когда-то находились в канонической Церкви – были прихожанами, псаломщиками, монахами, иногда священниками. «Технологии» православной религиозной жизни они усвоили неплохо, и вовсю их используют. Иногда – для «народного целительства», как лжемитрополит Рафаил (настоящая фамилия Прокопьев, присвоенная – «Мотовилов»). Иногда – для нагнетания крайних апокалиптических настроений (вспомним «пензенских сидельцев», закопавшихся в пещеры, лидер которых отправился в психбольницу). Иногда – достаточно неожиданно – для продвижения идеи «женского священства» (под Нижним Новгородом в частной постройке служит «литургию» некая «матушка Фотиния Светоносная», облачившись в богослужебные одежды и молясь перед «иконой» Путина).

Но чаще всего «православная» обертка используется сектантами для элементарного зарабатывания денег – причем среди православных людей, даже не подозревающих, что имеют дело с сектой. Именно так действовали последователи некоего Андрея Попова, называвшего себя сначала священником, потом «епископом Романом» (при этом нет ни одного свидетельства о законном получении им священного сана), – а потом просто «богом Кузей». Неясно, кстати, насколько сектой руководил сам Попов – человек полуслепой (и очень похожий на Сёко Асахару), не вполне владеющий речью и явно недалекий, хотя и способный вызвать жалостливую симпатию у женщин и повести их за собой.

Впрочем, сами женщины из окружения «Кузи», судя по всему, играли в секте главную роль. Именно они организовывали торговлю и сбор пожертвований в пользу секты на православных ярмарках – при этом, между прочим, нередко использовались стенды канонических приходов и монастырей, которые бессовестно получали свой процент за «прокат бренда». Именно эти женщины возили Попова по каноническим – опять же! – монастырям и храмам, вели рядом с ними агитацию за секту. Настоятели и прочие церковные труженики, к сожалению, на все это закрывали глаза – в лучшем случае по доброте душевной, а в худшем опять же за откат. Думаю, что эти женщины, которых «Кузя» именовал «апостолами», не случайно выполняли любые его капризы – например, купили питонов, игуану, крокодила и прочих экзотических животных, которыми «боженька» себя окружал. В результате они его полностью контролировали – а через него и рядовых адептов.

Знаю случаи, когда «кузины» дамы буквально зомбировали неглупых и жизненно опытных людей, подходя к ним именно у храмов. В итоге они теряли деньги, имущество и психологическую свободу – все пожиралось сектой. И главной бедой было то, что поклонницы и поклонники Попова действовали как бы «от имени Православия» – уже поэтому им доверяли. Вот почему наша Церковь – не без моего активного участия и после многих жалоб простых людей – прогнала их с выставок и ярмарок, заявила о ней как о не имеющей отношения к настоящей церковности, а потом попросила государство пресечь ее навязчивую мимикрию под Православие. Сейчас «Кузя» в тюрьме.

Бизнес – культы

На смену старым сектам приходят новые. И часто они практически никак не связаны с религией. В некоторых коммерческих компаниях появляются «психологи», «тренеры» и даже «евангелисты» (это новый нерелигиозный бизнес-термин), которые практически берут под контроль ментальную и душевную сферу сотрудников, их отношения не только в коллективе, но и в семьях, в обществе.

Названий у таких псевдорелигий – множество. Обычно они состоят либо из модных английских терминов, пропагандирующих просвещение, гармонию и успех, либо из чего-то «близкого-родного-теплого»: русских слов, говорящих о заботе, открытости, примирении. В крупных компаниях – крупные секты. В мелких часто хватает одного «учителя жизни». Но как такое опасное явление распознать?

Прежде всего стоит насторожиться, если кто-то говорит вам, что его взгляды на внутреннюю жизнь человека и практику ее «совершенствования» приемлемы для всех религий и конфессий. На самом деле такого не бывает – так, истинный христианин знает, что без участия в Таинствах Церкви настоящего совершенства достичь нельзя.

Человек вываливается из привычной для себя среды, и его воля полностью подчиняется деятелю той или иной секты. Таких явлений было много в истории нашей страны, в истории человечества, и люди научились распознавать такого рода явления. Очень важно, чтобы тогда, когда человек находится под контролем лидера той или иной секты, у него был бы, по крайней мере, какой-то wayout, возможность услышать стороннего человека. Некоторые привыкли считать, что чем меньше в человеке религии и мировоззрения, тем лучше. Пусть он остается чистым листом, не помнит своей национальности, веры, не имеет в голове ничего, кроме потребления товаров. Но на самом деле такой человек уязвим – он очень быстро может стать жертвой любого псевдоцелителя, сектанта. У человека должно быть ясное понимание своего мировоззрения. Если это верующий, он должен знать основы своей веры. Религиозный и мировоззренческий вакуум опасен. Человек, который живет только ради потребления, может легко оказаться игрушкой в руках самых общественноопасных организаций. Нужно учиться и стараться понимать, ради чего ты живешь.[52]

Не бойтесь спросить босса, можете ли вы отказаться от прохождения странных курсов или чтения «непрофильных» книг – а до этого попытаться понять, насколько «учителя» успели влезть к этому боссу в душу и в семью (очень часто они действуют через жен, детей, родителей). Если манипуляции с вашим сознанием становятся обязательными, тотальными, переходящими грань вашей личной и семейной внутренней автономии, – надо предавать проблему бизнес-культа огласке. Все остальное не подействует.

И лучше потерять работу, чем душу, здоровье, семью. Увы, мне приходилось видеть большие коллективы, в которых вроде бы умные и успешные люди говорили одними и теми же «духовными» штампами, резко уходили от тем, чреватых спорами с «единственно верным» учением, воспринимали коммерческую по сути работу как миссию вселенского масштаба. А взгляд у них был как у саентологов – злой, цепкий, напряженный и в то же время затравленный. И сначала терпели крах их семьи, а потом – сам бизнес. Потому что секта выедала людей изнутри.

(Нео)язычество

Это явление в постсоветской России долго тлело – и вдруг полыхнуло. В 1994 году Архиерейский Собор Русской Православной Церкви принял частично написанное и глубоко отредактированное мной заявление «О псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме». В этом тексте неоязычество упоминалось скорее гипотетически, на основе западного опыта и изучения групп, которые языческими можно назвать лишь условно. В документе ставятся в один ряд «язычество, астрология, теософские и спиритические общества», говорится о возрождении гностических культов и колдовства.

К тому времени в отдельных регионах страны сохранилось старое язычество – и в конце восьмидесятых оно начало немного оживляться, причем искусственно. Якутских шаманов, марийских бабок-целительниц и тому подобных персонажей стали приглашать на местные телеканалы и в различные собрания. Вскоре их сменили ушлые ребята, еще недавно трудившиеся в комсомоле, домах культуры и фольклорных ансамблях. Так появились неоязыческие религиозные организации – например, «Ошмарий-Чимарий» в Йошкар-Оле или община «религии Айыы» в Якутии.

На уровне национальных республик эти группы, конечно, попили немало крови православным людям. Иногда язычников поддерживали власти. Иногда они небезуспешно объявляли себя главными хранителями духа и культуры своих этносов – а Церковь называли «чуждой». Иногда могли спилить крест или написать какую-то гадость на заборе храма. Но их этническая самозамкнутость обрекала их на поражение в огромной стране, где основное общественное пространство формировалось федеральным телевидением, газетами и властями – как сейчас оно формируется интернетом и теми же властями.

Русское же язычество долго оставалось уделом экзотов-интеллигентов. На разные конференции периодически являлись «официальные язычники», успевшие основать свою организацию – «волхв Любомир Дионис Гиоргис» и некая мадам Зобнина, представлявшаяся как «Верея».

Все резко изменилось в начале 2000-х годов. Самые разные люди стали говорить мне, что среди спортсменов, силовиков, членов военно-патриотических обществ появились неоязычники – появились массово, десятками тысяч. Церковное руководство долго этому не верило, пока не ознакомилось с фактами и свидетельствами. Слишком долго оно – да и мы вместе с ним – воспринимали как главную часть общества, на которую надо ориентироваться, либеральную интеллигенцию больших городов. В лучшем случае – интеллигенцию консервативную, из тех же Москвы и Питера. Расшаркиваясь перед этой публикой, мы чуть не потеряли собственный народ.

Еще в 1994 году Архиерейский Собор говорил об опасности неоязычества. Сейчас эта опасность многократно возросла. Священники, которые работают с молодежью городских окраин и небольших населенных пунктов, или в медийной среде, сталкиваются с этим явлением практически каждый день. К распространению неоязыческих и неонацистских идей нужно отнестись максимально серьезно.

Стараясь прояснить отношения с либеральной интеллигенцией – что, конечно, нужно делать – активная часть Церкви не должна забывать и о тех миллионах простых людей, которые ищут ясный ответ на такие вопросы как будущее русского народа, его отношения с этническими меньшинствами, социальная справедливость, поиск ясно выраженного смысла жизни и гражданского действия, реализация мужского воинского начала. С этими людьми сегодня нужно быть рядом, давать им четкую жизненную мотивацию. В противном случае эта часть общества – огромная его часть – быстро окажется в руках либо псевдоисламских экстремистов, либо неоязычников и неонацистов. Кстати, и нашей интеллигенции нужно больше разговаривать с упомянутой частью общества. Не отгораживаться от нее, не объявлять ее «быдлом», а нести ту просветительскую функцию и ту функцию поддержки, которую всегда по отношению к простому народу несли в России учителя, врачи, публицисты.[53]

Современные русские язычники – обычно никакая не интеллигенция. Это ребята с рабочих окраин и из маленьких городков, посещающие «качалки», участвующие в районных турнирах по единоборствам и военно-патриотическим играм. Если и попадаются среди неоязычников «лидеры общественного мнения» вроде сатирика Михаила Задорнова, пытавшегося стать телепроповедником, – то это скорее говорит об их публичной «позе», о желании понравиться тем самым ребятам с окраин и их матерям, женам, а потом и детям. Любопытно, что многие молодые люди, которых считают приверженцами клипового сознания, смотрят – в том числе в Москве и Питере – двухчасовые лекции неоязыческих «авторитетов», где рассказывается о наличии у древних русов письменности пяток тысяч лет назад, отрицается историчность Крещения Руси, представляется как исторический памятник «Велесова книга», а из современных «феноменов» живописуются рептилоиды. На эти рассказы «ведутся» многие «технические интеллигенты» и «менеджеры» среднего и старшего поколений. Не раз приходилось с такими беседовать – и, когда я рассказывал им о неопровержимых исторических фактах, здравый смысл «узкого специалиста» все-таки брал верх. Вскоре человек сам удивлялся, как мог поверить откровенной чуши.

Вообще попытка «физиков» и «техников» с легкостью вторгаться в гуманитарную сферу и верить первым попавшимся теориям почти всегда кончается убогонько. Так было в 80-е годы, когда неглупые люди, богатые естественнонаучными и техническими познаниями, начинали вдруг шизеть от чакр-сансар, ченнелингов и биоторсионных полей. Так происходит и сейчас – «альтернативная история» академика-математика Анатолия Фоменко является ярким примером. От нее до неоязычества, кстати, полшага.

Но с большинством язычников нужно говорить при помощи других аргументов. Им внушили, что христианство – «религия слабых», принесенная не то Западом, не то жидомасонами для покорения России. Увы, и в распространении такого взгляда церковная среда сильно виновата. В части этой среды – особенно на весьма агрессивных и влиятельных «женских» и интеллигентских сайтах – процветают пацифизм, сопливо-слюнявая «антивоенная» риторика, отрицание того, что христианин должен обуздывать зло силой. Будто бы призыв Иисуса подставить вторую щеку относятся не только к нашим личным врагам, а и к ближним, вере, Отечеству…

Подобная «аргументация» воздействовала на многие умы. Знающие люди рассказывали мне, что в некоторых спецподразделениях до трети личного состава – сторонники «родноверия». Многие спортивные и военно-патриотические общества – сплошь неоязыческие. Да и на улице достаточно часто можно встретить накачанного молодого человека с голым торсом, расписанным «солярными» символами, рунами и тому подобными знаками. Есть такие и среди именитых спортсменов – достаточно взглянуть на боксера Александра Поветкина. Их примеру, конечно, следуют фанаты. Наконец, где-то с середины 2000-х годов я начал замечать большое количество поклонников Перуна-Велеса в аудитории прямых радиоэфиров, которые вел на «Русской службе новостей». Позвонит человек, представится:

– Я православный.

– Очень рад, – отвечу ему.

– А ты, поп, нет. Ваша вера жидовско-грецкая, а мы славим Правь. И солнцу поклоняемся. Вот мы право-славные.

Бывало и такое: приезжаешь в какой-нибудь светский летний лагерь, видишь на его окраине становище людей в косоворотках и с бородами, продающих квас и блины. Подойдешь, они тебе скажут: «Мы староверы». Ну, думаешь, хорошо: приехали мужики с Рогожки или Преображенки, других посмотреть, себя показать… А потом тебе кто-то шепнет: «Это не просто староверы, а староверы-инглинги. У них на прилавках вроде как все православное, а за палатками свастики и идолы».

При этом не стоит обольщаться малой численностью «официальных» или полуофициальных неоязыческих объединений – «Круга языческой традиции», «Велесова круга», «Новой Руси», «Схорон еж словен» и им подобных. В них как раз входят по преимуществу интеллигенты – или организованные неонацисты. Большинство «родноверов» не участвует ни в тусовках этих сообществ, ни в языческих ритуалах. Эти люди просто что-то читают, смотрят, слушают, ведут частные беседы – и вроде как соглашаются с неоязыческой идеологией.

Как ни странно, переубедить подобного человека довольно просто. Нам говорят, что христианство – религия слабаков и пацифистов. Почему же тогда христианская Русь одержала столько побед? Нам говорят, что язычество – признак силы. Почему же тогда народы, сохранившие «поганые» верования, всегда уступали в битвах христианам и мусульманам? Почему нынешние «родноверы» так раздроблены, постоянно грызутся друг с другом, не могут собраться даже вместе ни по какому поводу? Нам, наконец, говорят, что у язычников сохранилась древняя русская вера. Но почему этому нет реальных исторических подтверждений? И почему вся идеология и символика неоязычников на самом деле придуманы в ХХ веке, в том числе в нацистской Германии, которая была злейшим врагом России? И почему теперь некоторые неоязычники-«патриоты» оказались среди недругов нашего народа, – например, воюя на стороне украинских националистов? Где их «родная вера»? Нет на эти вопросы у язычников убедительного ответа. И не может быть.

При этом, конечно, христианам важно не впасть в другую крайность – не превратиться в язычников самим. То есть не служить роду, этносу или вообще обустройству земной жизни больше, чем Христу и Евангелию. И помнить: наше настоящее, высшее главное Отечество – на Небе, в Божием Царстве. И, как ни парадоксально, именно стремление туда помогает лучшим образом утроить земные дела. Ведь Сам Христос сказал: «Не заботьтесь и не говорите: что нам есть? или что пить? или во что одеться? потому что всего этого ищут язычники, и потому что Отец ваш Небесный знает, что вы имеете нужду во всем этом. Ищите же прежде Царства Божия и правды Его, и это все приложится вам» (Мф. 6, 31-33).

Часть вины за распространение неоязыческих идей лежит и на государстве, и на Церкви. <…> Нужно напомнить молодежи о том, что язычество никогда не помогало создать единую нацию, оно всегда только раскалывало людей. Один из примеров – балтийские славяне. Они остались языческими после Крещения Руси, были быстро порабощены западными народами и исчезли с исторической сцены. И даже современные сообщества неоязычников постоянно враждуют между собой. Это еще раз показывает: язычество равно разобщению. <…> Я полагаю, что сами язычники понимают убожество и историческую неправду своих идей. Поэтому их спор – это спор не столько с Церковью, сколько с собственной совестью и здравым смыслом. <…>

Нужно чаще говорить о том, что такое истинное Православие. Я говорю не о попытках его превращения в толерантный гуманистический пацифизм в духе западного богословия – оскопленного и приспособленческого. Я говорю о Православии, которое сформировало наш народ и другие народы. О таком, где воинское служение всегда считалось и считается особо почетным, благословляется Богом и Церковью. О таком, где, как сказал святитель Филарет Московский, человек должен любить своих врагов, гнушаться врагов Божиих и сокрушать врагов Отечества. У нас есть множество святых воинов, и не случайно они изображаются на иконах с оружием. У нас есть множество современных воинов, православных христиан – вспомним хотя бы Евгения Родионова, убитого в 1996 году в чеченском плену за отказ переменить веру. О таких людях нужно говорить, снимать фильмы, слагать о них песни, – и нынешняя молодежь за ними пойдет.[54]

С неоязычниками в последние годы мне приходилось беседовать много – и часто от их воззрений после честного, благожелательного спора не оставалось камня на камне. Как-то, помнится, приехал я на собрание футбольных фанатов у городища Старая Рязань, близ исторического поля битвы с монголо-татарами в XIII веке. Героем этого сражения был Евпатий Коловрат, почему-то воспринимаемый многими как язычник. Обращаясь к молодым людям, я просто напомнил им доказанный факт: Евпатий был православным христианином, о чем свидетельствует хотя бы его греческое имя. Нахмуренные лица фанатов – а половина их явно была язычниками – сменились признаками интереса, а потом и открытыми улыбками.

В середине этого десятилетия, после моих настойчивых предложений, наша Церковь начала системно полемизировать с неоязычниками. Была создана специальная рабочая группа, священники и миряне стали выступать с опровержением тех идей и псевдоисторических конструкций, о которых я только что упомянул. Конечно, это действует и уже подействовало.

По моим ощущениям, волна неоязычества потихоньку спадает. Все-таки умный человек не может долго верить россказням, не имеющим под собой серьезной исторической основы и запускаемым – убежден в этом – теми, кто хотел бы разделить и ослабить Россию, следуя примеру Гитлера. Многие люди с татуировками в виде рун и стилизованных свастик уже молятся в православных храмах.

Другое дело, что подобные люди – активные, пытливые, самостоятельные – задают духовенству много неудобных вопросов. Почему Церковь молчит, когда интересы простых русских людей попираются в угоду олигархам? Почему она ничего не говорит о засилье диаспор и мигрантов в некоторых сферах экономики? Почему не очищается от купли-продажи должностей, от содомии и ростовщичества, от сомнительного прозападного «богословия»? Эти вопросы я слышу постоянно. И, наверное, нужно не просто отвечать на них, а привлекать к поиску ответа тех самых молодых людей, которые пришли в Церковь в поисках высшей правды. В том числе пришли из язычников.

Быть русским – значит соотносить свою жизнь с высшим идеалом. Быть русским – значит быть свободным. Быть русским – значит иметь силу и волю самостоятельно созидать свою жизнь. Нам уже много лет пытаются внушить мысль о нашей неполноценности. Однако не олигархи, не телевизионные эксперты, а мы сами будем определять свою судьбу. И наша история это доказывает. И сегодня у русского народа есть духовный и нравственный стержень, который помогал и будет помогать русскому народу побеждать в самых безнадежных ситуациях. Это вера в Бога, любовь к своей стране, единение и мужество.[55]

Агностицизм и атеизм

С приверженцами нерелигиозного мировоззрения я спорю практически с ранней юности. Родившись в неверующей семье – отчасти неверующей агрессивно, – я с тринадцати лет стал активным христианином. Дискуссий, сами понимаете, было много, и я о них достаточно написал в других книжках. Уже в те годы для меня стали очевидны основные мировоззренческие позиции неверующих людей и их основные аргументы. Аргументы настоящие и «аргументы» в кавычках.

Настоящих, последовательных атеистов даже в СССР было немного. С одним таким человеком, профессором-гуманитарием, меня свел отец, чтобы наставить сына на «истинный безбожный путь». Не помню имени этого человека – помню только, что жил он в доме Академии наук на Байкальской улице. Поговорили мы тогда доброжелательно и глубоко – но каждый остался при своем мнении. При этом ученый муж не только декларировал свое полное неверие («В гипотезе Бога я не нуждаюсь»), но и настойчиво повторял одну и ту же мысль: «Не надо быть ни ортодоксальным верующим, ни ортодоксальным (!) атеистом». Похоже, для пожилого, проведшего непростую жизнь еврея «гражданский мир» был все-таки главнее убеждений. Я такую позицию никак не разделял – и сейчас не разделяю.

Большинство же советских людей по сути были агностиками. Они могли клясться в верности официальному атеизму, но в частных беседах говорили: «Откуда мы знаем, что там? Может быть, что-то и есть». У многих такой взгляд сочетался с кучей суеверий и даже, как ни странно, с хождением украдкой в церковь – чтобы свечку поставить, пошептать своего рода молитву… В общем, «прикрыться» на тот случай, если все же «что-то» «где-то там» да есть.

Собственно, эти две позиции – агностическая и строго-атеистическая – сохраняются в общественном пространстве и поныне. Под них могут подкладываться какие угодно рассуждения и философские базы, но исток их – скорее духовный и психологический. Атеисты – это обычно люди, бросающие вызов Богу, смерти, вечному вопросу о смысле жизни. Не случайно многие из этих людей «веруют» в свои взгляды горячо и эмоционально, «миссионерству-ют», спорят. Многие из них становятся верующими – такими же «горящими» и активными.

Агностик – история другая. Он в большинстве случаев просто отгоняет от себя мысли о смерти, вечности, Боге и встрече с Ним, откладывая их «на потом». Потому что не хочет нарушать свой душевный комфорт, обычно связанный с грехами, житейскими «приоритетами» и убаюкиванием совести. Агностическая позиция – по определению размытая и непоследовательная. Как и в былые времена, она может сочетаться с «верой во что-то», с бытовой поверхностной религиозностью, с суевериями, колдовством, магией, темной мистикой, неоязычеством, псевдонаучными и коммерческими культами.

С приверженцами агностицизма и дискутировать сложно – ведь спорить обычно приходится с мировоззренческой пустотой. Можно только напомнить, что от Бога убежать нельзя. Ты можешь прилагать все силы, чтобы «не заметить» Его, можешь от Него прятаться, гнать прочь мысли о Нем – но встретиться с Ним придется. А значит, лучше как можно скорее узнать Его – обратившись к Нему с молитвой. Он обязательно ответит, «выйдет на связь».

А вот с атеистами мы спорили и спорим. И по большей части споры бывают вежливыми, корректными, доброжелательными – такими, какие мы вели в советское время с упомянутым профессором или с умнейшим журналистом Владимиром Владимировичем Шевелевым, который при Горбачеве «пробил» в «Московских новостях» трибуну для выступлений духовенства. Он так и умер неверующим – но обсуждать «вечные» вопросы был готов часами. Сегодня есть несколько системных организаций атеистов. Не всегда то, что говорят их деятели, соответствует правде и нравственным нормам. Но диалог все-таки получается – и я много раз был его инициатором или поддерживал его в СМИ и на разных собраниях.

На одном ток-шоу мне нужно было дискутировать с академиком Виталием Гинзбургом, известным убежденным атеистом. Дело было в Великий пяток. После службы, в приходском доме я спросил собратий: «Что бы мне такое ему сказать»? Ответ одного батюшки был неожиданным и простым: «А подарите ему пасхальное яйцо»! Тут же был найден соответствующий фарфоровый сувенир с изображением храма, который я и преподнес академику в прямом эфире после жаркой и не всегда вежливой дискуссии. Выходя из студии, академик, опираясь одной рукой на палку, второй бережно и даже как-то возвышенно нес символ чуждой ему религии… Потом, правда, положил его в карман плаща, где оно при одевании и разбилось.[56]

«Мэтр» и «патриарх» внутренней заграницы господин Познер опять отличился аккуратным передергиванием проблемы, «красиво» озвучив вопрос: «Я, как известно, атеист. Следовательно, считаю, что бога нет. <…> Я хотел бы получить исчерпывающее разъяснение: исповедуя этот взгляд, я нарушаю Уголовный кодекс РФ»? Вот только организованные атеисты в России чувствуют себя совершенно нормально. Взять хотя бы фонд «Здравомыслие» во главе с Александром Голомолзиным или журнал «Скепсис» во главе с Сергеем Соловьевым. С этими милейшими людьми мы ведем диалог и спорим – но корректно и спокойно. Господина Голомолзина я приглашал и на свою программу на «Радио КП».

Другое дело – антирелигиозный экстремизм. Например, призывы изгнать религию из общественной жизни, лишить верующих права на оценку ее событий – в частности, явлений культуры. Такая позиция части атеистов является явным призывом к дискриминации. Третье дело – оскорбление людей и осквернение святынь. Это должно пресекаться и наказываться. И это недопустимо нигде и никогда. А передергивание – это дело четвертое. Его надо просто назвать своим именем.[57]

Люди, отрицающие существование Бога, были всегда – и христиане сегодня не оспаривают их права на такую точку зрения. Нет ничего предосудительного и в критике духовенства, в том числе высшего – особенно когда она справедлива, не оскорбительна, не тотальна («все попы плохие»). Но иногда атеисты или просто ненавистники Православия призывают к дискриминации верующих. От них можно услышать такие, например, рассуждения: «А что религия делает в школе, армии, вузе? И почему попы рассуждают о культуре»? За такой позицией – очевидный двойной стандарт. Между прочим, мировоззрения у нас равны – обязательной идеологии в стране по Конституции нет. Влиять на образование, воинство или культуру, на экономику или политику могут представители разных жизненных позиций и философских учений. Верующие родители имеют юридически зафиксированное право на то, чтобы школьное образование их детей соответствовало мировоззрению, разделяемому в семье (об этом я подробно писал в книжке «Вера и жизнь»). Принцип «отделения школы от Церкви», который до сих пор поминают некоторые политики и даже юристы, уже четверть века отсутствует в Конституции и вообще в действующем праве. И непонятно, почему те же атеисты могут обсуждать и культуру, и политику с экономикой, и религию, а верующие – якобы нет.

Подчас в наших спорах доходило до абсурда: профессор-атеист Абдул Нуруллаев называл «нарушением принципа отделения Церкви от государства» присутствие президента Ельцина на рождественских и пасхальных богослужениях. Однако упомянутый принцип означает, по большому счету, только то, что религиозные организации не являются органами власти, а государство не несет религиозных функций. Вот и все. В тех западных странах, где принцип «отделения» возник, государственные лидеры не скрывают своей религиозной практики, в школах есть уроки разных религий на выбор, а духовенство активно выступает на любые темы.

Другое дело, что иногда атеисты утверждают: в школе или вузе есть место только «научному мировоззрению». Но я давно пытаюсь понять, что этот советский термин, неизвестный более нигде в мире, на самом деле означает. Науки – даже естественные, не говоря о гуманитарных – совместимы с разными мировоззрениями. Представители очень многих точек зрения, включая религиозные и нерелигиозные, есть среди ученых, в том числе самых известных. Попытка объявить «научным» какое-либо мировоззрение – например, материализм или атеизм – это идеологическое жульничество. Поддерживать его удавалось только в СССР, где господствующие «научные» доктрины защищались от критики силой государства и репрессивной машины. Удивительно, что некоторые и сегодня вспоминают этот конструкт, а иногда даже говорят о нем как о чем-то бесспорном.

Некоторые атеисты идут путем оскорблений, провокаций, разжигания конфликтов. Это настоящие антирелигиозные экстремисты – хотя они и любят обвинять в экстремизме и фанатизме верующих. Некоторые склонны считать таких атеистов людьми недалекими, но на самом деле они идут на обострение весьма и весьма сознательно. Возьмем писателя Александра Никонова. Он запросто может сказать: «Тупому необходима узда. И христианство явилось такой уздой – страшной сказкой для плебса, который, словно осел, управляется райской морковкой, висящей спереди, и адской плеткой, висящей над задницей». Бывший журналист Александр Невзоров идет еще дальше, говоря: «Я за прекращение любой атеистической пропаганды – если прекратится религиозная». Между прочим, это признание собственного поражения… Даже блогер Руслан Соколовский, выпускавший ролики с нецензурной бранью в адрес «Бога христианской Библии» и накладывавший такую же брань на мотив богослужебного песнопения, подводил подо все это идейную базу, выступая в суде. Заявив, что является «атеистом, космополитом и либертарианцем», он добавил: «Вина моя заключается не в том, что я отрицал бога, а в том, что я отрицал бога, используя мат. Я не понимаю, почему мат является экстремизмом в том случае, если он был применен». Впрочем, даже с такими людьми возможен и ведется некий диалог – но они должны быть готовы к жестким словам (так, Невзорова я назвал на телешоу бесноватым), а также к тому, что преступные действия – например, осквернение почитаемых верующими предметов и знаков, – получат достойное наказание по закону. Сообщать о таких действия властям для христианина – не грех, а долг.

Бывает, впрочем, в диалоге с атеистами и агностиками одна удивительная ситуация: они учат нас, как верить в Бога и соблюдать Евангелие, объясняют, как мы должны внутренне измениться, дабы сделать миссию якобы более успешной. Казалось бы, какое им дело до наших убеждений? Однако наиболее умные и изощренные атеисты вряд ли отказались бы от искушения взорвать христианство изнутри, навязав ему либеральные реформы – сначала богослужения, потом нравственности, а затем и самого Евангелия и связанных с ним основ веры. Многие аргументы этих наших «доброжелателей» звучат очень убедительно. Ну как же: подстройтесь под людей, под их привычки и образ жизни, под их грешки и грехи – и к вам потянутся! Не противоречьте «магистральному ходу истории» – и будете нравиться людям, а не раздражать их!

Однако логика распространения христианства, история его успеха – совершенно другая. Христианство многим не нравилось – а в некоторые ключевые периоды истории не нравилось большинству. Оно часто обрекало себя на смерть – и именно в такие моменты побеждало. Ему противостояли силы, гарантировавшие истребление, забвение, позор – но сами уходили с позором в прошлое, а христианство утверждалось и расширялось благодаря мученикам. Церкви не надо превращаться ни в пиар-агентство, ни в рекламную фирму, ни в политическую партию. Нам не нужны ни избиратели, ни покупатели, ни клиенты. Нам нужны граждане Царства Небесного – а ими становятся те, кто способен понять глупость «житейской», земной логики. Поэтому советы наших «друзей»-атеистов о реформировании христианства надо внимательно выслушать – и поступить ровно наоборот.

Позволю себе некое послесловие к истории с Соколовским. Ушедшие в ожесточенную оборону наши критики озвучивают в разных СМИ, как по команде, одну и ту же фразу: «Церковь подписала себе приговор». Да нет, господа – если бы этой истории не было, ее нужно было бы придумать. Наступил момент истины – и это прекрасно. Приговор подписан тому ложному пониманию христианства как «всепрощенчества», пацифизма, примиренчества с наглым осквернением святынь, которое вы сами выдумали и которое пытаетесь нам навязать как мерило, коему Церковь якобы должна соответствовать.

И мы получили еще одну возможность очень ясно сказать: настоящее христианство, конечно же, предполагает обуздание зла силой – в том числе в сотрудничестве с государством, если необходимо. Было бы странно, если бы мы с государством в этой миссии не взаимодействовали, даже если оно от такого взаимодействия периодически прячется, боясь шумной «общественности» в лице нескольких десятков тысяч активистов, манипулируемых западными элитами. Ибо начальник, в идеале, «есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое» (Рим. 13, 4).

Бог в Писании и Ветхого, и Нового Заветов обещает наказание за зло и в этой жизни (почитайте особенно Апокалипсис), и в будущей – там Он обещает вечные муки, которые гораздо страшнее, чем все приговоры судов. Прощения же греха без покаяния не бывает. Вот так истинное христианство всегда учило. И я надеюсь, что все это хорошо услышали. В том числе молодежь, которой нужно, наконец, вернуть настоящее знание о Боге и настоящий смысл жизни, который – не в послушном провластном мельтешении и не в акциях управляемой из-за рубежа «оппозиции», а в собственном проекте. Глобальном. За который не стыдно умереть – но который может принести победу, особенно когда у тебя в руках ядерная кнопка, а в душе – истинная вера.[58]

Страны и народы

Теперь – о разных землях, которые довелось посетить по делам или в личном качестве, о живущих там людях. Начнем со стран, которые некогда были частью Российской империи, а затем Советского Союза. Потом перейдем к Центральной и Западной Европе, а затем – к более дальним регионам и континентам.

Украина

Сейчас имя этой земли вызывает у меня боль. А вот в юности, да и лет десять всего назад, приносило только радость. Слишком много у меня с Украиной было связано хорошего – и связано до сих пор, потому что добрую память никуда не денешь.

Впервые я попал в тогдашнюю УССР вместе с отцом, который долго жил и работал во Львове. В конце семидесятых – начале восьмидесятых заезжали мы и в Одессу, и в Николаевскую область. Там помню рынки, вареную кукурузу, массу медуз в море, людей в халатах и домашних тапочках на центральных улицах – и очень верующий простой народ, безбоязненно наполнявший храмы. В Москве, с ее осторожными старушками и надрывной интеллигенцией, такого не было.

Львов брежневско-андроповского времени был местом уникальным. Внешне он выглядел как вполне советский город – те же красно-белые транспаранты, те же уличные таблички с именами Ленина и прочих коммунистических вождей. Духовенство и в Латинском костеле, и в соборе святого Юра (тогда уже и еще не униатском – православном), осторожничало до крайности. Но в городе была своя сокрытая жизнь. Причем разговоры с людьми ее довольно быстро выдавали. Львовяне, конечно, терпеть не могли советскую власть – особенно из-за депортаций послевоенного времени. Они гордились польским наследием в архитектуре, привычках, стиле общения. Наконец, мало где еще в СССР концентрировалось такое количество людей, недавно боровшихся с оружием в руках против коммунистической власти, или их прямых потомков. Отец рассказывал, как комсомольцев Политехнического института, где он тогда преподавал, отрядили искать ветеранов для поздравления с 9 мая. Через какое-то время привели нескольких стариков. Отец увидел их и все понял.

– Ребята, – сказал он активистам, – вы, наверное, просто спросили, воевали ли они?

– Конечно.

– Только забыли спросить, на какой стороне…

Жители Галичины – люди очень самостоятельные, крепкие, «упертые». Между прочим, еще в начале ХХ века они по преимуществу были ориентированы на Россию, на Москву, ненавидя австро-венгерскую, а затем польскую власть. Все испортили большевики, которые начали жестко подавлять волю галичан – сначала в 1939-1941 годах, а затем после войны. Да, тех кто сотрудничал с нацистами, надо было примерно наказать – и если выселить, то навечно. Но остальным жителям Галиции стоило предоставить свободу – возможно, не присоединяя их к Украине, а создав для них союзную республику или даже государство вроде Словакии. Сталин зря проигнорировал ставшие крылатыми слова министра внутренних дел царской России Петра Дурново: «Кто приобретет Галицию, тот потеряет империю». Не случайно именно галичане, активные в киевской политике и на разных майданах, стали катализатором отдаления Украины от России, а в конечном итоге – распада СССР.

Да, между жителями Западной Украины и людьми, живущими в Москве или Севастополе, есть серьезные противоречия. Между греко-католиками и православными также есть немало противоречий. Они связаны с тем, что в течение многих веков уния насаждалась силой, потом, также силой, советскими властями после 1946 года была прекращена деятельность «Греко-католической церкви», потом, также силой, отнимались православные храмы у общин во Львовской, Тернопольской, Ивано-Франковской областях. Но люди, которые живут на западе Украины, – это свободолюбивые люди, это люди, которые всегда стремились к независимости – что от Польши, что от Москвы. Хочется надеяться, что этот вектор их развития и их исторического пути не будет попран постхристианскими силами, которые контролируют значительную часть западноевропейских политических институтов. Этим людям надо сегодня очень внимательно посмотреть, не идут ли они в новое рабство, которое будет установлено с использованием их пассионарной энергии, а в конечном итоге лишит их того, за что они всю жизнь боролись – их свободы, их христианского духа, их стремления жить по своей вере.[59]

Между прочим, рядом с Галицией есть регионы, до сих пор населенные русофилами – Буковина, где много этнических румын, и Закарпатье, народные лидеры которого критикуют нынешний Киев за прозападную политику. Закарпатские русины много претерпели от австро-венгерских властей за свои симпатии к русскому царю, к идеям славянского единства. Первый европейский геноцид ХХ века был совершен именно в отношении этих людей – в 1914-1917 годах тысячи их были убиты в австрийских концлагерях Терезине и Талергофе. Сегодня Москва почти забыла про русинов – небольшой народ, сохраняющий себя во враждебном окружении, – и это очень печально.

Центральная и Восточная Украина – другая. Народ там живет практичный, хитроватый, но по-настоящему добродушный. Помню долгие посиделки с задушевными разговорами под Харьковом у церковной семьи Зеленских, в Одессе у митрополита Агафангела, в киевском предместье у режиссера Олега Сагана… Нечто подобное наверняка может вспомнить почти любой москвич, питерец, екатеринбуржец, ростовчанин – человек моего поколения или чуть постарше.

Невероятная трагедия – в том, что два родных народа, по сути составляющих одну цивилизацию Руси, сегодня стравили друг с другом. И выгодно это даже не националистическим фанатикам из Гали-чины, ставшим «расходным материалом» в чужом проекте. Выгодно это лишь западным «архитекторам политики» и тем дельцам в украинской элите, которые пытаются встроиться в элиты глобальные. Украина им всем не нужна. Им нужен «упор» против России – и очень печально, что огромный народ почти согласился таким «упором» стать.

Отдельная тема – украинское духовенство. Постоянная смена власти в течение многих веков приучила его к конформизму. Увы, сегодня он проявляется уже в гротескной форме. Архиереи из ближайшего окружения Януковича обличают «коррумпированный режим». Точно так же в начале девяностых ярые советские патриоты в рясах вдруг становились сторонниками «незалежности» и обличителями «русификации».

Но опираться в нынешних условиях надо прежде всего не на власть, а на народ. Украинские иерархи сделали роковую ошибку, осудив под влиянием прозападных церковных либералов «политическое православие» – то есть те организации консервативных мирян, которые могли вывести людей на улицы и предъявить конкретные требования власти. К тому же значительная часть православного актива была вынуждена эмигрировать после победы «евромайдана». В итоге духовенство оказалось заложником собственного конформизма, привычки к спокойной жизни, ориентации на зарабатывание денег и на личное обустройство. Если и дальше будут делать ставку на это – потеряют всё. А если станут предателями истины – потеряют и душу.

Впрочем, радует, что православные люди Украины продолжают выходить на улицы – как во время 80-тысячного крестного хода 2016 года, прошедшего через многие области запада, востока и центра страны. Как во время протестов против рассмотрения в Верховной Раде антицерковных законов в 2017-м. Именно на активных мирян, с их твердой народной верой и жестким консерватизмом, вся надежда. Кстати, как раз такие люди в XVI-XVII веках сохраняли Православие в Львовском крае – на фоне тотального предательства архиереев и священников, продавшихся польской власти и перешедших в унию.

Сегодня решается, будет ли украинский народ частью восточной православной цивилизации, той цивилизации, которая его создала – точно так же, как и народ России, народ Молдовы, народ Белоруссии, многие другие народы, населяющие пространство исторической Руси. Сегодня многие хотели бы сказать, что время этой цивилизации прошло, но для десятков миллионов людей на Украине, как и для десятков миллионов людей в других странах, это не так. Люди живут по нравственным и духовным принципам этой цивилизации, люди не хотят, чтобы иные, заимствованные извне – с Запада или с Востока – духовные принципы, идеи, ценности или антиценности стали бы доминирующими в том или ином народе помимо воли самих этих людей.

Да, разные люди на Украине, как и в других странах, делают свой цивилизационный, мировоззренческий, политический выбор. Нельзя не уважать этого выбора, нельзя пытаться как-то помимо воли самих этих людей данный выбор изменить. В том числе нельзя изменить выбор тех десятков миллионов людей, которые чувствуют себя сынами и дочерьми православной цивилизации, которые имеют собственное представление о том, как должно быть устроено общество, как должна быть устроена семья, как должны быть устроены отношения между полами, как должны быть устроены культура, экономика, общественная жизнь и так далее. Очень хочется надеяться, что вот этот цивилизационный выбор десятков миллионов людей на Украине не будет подвергнут какому-то жесткому прессингу, что никогда не будет сделана попытка изменить религиозный и идейный вектор развития их жизни в угоду жесткой политической воле, проявляющейся через силовые методы подавления инакомыслия.[60]

Белоруссия

Впервые побывать в Минске я смог уже в довольно зрелом возрасте. И, пожалуй, больше нигде в Белоруссии толком не был. Но народ этой страны знаю неплохо – через его духовенство, служащее в Москве и в других российских городах и весях. Не стоит обманываться внешней простотой и открытостью белорусов, которые даже могут посмеяться вместе с тобой над своим языком, где все «пишется как слышится», несмотря на историческую логику словообразования – например, греческую или латинскую. В стране живут люди, очень верные своему историческому пути, очень внутренне собранные, очень целостные. Пример партизанского движения 1940-х годов ярко обо всем этом свидетельствует.

Страдания военных лет, погубившие четверть белорусского народа, переживаются до сих пор – и до сих пор поражают гостей, особенно знакомых с историей Второй мировой войны по западным книгам и фильмам. Помню, как немцы-лютеране в Хатыни надевали темные очки, чтобы не показывать слез, а потом весь день молчали. Страдания белорусов выковали народную волю, да, наверное, и создали сам народ.

Нынешняя Белоруссия долгие века была частью литовского государства и Речи Посполитой. Сегодня многие интеллигенты прозападной ориентации активно пытаются об этом напомнить. «Новую идентичность» связывают не с Древней Русью, а с Великим княжеством Литовским. Появляется целый слой политиков и интеллектуалов, строящий «новый великолитовский проект». К нему стараются подтягивать молодежь, особенно вузовскую, при помощи «католических» структур и постхристианских сект, зарубежных фондов и культурных инициатив – прежде всего немецких и польских. «Украинский сценарий» становится все более реальным.

Впрочем, власти пока благодушествуют. И в чем-то их можно понять: Белоруссия сохранила, пожалуй, больше всего от «советского» спокойствия ранних восьмидесятых. Приезжая в Минск, ты сразу вспоминаешь, что мы потеряли с распадом СССР – стабильность, строгость нравов, почти «целомудренную» чистоту городов, несильно загаженных рекламой и нагромождением торговых точек… Многие москвичи попросту говорят минчанам: «Хорошо у вас – все как у нас было раньше».

Но спокойствие это может оказаться обманчивым. Тех же казино, например, в Минске уже немало – а в Москве их давно вычистили. Политики молодого поколения в частных беседах советуют не сильно раздражать прозападную молодежь разговорами о славянском братстве.

И поэтому мало жить инерцией. Тем более не стоит надеяться лишь на «подморозку» общественных дебатов, на лояльность чиновников и хозяйственников. Нужно давать больше простора патриотическим и традиционалистским силам – особенно православным, в православной-то стране. Нужно понять, что проект «биконфессиональной Беларуси» (при всего-то 10 процентах «католиков» на фоне 80 процентов православных), а тем более проект «нового Литовского княжества» похоронит не только нынешнюю спокойную элиту, но и всю страну – в первую очередь ее единство, ее настоящую независимость, ее право самостоятельно определять свой путь в истории.

Литва

Страна, которая сегодня так именуется, занимает лишь малую часть былой территории знаменитого княжества. Но национальное самосознание в ней крепкое – хоть оно и лишено сожалений о былом величии. Еще в советское время мне рассказывали, что на заборах периодически писали «Литва для литовцев», а потом кто-то дорисовывал частицу «не». В отличие от Латвии и Эстонии, с их сильно обезбоженными обществами, Литва – крепкая «католическая» страна, что чувствовалось и в советское время.

Ездить туда мы начали в середине восьмидесятых – собиралась хипповская и православная молодежь, брали плацкартные билеты – и можно было оказаться «почти на Западе», в обстановке гораздо большей раскованности – творческой и интеллектуальной. Но первым делом, приехав на вокзал, мы шли в Свято-Духов монастырь – один из немногих действующих тогда в Советском Союзе. А по пути поклонялись чудотворной Остробрамской иконе Божией Матери, расположенной в застекленной «католической» часовне над древними воротами – Острой Брамой. И видели, как наполнены всегда это святилище и примыкающий к нему костел. Много там было как людей среднего возраста, так и молодежи.

В православной епархии тогда служил суховатый, но смиренный и приветливый архиепископ Викторин (Беляев), не боявшийся рукополагать российских интеллигентов – храмы в Прибалтике не закрывались, но служить во многих из них было некому. Пожилого владыку сменил пламенный архиепископ Хризостом (Мартишкин). В конце восьмидесятых он мог с амвона, во время проповеди сравнить коммунистов с гергесинскими бесноватыми или со свиным стадом из той же евангельской истории, а в беседе сказать, что «постсоветская церковь», с ее укоренившимися пороками, достойна разрушения. Нам все это, конечно, нравилось – антисоветский пафос среди православной молодежи тогда доминировал.

Литовцы стали, пожалуй, единственным народом европейской части СССР, жестко выступившим против советской власти сразу после перестройки – в 1991 году. Удержать их в составе Союза нельзя было никакой силой. Но теперь – убежден – они оказались в еще большей зависимости от Евросоюза. Нравится им это или нет – не знаю. Давно не общался.

Латвия

Имеющая примерно поровну католиков и лютеран, а также немало православных – не только русских, но и латышей, – эта страна в значительной степени обезбожена, как и многие другие земли с преобладающим влиянием протестантизма (именно он был в старой Латвии верой правящего слоя). Скудость духовного наследия всегда приводит к скудости самой веры. Религиозная жизнь в стране не такая богатая – и, приезжая туда в молодости, я скорее ходил с друзьями по творческим тусовкам, где, кстати, с гостями из Москвы сначала говорили «через губу», а преодолеть отчуждение стоило многих усилий.

Православная церковная «система» там не имеет особого авторитета из-за тотальной скомпрометированности ее руководства, которой пользуются власти. Не буду ничего воспроизводить: откройте интернет, и все поймете. О ненормальности происходящего я не раз говорил нынешнему Патриарху в бытность его главой ОВЦС. Ответ был один: главное – избежать раскола. Но есть вещи пострашнее – и это прежде всего грех, возведенный в норму. Если начать его побеждать – то и от раскола Господь упасет.

Латвийские лютеране пытаются немного спорить с западным влиянием и с атеизацией собственного общества. Много раз я общался с их главой архиепископом Янисом Ванагсом – человеком умным и честным, имеющим как советский, так и современный жизненный опыт. Он, например, мог публично сказать: «Если человеку не давать обратиться в религию или он будет бояться, он попытается найти себя в другой религии. Потому я не исключаю, что через 50 лет Латвия рискует стать мусульманской страной». Однажды он посоветовал не только русским, но и латышам учить язык друг друга. Впрочем, сложно сказать, как долго религиозные лидеры смогут оставаться смелыми и яркими в стране, которая когда-то была промышленным авангардом СССР, а сейчас стала аграрно-ресторанными задворками Евросоюза, не имеющими влияния даже на свою собственную судьбу.

Эстония

В поздней РСФСР – то есть на всей территории нынешней Российской Федерации – не было ни одного женского монастыря. Оставалось только два мужских – Троице-Сергиева лавра и Псково-Печерская обитель, сохранившаяся со времен довоенной Эстонии. Достаточно было поменять пару рейсовых автобусов и попасть из Печор в ближайший женский монастырь – Пюхтицы близ эстонского города Йыхви. Туда ездила масса москвичей и питерцев – не заезжая ни в Таллин, ни в Тарту, ни в другие знаменитые эстонские города. Поступал так и я. В Пюхтицах, под крылом легендарной игумении Варвары, собирались известные священники, интеллигенция, молодежь. Молились, работали, купались в источнике, говорили друг с другом на десятки тем.

Впрочем, мне всегда хотелось пообщаться и с местным населением – я ходил в их пивную «точку» у магазина, в баню поселка Куремяэ, в йыхвинскую лютеранскую кирху, где тогда служил яркий и независимый пастор Пеэтер Калдур, и поныне известный прямыми, жесткими высказываниями (так, в 2017 году он сказал, что эстонские солдаты начала ХХ века воевали не за то, чтобы принимать гомосексуализм, беженцев и слепое исполнение указаний Брюсселя). Впрочем, в 80-е годы общения толком не получалось – даже с православными эстонцами. Сдержанность этого народа феноменальна – и опыт работы в международных организациях показал мне, что она обращена не только на русских, к которым у эстонцев есть давние претензии.

Нашу Церковь в Эстонии пытались «прижать», когда государство отдало предпочтение структуре, созданной Константинопольским Патриархатом по аналогии со сформированной им в 1923 году, в период ослабления Русской Церкви. За «московскими» православными долго не признавали права на построенные их предками или царскими властями храмы – до 2002 года, когда здания все-таки предоставили… в аренду за символическую плату. Неглупые эстонские чиновники в конце концов поняли, что в большинстве своем православные верующие (которые из храмов никуда и не уходили) хотят оставаться «с Россией» – хотя бы потому, что являются русскими людьми, хотя есть среди «московских» православных и эстонцы. Помню споры с эстонским чиновником, отвечавшим за религию – одновременно теологом, диджеем и регги-музыкантом Ринго Рингвее. Реальность религиозного ландшафта страны, твердый выбор людей в пользу родной Церкви он отрицать никак не мог.

За «эстонский вопрос» с властями и Константинополем жестко, бескомпромиссно боролся Патриарх Алексий II – ведь речь шла не просто о его родине, а о епархии, которой он отдал тридцать лет и в которой близко знал каждый храм. Стиль его руководства – культурный, сдержанный, даже аристократичный, хотя Патриарх и не был формально дворянином – сохраняется в православной жизни Эстонии до сих пор, при митрополите Корнилии (Якобсе) – более чем 90-летнем иерархе, старшем друге детства покойного Патриарха.

Сейчас негативное отношение к русским в Эстонии ослабло – хотя бы потому, что новое их поколение выучило национальный язык. Но не будем забывать: эстонцев осталось менее 900 тысяч, и их опасения за будущее страны можно понять. В период споров вокруг церковного имущества я не раз предлагал русским представить себе, что бы они чувствовали, если бы в их стране жила треть китайцев, а до этого много лет стояла китайская армия… К тому же уровень религиозности в Эстонии – один из самых низких на всю Европу. Православных уже немного больше, чем традиционных для коренного населения лютеран, но реальным «вероисповедным большинством» являются неверующие и неопределившиеся – в 2011 году их насчитывалось почти 600 тысяч из миллиона опрошенных. И Православие не случайно оказывается самой живой конфессией в стране – даже будучи «подмороженным» из-за разделения.

Молдова

Страна с 92 процентами православного населения – а это высший показатель на всем постсоветском пространстве и второй в мире – отличается «неубиваемым» благочестием народа. И неисправимым его жизненным оптимизмом. В советское время неунывающие молдавские священники приезжали сдавать сессии в заочном секторе Московской духовной семинарии – и заряжали всех прибаутками и песнями, которые сопровождались употреблением литров коньяка. Простые люди в Молдавии посещали храмы всегда – и всегда сохраняли свой литургический язык, даже на фоне не очень умных попыток церковной русификации. Крепкая вера молдаван сочетается с веселостью их нрава – и в этом нет никакого противоречия. Только люди, не знающие христианства, считают, что нам «полагается» быть угрюмыми, не смеяться, не позволять себе шуток, песен, дружеского застолья.

Молдаванин – человек миролюбивый и не злой по определению. Коллекционеры этнического холодного оружия утверждают, что в Молдавии такового просто нет – разве что вилы. С вином, увы, часто бывает перебор – его дают даже маленьким детям, что не может не влиять на мозги. Миролюбивость же часто приводила к тому, что молдаване были разменной картой в геополитических играх крупных держав – как, впрочем, и большинство православных народов Центральной Европы (не пора ли им уже стать поактивнее и понаступательнее?). После этого нелегкая попытка построить независимость привела, как ни странно, к пропаганде объединения с Румынией – страной, где фактически живет тот же народ с тем же языком, но культура сильно отличается от молдавской, во многом сформированной Российской империей и Советским Союзом. Румынская Православная Церковь решила создать в независимой Молдове свою митрополию – но люди за ней не пошли, духовенство же туда устремилось не самое лучшее. Интеллигентов, призывавших объединиться с соседней страной, народ тоже не очень-то послушал. И если румыны едут работать в романоязычные страны Западной Европы – Италию, Испанию, – то сотни тысяч молдаван работают в России, потому что знают русский (молодежь, впрочем, это знание утрачивает).

В поездках по Молдавии – что в столице, что в селах, что в монастырях – дни всегда состояли их двух вещей: длинных служб и длинных застолий с постоянным пением Multi Ani Traiasca – «Многая лета» по-молдавски. Кстати, когда нашу Церковь отождествляют исключительно со славянами – это неправильно. Есть в ней и романский народ – молдаване, есть в той же стране православный тюркский – гагаузы. Однажды во время Патриаршей литургии в Кишиневе звучали возгласы на их языке, и там слышались слова «падишах», «башка», «Аллах»… Не будем говорить о финно-угорских народах Поволжья и северо-запада России, о православных татарах и кряшенах, о новообращенных выходцах из Средней Азии.

Центром церковной жизни страны много лет является митрополит Владимир (Кантарян) – человек достаточно скромный, неконфликтный, ставший Предстоятелем почти случайно, но обладающий совершенно уникальной харизмой: всех мирить и, что называется, «балансировать интересы». Даже в Приднестровье он – всегда желанный гость.

Кстати, о Приднестровье. Борьба его народа была справедливой – особенно в период реальной опасности присоединения Молдовы к Румынии, со вхождением в НАТО и прочими прелестями. Конфликт, увы, до сих пор не разрешен, и вряд ли кто-то может отрицать право большинства приднестровцев считать себя частью «русского мира». Но разделительная линия, хоть на ней и стоят миротворческие силы, давно стала формальностью. Жители Тирасполя ездят на работу в Кишинев – и наоборот. В Приднестровье прекрасно уживаются русские, украинцы, молдаване – несмотря на все перипетии последних лет. А церковная культура остается по сути молдавской – при том, что руководящая часть духовенства принадлежит к этническим русским.

Небольшая, но экономически сильная республика тщательно поддерживает атрибуты своей самостоятельности. Как-то мы с одним коллегой пошли в Тирасполе попить пива. Российские рубли нигде не принимали, доллары, евро или карточки – тоже. Только приднестровские рубли. День был праздничный, обменники не работали, банкоматы – тоже. После получасовых скитаний нашли-таки один банкомат, который выдал мне… российские банкноты. Пришлось возвращаться в гостиницу и освежаться в душном, переполненном кафе – чтобы потом рассчитаться «по безналу».

Грузия

Посетить эту землю мне довелось всего два раза, причем с огромным разрывом. Впервые я попал туда году в 1987-м, когда в Тбилиси служил в армии Юра Шубин, ныне известный православный общественник. Проехал на поезде по красивейшим местам Кавказа, остановился у знакомых, периодически посещал Юру, а так целыми днями ходил по Тбилиси, ездил в Мцхету. Что разительно контрастировало с Москвой – так это открытое исповедание веры многими «системными» людьми. В главный тогда действующий храм Тбилиси – Кашвети, собор святого Георгия – ходили известные врачи и артисты, да и вообще людей среднего возраста было немало (в России до середины девяностых преобладали бабушки). На лобовых стеклах машин часто можно было увидеть иконы – подчас наряду с портретами Сталина. Были образа и во многих домах – чуть ли не в большинстве их на самом деле.

Грузины отличаются совершенно необычным гостеприимством – такого я не видел более нигде. Тебе с радостью объяснят, как куда пройти и проехать (иногда только больше запутав), накормят всякой всячиной. Платой за угощение, правда, бывают долгие расспросы и разговоры на много часов. Зашел я в первый свой приезд в тбилисскую пивную. Взял хачапури, пива и начал одинокую трапезу – как наивно полагал, быструю. Вскоре подсел старик, спросил, откуда я такой взялся. Честно ответив, что из Москвы, я принялся с опаской допивать пиво – но не тут-то было. Дед позвал другого, тот третьего и четвертого, потом подсело еще человек пять, на всю компанию заказали пива, и мне пришлось отдуваться за политику партии-правительства.

– Вот ты в Москве Горбачева увидишь? – спросил меня главный аксакал.

– Да вряд ли, – уныло пробормотал я.

– А ты сходи к нему, обязательно, да?

– Зачем?

– А скажи ему правду. Передай ему от нас от всех, что он пидарас.

Речь шла о вырубке виноградников в рамках горбачевской антиалкогольной кампании. В Москве такую беседу при всем честном народе было еще трудно себе представить.

Грузины – люди прямые и очень ценящие свою свободу. Любые власти они ругают всегда и везде. Может быть, поэтому прекрасная страна постоянно страдает от слабого руководства и от частой его смены – правитель никогда не нравился и всегда «опускался ниже плинтуса» в досужих разговорах.

На этом фоне выделяется авторитет Патриарха Илии II, несопоставимый с рейтингом кого-либо из политиков. Впрочем, и его грузины, включая священнослужителей, могут помянуть в беседе бранным словом. Иногда – неприличным.

Второй раз я посетил Грузию уже в нынешнем десятилетии. И был рад тому, что характер народа никак не изменился. Те же толпы людей разного возраста в храмах, те же длинные застолья, та же бурная политическая ругань. Отношение к русским хуже не стало, хотя грузины очень тяжело переживают потерю Южной Осетии, расположенной в 50 километрах от Тбилиси (Абхазия, за которую воевали с гораздо большим кровопролитием, все-таки многим видится теперь почти чужой). Русский язык в магазинах и ресторанах употребляют охотно – даже многие молодые люди, учившие его в школе или самостоятельно. В Тбилиси и Мцхете – полно русскоязычных туристов, в том числе из Украины и Белоруссии. Много и паломнических групп.

Удивительным образом в Грузии сохранилось отшельничество – даже в советское время в труднодоступных районах жили монахи, к которым знающие люди ездили со всего Союза. И сейчас в стране есть очень авторитетные келлиоты вроде архимандрита Рафаила (Карелина), притягивающие паломников. По правде сказать, мне такой образ монашества нравится больше, чем прагматически ориентированные крупные обители, где «личный состав» подозрительно быстро меняется…

Армения

Здесь удалось побывать лишь по официальным поводам – и хозяева всегда давали понять визитерам, что несут на себе горечь страданий многих поколений, а также не прекращающегося нынешнего конфликта. Никаких бурных объятий и долгих посиделок. Неспешные беседы – и сосредоточенность принимающей стороны. Иногда даже замкнутость, «самодостаточность».

Этим чертам национального характера соответствуют и строгость армянского богослужения, и мудрая трагичность литургической музыки Екмаляна и Комитаса, и очень аскетичное храмовое убранство. Народ пережил за свою историю очень многое – и сохранил одну из самых древних в истории христианских культур. Между прочим, именно Армения в 301 году первой ввела христианство как государственную религию, и сегодня армянский народ не стыдится твердой связи между верой и национальным самосознанием – как бы кто ни пытался объявить такую связь ретроградным явлением в провозглашенный Западом век «плавильных котлов». История научила армян сплочению и взаимопомощи. Они могут сколько угодно спорить и даже драться друг с другом – как во время волнений 2016 года в Ереване – но никогда не скатятся до гражданской войны. Поддержка диаспорами своей родины феноменальна – как и взаимопомощь внутри самих диаспор. Армянские храмы и общины можно встретить везде – в Иране, Африке, Юго-Восточной Азии, не говоря уж практически о любой стране Европы и обеих Америк.

Да, этот народ самодостаточен и не нуждается ни в экуменических соглашениях, ни в объятиях Ватикана (эксперимент по «присоединению» армян к католикам породил лишь карликовые общины). Армяне останутся армянами – культурно и религиозно, – и нам надо принять это, всегда сохраняя дружбу, общение и взаимную поддержку. Этот народ всегда подобное отношение оценит – как оценил помощь России в начале ХХ века, когда армян массово убивали и изгоняли недруги.

Азербайджан

Одна из четырех стран (наряду с Ираном, Ираком и Бахрейном), населенных по преимуществу мусульманами-шиитами, в XIX веке оказалась частью Российской империи, а затем – Советского Союза. Что бы ни происходило, азербайджанцы многажды оказывались крепкими союзниками России. В феврале 1917 года генерал Гусейн Хан Нахичеванский был единственным военачальником, сохранившим верность царю и отказавшимся присягать Временному правительству. Даже борьба против советской власти под руководством националистической интеллигенции в начале девяностых, закончившаяся пролитием крови, не привела к доминанте русофобии – хотя все делегации, посещающие в Баку, побуждаются посетить «Аллею шахидов», которые погибли в борьбе с советскими войсками в 1990 году.

Шииты, особенно живущие во многовековом соприкосновении с немусульманскими народами, отличаются от суннитов большей открытостью и терпимостью. У них возможны музыка, обильные застолья с песнями, изобразительное искусство – вплоть до портретов и скульптур, немыслимых в строгих суннитских странах. Азербайджанская кухня у меня одна из самых любимых. Баранину в Баку делают идеально – что корейку, что мякоть, что люля-кебабы, что печенку или почки. Не пересушивают, как в Иране и в большинстве арабских стран, и не пережаривают, как в некоторых северокавказских землях. Когда мы сиживали у шейха Паша-заде или у местного архиепископа Александра, передо мной иногда ставили на спор целый таз разнообразной баранины – и я не мог от него оторваться, пока полностью не уничтожал содержимое. Впрочем, и в самых простых кафешках качество шашлыка было не хуже.

В отличие от Грузии, в Азербайджане после недолгого периода интеллигентских метаний утвердилась власть, преемственная от советских времен, – и страна вступила в период стабильности, подпитываемой нефтяными доходами. Теперь Баку лишь на окраинах похож на советский город. Центр и все значимые улицы обновлены с неплохим вкусом – здание, построенное пять лет назад, обычно гармонирует с постройкой позапрошлого века.

Азербайджан сохранил интеллигенцию и культурную сферу. В целом сохранил и межнациональный мир – увы, уехали армяне, но русская, немецкая, еврейская общины живут очень мирно, причем появились и «новые русские», работающие в бизнесе. Власти фактически взяли на свой кошт православную епархию. Все это вполне укладывается в «шиитский характер».

Казахстан

Немного сдержанные, внешне неразговорчивые, ревностно оберегающие стабильность и межрелигиозный мир в своей стране, казахи раскрываются в общении не сразу. Политический климат в стране несколько подморожен – но вряд ли стоит ее за это осуждать, вслед за западными сторонниками свободы без границ. Слишком близки к Казахстану земли, пылающие межнациональными конфликтами и кишащие радикалами. Слишком велико искушение у некоторых соседей – да и у «вершителей мировых судеб» – устроить в стране какую-нибудь «революцию яблок». Есть и опасность поглощения экономики со стороны Китая. Не случайно местная поговорка гласит: «Когда придут китайцы с черными глазами, русские с глазами голубыми покажутся братьями».

Общаться в Казахстане мне приходилось в основном с чиновниками и религиозными деятелями. После долгого к тебе «присматривания» они проявляют очень достойные личные качества: мудрость, внутренне спокойствие, стремление достичь согласия по спорным вопросам. Православная община в стране приноровилась к этому стилю отношений. Конечно, ее главе митрополиту Александру (Могилеву) – человеку очень энергичному и деятельному – в ней немного тесно, но помогает постоянное желание общаться с людьми. Государство участвует в строительстве храмов, на разных уровнях подчеркивает статус Православия как «второй» (после ислама) религии в стране.

Впрочем, в стране чувствуется влияние и того же Китая, и Запада, и внешнего исламского мира. Все это – одновременно плоды и истоки политики «многовекторности», которую пытается выстроить политическое руководство Казахстана и других государств региона. Отсюда и желание перейти на латиницу – скорее всего, в ее турецком варианте. Проблема в том, что между интересами стран, лежащих на разных «векторах», может возникнуть конфликт, способный разодрать страну – или, по крайней мере, ее элиту.

Посещать в Казахстане мне довелось в основном две столицы – старую, Алма-Ату, и новую, Астану. В первой немного больше «советчины» и милого беспорядка, но обстановка теплее. Много неформальной интеллигенции. И, конечно, в этом городе – лучший в мире бешбармак. Астана сияет и блестит, в том числе новым православным храмом – хотя некоторые советские пятиэтажки, недавно облицованные с фасада дорогим камнем, со двора выглядят так же, как в 90-е годы. Много современных зданий построено со вкусом и очень оригинально – например, знаменитая пирамида, где проходят межрелигиозные конгрессы и где даже лифты движутся по диагонали. Есть, правда, и высотка, которую местные жители называют «зажигалкой» – она имеет овально-цилиндрическую форму, а навершие ее похоже на курок «огнива». Самое интересное, что в 2008 году она горела…

Средняя Азия

По нескольку раз я был в Узбекистане и Киргизии, однажды – в Таджикистане. Практически в каждой из этих стран чувствуется огненное дыхание находящихся рядом зон нестабильности – Афганистана, Пакистана. С разномастной международной группой мы как-то посетили Ферганскую долину, где встречались с разными этническими группами. Практически каждая – очень напряженно, «через губу» – говорила о своих претензиях к остальным. Место это перенаселенное и буквально готовое «рвануть» в любой момент.

Власти всех трех стран очень ясно понимают опасность экстремизма и терроризма, подавляют любые их проявления. У узбеков и таджиков это получается, несмотря на близость афганской границы (от Душанбе она расположена в ста с небольшим километрах). У киргизов власть слабее – добрый, но немного бесшабашный характер этого народа не принимает жестких правителей и побуждает к частой смене руководства, особенно если оно «заходит за флажки». Впрочем, здесь и потенциальных экстремистов меньше – по причине той же природной доброты. Но в Киргизии – часть той самой Ферганской долины…

История отнюдь не закончилась провозглашением принципа «религиозного нейтралитета» государства, который проталкивается в международные дискуссии через механизмы, сомнительные с точки зрения международного права. Государство не может, не имеет права быть нейтральным, когда то или иное радикальное околорелигиозное движение представляет собой прямую угрозу для мира и безопасности в обществе. Страны Центральной Азии имеют гораздо больше оснований опасаться таких явлений, чем США имели основания опасаться своих граждан японского происхождения во время Второй мировой войны. Тогда эти граждане были интернированы, и мало кто критиковал Америку по этому поводу. Сегодня же некоторые западные политики и общественники, а также связанные с Западом организации в Центральной Азии пытаются лишать страны этого региона права защищать себя от идеологий не менее опасных, чем нацизм времен 1940-х годов.[61]

Неудивительно, что русские из Средней Азии уезжают – Таджикистан, например, покинули почти все. Остаются либо безденежные старики (но тех могут сильно прижать соседи), либо настоящие романтики, фанатики своего дела. Среди таких – практически все местное духовенство. Живущее почти впроголодь, иногда подрабатывающее таксистами или репетиторами, но не бросающее свой маленькой паствы.

Когда я увидел нашу епархию в Душанбе, вспомнил советское время: владыка Питирим живет и работает в небольшом скромном доме, помогает ему сестра, приехавшая за ним из Москвы, а больше грамотных людей почти нет. Пономарь один, да и тот ненадежный – из-за «русской болезни». Петь читать за службой почти некому. Местные иногда говорят: «Если резня будет, звоните, передадим всем, чтобы храм не трогали». Российское государство особо не помогает. И тем не менее церковная жизнь развивается – даже храмы строятся. Даже проводятся конференции.

В Узбекистане и Киргизии ситуация получше – все-таки осталось немало русских людей. Но и из них многие живут лишь самым ближайшим будущим или чемоданными настроениями. Надо, чтобы наша держава, огромная и сильная, не забыла их, обеспечила школами, работой, политической поддержкой, жизненными перспективами… Русских в Средней Азии уважают – особенно учителей, врачей, инженеров. Помня их помощь, старшее поколение местных жителей ностальгирует по СССР. Если наши соотечественники в этих странах вымрут или уедут, мы потеряем не только важную часть исторических достижений – но и часть будущего.

Греция

Землю Эллады доводилось посещать в основном по официальным церковным поводам. Между торжественными службами, заседаниями, церемониальными обедами и ужинами познакомиться с жизнью простых людей почти не получалось. Но твердую веру иерархов, священников, богословов можно было почувствовать.

Греки живут в непростых политических и экономических условиях – и они к этому привыкли со времен турецкого владычества. Сегодня настоящая власть – тоже по сути «чужеземная» и иноверная. Большинство значимых для народа решений принимается в Брюсселе. Ключи от кризисов и экономического «процветания» – тоже там. Политики прогибаются под западные стандарты и установки. Подобным образом поступает и «системная», центральная церковная иерархия, обычно боящаяся прямо спорить с Европой или Америкой. А вот обычные люди, особенно старики, прямо называют все это предательством – и они недалеки от истины.

Есть смелые голоса и среди старцев, епископов, профессоров богословия – обычно, правда, тех, кому «нечего терять» из-за возраста и незачем уже «делать карьеру». Такие люди критикуют экуменизм и богословский либерализм, протестуют против гей-парадов и кощунственных фильмов, костерят либералов в собственном правительстве. Не случайно многие русские люди ездят именно в Грецию, особенно в тамошние монастыри, за честным и правдивым словом, которого не слышат в Церкви на родине. Любопытно: известная книжка «Дети против волшебников», где описаны русские дети, выполняющие спецоперацию против магов в Шотландии, как бы проходит мимо Русской Церкви, зато рассказывает о греческом старце-монахе, да и псевдоним автора, явно русского, – Никос Зервас.

Греки практически никогда не изменяют формальной принадлежности к Православию. Обращение их в ислам практически немыслимо – но и «католиков» с протестантами среди них мизерное число. Даже в диаспоре они гораздо медленнее, чем русские, теряют свои корни – через четыре-пять поколений греки обычно остаются православными, в то время как «нашим» для ассимиляции хватает одного-двух.

Эллинские иерархи и богословы обладают своим ни с чем не сравнимым языком, восходящим отчасти к древней философии и святоотеческой письменности, а отчасти – к византийской культуре речей и приветствий. Длинные и сложные фразы, пересыпанные понятными только грекам терминами, обороты вроде «дорогой и желанный брат и сослужитель нашей Мерности, братски о Господе целуя, сладчайше приветствуем»… Вслед за такими словами может последовать очередной жесткий ультиматум – но зачем тогда лицемерить? И зачем считать подобный язык якобы «единственно христианским», даже если им и пользовались некоторые древние святые? Христос все-таки изъяснялся несколько иначе. Очень популярны в греческой церковной среде и лицемерные улыбки, объятия, похлопывания по плечу и по спине…

Обольщаться греческим христианским миром не следует. Мудрые старцы, честные митрополиты и бескомпромиссные профессора не делают погоду в его «мейнстриме». Несмотря на то, что в Греции действует автокефальная (независимая) Элладская Православная Церковь, своим настоящим духовным лидером большинство греков считает Константинопольского Патриарха, живущего в Стамбуле и находящегося под сильным влиянием США и Евросоюза – не в последнюю очередь благодаря финансовым связям с греческой диаспорой Запада. На разных мероприятиях мне и моим коллегам приходилось много спорить с модернистски настроенными представителями этой структуры – «фанариотами», от названия стамбульского квартала Фанар, где она располагается. Я даже начал называть их «фантомиотами» – ведь реальной паствы в Турции у них нет. Ну а один коллега из ОВЦС сочинил поговорку: «Три жида, два армянина – это грека половина». К сожалению, Фанар протащил целый ряд модернистских, прозападных идей через «всеправославный» Критский собор 2016 года.

Наши СМИ практически не заметили принятого Синодом Константинопольского Патриархата решения, которым дается ответ на обращение Верховной Рады Украины к Патриарху Варфоломею относительно дезавуирования акта 1686 года, передавшего Киевскую митрополию в Московский Патриархат, и созыва под патронатом «Китежополя» (еще один намек на «фантомность» Константинополя. – Авт.) некоего «объединительного собора» в Киеве.

Согласно коммюнике Синода «Патриархата Невидимой Империи» (ПНИ), «был рассмотрен переданный украинским парламентом на рассмотрение Вселенской Патриархии вопрос предоставления автокефального строя Украинской Церкви, который был передан компетентной Синодальной комиссии для дальнейшего изучения».

Итак, два Синода – Московский и фантомиотский – в один день приняли два очень похожих решения. У нас Библейско-богословская комиссия будет изучать документы «варфоломеевского собора», у них специальная комиссия – обращение Рады и вопрос об украинской автокефалии. Пистолеты заряжены, курки взведены, кто стреляет первым – не договорились. И теперь эта ситуация может длиться месяцами, а то и годами. Такое положение можно представить как великое достижение московской (или китежопольской) церковной дипломатии – войны нет, вроде как мир, а на агрессию мы ответим достойно, и «наш бронепоезд стоит на запасном пути».

Проблема только в том, что такое затягивание вопроса выгодно украинским властям, которые постепенно душат каноническую Церковь. Фантомиоты, надеясь на это, стратегически выигрывают время от проволочек – причем вклиниться в процесс им в обозримом грядущем будет не поздно. А вот порох в нашем пистолете может отсыреть…

И значит – выход один. Не играть в дипломатию, а напрямую и быстро обращаться к верующему народу, прямо говоря: нынешний Константинополь с его «критскими документами» – это вера сомнительного качества. Это путь ко «Второму Ватикану». Это опасность утраты истины, а с ней и спасения. Кто уж пойдет за нашим призывом – тот пойдет. Если же будем играть в «стояние на Угре» – пойти будет готово все меньше верных. Потому что на фоне «затянувшейся дуэли» будет происходить постепенное обращение православных людей Украины и Беларуси в «фантомиотскую веру» – через «образование», «коммуникации», гранты, политическое давление и репрессии. То есть через пряник и кнут.[62]

Болгария

Вера здесь сильно не притеснялась даже во времена «социализма». Праздник святых Кирилла и Мефодия – 24 мая – оставался церковно-государственным. После падения просоветской власти Церковь пережила период раскола, который новой властью был устранен, – а затем, на мой взгляд, слишком подуспокоилась. Бытовая религиозность в стране находится на высоком уровне: люди по праздникам наполняют храмы, все крестятся, венчаются, хоронятся по православному обряду. Но глубокой интеллектуальной жизни, как и общественной роли Церкви, в Болгарии особо не замечаешь. Монастыри немногочисленны. Один игумен как-то рассказывал, что в его обители, исторически славной, – «еще один монах и одна коза».

Патриарх не имеет и десятой доли той власти, что Константинопольский или Московский. Впрочем, не сильно координирует церковную жизнь и Синод – епархии развиваются автономно. Не знаю, хорошо это или плохо: в Церкви опасны как папистский ультрацентрализм, так и удельная вольница.

Болгары внешне довольно приветливы к русским – особенно на всяких торжествах и официальных мероприятиях. Но почти во всех недавних крупных войнах и международных конфликтах они были не на нашей стороне – хотя Россия постоянно была готова помочь им в трудную минуту. Западные «союзники» или просто грозные соседи оказывались важнее. Так, собственно, происходит и сейчас. Впрочем, помогать людям, близким по вере и крови, наша страна должна. Но одновременно – не надо принимать ничего на веру, отказываться от требования реального, прочного союзничества. Что бы нам в ответ ни говорили о «свободолюбивом духе» болгарского народа, много раз продававшего себя нашим недругам.

Сербия

Отношения России и сербского народа еще более сложны. Много раз в недавней истории он переживал настоящий геноцид – и наша страна всегда приходила на помощь. Во время Первой мировой войны – почти что ценой собственной жизни.

Радует, что столетие начала Первой мировой войны сопровождалось не только открытием памятников и выставок, не только торжественными собраниями, но и серьезным размышлением об уроках этой войны, о том, что они значат для нас сегодня. Пожалуй, главный вопрос, который пытались радикально решить в советское время и который остро стоит перед многими умами сегодня, звучит предельно ясно: а нужно ли было России вступать в эту войну? Не забудем: война – всегда зло, потому что в ходе ее гибнут люди. Россия из-за той войны была вынуждена остановить свое триумфальное экономическое развитие, оказалась менее защищена от социальных проблем, от внешних провокаций и внутренних нестроений, приведших к трагедии февраля и октября 1917 года. Да и использовать плоды своих побед в Первой мировой войне страна, по большому счету, не смогла.

Впрочем, христианин вряд ли должен ставить точку на констатации этих известных печальных фактов. Несправедливый и неправедный «мир» на условиях подчинения общества антихристианским силам, «мир», который закрепляет отторжение людей от веры и добродетели, лишает их вечного блаженства – гораздо хуже потери земной жизни. Россия не могла не прийти на помощь страдающим православным братьям, пусть даже этим расчетливо воспользовались те, кто стремился ослабить страну через втягивание ее в войну. Было бы гораздо хуже наращивать экономику, сохранять спокойствие обывателей – и этим предать страдальцев, взывавших о помощи. Более того, было бы гораздо хуже устраниться от процессов, происходивших в тогдашней Европе, отдать их на волю более активных и агрессивных держав, запасаться хлебом, строить заводы, торговать, ходить на балы, считать деньги в банках – словом, радоваться земной жизни, позабыв о той миссии своего народа, которая, начинаясь на земле, простирается в вечность.

Если бы Россия отдала своих православных братьев и судьбы Европы на милость других стран, она бы, конечно, выторговала себе несколько лет мирной жизни. Может быть, и революция произошла бы несколькими годами позже или не произошла бы вовсе, а внешние силы поменяли бы государственный строй бескровным или менее кровавым способом. Но страна оказалась бы ведомой и уподобилась бы одному из тех прежде могущественных государств Центра и Востока Европы, которые сейчас полностью лишены самостоятельного влияния на то, что происходит в мире. Можно было бы пойти таким путем – но была ли бы это уже Россия, особая Божия избранница? Или это был бы некий набор тепло-хладных индивидуумов и групп, партий и клубов, не имеющий ни единого шанса не только участвовать в определении судеб мира, но и определять свою собственную судьбу? Мне бы такого поворота истории не хотелось.[63]

Есть священный долг по защите тех, кто страдает. И стыд и позор тем, кто от этого долга отказывается. Наша Россия во время Первой мировой войны взяла на себя этот долг и очень сильно пострадала из-за этого, но подумайте: кем бы мы были, если бы мы предали людей, которые рассчитывали на нас.<…> Сербов то есть.[64]

Во Вторую мировую мы тоже практически спасли сербский народ от гитлеровцев и их союзников – хорватов. Увы, история внешнего нашествия повторилась в 90-е годы, когда Запад сначала поддерживал любых противников сербов, принадлежащих этнически к тому же народу, но принявших «католичество» или ислам, – а потом просто бомбил Белград и другие города и веси Югославии, состоявшей тогда из Сербии и Черногории. Никогда не забуду, как сопровождал Патриарха Алексия II во время его однодневного визита в сербскую столицу 20 апреля 1999 года – как раз в разгар бомбардировок. Мы служили на бетонном фундаменте собора святого Саввы, а потом была возможность оторваться от делегации и немного походить по городу. Высокое штабное здание было разрушено точечным ударом управляемой ракеты – стены стояли, а внутри все было выжжено до нижних этажей. Пострадала и русская церковь в Белграде.

Россия тогда ограничилась дипломатическими шагами – и Сербия оказалась повержена. Увы, мы отступили. Впрочем, сербы благодарили нас за любое участие: того же Патриарха Алексия, жестко осудившего бомбардировки, в Белграде встречали как отца родного.

Прошел небольшой срок, и многое забылось. Практически как после Второй мировой войны, когда коммунистический лидер Тито горделиво дистанцировался от СССР и заигрывал с Западной Европой. Черногория – недавняя жертва бомбардировок НАТО – теперь входит в этот блок. Во главе Сербии – прозападные политики. Церковь, которая взывала к нам о помощи менее чем тридцать лет назад, немного поколебавшись, примкнула к Критскому собору. Молодое поколение священников ориентируется на Грецию и в разговорах презрительно отзывается о России. Епископа Рашко-Призренского Артемия (Радославлевича), твердо стоявшего на принципе «Косово есть Сербия», под неочевидным предлогом убрали из расположенной в крае епархии, а затем лишили сана.

В Белграде все еще можно говорить по-русски в магазинах и ресторанах, но на предметный разговор у персонала слов не найдется. А вот если ты будешь уверенно говорить по-английски, к тебе будут относиться гораздо более приветливо. На вывесках и рекламных плакатах латиница постепенно заменяет кириллицу.

В общем, надо твердо понимать: мы призваны защищать «своих» по вере и крови, но дружба с сербами должна иметь гарантии и не основываться на вере красивым словам. А их сербы, кстати, говорить умеют, не забывая о своей выгоде. В 1991 году я учился в Бирмингеме и часто ходил в ближайший православный храм – сербский. Там мы много общались за рюмкой сливовицы с отцом Миленко Зебичем, стойким антикоммунистом.

– Слушай, Всеволод, – заговорщически шептал пожилой серб. – У вас, у русских, нет наследника престола. Лишь седьмая вода на киселе. А у нас есть Александр Карагеоргиевич (имя кронпринца возносилось в этом храме за каждым богослужением – прим. Авт.). У нас, сербов, нет атомной бомбы. А у вас есть. Смотри, все очень просто – мы вам царя, вы нам бомбу! И помни: нас, сербов, 250 миллионов. Вместе с вами, с русскими.

Хорватия

Стоит ли мне писать про страну, в которую заехал лишь на несколько часов, чтобы посмотреть один музей? Из-за характера музея – стоит. Расположен он в самом центре Загреба, близ «католического» кафедрального собора. И посвящен одному человеку – кардиналу Алойзие Степинацу. Кое за что этого человека можно уважать – например, за стойкость в годы безбожного режима, который отправил его в заключение, но не добился ни сожалений, ни раскаяний. Однако он был последовательнейшим сторонником и членом парламента пронацистского усташеского режима, осуществлявшего геноцид сербов, евреев и цыган, гонения на Православную Церковь.

Иоанн Павел II причислил Степинаца к лику «блаженных», периодически идет речь о его канонизации. В Хорватии он давно отнесен к категории национальных героев. В стране ему поставлено несколько памятников, несмотря на протесты Сербской Церкви и еврейской общественности.

…Людей в музее было немного – пара туристов и монахиня-смотритель. Стенды говорили о кардинале как о страдальце – и чуть ли не о духовном лидере нации. Оставил в тарелке для пожертвований монету в пять рублей – пусть удивляются.

А вот обратная дорога в Словению, где я участвовал в одной конференции, получилась нелегкой. Поезда вечером не ходили – в городе бесчинствовали мигранты из Сирии и Ирака. Договорившись с таксистом, я переехал через границу и спустя пятнадцать минут был на месте. В нейтральной зоне слонялось немало ближневосточного народа, перед которым словенские полицейские выстроили живую стену. Вот так: страна, всю жизнь стремившаяся «лечь» под Запад, благодаря его политике столкнулась с восточным нашествием.

В моей блиц-поездке был только один плюс: на загребском вокзале я перекусил вкуснейшей в мире плескавицей. Такой не встречал нигде на Балканах – уж не говоря о Москве или о Западной Европе.

Словения

Перейдем к соседней стране – «балканской Швейцарии». Это маленькое государство вступило в Евросоюз первым из стран, образовавшихся на месте титовской Югославии – в 2004 году (Хорватию приняли почти на десятилетие позже). И причина была очень проста: на фоне относительного экономического благополучия и прошедших мимо Словении балканских войн «проглотить» ее было просто – ни тебе обнищавшего населения, ни толп потенциальных гастарбайтеров на улицах Берлина или Парижа.

Ныне эта страна отождествляется с «историей успеха». В сочетании с прекрасной природой она внешне неплохо обустроена, не имеет сильных межнациональных или межконфессиональных конфликтов. Но бедных людей на улицах Подгорицы немало. А прекрасные сельские дома – если их не купили иностранцы – подчас выглядят запущенными. Люди поругивают «новых хозяев» – англичан, итальянцев и немцев. Рай для туристов и зарубежных скупщиков недвижимости не так уж очевиден с точки зрения рядового местного жителя…

Македония

Эту страну, где расположен древний центр христианской культуры Охрид, лишили даже права на собственное название. Из-за давления греков, относящих слово «Македония» только к одной из своих областей, республику с таким же именем в международных документах именуют «фиромом» – Former Yugoslav Republic of Macedonia (FYROM). Положение усугубляется тем, что Македонская Православная Церковь остается неканонической, не получив самостоятельности от Церкви Сербской, но и не войдя в ее состав. Причем за этой Церковью – две трети населения страны.

На этом фоне усиливается роль этнических албанцев. Их в Македонии уже четверть – в то время как коренных македонцев менее 65 процентов. Ты сразу видишь отличие одних от других – на улице, в ресторанах, в магазинах. И дело не только в языке – но и в манере поведения, наглой и вызывающей в одном случае и несколько испуганной, подчеркнуто вежливой в другом. Что будет с государством лет через тридцать? Не напрасно ли оно столь решительно оторвалось от Сербии?

Албания

Одна из беднейших стран Европы населена сильным, пассионарным народом. Мало кто знает, что православные христиане исторически были наиболее активной и образованной его частью. Одним из основателей современной албанской государственности, премьер-министром страны в 1924 году, а затем лидером эмигрантской общины стал православный епископ Феофан (Ноли).

Крайний коммунистический режим, который даже советских вождей считал «отступниками», в 1964 году провозгласил Албанию первым в мире тотально атеистическим государством. Церковь была полностью уничтожена. Возродить ее удалось только в 1991 году трудами известного греческого иерарха – архиепископа Анастасия (Яннулатоса). Этот человек до сих пор стоит во главе Православия в Албании и ведет активную международную деятельность, отличаясь умением произносить просвещенные речи. Впрочем, иногда архиепископа критикуют за «работу на собственную канонизацию». Коллеги из ОВЦС даже шутили, что во время очередного его приезда в Россию надо поставить в гостиничный номер раку для мощей.

В центре Тираны – среди зданий, построенных еще при коммунистах, но теперь увешанных западными рекламными плакатами, – стоит новенький кафедральный собор. Впрочем, восстановить историческую роль Православия полностью не удалось. Считается, что православных людей в стране около 20 процентов – но переписи показывают лишь менее 7, и это на фоне 10 процентов «католиков» (раньше их в Албании почти не было). Последние начали миссию раньше и активнее, чем возрождавшаяся с нуля Православная Церковь. Развернули культ матери Терезы Бояджиу, этнической албанки, как национальной героини: в честь нее, например, назван новенький тиранский аэропорт.

Большинство албанцев – мусульмане, но особенные. Фанатичными последователями Мохаммеда их не назовешь. Скорее они служат собственной национальной идее. На улицах Тираны много людей, приезжающих из Косова – и повадки некоторых из них выдают опыт участия в неформальных военных операциях. Этнических меньшинств в стране почти нет – хотя начали появляться иностранные туристы, в том числе русскоязычные. В общем, албанцы остаются народом в Европе совершенно особым – по языку, отношению к вере, самодостаточности. Кое в чем таким же, как дикторы «Голоса Албании», которое я слушал в детстве. Те ругали СССР и Китай за отход от «истинного» марксизма, а уж капиталистов костерили на чем свет стоит. В общем, весь мир им был не нужен.

Босния

Одна из благоустроенных кущей социалистического югославского рая стремительно и надолго превратилась в ад. Хорошо помню, как в 1984 году, во время зимней Олимпиады в Сараево, власти сделали столицу Боснии и Герцеговины витриной своего успеха. На закрытии игр звучала песня, в рефрене которой были слова, понятные любому восточному славянину: «Наше дело… Сараево»! А вот увидеть этот город вживую мне довелось уже в руинах.

В Боснии живут сербы и хорваты, но большинство составляют бошняки-мусульмане. Этнически все это один народ, говорящий практически на одном языке – но веры разные. Обращение части сербов в «католичество» и ислам привело к многовековой вражде, нескольким войнам, распаду Югославии на целый ряд государств. И можно сколько угодно теперь говорить, что религиозный фактор в политике не важен, а на внешнюю миссионерскую экспансию не стоит обращать особого внимания…

Между прочим, духовная экспансия в Боснии далеко не закончена. По линии международных организаций мы много общались с бывшим муфтием этой страны Мустафой Церичем. После боснийских войн он чувствовал себя одним из лидеров нации. Укрепиться в этой роли Церичу позволило не только возрождение ислама, но и обилие жестких заявлений, которые он делал в адрес неприятелей-сербов. Казалось, положению муфтия ничто не угрожало. Он с легкостью пустил в свою общину саудовские деньги, а затем – зарубежных религиозных наставников. И очень скоро власть оказалась потеряна.

Как-то в начале 2000-х годов я прогулялся по Сараево и зашел в несколько мечетей. Рассказал об этом муфтию – и тот начал жадно расспрашивать, что я там видел. Судя по всему, ни он, ни его люди уже не могли там появляться – или не хотели. Так, кстати, бывает всегда, когда исламские лидеры покупаются на строительные, образовательные, кадровые, организационные проекты, связанные с Саудовской Аравией или Катаром. Сначала делаются подарки, проводятся конференции, создаются мечети и открываются медресе. Потом назначаются зарубежные имамы, затем отстраняют от власти местных – и пытаются влиять на политику, внедрять своих людей в государственные органы. Подобный сценарий не раз пытались осуществить в России – слава Богу, что власти быстро эту тактику раскусили не без помощи экспертов и спецслужб.

Православная община неплохо себя чувствует в Республике Сербской – части Боснии и Герцеговины, которая сохранила автономию по итогам войны и раздела территорий. В Сараево же мне приходилось видеть почти пустые храмы и запуганных стариков, которым некуда было уезжать. Арабское влияние продолжает превращать основную часть страны в единственный на Балканах бастион жесткого ислама, не сравнимый даже с Косово, где оставшимся сербам живется гораздо хуже, но албанская национальная идентичность пока явно доминирует над мусульманской.

Румыния

Народное благочестие здешних жителей – очень теплое, сильное, неистребимое. Безбожные власти ничего не смогли с ним поделать. Едешь по востоку страны – и видишь храм за храмом, монастырь за монастырем. В праздничные и воскресные дни около каждого из них – куча народа. У иноческих обителей всегда полно машин – люди приезжают на службы, потом тут же, на лужайках, трапезничают, употребляя то, что осталось от снеди, переданной монахам или монахиням. Тебя тоже постараются угостить – и обидятся, если откажешься. Но участвовать в каждой румынской трапезе – никакого здоровья не хватит.

Церковь смогла сохранить не только народную веру, но и мощный интеллектуально-культурный слой. Даже в «социалистическое» время работало немало богословов, издавались десятки книг, сохранялась неплохая система высшего церковного образования. К сожалению, румынский православный мир немного самозамкнут – тексты редко переводятся на другие языки, международный обмен не так интенсивен, как, например, между православными христианами славянских и западных стран.

Но все больше известны среди разных народов румынские старцы – например, отец Клеопа из монастыря Сихастрия, который говорил: «Тем, кто откололся от Церкви и ушёл в какую-нибудь секту, не будет спасения во веки веков, соверши они хоть все добрые дела на свете! <…> Бог не принимает ни одного доброго дела, если оно не совершается по канону Православия. <…> Кто вне Христа, тот вне Церкви! Кто вне Церкви, тот вне Христа! Потому что Церковь – это Тело Христово. <…> Не обманывайте себя, будто есть еще какое-то спасение вне Церкви»!

Если иерархия и официальные теологи довольно активно пытаются встроиться в Запад и поддерживают экуменизм, то многие монастыри крепко занимают «зилотскую» позицию. Патриарху Даниилу (Чоботя) – харизматику-рационалисту, в чем-то похожему на нашего нынешнего Предстоятеля – все это мало нравится. Но сделать он ничего не может: у монастырей и старцев в народе гораздо больший авторитет.

Румыны умеют веселиться – но умеют и работать. В Италии, Испании и других странах с близкими романскими языками они берут на себя львиную долю тяжелого труда, требующего средней квалификации – например, строительного. Во многих городах есть целые кварталы, где румынская речь слышится чаще местной. И где в магазинах можно купить чорбу, калтабош, трансильванское вино, а иногда даже цуйку – крепчайший фруктовый самогон, выпить который не каждый решится. Один румынский дипломат как-то подарил мне два литра этого продукта в пластиковой таре – из домашних запасов. Больше рюмки осилить я не смог. Остальное пошло на промывку окон.

Польша

Этот вечный антагонист России может быть нам и другом – при определенных условиях и в определенных пределах. Не раз убеждался в этом, общаясь со своими польскими друзьями – при том, что часто мы были оппонентами в религиозных и политических вопросах. С Кшиштофом Занусси во многом не соглашались – но всегда понимали друг друга. С известным дипломатом Артуром Михальски поездили по России и по Польше, посидели за самыми разными столами – и никогда не игнорировали расхождений, но в какой-то момент решили, что с ними «можно жить».

Да, Польша и Россия веками соперничали на одной и той же территории – причем с переменным успехом. Несколько веков поляки контролировали большую часть земель, составляющих ныне Украину и Беларусь, долго владели Смоленском, а несколько лет и Москвой. Имели все основания считать себя единственной сверхдержавой Восточной Европы. Затем те же самые земли, а после и «малая» Польша стали частью Российской империи, потом оказались под политическим контролем СССР. До сих пор не разрешены оставшиеся в наследство от советских времен территориальные споры с Украиной, отягощенные воспоминаниями о геноциде поляков. Впрочем, в былые века польские власти массово уничтожали жителей нынешней Украины, проявлявших к этим властям нелояльность.

В общем, для исторических обид и претензий немало почвы. И кто-то в Польше, считая свой народ победителем в борьбе с «русско-советским имперским Голиафом», одновременно носит в сердце горечь потери некогда огромной собственной империи. И поэтому продолжается польская культурная и религиозная экспансия на Украине, в Белоруссии. Действуют «католические» монашеские ордена, различные кружки и группы, образовательные структуры. Делались попытки развернуть подобную работу и в России – но силенок, как говорится, не хватило. К тому же у нас в отношении поляков – к сожалению или к счастью – сохраняется особая недоверчивость, подозрительность. Да и русских в Польше рядовые люди не сильно привечают. Шел я как-то по Варшаве. Позвонили журналисты, я присел на лавочку, начал давать интервью по-русски. Старушка, сидевшая на другом конце скамейки, демонстративно встала и удалилась.

Но слышны в Польше и другие голоса. Многие люди понимают, что диктат Брюсселя и Вашингтона может оказаться более тонким, но и более жестким, чем советский диктат. Многие видят, как страна лишается экономической самостоятельности – да и вообще целых отраслей национального хозяйства. Помните, откуда начался профсоюз «Солидарность», а вместе с ним и движение за отход от советского влияния? Правильно, с забастовок рабочих Гданьской судоверфи. Что с ней сейчас? Правильно, умирает. Немецкому судостроению конкуренты не нужны.

Протест поляков против политики ЕС вряд ли повернет их к Москве. Но контакт нам с ними терять не стоит – и иногда можно дружить. Особенно в контексте религиозной жизни, где польские «католики» придерживаются гораздо более прямых, честных, последовательных позиций, чем бергольевский Ватикан – лицемерный, приспособленческий, виляющий хвостом перед агрессивными грешниками.

Есть шанс и для культурного обмена. Ведь на самом деле мы с поляками похожи – оба народа амбициозные и заносчивые, но знающие опыт побед и поражений. Оба – типично славянские. Оба сочетают волю и душевность. Кстати, польская кухня – вроде бы совершенно нездоровая – мне очень нравится. Есть в ней что-то глубоко домашнее – и одновременно нет восточного влияния, столь заметного в Москве и даже в Киеве.

Сегодня Варшава стала одним из международных центров, где наматываются информационные, политические, дипломатические и шпионские клубки. Мне в последние годы приходилось бывать в этом городе в основном как эксперту ОБСЕ по вопросам законодательства о религии. Общался обычно не с местными жителями, а с интернациональной тусовкой на бесчисленных заседаниях. И интересно, что некоторые международные функционеры, отсидев свой срок на каких-то должностях, остаются жить в Польше. То ли не желают возвращаться в западные города, где слишком много мусульман-мигрантов (даже в Варшаве, не говоря о польской провинции, их почти не видно). То ли хотят оставаться «в деле», наматывая те же самые клубки в частных фондах или в качестве фрилансеров…

Чехия

Самая неверующая страна мира – 30 процентов тамошнего населения отрицают существование Бога и любой «высшей силы» – известна долгими религиозными метаниями. Многие в ней протестовали против власти «католического» Рима. Появились неогуситская «церковь» и собственная Церковь Православная, основанная бывшими «католиками», но ныне состоящая в основном из русских, украинцев, русинов, белорусов… В этой Церкви также происходило немало волнений – особенно вокруг выборов Предстоятеля.

Религиозные поиски не всегда приводят к истине, а чаще от нее уводят, и вся история чешского народа об этом свидетельствует. Сегодня это народ гораздо менее целостный, чем тот же польский. Да, чехи к такому состоянию привыкли, и материально живут они неплохо, но близость сильных центров притяжения, прежде всего Германии, скупившей местную промышленность, ослабляет их уверенность в себе.

Знал многих чешских протестантов прежнего поколения – людей очень неглупых, в основном имевших левые политические взгляды, но в старости совершенно потерянных из-за навалившегося на их страну «торжества капитализма». Помню и многолетнего Предстоятеля Православной Церкви митрополита Дорофея (Филипа). Этот очень уравновешенный, почтенный старец до последних лет жизни сохранял бодрость – и даже умел вселить оптимизм в мятущихся, временами унылых молодых людей. Наливал себе и гостям по крохотной рюмочке бехеровки – что утром, что вечером, – и себя так поддерживал в тонусе.

Застолье у чехов вообще является средством поддержания жизненного оптимизма. Культ пива повсеместен, и закуска к нему полагается весьма серьезная. Как-то зашли мы с одним коллегой по ОВЦС в пивную на Скоржепке, порекомендованную одним архиереем. Там подавалось «вепржове колено» – жареная в шкуре свиная нога весом килограмма в полтора, обрамленная капустой. Мой соработник, следивший за фигурой, с ужасом взглянул на блюдо, употребил кусочек шкуры и заявил мне:

– Кто ест такую свинью, сам становится свиньей.

Может, и так, но я все-таки осилил чудовищный кусок мяса и запил его двумя литрами «Велькопоповицкого козела». Все-таки «здоровый образ жизни» лишает людей некоторых вполне допустимых радостей. И, в отличие от поста, не заменяет их молитвой.

Венгрия

Своенравный, живущий собственным умом народ, первым в Центральной Европе создавший (в 1919 году!) советскую республику, первым восставший против советского правления в середине пятидесятых, начал, пожалуй, первым в «сверхновейшее время» открыто ругать брюссельскую бюрократию и американский капитализм. Спросите будапештских таксистов и официантов – они не только янки последними словами охарактеризуют, но и Путина похвалят. Конечно, не от большой любви к России, а от возмущения последним требованием ЕС – принять кучу мигрантов. Венгрия это требование отвергла – и дальше собирается вести себя так же самостоятельно.

Подобное поведение вытекает не только из народного характера, восходящего к войску Аттилы, но и из религиозной истории венгров. В стране, конечно, сильно «католичество», причем национально окрашенное. Но 20 процентов населения страны составляют реформаты-кальвинисты – довольно строгое протестантское сообщество, управляемое исключительно изнутри страны и близкое к левой, социалистической идеологии. В городах особенно много его сторонников. А в центре Будапешта стоит памятник основателю реформатства – женевскому теологу Жану Кальвину.

С венгерскими его последователями я много общался в международных организациях. Люди это подчас неудобные, эмоциональные, но честные и прямые. Если в 90-е годы один из них сетовал на то, что «англосаксонские войска» не освободили Венгрию от советской армии, то лет чрез десять более молодые реформаты активно писали вместе со мной жесткие манифесты против экономической глобализации, несправедливого мирового распределения денег и труда, засилья финансовых спекулянтов. Так что левая идея в Венгрии более чем жива – и посмотрим, как она будет реализовываться.

Архитектура Будапешта – имперская, австро-венгерская. Но зайдите на местные рынки – и увидите непередаваемый колорит, а в уличных забегаловках отобедаете вкуснее, чем в любом ресторане. И еще есть в городе одна уникальная особенность: термальные бани-купальни. Один наш заслуженный дипломат специально брал билеты в дальние страны через Будапешт, чтобы сходить в одну из них. Два часа в «Геллерте» или «Сеченьи» не только полезны, но и незабываемы.

Австрия

Столица Австро-Венгерской империи до сих пор несет на себе печать великолепия – в архитектуре, парках, культурных традициях, да и в современном поведении людей, старающихся сохранять давние традиции. Даже серая «гитлеровская» застройка большого центра Вены и утилитарный облик ее окраин не затмевают величия этого города. Бывать в нем мне приходилось в основном по делам ОБСЕ – но после словесных ристалищ в Хофбурге, где надо было или модерировать заседания, или участвовать в жесткой дискуссии (две-три минуты строго по секундомеру), я собирал небольшие компании и проделывал свой любимый путь: полчаса на 38-м трамвае от круга на Шоттенторе до Гринцинга – исторического района виноградников, где расположен десяток ресторанов-хойригеров. Въезжаешь на трамвае под арку – и видишь их вокруг себя. Еда там довольно непритязательная, вино простовато, но атмосфера и национальная музыка незабываемы. Бывали в этих заведениях и известнейшие мировые лидеры (их фото, конечно, развешаны по стенам), и толпы простых туристов со всего мира (автобусы, в том числе с российскими номерами, теперь подъезжают и убывают постоянно).

Австрийцы – люди основательные. Религиозность у них перемешана с практической работой – социальной, культурной, информационной. Правда, за этой неплохо отлаженной машиной подчас скрывается утрата духа, потеря пламенности, без которой немыслимо христианство. И увы, религиозные общины – что «католические», что протестантские – в информационном поле страны малозаметны. А вот нашествие мигрантов становится главной ее проблемой.

Заходила ко мне на днях одна почтенная дама-австрийка. Недавно она вынуждена была переехать в Братиславу, а теперь подумывает над тем, чтобы перемещаться дальше nach Osten. Причина, понятно, – мигранты. О подобных случаях я слышу все чаще и чаще – не из телепропаганды, а от конкретных людей. Причем в Австрии, как мне рассказала гостья, сделали вообще страшную вещь. В крупных городах к мигрантам привыкли, но местные жители могли спрятаться от них в провинции. Однако теперь власти решили «перераспределить поток» – и создают небольшие центры для содержания мигрантов в сельских поселениях и маленьких городках. На 50-100 местных жителей в довольно изолированном месте – 50 мигрантов. Сами понимаете, что деревни и городки в результате обрекаются на смерть – или по крайней мере на бегство коренных жителей. Происходящее – безумие. Молчание «Католической церкви» по поводу самоубийства христианских народов – безумие вдвойне. Дама та, кстати, приняла Православие…

Остриякам, немцам и прочим западноевропейцам надо предложить «баш на баш»: мы забираем себе их наиболее работящие кадры и наиболее здоровые семьи (при условии обращения в Православие), а они забирают себе наших «свидетелей Иеговы». Те, я думаю, с радостью поедут на Запад – и, кто знает, могут оказаться последней группой людей, способной на сопротивление безбожию, сменяемому иноверием…[65]

Германия

Первая зарубежная страна, которую мне довелось посетить в 1989 году, тогда еще представляла из себя два государства. Интересно, что с этим положением западные немцы никогда не смирялись – и продолжали считать свой народ разделенным. (Что мешает нам сегодня официально заявить то же самое о русском народе)? Воссоединение отпраздновали бурно – уже через год. Но незримые границы проходят через Германию до сих пор – и дело не только в «коммунистическом» наследии, от которого осталось социальное расслоение. Юг страны – по преимуществу «католический», север – главным образом протестантский. Да и сам народ был относительно недавно склеен из многих государств – об их границах и названиях напоминают нынешние федеральные земли.

Сравните, например, «католическую» Баварию с ее великолепными соборами – и окрестности Киля с аскетичными протестантскими кирхами. Разница вероисповеданий задает и расходящиеся культуры, образы жизни, характеры. Баварцы любят шумное застолье, национальные костюмы. Могут щедро тратиться на праздники. Северяне одеваются подчеркнуто скромно, а за столом предпочитают долгие, подчас «нагруженные» философизмами беседы. Бережливость, доходящая до скаредности, возведена в культ. Однажды я провел несколько дней в семье протестантского пастора. Уловил, что, когда я принимаю душ, хозяин с женой стоят у двери ванной и шепчутся. Следующим утром водные процедуры первым совершал пастор – и я тоже прислушался, что происходит за стенкой. В отличие от щедрых на воду москвичей, он выключал душ, когда намыливался. Я сделал так же – и удостоился особенно широких улыбок за завтраком. When in Rome, do as Romans do.

И южные, и северные немцы одинаково держат слово в самых мелких вещах, ревностно блюдут четкость во времени. Как-то мы должны были ехать с монсеньором Альбертом Раухом на службу в его сельский приход – и задержались из-за какого-то бытового вопроса одного из русских гостей. Старец гнал по горной дороге километров под сто, вбежал в храм, облачился секунд за двадцать – и начал мессу «тютелька в тютельку». Четкость немцев в работе хрестоматийна – но и перерабатывать они не любят. «Кирхенамт» – огромный центральный офис «Евангелической церкви в Германии» – пустеет минут через пять после окончания рабочего дня. Никаких сверхурочных вечерних «штурмов» представить себе невозможно.

Впрочем, деловые или почти деловые разговоры вполне допустимы за столом. И тут у русских с немцами есть очень много общего. Часами можно обсуждать бюрократические интриги, мировые новости, Путина – Меркель, Горбачева – Коля, ругать Америку, а потом чуть ли не со слезами рассуждать о последствиях Второй мировой войны, о Сталине и Гитлере. С немецким пастором Рюдигером Ноллем, замом генсека «Конференции европейских церквей», мы провели в таких разговорах многие годы. Как-то даже поехали праздновать Пасху в русскую деревню на границе с Тверской областью – в тамбуре переполненной электрички. Потом без конца говорили о похожестях и различиях русского и немецкого характера – в том числе с деревенскими бабушками, с посетителями кладбища, с мужиками в электричке на обратном пути…

В таких разговорах можно кое-что себе позволить. И я прямо говорил немцам об их вечном фатуме. Народ этот часто в истории терпит поражение, оказывается повержен и разделен. Потом кается, размышляет о причинах неудачи, но параллельно копит силы, наращивает хозяйственную и военную мощь. А потом бросается в бой по всем фронтам – и опять получает сдачи, и вновь кается и размышляет…

Сейчас Германия находится в сильной зависимости от США – серьезные политологи утверждают, что каждый новый федеральный канцлер должен подписывать секретное соглашение, предполагающее некие обязательства перед Вашингтоном. В стране полно американских войск – по сути, она до сих пор остается оккупированной. Естественно, многие немцы этому не рады. В то же время Германия – экономический и политический стержень Евросоюза. Скепсис Франции и Италии в отношении «единой Европы», тем более после Brexit’а, может привести к тому, что ЕС превратится в «четвертый Рейх» – с центром в Берлине и с активным членством Польши, Австрии, Венгрии, стран Балтии.

Впрочем, над Германией нависает новая угроза, которая может похоронить все планы экспансии. Это опять-таки мигранты. В Берлине, Мюнхене, Кельне они становятся самой заметной частью населения – и требуют власти. Ангела Меркель пыталась при помощи «гастарбайтеров» оживить рынок труда – но поляки, румыны, русские и даже украинцы свой демографический потенциал уже исчерпывают, а вот арабы и североафриканцы работать как немцы либо даже как поляки вряд ли станут, но взять города под контроль попытаются. Не похоронят ли «новые варвары» стареющий мир бюргеров? Это может произойти уже на нашем веку – если немцы не одумаются и не начнут высылать наиболее опасные и наглые группы мигрантов.

Франция

Самая подчеркнуто секулярная страна – и «старшая дочь Католической церкви». Великолепное королевство, ставшее республикой – сначала кровавой, революционной, а потом зацикленной на «ценностях», в основе которых отрицание. Прежде всего – отрицание иерархичности, церковности, монархизма, неравенства, «старой» традиции. Земля, где прекрасные дворцы и соборы уживаются с Днем взятия Бастилии как главным национальным праздником и с гимном, в котором есть такие строки:

К оружию, граждане! <…>

Пусть нечистая кровь

Пропитает наши поля!

Все эти противоречия неустранимы из национального характера Франции – как бы кто ни пытался объявить их делом далекого прошлого. Политика и информационная сфера Пятой республики, казалось бы, построены так, чтобы никому даже в голову не пришло оспаривать «аксиомы» государственной идеологии: «республиканство» и отрицание монархизма, утрированную светскость во всем – от законодательства до одежды, культ равенства и свободы, всяческую толерантность, максимальную раскрепощенность сексуальной жизни, игнорирование расовых и этнических различий – даже совершенно очевидных. Но не случайно две партии, которые контролировали политическую жизнь – «голлисты» и социалисты – недавно практически обрушились, а на президентских выборах, выигранных «свежим» политиком с не менее «свежей» партией, второе место заняла Марин Ле Пен из «Национального фронта», при упоминании которого парижские интеллектуалы еще недавно презрительно кривились. Не случайно и то, что «католическое» духовенство чуть более смело, чем раньше, говорит о неправильности пути, выбранного во время «великой» французской революции.

Да, ее вожди и политические наследники вроде бы застолбили за собой все публичное пространство. Но истребить наследие тринадцати веков христианской государственности все-таки не получилось. И сельская Франция, и значительная часть интеллектуалов продолжают мыслить категориями «большой» традиции. Да, всем им свойственны бонвиванство, легкость мысли, привычка к свободе. Да, среди них очень мало настоящих роялистов или сторонников «католического» образа жизни во всей его былой строгости. Но по поводу неправильности нынешней политической системы – что в «правом» варианте, что в «левом» – они все чаще любят повздыхать. Я, например, сталкивался с этим в маленьком аббатстве Сильванес в горах юга Франции, куда к знаменитому священнику-композитору Андре Гузу, живущему в окружении сельского населения, приезжают и известные политики (чаще их жены), и богема. Сидя с ними за простой монашеской пищей и деревенским вином, получив первую и пока, увы, единственную возможность «запустить» французскую устную речь, я ясно понимал: особой радости от происходящего в стране гости Гуза и он сам не испытывают.

И одна из причин – это, конечно, вновь мигранты. Некоторые города – особенно Марсель – населены уже по преимуществу ими. Как-то моя мама удивилась, бросив взгляд на экран во время трансляции футбольного матча.

– Это же вроде чемпионат Европы, – спросила она. – А кто играет?

– Франция с Голландией.

– А почему одни негры на поле?

– Ну не одни, – задумался я. – Вот сборная Франции: два этнических француза, один франко-португалец, один араб, один поляк, остальные – да, люди с африканскими корнями. Но они теперь считаются самыми наифранцузскими французами.

– А, ну конец им, – получил я ответ. – Причем всем. И черным, и белым.

Как ни крути, роман-антиутопия Елены Чуди-новой «Мечеть Парижской Богоматери», где описывается сопротивление горстки этнических французов исламскому строю, появился не зря.

После убийства священника во Франции реакция ассамблеи православных епископов страны, находящейся под контролем любителей «интеграции в Запад», оказалась весьма предсказуемой. Авторы заявления ассамблеи считают самым лучшим ответом на теракт «сплоченность нации против попыток психологической и политической дестабилизации нашей страны, которая отличается тем, что ценит свободу и уважает разнообразие». Будто бы не этот курс привел к тому, что максимальной свободой пользуются разнообразные террористы. Генсек «Конференции европейских церквей» финский протоиерей-ультралиберал Хейкки Хуттунен заявил, что реагировать на теракт надо, «привечая (welcoming) всех людей в духе доверия и с распростертыми руками». Имеются в виду, очевидно, мигранты. Официальные католики, впрочем, иногда позволяли себе издать сдавленный крик вроде «Надо что-то менять», но вскоре он перестал слышаться на основных западных телеканалах. Единственной по-христиански здравой остается реакция… некоторых правых политиков. Николя Саркози сказал: «У нашего врага нет табу, нет морали, нет границ. Мы должны быть безжалостны. Никакие юридические тонкости, хитросплетения и помехи отныне неприемлемы. <…> Нам нельзя больше терять время. Это война, и у нас нет иного выбора, нежели победить». Ему вторит Марион-Марешаль Ле Пен: «Они убивают наших детей, наших полицейских и наших священников. Проснитесь»!

В общем, «христианский истеблишмент» предает собственный народ и окончательно теряет его доверие. А восстановить его можно, только призвав создавать христианское ополчение, прочесывать известные районы и соцсети, а потом вышвыривать из жизни всю многотысячную социальную базу террора – вышвыривать в лагеря («граждан») или за границу (иностранцев). Никакого другого пути самосохранения у Европы нет. И надо, наконец, признать реальность: есть хорошие и плохие этносоциальные группы, есть хорошие и плохие идеологии, в том числе связанные с известной религией. Проект идейного нейтралитета, задабривания зверя пирожными, «открытости», «толерантной интеграции» провалился – и именно христианам, веками стреноживаемым на Западе во имя этого проекта, надо о сем громко заявить.

Пока же так называемые христиане Запада просто обрекают себя на медленное умирание. <…> С элементами добровольной эвтаназии… Православие должно прийти туда – с лозунгом христианской революции. Культурной и политической.[66]

Швейцария

Мотаться в Женеву в какие-то моменты приходилось постоянно – на заседания «Всемирного совета церквей», «Конференции европейских церквей», иногда ООНовских структур. Конечно, общения собственно со швейцарцами было немного – хоть я и научился ходить по Женеве переулками и дворами, провел немало времени в скучнейших тамошних ресторанах и барах.

Эта страна, в становлении которой участвовал один из столпов протестантизма Жан Кальвин, до сих пор является примером «чистого», честного капитализма, не испорченного спекулятивными технологиями – при всем значении международных банков в жизни конфедерации. Как-то хозяин известного бренда Caran’d’Ache Жак Юбшер устроил мне экскурсию по своему заводу – и самым удивительным было то, что традиционное маленькое производство чувствовало себя в высшей степени защищенным перед лицом всех мировых экономических бурь и штормов. Так же себя ощущают в Швейцарии и сельскохозяйственные производители, и небольшие торговые фирмы с долгими традициями.

Жителям этой страны «никто не нужен» – и, будучи самодостаточными, они нисколько не комплексуют по поводу «невхождения» в различные союзы и блоки. Прекрасно обходятся без ЕС, и даже в ООН вступили лишь в 2002 году, несмотря на многолетнее наличие в Женеве одной из штаб-квартир этой организации и кучи близких к ней международных структур. Сохранен традиционный колорит не только городов, но и самой настоящей глуши вроде хуторов, затерявшихся в заснеженных долинах. Всей этой идиллии ничуть не мешает более чем многонациональный характер страны – собственно, она состоит из типичных «фрагментов» Германии, Франции и Италии, мало чем отличающихся от родственной по этносу и культуре «заграницы». Мигрантов в стране немало – около 20 процентов – но их тщательно отбирают, а гражданство получить очень нелегко, если ты не миллионер.

В общем, один из самых успешных опытов европейского государственного строительства показывает: идти вопреки «общей тенденции» вовсе не значит лишиться успеха. Иногда сохранение «крепости» помогает не страдать от чужих ошибок, идеологических заморочек и просто глупостей.

Как нельзя лучше об этом говорит старый советский анекдот. Историк, изучающий жизнь Ленина, узнаёт, что в Берне сохранился старичок, который ходил с будущим вождем революции в одно и то же кафе. Ученый летит в Швейцарию, находит пожилого человека, ведет его в «историческое» место, и тот ему неспешно рассказывает:

– Да, конечно, я помню господина Ульянова. Милый был человек, интересный… Вон за тем столиком любил сидеть. В шестнадцатом переехал, по-моему, в Цюрих. Кстати, вы не знаете, что с ним потом сталось?

Монако

Знаменитое княжество является не только центром игорного бизнеса и налоговым раем – там проводятся и неформальные дипломатические встречи, и международные экспертные «мозговые штурмы». Посещая их, я был вынужден пару раз прятаться от знакомых соотечественников, норовивших вовлечь меня в поход по «пафосным» ресторанам, которые в 90-е годы были мне элементарно не по карману. Однажды пришлось даже буквально скрываться в «католической» монашеской общине.

Да, русские – и еще украинцы – просаживают в Монако огромные деньги. Там можно встретить меню на нашем языке, двуязычных гидов и логистов, работающих на русскую публику, говорящую на ломаном английском и не пытающуюся учить французский. Жены богатеев, поселившиеся в Монако и на Лазурном берегу, изнывают от скуки – и пишут гадости про Россию в соцсетях. На русском языке, естественно. Возникает мысль: может быть, и неплохо, что эта публика уехала? Нужно только помнить, что все ее богатство обычно делалось на итогах ельцинской приватизации, которая стала источником криминального бизнеса, коррупции, системной социальной несправедливости, а теперь еще и политического застоя.

Италия

Государство это, как и Германия, – недавнее, склеенное из довольно разнородных частей. Промышленно и финансово емкий север вполне можно сравнить с Германией или Швейцарией. Юг ни с чем не сравним. Это уникальный мир людей, не привыкших «париться» ни по какому поводу, не склонных много работать, зато любящих поговорить обо всем и ни о чем долгими вечерами и выходными днями – на многопоколенных домашних семейных сходах, в ресторанчиках, барах, просто на улице за чашкой кофе… Церкви в Калабрии или на Сицилии по воскресным дням переполнены, на стеклах машин, в магазинах и домах – фотографии ультра-популярного священника падре Пио, прославившегося в середине прошлого века стигматами (кровоточащими ранами по образу ран Христа). Люди на юге Апеннин верующие – и непосредственные. Могут громко обзывать друг друга канальями – а через час обниматься и петь песни. Причем будучи почти трезвыми (назвать полностью трезвыми людей, которые начинают пить вино или пиво за обедом, а потом продолжают почти все время от сиесты до позднего вечера, довольно сложно). Могут облить тебя помоями из окна (как правило, не специально), могут забыть принести заказанное блюдо. Могут быть даже опасными – вспомним сицилийскую мафию – но остаются большими детьми.

Семейственность в Италии – вещь непременная и обязательная. Как-то мы разговорились с одной чиновницей ОБСЕ, весьма рационально устроенной дамой, о том, как она проводит рождественские каникулы. Из рассказа следовало, что очень напряженно:

– Времени мало! А надо съездить в Милан к моим родителям, в Венето к родителям мужа, потом к моему брату в Рим, к двум сестрам мужа в Римини и Палермо, к моим дяде с тетей в Турин, и еще попытаться заехать в пару мест к прочей родне. Сумасшедший дом! Но никуда не денешься – я итальянка.

Я с некоторым внутренним ужасом представил себе длинные семейные трапезы с обнимашками, фотосессиями и антипастами-пастами. Кстати, итальянскую кухню я никогда не понимал и не ценил – за исключением отдельных «немассовых» блюд вроде тушеных лесных грибов или пикантных супов из рыбы. Однако сами жители Апеннин убеждены, что ничего лучше их кулинарных традиций быть не может. Когда мы ругались с итальянскими «католическими» переговорщиками по какому-нибудь поводу, я временами использовал последнее и самое страшное оскорбление – отказывался от приглашения в итальянский ресторан и шел в китайский.

Футбол в Италии – гораздо более важное социальное явление, чем политика. Как-то сидели мы в представительстве России при Ватикане на виа делла Кончилиационе, смотрели по телевидению достопамятный финал чемпионата мира 1994 года, в котором Италия проиграла Бразилии по серии пенальти. Когда Роберто Баджо ударил выше ворот и позорный для Италии исход матча стал очевиден, Александр Нуризаде, тогдашний первый секретарь представительства, с озабоченным видом сказал мне:

– А теперь, отец Всеволод, я должен вас быстренько отвезти в Ватикан.

– А что там делать? – без особого энтузиазма отреагировал я на перспективу провести оставшуюся часть вечера в гостиничном номере. – Да и зачем отвозить? Пройдусь десять минут. Может, кофе попью.

– Как что там делать? Прятаться. Сейчас сами все увидите.

Мы быстро прыгнули в машину. На улице было слышно легкое жужжание. Через пять минут оно превратилось в рев толпы, а чуть позже, когда я уже был за стенами Ватикана, тиффози крушили все и вся на подступах к папскому государству.

Рим – конечно, явление особое. И дело не только в «вечности» этого города, его памятниках, храмах, святынях. Само присутствие паломников со всего света говорит о том, что древний Рим и поныне является одной из столиц мира. И православным, приезжающим туда или там живущим, не надо растворяться в пока еще доминирующей, внешне великолепной, но потерявшей внутреннюю силу «католической» духовности. Надо быть православными, жить как православные, проповедовать православную веру. Как и по всей Италии – не боясь «поссориться» с клерикальными либо светскими властями, либо даже с большинством пока еще «католического» населения. И не надо смущаться тем, что страна сия пока больше всех верна Ватикану – даже этнически местное духовенство в ней не сильно разбавлено. Это все-таки говорит о том, что вера в народе жива – и она не может не войти в противоречие с модернистскими тенденциями нынешнего папства.

Активные русские люди не должны бояться вернуть Запад к Православию – то есть к настоящей его душе, которая создала его, дала возможность сформировать народы и государства, обеспечила нравственный капитал Средних веков, не «проеденный» до сих пор. Между прочим, православная миссия приводит к обращению тысяч людей – в Индонезии, на Филиппинах, в странах Африки и Латинской Америки. К сожалению, в ряде случаев – особенно в последнем – «политкорректность» в отношении Ватикана и местных его структур приводит к тому, что «новые православные» оказываются в плену сомнительных неканонических организаций, а вот признанные мировым Православием Церкви боятся брать их себе. Подобное происходит и во Франции, и в Италии. Однако в мире, где границы – особенно информационные – давно стали условностью, побеждает тот, кто обращается со своим посланием не только к отдельному «городу», но и к «миру».

События на Западе, между прочим, подталкивают многих тамошних людей, воспринимающих себя христианами, к принятию Православия – или, по крайней мере, к заинтересованному его изучению. И дело не только в «однополых браках» и прочих отступлениях от буквы и духа Библии. Ведущие религиозные общины слишком сильно примирились с либеральным тенденциями в политике, которые, между прочим, пришли к власти через борьбу с традиционным христианством. Борьбу иногда кровавую (вспомним «великую» французскую революцию, ставшую настоящим геноцидом христиан). Сейчас «духовные» лидеры Запада, отдрессированные политиками и СМИ, покорно одобряют массовую миграцию нехристианского населения, «приоритет» прав человека над нормами веры, отказ от христианских основ общественного устройства и образа жизни. И поэтому православная миссия на Западе должна быть и политической. В ходе этой миссии не надо стесняться говорить на «запретные» темы, волнующие людей, и делать это именно под христианскими знаменами. Возможно – под знаменем возвращения от безбожных республик и диктатуры бюрократии Евросоюза к целиком суверенным христианским монархиям.[67]

Сан – Марино

«Историческое недоразумение» – так, наверное, должны воспринимать политические рационалисты эту крохотную республику, занимающую, по сути, верхушку горы, окруженной итальянской территорией. Как водится, ее облюбовали богатеи, не желающие платить налоги. Но толпы туристов, в том числе русскоязычных, которые приезжают посмотреть на экзотическое карликовое государство, знакомятся с очень поучительной историей: микроскопическое в глобальных масштабах рыцарское воинство смогло сделать свою гору неприступной и отражать любые атаки в течение многих веков. А их наследники, тоже люди упрямые, смогли сохранить независимость – и при Муссолини, и при Евросоюзе. Все-таки твердая воля может очень многое. В случае Сан-Марино сработала именно она, а не природная неприступность горной крепости и не высота ее стен. В конце концов, мало ли было таких гор и таких крепостей…

Испания

Здесь этническая неоднородность имеет очень заметные границы. Кастильская версия испанского языка была принята как общенациональная не без споров – и до сих пор не стала «общим знаменателем». А Каталония и особенно Страна басков вообще решительно отличаются по языку, имеют свой идентитет, стремятся к независимости. Богатый северо-восток отделится от Испании сразу же, как преодолеет сопротивление Мадрида референдуму о независимости. Плохо скрепленная страна рискует стать жертвой несостоявшейся унификации.

В какой-то момент Испании удалось преодолеть последствия «красно-белой» гражданской войны, не отдать на растерзание ультралибералам деятелей правого режима Франсиско Франко, восстановить монархию и примирить это все с мощным влиянием коммунистов и других радикальных левых. Но получившаяся сложная конструкция может легко рассыпаться, особенно в случае отделения басков и каталонцев.

«Католики» здесь сильны, но гораздо слабее, чем в Италии. Мощный «левый фланг» настроен скорее антирелигиозно – и это тоже не добавляет единства нынешнему испанскому королевству, в котором многие помнят устроенные коммунистами в 30-е годы погромы храмов, убийства тысяч священников, монахов и монахинь.

Португалия

Эта страна гораздо более целостна – и «католическое» благочестие в ней спокойно соседствует с казино. Как-то ради интереса зашел в одно из них – ничего не понял, сказал, что играть не буду, был вежливо отправлен восвояси и не сильно о сем пожалел. А вот с главным местом паломничества – Фатимой – познакомился поподробнее.

На место предполагаемого явления детям Девы Марии, в реальности которого многие сомневаются, я поехал частным образом, никого не предупреждая. Первым, что меня удивило при подъезде к городку, были клубы едкого черного дыма. Подошел к святилищу, напоминающему своей архитектурой кладбищенские постройки позднесоветского времени. Дым валил именно с их стороны – так что вид культового сооружения окончательно напомнил мне Второй московский крематорий. Подошел поближе – и все понял. У одного из зданий стояло некое подобие жаровни, куда люди бросали стеариновые изображения сердец, желудков, почек, грудей, рук, ног, прочих человеческих органов и составов – в качестве эрзаца молитвы об исцелении. Некоторые люди ползли на коленях по специальной каменной дорожке к главному храму.

«Попа и в рогожке видно» – и вскоре местные монахини стали показывать мне музей и церкви. Впрочем, особого благоговения я в этом месте не испытал, да и раньше относился к нему скептически. Единственный человек, оставивший во время и после фатимских событий подробные рассказы и «пророчества» – монахиня Лусия Душ Сантуш – еще в юности психологически выглядела как умная девочка, очень хотевшая всеобщего внимания. Похоже, так было и в более поздние годы, когда она заставила многих католических иерархов постоянно слушать себя.

Бельгия

Во время работы в ОВЦС лет шесть-семь я постоянно мотался в Брюссель. Будучи сомодератором комиссии «Церковь и общество» «Конференции европейских церквей», вел бесчисленное количество заседаний, участвовал в диалогах религиозных общин со структурами ЕС. И бельгийская столица стала пятым городом – после Москвы, Калуги, Львова и Женевы, – где я научился ходить дворами и закоулками. А в аэропорту, в котором приходилось порой коротать ночи, нашел место, где можно было прилечь на лавку – рядом с тремя часовнями, одна из которых была православной. Там можно было и вечерние молитвы почитать – иногда вместе с кем-то из пассажиров.

Уже тогда, на рубеже девяностых и двухтысячных, город был переполнен мигрантами. Сейчас их стало еще больше. Идя в центр из квартала евро-институций, через пятнадцать минут можно было оказаться в одном из мусульманских анклавов, которые полиция патрулировала лишь изредка – на хорошей скорости и с поднятыми стеклами. Местные жители удивленно смотрели на смелого чужака. В ответ приходилось делать зверскую физиономию и многозначительно держать руки в карманах куртки. Как-то гулял я по Брюсселю в день принципиального футбольного мачта Бельгия – Турция. Из окон свисало множество турецких флагов. Ни одного бельгийского я не видел.

Двуязычное королевство валлонцев и фламандцев (по сути французов и голландцев) явно не справляется с этим нашествием – и когда-нибудь падет под его тяжестью. Не спасут даже русские и украинцы, которых теперь в Бельгии немало – и им предоставляют для устройства православных приходов опустевшие местные церкви, «католические» и протестантские. Люди, работающие в ЕСовских конторах, живут своей жизнью. Мигранты разных национальностей – тоже. И коренные бельгийцы все больше становятся чужими в собственном доме.

Голландия

Страна, бывшая одним из пионеров торгового капитализма, технического прогресса и освоения заморских колоний, показывает нам прекрасный пример того, куда не надо идти. Одно из главных либеральных «достижений» – квартал красных фонарей в Амстердаме – сегодня выглядит старым, грязным, унылым Вавилоном. Терпимость к распространению «легких» наркотиков сделала некоторые городские районы большими притонами. В Нидерландах существовала политическая группа, выступавшая за легализацию педофилии, детской порнографии и секса с животными (правда, полноценную партию она создать пока не смогла). «Церкви» протестантского мейнстрима страны превратились в пародию на христианство – на экуменических собраниях они, пожалуй, громче всех кричат о правах гомосексуалистов и варварских нацменьшинств, обличают всяческую дискриминацию и «ретроградность». Но их дом уже остался пуст… Помню одного голландского теолога, который с пеной у рта отстаивал «христианскую» природу западных демократий, но потом практически утратил способность спать по ночам и погрузился в перманентный изматывающий кошмар.

Самое удивительное, что в стране есть очень много по-старомодному работящих, крепких, здравых людей. Довольно долго я общался с пожилым бизнесменом Эрнстом ван Эйгеном, другом Патриарха Алексия II, и его семьей – очень целостными общественными деятелями, верными консервативным христианским ценностям, собиравшими у себя дома «правых» политиков из США, Великобритании, Франции… Они прекрасно все понимали – и про собственных политиков, и про засилье либеральной закулисы. Пытались создать «закулису» собственную. Но о таких «нелетучих» голландцах мы слышим очень немного – да и не так уж сильно они представлены нынче в общественном поле страны.

Англия

Не понимаю, почему Альбион называют туманным. Сколько ни посещал Англию, погода там всегда была отличная. Но вот люди несут на себе психологический и духовный груз многовековой жизни на острове – и череды войн, завоеваний, поражений, обретения и потери империи, исторической усталости и железной воли. Воля у англичан – убежден – сильнейшая в мире. Она способна творить политические чудеса: покорять пространства, выигрывать войны, выходить победителями из любых переговоров. Но эмоциональная обедненность играет с британцами злую шутку. Они вряд ли способны любить другие народы, да и свой собственный любят очень своеобразно – и великая воля вместе с мощным рассудком все сильнее обрекает их на одиночество и самопоедание.

Ты можешь очень долго общаться с некоторыми из англичан, пить с ними виски или пиво, обмениваться идеями или просто сплетнями – и все равно вы останетесь чужими людьми. «Программа» у британца почти всегда своя – и он либо добивается ее исполнения, либо впадает в жесткую фрустрацию. Самый, наверное, неудачный генсек «Конференции европейских церквей» англиканский священник Колин Уильямс отличался тем, что вежливо выслушивал разные мнения, говорил многообещающее «я услышал» – и делал все совершенно по-своему, даже не допуская мысли о том, что к кому-то вообще надо прислушиваться. Вскоре интернациональный коллектив взбунтовался, вслед за ним начали задавать вопросы коллегиальные руководящие органы, за которыми стоят разные страны и общины – и генсек, неожиданно навсегда покинув свой кабинет, был обнаружен полицией на лавочке в парке в непонятном состоянии. Человек не был ни пьян, ни болен, ни расстроен. Он просто сидел… и думал. Как же так! Что за абсурд! Я все делал как надо, а эти люди ничего не поняли – и неизвестно чего хотели! Никакой помощи ему не понадобилось – он просто встал со скамейки и пошел домой паковать чемоданы.

Подобная жесткость и тотальная самоуверенность встречались мне во всех слоях британского общества – от аристократии до обслуги в колледже, где я учил язык в 90-е годы. В «Церкви Англии» как носителе национального духа эти качества выражаются в квадрате, в кубе.

Конечно, на этом фоне русские в Великобритании неизбежно живут «отдельной» жизнью. В свое время митрополит Антоний (Блум) пытался создать «Православие для англичан». Некоторые действительно обратились – и слава Богу. Но «британские», «русские», «греческие» православные общины все больше пребывают в параллельных мирах. В годы моей учебы оксфордский православный храм даже использовался поочередно – одно воскресенье по преимуществу британцами, другое – русскими. Разными были и формальные приходские учреждения.

Кстати, о владыке Антонии. Мне пришлось немало понаблюдать его вблизи – и я очень быстро избавился от того фанатичного благоговения, которое к нему испытывала московско-питерская либеральная интеллигенция. Я обнаружил в нем одну особенность, которую хорошо изучил в Москве – актерство во время богослужения, да и в жизни.

Феномен это, увы, очень распространенный. Я сам на нем рос – и долго старался от него избавиться. Стараюсь, наверное, и до сих пор – ведь, с одной стороны, ты понимаешь, что нужно за службой правильно держаться, следить за своими действиями, голосом и дикцией, а с другой – постоянно ловишь себя на мысли, что это убивает молитву. Явление «работы на публику», а то и «на камеру», не чуждо нынешнему Патриарху (хотя с годами оно постепенно уходит), очень сильно оно присутствовало у митрополита Филарета (Вахромеева), в немалой степени – у митрополита Питирима (Нечаева). Но вот у владыки Антония оно было доведено до «совершенства». Человек, блестяще выглядевший как живой святой, как символ «Православия с человеческим лицом», на самом деле был весьма прагматически устроен и имел как бы два лица: одно для «закулисья», другое для «публики».

Неплохо, что в ходе Патриаршего визита все-таки сдержанными оказались оценки идола нашей либеральной интеллигенции – митрополита Антония (Блума), самоправедного нарцисса, чьи довольно банальные рассуждения популяризировали в России Би-Би-Си и восторженные дамочки, которые превращали его беседы в книги (тексты, которые старец сам писал на машинке, я видел – эх…). Симптоматично, что из общины сего иерарха быстро уходили практически все самостоятельно мыслящие и церковно активные люди – как русские, так и обратившиеся в Православие англичане. Культ его, который мне всегда был отвратителен, основан на незнании реальной личности, и Патриарх все-таки это понимает. Кстати, симптоматично: он вспомнил, с какими интонациями говорилась проповедь митрополита Антония, когда он того в юности впервые услышал, но о чем шла речь – конечно, вспомнить не смог. Вот такой это был человек – человек «святого имиджа», тщательно выпестованного.[68]

Английская кухня мне никогда не нравилась, и я в этом солидарен с митрополитом Иларионом, любившим говорить: “I hate fish and chips”. Но вот что в Великобритании неповторимо – так это ритуалы приема пищи. Даже в простой университетской студенческой столовой они выработаны веками и непременно соблюдаются, особенно при начале и окончании трапезы. А званый ужин предполагает – даже в небольшом здании – четыре смены помещения: одно для аперитива, второе для собственно ужина с распланированной рассадкой, третье для диджестива и четвертое для кофе, опять с рассадкой, но уже вольной. Иногда можно повторно использовать, например, первое помещение в последнем случае, а аперитивы подать в прихожей, но «переходы» непременны.

Другая культурная достопримечательность – британские газоны. Известен анекдот об англичанине, которого спросили, почему они такие ровные.

– Секрет очень прост, – ответил он. – Надо каждый день выходить из дома и стричь газон. И так шестьсот лет.

Мигрантов в британских городах – пруд пруди. Уже в годы моей учебы треть жителей Бирмингема была индийского, пакистанского, арабского, африканского происхождения. Но интеграционные механизмы в Британии работают получше, чем в странах, кичащихся «научной» мультикультурностью. Наверное, главные секреты – в колониальном опыте и в социальных лифтах, не закрывающих двери для людей самого неожиданного происхождения. Посмотрите, например, на британскую поп-музыку. Из коренных жителей в ней заметен, пожалуй, только Элтон Джон, да и тот уже в летах преклонных. А вот следующее поколение – Фредди Меркьюри, Джордж Майкл – происходили из мигрантской среды. Сегодня выходцев оттуда в популярной музыке еще больше, да и сама она подчас имеет неевропейские корни. Конечно, интегрироваться мигрантов принуждает и жесткая воля правоохранительных структур. Но пришествие радикального ислама может когда-нибудь даже эту волю переломить…

Атака у лондонской мечети в Финсбери-парк стала, пожалуй, первым случаем «белого» антимусульманского террора в недавней истории Европы. И именно поэтому к данному инциденту стоит присмотреться. Да, действовал одиночка – и пока непохоже, чтобы он принадлежал к каким-либо ультраправым организациям. Самое же интересное, что его поступок воспроизводит модель, до сих пор использовавшуюся околоисламскими террористами. Тот же взятый напрокат фургон. Те же громкие декларации: Даррен Осборн кричал, что собирается «убивать всех мусульман». Та же готовность к самопожертвованию: террорист предлагал прихожанам мечети убить его. И та же ориентированность на медиаэффект – убийца не прятался, действовал открыто, в одном из самых многолюдных мест сбора лондонских последователей ислама.

Впрочем, Осборн, 47-летний отец четверых детей, по социальному портрету менее всего похож на радикального искателя приключений. И значит, человек в какой-то момент решил: «достали». И начал действовать такими же методами, как и террористы, недавно отметившиеся кровавыми преступлениями по всей Европе.

Кстати, против таких методов, увы, практически «нет приема». Крупные транспортные средства – особенно автобусы и фургоны для развоза товаров – в современном городе практически неизбежно соприкасаются с пешеходными пространствами, в том числе переполненными людьми. Каждую площадь бетонными чушками не загородишь. Каждый тротуар от проезжей части не отделишь. <…>

Участившиеся нападения именно на культовые здания, увы, приходится принять как реальность. Это неизбежная плата за возращение религии в большую политику – возвращение, отрицать которое может только очень близорукий политик, не замечающей тотального кризиса «светскости», способной на время обеспечить жизнь общества-пенсионера, но не способной повести в бой. Тот, кто стремится взять власть или решительно ответить на попытку ее захватить, почти неизбежно будет пользоваться религиозными лозунгами или чем-то похожим на религию (кстати, идеи либерализма и светскости в некоторых устах давно превратились в набор квазирелигиозных аксиом и проповедей). И значит, появляется угроза религиозной гражданской войны. Угроза пока не очевидная, но внимательно отнестись к ней стоит хотя бы потому, что такая война всегда бывает тотальной и бескомпромиссной. Собственно, для последовательно верующего человека именно такая война оправданна более, чем любая другая – ведь территории, власть, деньги и прочие материальные блага суть ничто перед лицом вечной жизни, которая зависит от сохранения истинной веры и от возможности воплощать ее в земных делах, в устройстве социума. Особенно когда все это находится под угрозой.

В этих условиях «религиозный нейтралитет» государства – одна из священных коров Совета Европы и ЕСПЧ – превращается просто в глупость. Понятна осторожность Терезы Мэй, которая создает некую комиссию по борьбе с экстремизмом и обещает бороться с «идеологией ненависти». Но бороться с ней надо было раньше – и в первую очередь с той, которая породила волну терактов по всему миру. Религиозную гражданскую войну можно предотвратить, только назвав агрессора – около-исламскую идеологию, оправдывающую терроризм. И ликвидировав все каналы ее распространения.

Мне приходилось бывать в мечети в Финнсбери-парк. Наметанный взгляд сразу определяет там сторонников радикального прочтения ислама. И чужак сразу чувствует: ему здесь делать нечего. Не поймешь – подойдут и объяснят, предварительно расспросив, кто ты и знаешь ли кого-то из «своих». Либеральным фундаменталистам давно пора понять: религиозные доктрины, как и религиозные группы, могут быть хорошими и плохими. Созидательными и деструктивными. Благонамеренными и опасными. Не признавать это на уровне политики и права – значит делать общество беззащитным перед угрозой религиозной гражданской войны.[69]

Дания

При всем либерализме доминирующего здесь протестантизма, при немалом числе мигрантов, общество в Дании сохранило здоровую основу. Семьи в основном остаются крепкими и мононациональными, города – по-европейски ухоженными. Даже Христиания – историческая колония хиппи, наркоманов и вольных художников в центре Копенгагена – существует вполне себе, что называется, в рамочках. Остальной же город по-северному церемонен и логичен, как и вся страна.

Протестантское сообщество страны активно участвует в разных международных организациях и собраниях, но остается довольно сдержанным и самодостаточным. Везде старается продвинуть память о единственной крупной фигуре датской религиозной мысли – Сёрене Кьеркегоре. Для православного человека довольно любопытно вести диалоги вокруг этой искусственно приподнимаемой датчанами фигуры – на фоне великого многообразия святоотеческой мысли многих веков, да и западных идей, «католических» или протестантских.

Швеция

Здешние протестанты стали таковыми безо всякого настоящего протеста – волей короля, который в XVI веке решил отделиться от «Католической церкви» по вполне политическим причинам. В 90-е годы я еще застал времена, когда шведские лютеране были весьма чопорны, старались сохранить строгость нравов и благородный лик учености. Это проявлялось буквально во всем – и в манерах, и в почтении к книгам либо документам, и в убранстве храмов. Тщательно поддерживалась и преемственность рукоположений, которая сохранялась с «католических» времен (к примеру, у лютеран немецких или финских она была нарушена в момент принятия протестантизма). Впрочем, уже и в тот период культ «сексуальной свободы», активно насаждавшийся в стране, психологически давил на религиозные общины – и те потихоньку уступали «стокгольмскому синдрому».

Несколько волн радикальных реформ сделали свое дело. Сейчас «Церковь Швеции» возглавляет замужняя дама, а вот «епископша» Стокгольма – открытая лесбиянка. Пасторы или пасторши вполне могут жить с кем угодно – модель «шведской семьи» восторжествовала. Общины практически обязаны «венчать» так называемые однополые браки – а пасторов-«диссидентов» собираются принуждать это делать. В 2017 году премьер-министр Швеции Стефан попросту заявил: «Ни один пастор Шведской церкви не имеет права отказаться от проведения бракосочетания однополых пар». В храмовых зданиях древняя строгая архитектура соседствует с попсовой мишурой, плакатами, «ярмарками», поделками инвалидов или мигрантов.

Естественно, эти здания пустеют или превращаются в локальные клубы по интересам – почти уже безо всякой христианской составляющей. И на смену лютеранству приходит ислам – через города-порты вроде Гетеборга и Мальмё, через Стокгольм он наступает на все места, где можно безбедно жить на пособия, ничего не делая. Семь с половиной миллионов шведов и пятьсот тысяч финнов имеют все шансы раствориться в этом потоке уже через три-четыре поколения.

От былой строгости осталась привычка к утрированной, показной скромности и «социальному» стукачеству. В шведских домах не принято закрывать занавески – тот, кто это делает, оказывается под подозрением. В самом деле, что скрывать благонамеренному человеку? Рассказывали, как небедные наши соотечественники, которые привезли в подарок русско-шведской семье новый телевизор, получили совет привезти его ночью, а коробку забрать с собой и выкинуть где-то далеко – дорогая покупка была той семье «не по рангу» и могла вызвать кучу доносов в налоговые органы.

Пожалуй, патриархальный шведский рай сохраняется только на заснеженных хуторах какой-нибудь Северной Даларны. Там, при высоком уровне комфорта и при прекрасных дорогах, можно жить почти в полном уединении – а мигранты туда пока если и добираются, то в дозах гомеопатических, когда одну-две их семьи готовы трудоустроить местные жители. Причем возьмут скорее украинцев или поляков, нежели арабов.

Норвегия

В отличие от шведов, обладавших когда-то огромной территорией, но уже о ней забывших и подуспокоившихся, норвежцы остаются в душе викингами-завоевателями, хотя сегодня они ходят больше по дипломатическим морям – и по пропагандистским. В этот «свисток» уходит немалая энергия местного лютеранского руководства – так же как и немалые его деньги, капающие из нефтяных доходов страны. Сначала норвежцы небезуспешно пытались взять под контроль старейшую межрелигиозную организацию с центром в Нью-Йорке – «Всемирную конференцию религий за мир». Потом перехватили у нас инициативу создания «Европейского совета религиозных лидеров» – и наполнили его занудной либеральной говорильней. Долго бились за то, чтобы поставить своего генсека в ВСЦ. Помню, подходит один норвежец – заклятый мой оппонент, с которым мы много спорили о разнице между либерализмом и христианством, – да так просто и говорит:

– А что бы тебе нас не поддержать?

В общем, сдавайся без боя. На тот раз норвежского ставленника прокатили – беспардонная наглость оказалась контрпродуктивной. Но вскоре викинги захватили пост генсека во всемирной экуменической организации. Shitworks: упрямство и «ломовой» лоббизм сделали свое дело.

Но за фасадом самоуверенности и упрямства – свои «скелеты в шкафу». Самосознание норвежцев весьма мрачно. Где еще можно увидеть в гостиничных номерах репродукции «Крика» Эдварда Мунка – пожалуй, единственного норвежского художника, известного вне страны? Где еще ходят упорные слухи о повальной «родственной» педофилии, традиция которой якобы уходит чуть ли не вглубь веков? Где еще – одновременно – до крайности свирепствует ювенальная юстиция, отнимающая детей, например, на том основании, что они «ходят в школу в мрачном настроении»? Где еще, в конце концов, «церковные» структуры практически не порождают какого-либо интеллектуального продукта, кроме околополитического, который слово в слово повторяет мифологию политкорректности, глобализма, западной «демократии» и прав человека?

«Богатая» норвежская кухня включает в себя мясные блюда, но в основном состоит из лосося и селедки. Правда, последняя действительно очень разнообразна по способам приготовления – можно бесконечно пробовать разные варианты. Как-то раз мы с отцом Климентом (Хухтамяки), настоятелем православного прихода в Осло, набрали видов восемь, и все употребили под аквавит – национальный крепкий напиток. Утром мне нужно было лететь в Москву – и за время короткого путешествия воды я выпил аж литра три.

Финляндия

Народ здесь весьма и весьма спокойный. Даже относительно недавнее военное противостояние с СССР не заставило финнов отказаться от «имперской» архитектуры Хельсинки и других городов, от следов царского законодательства в своей правовой системе. Про лютеран этой страны я уже сказал – а вот Православная Церковь там тоже очень заметна, хоть и является «русской» по историческим корням. Сегодня много православных и среди финнов. Но именно местный этнический элемент, наряду с влиянием Константинопольского Патриархата, в подчинение которого Финляндская Автономная Церковь перешла в 1923 году, сильно сдвигает эту общину в либеральную сторону. Только она одна – из всех Православных Церквей мира – приняла западную систему вычисления Пасхи. Только в ней – пока что – священник может высказаться за легализацию «однополых браков».

Но что в Финляндии не меняется, так это бытовые традиции. Финны ходят в сауну даже в Африке – если в гостинице она есть. Любят длинные заседания и длинные скучные застолья, обижаясь, если ты во всем этом не участвуешь или участвуешь без энтузиазма. Спокойно могут перепить русского человека. Но при фуршетном застолье пользуются потрясающим изобретением, которого я не встречал больше нигде – пластиковым держателем для стакана, который надевается на тарелку. Удобно невероятно. Почему ни один другой народ до такого приспособления не додумался?

Исландия

300-тысячная лютеранская страна находится на отшибе Европы и живет все больше туризмом. Побывать мне там довелось один раз – в 2000 году я служил первую православную пасхальную службу в недавно созданном приходе, который тогда периодически пускали во Фридрикскапелле – небольшую современную лютеранскую часовню у стадиона. Служил по схеме «сам читаю, сам пою, сам кадило подаю» – по причине литургической неграмотности почти всех прихожан. А за ночной трапезой услышал удивительный разговор двух русских:

– Что-то ты давно у меня не был.

– Ну да. Ехать-то к тебе куда…

– Да близко.

– Близко?! Пятнадцать минут! На машине!

После московских пробок это просто потрясало. Однако весь Рейкьявик действительно удалось пройти за час с небольшим. Население Исландии, равное по численности жителям крупного московского района, страдает от многовековой замкнутости. Все приходятся друг другу немного родственниками, и поэтому многие дети рождаются с отклонениями. Чтобы «разбавить кровь», ввозят мигрантов, но очень дозировано. Разнести столь маленькую страну тóлпы жаждущих лучшей жизни могут довольно быстро – и исландские власти это понимают.

Навсегда запомнилась местная водопроводная вода. В краны она поступает из гейзеров, сильно горячей (холодную специально охлаждают). Пахнет серой – но на вкус чистейшая. Приехав домой, я по многолетней привычке налил себе воды из-под крана – и сразу ощутил разницу. С тех пор московскую водопроводную воду не пью…

Турция

Центральные земли Восточной Римской империи теперь стали частью светского государства с мощной, усиливающейся исламской традицией. Напряженность между двумя цивилизациями, столкнувшимися здесь, сегодня практически незаметна для местного жителя или праздного туриста. Но приезжающий в Стамбул-Константинополь православный паломник сразу погружается в священные воспоминания – и сопоставляет их с современностью.

В древней столице православного мира паломнику есть что посетить – начиная с Патриаршего собора святого Георгия, где находятся мощи «вселенских учителей», святых Василия Великого, Григория Богослова и Иоанна Златоуста. А вот со Святой Софией – главным храмом империи – уже сложнее. Зайти в него можно, но открыто молиться там нельзя. Основная часть древних святых мест и знаменитых христианских городов просто никак не отмечена на карте. Один знакомый иерарх Константинопольского Патриархата, с которым мы много вместе путешествовали по международным мероприятиям, носил старый «византийский» титул. Я пару раз спрашивал его, где находится его кафедральный город. Он отмалчивался. Как-то мы подлетали вместе к Стамбулу – и тот, кивнув в сторону парковки у аэропорта, невесело сказал: «Вот где-то здесь и была кафедра моих предшественников».

На месте ромейских древностей теперь – жилые кварталы, магазины, рынки. И народ, который иногда поминает греков недобрым словом, по большому счету ничего об их наследии не знает. Живет он трудно, зарабатывая на хлеб тяжкой работой. И все больше – особенно в молодых поколениях – приходит к строгому исламскому образу жизни. Да, женщины в платках пока не доминируют на улицах крупных городов, а в большинстве кафе и ресторанов можно выпить «шарапа» – вина среднего качества – и даже ракии. Однако запрет на появление в платке в госучреждениях уже снят, в Святой Софии возобновлены мусульманские молитвы, политический ислам релегитимируется и, думаю, недалек тот день, когда кто-то в Турции всерьез заговорит о восстановлении халифата – настоящего, а не террористическо-медийного, как у запрещенного в России и других странах «Исламского государства». С этим халифатом придется договариваться – что нашей стране, что Западу. Признавая его право на собственный вариант религиозно-государственного устройства.

Нужно, конечно, помнить, что турки, как и все тюркские народы, могут быть эмоционально нестабильны – сегодня клянутся в вечной дружбе, завтра начинают шашкой махать, причем иногда по причинам пустяковым или вовсе без таковых.

России надо защищать неисламские религиозные общины Турции – в том числе православную, которую многие в этой стране особенно не любят из-за воспоминаний о битвах с ромеями. Вот почему уже сейчас так важно наше паломничество – массовое. Оно, кстати, поможет поумерить амбиции Константинопольского Патриархата, практически потерявшего паству на берегах Босфора. Пусть его иерархи привыкают служить среди русских людей, приехавших на пару недель поклониться древним святыням или даже отдохнуть на пляже. И пусть подстраиваются под их вкусы и взгляды. Я даже как-то в шутку описал коллегам «идеальную» ситуацию. Вваливаются в тот же собор святого Георгия наши туристки, руки в боки, и говорят:

– Кто ж тут у вас служит-то? Нам поисповедоваться надо и водосвятие заказать, а тут… По-русски не бельмеса, про водосвятие не понимают, бормочут что-то там, «порося-меся»…

Да, в Турции сохранились мощные сторонники утрированной «светскости» – прежде всего военная верхушка, часть чиновничества и интеллектуальной элиты. Однако речь уже идет главным образом о пожилых людях. Молодежь – и не только провинциальная – выбирает политизированный ислам. Потому что в его дуновениях чувствуется запах власти. А по светским элитам был нанесен мощнейший удар после попытки переворота 2016 года. Даже если путч не был срежиссирован Реджепом Тайипом Эрдоганом и его сторонниками, он прекрасно сыграл им на руку, разрешив главную их политическую проблему – дав основание для нейтрализации военной, бюрократической, интеллектуальной и журналистской фронды.

России сейчас подобный сценарий был бы очень полезен. Есть кого нейтрализовать и в коридорах власти, и в экономике, и в интеллектуальной среде.

Иран

Здесь приходилось бывать неоднократно – и очень глубоко беседовать с теологами-шиитами, о чем я выше писал. Но больше всего меня поразил образ жизни иранцев – глубоко религиозный, строгий, лишенный всей той культурной накипи, которая образовалась на Западе со времен «возрождения» языческой чувственности до наших дней торжества разврата и эгоизма. Причем совершенно замечателен тот факт, что Иран к этому образу жизни вернулся – после нескольких десятилетий торжества прозападной культуры и шахской династии Пехлеви, продавшейся либеральным мировым центрам. Вернули все – и обязательное ношение женщинами платка, и полный запрет на алкоголь, и жесткие нормы поведения в обществе. Для России и других православных стран это пример, который должен не только повергать нас в стыд, но и побуждать к действию. Мы что, не можем исключить появление пьяных на улице? Не можем запретить крепкий алкоголь, ограничить будними днями и ранними вечерами торговлю некрепким? Не можем вспомнить, что простоволосая женщина или полуодетый мужчина на улице или на работе –

это нечто для христианской традиции ненормальное? Не можем запретить нецензурную брань?

Для иранцев вера – главное. Они живут по ней, как бы ни пытались внешние силы подточить их образ жизни через западные влияния, которые все-таки прорываются в культурное и идейное пространство страны. Но духовный лидер – аятолла-рахбар – в стране главный. И никакие законы, противоречащие исламу, не могут быть приняты – за этим следит специально уполномоченное духовенство. Или возьмем, например, отношение иранцев ко времени. Наши делегации сначала удивляло, что заседание, назначенное, положим, на три часа пополудни, заменялось чаепитием часов в пять – безо всякого объявления. Потом нам объяснили, что планировать в Иране ничего не принято: «Как Аллах положит, так и будет». Скажете, «современному человеку» так жить нельзя? Да ничего подобного – он только счастливее будет, тем более что офисного и индустриального труда требуется все меньше.

В Иране нормально себя чувствуют христианские меньшинства – армянское, русское, некоторые другие. Наш маленький храм в Тегеране был возвращен к жизни буквально из запустения – много лет над этим трудился мой старинный приятель архимандрит Александр (Заркешев). С его приездом в иранской столице оставался лишь пяток прихожан. Теперь община наполнилась новыми людьми – и они вполне уважают окружающий социум со всеми его строгостями. Почему люди такого же возраста в России подчас требуют «свободы» развязного греха?

Саудовская Аравия

Мало кто из православного духовенства бывал в этой стране. Мне довелось посетить ее один раз, в связи с работой группы «Россия – исламский мир». Ходить пришлось в пиджаке – в рясе и с крестом нельзя. Вообще христианство в стране практически нелегально, что странно даже с точки зрения строгих исламских традиций, всегда предполагавших уважение к «людям писания» – христианам и иудеям, в том числе живущим среди мусульман.

Вера и в этой стране проявляется во всем – буквально с посадки в самолет саудовских авиалиний, где перед взлетом по громкоговорителю читается молитва. Но общество и особенно элиты более рыхлые и расслабленные, чем в Иране. Нефть все-таки развращает. Не случайно многим думается, что власть саудовской династии, возникшая относительно недавно, может скоро и закончиться – под влиянием радикальных движений, которые те же саудовцы финансируют по всему миру. Купленная за нефтедоллары до зубов вооруженная армия не спасет – скорее она будет спасаться бегством…

Катар

Еще одна страна, купающаяся в нефтегазовых деньгах и спонсирующая экстремистов, является по сути историческим недоразумением. Держится она только на американских штыках – если бы на территории Катара не располагалась военная база США, с ним бы давно разделались либо «братья»-арабы, либо государства, пострадавшие от терроризма, накачанного финансами Дохи.

Эмират представляет собой бесконечную тусовку расслабленных, изнеженных богатеев, деловых визитеров, транзитных пассажиров. Впрочем, исламские порядки в Катаре соблюдаются. Спутницы богатеев, одетых в белые балахоны, носят черные одежды и лица не открывают. Алкоголь продается только в некоторых гостиницах – за исключением постного месяца рамадан. Свинины вы нигде не найдете. Фотографировать людей на улицах практически запрещено.

Иордания

Королевство, известное сильными монархами, остается одним из немногих островков прочной стабильности на Ближнем Востоке – несмотря на то, что к десятилетиями живущим там двум миллионам палестинских мигрантов добавились еще полтора миллиона сирийских и иракских (Саудовская Аравия и Катар приняли лишь мизерную их долю – причем конвенции ООН о приеме беженцев эти страны предусмотрительно не подписали). Король Хусейн, а затем его сын Абдалла дали прекрасный пример того, как монарх может быть реальным руководителем. Хорошо помню одно из выступлений нынешнего иорданского короля – говорил он отчасти по электронной «бумажке» (то есть по внешне прозрачным экранам, по которым шла невидимая из зала бегущая строка), но речь была предельно осмысленной и властной. С саудовскими монархами и их наследниками не сравнить…

В России такое тоже вполне возможно. Если избирать императора на пожизненное служение (с возможностью отстранения в случае болезни или измены), мы уйдем от большей части проблем, порождавшихся в прошлом монархиями. Кстати, самая исторически стабильная империя – Римская – предполагала именно избрание монарха.

Ливан

Еще один редкий для ближневосточья островок спокойствия – это «арабская Швейцария». Финансовый и дипломатический центр, пункт пересечения разных культур и вер, место сосуществования нескольких этноконфессиональных групп, Ливан создал уникальную систему разделения власти. В парламенте существуют квоты для мусульман (суннитов, шиитов, друзов, алавитов) и христиан (маронитов, армян, армяно-католиков, православных, греко-католиков и протестантов). Есть подобные квоты и в правительстве. Президент – всегда маронит, премьер – всегда суннит, спикер парламента – всегда шиит.

Можно сколько угодно говорить, что этносы, религии и конфессии уходят в прошлое, что рождается новый «гражданин мира». История создания «советского человека», да и все «плавильные» эксперименты в США и «мультикультурные» в Западной Европе показали безжизненность подобных планов. Борьба разных рас и религиозных групп периодически там обостряется – и гармонией пока даже не пахнет. А вот в Ливане признали, что люди имеют разные системы ценностей и разные образы жизни – и договорились о разделе сфер влияния, а также об адекватном представительстве друг друга при принятии решений. И поддерживают страну в достойном состоянии – несмотря на войны и волны мигрантов. Кажется, что может быть естественнее? Но нет, Запад, да и ориентированные на него «российские» эксперты продолжают нас уверять, что в политике этносам и религиям якобы не место.

Северная Африка

Египет, Тунис, Марокко слились у меня в одну картину: умеренный ислам, который многие хотели бы сменить неумеренным, попытки властей этого не допустить, причем часто методами отнюдь не вегетарианскими, обилие туристов и мертвых древностей, тающее доисламское наследие. Народ дружелюбный, иногда по-мелкому жуликоватый, ценящий русского «клиента».

Православные общины здесь были на грани исчезновения: греки, исторически их составлявшие, север Африки почти покинули. Верующих во Христа арабов, неплохо представленных в Сирии, Ливане и Палестине, к западу от Синая немного. Вторую жизнь тамошнему Православию дали русские, украинцы и другие славяне – хотя и их активными прихожанами не назовешь. Возглавляют же епархии по-прежнему почти исключительно греки – что, увы, не добавляет русскоязычным прихожанам чувства «своего дома» в храмах.

Непонятно, какое будущее ждет эти земли. Очень вероятен хаос – такой как в Ливии или Судане. Он непременно придет, если Запад продолжит ниспровергать местные режимы, сколь угодно жесткие, но понимающие: свобода западного образца, особенно в религиозно-общественной сфере, превратит их страны в кровавое месиво.

Израиль

Паломник я плохой. Во Святой Земле мне хватило одного богослужения в храме Гроба Господня, пары посещений нашей духовной миссии и одного приема у Иерусалимского Патриарха – Иринея I. Сегодня этот иерарх, лишенный престола и фактически содержащийся под домашним арестом в патриархии, воспринимается многими как исповедник. Да, обстоятельства его отстранения были не вполне красивыми: обвинения оказались расплывчатыми, «всеправославный» суд – довольно скорым. Но я в свое время увидел человека не вполне адекватного: он кричал на всех без разбора, бессвязно обвиняя посетителей в мыслимых и немыслимых грехах, от банальной попытки непонятно в чем его обмануть до «работы на Ватикан». Сегодня ни одного «исповеднического» текста от него мы не имеем – а возможность коммуницировать с окружающим миром у него все-таки есть.

Иерусалимским Патриархатом, как и Александрийским, управляют почти одни греки, хотя «старую» его паству уже много веков составляют православные арабы, а «новую» – выходцы из бывшего СССР, в том числе евреи, принявшие Православие, или члены семей иудеев. Среди паломников давно доминирует славянский элемент.

Вокруг бурлит другая жизнь – отчасти арабская, а главным образом еврейская. Старшее поколение местных мусульман относится к православным неплохо, тем более что среди последних есть этнически родственный им элемент. Впрочем, случаются выходки со стороны исламистов – особенно молодых. Иудеи обычно держатся на дистанции – все-таки вековой спор вокруг интерпретаций наследия Ветхого Завета никуда не денешь. Как и историю, мягко говоря, недружественных поступков – взаимных или безответных. Иногда на христиан могут плюнуть, могут нарисовать какую-нибудь гадость на стене храма или монастыря, могут регулярно демонстрировать перед его окнами или воротами голые задницы. Православные обычно все это терпят: никакие обвинения в экстремизме или анти-христианстве в еврейском и иудейском государстве не сработают. Что, впрочем, мешает нам объявить свое государство русским и православным? Не те ли люди, которые вполне себе поддерживают израильскую политику во всех ее проявлениях?

С израильскими и произраильскими правыми я, кстати, всегда дружил. Это прямые, честные люди, особенно если они признают за христианами право придерживаться в жизни общества и государства своих устоев, а не «общечеловеческих ценностей». То, что у евреев сегодня есть своя земля, которую нужно возделывать, защищать, обустраивать, – великое благо для народа. Конечно, он имеет право на свой религиозный образ жизни, на укорененную в нем политику. Но, если реализуешь это право – признай его и за другими, в том числе в мусульманских и христианских общинах самого Израиля.

Мои друзья, уехавшие в еврейское государство, гордятся теми мерами безопасности, которые так досаждают туристам. Очень органично смотрятся с кобурой на поясе или с пулеметом во дворе дома. Ну и хорошо – христианам тоже не надо стесняться подобного, когда есть нужда. Единственное легкое сетование, которое я иногда слышу от бывших москвичей, звучит примерно так: «Ну как еврею жить, когда кругом столько евреев»?

Африка «черная»

В разные времена довелось побывать в нескольких странах южнее Сахары – Замбии, Зимбабве, Кении, Танзании. Глубоко в их жизнь я не погружался, но некоторые впечатления, конечно, остались. Народ там обитает искренний во всем – и в богопочитании, и в уличном разбое. В Замбии посетил несколько протестантских общин. Старики, дети, люди среднего возраста очень трогательно пели гимны – то радостные, энергичные, то похожие на блюз. Каждый норовил с тобой поздороваться, сфотографироваться. В центре Лусаки в 90-е годы можно было без лишних опасений поболтать с местными жителями, выпить с ними по глотку бренди, который продавался у каждого угла.

Однако в больших городах юга Африки ты встречаешься с таким разгулом уличной преступности, какого ни в Европе, ни в Азии просто нельзя себе представить. Во время ассамблеи «Всемирного совета церквей» в Хараре две западные пасторши пошли прогуляться по парку. Очнулись в больнице, причем украли у них даже обувь. А ведь участников собрания предупреждали: никуда самостоятельно не ходить! Я в зимбабвийской столице позволял себе отойти от гостиницы лишь метров на сто – купить супа и молока – и тут же видел, как от ближайших зданий начинают отделяться темные личности с явно недобрыми намерениями. Обратно нужно было двигаться почти бегом, сделав зверскую морду и многозначительно засунув руки в карманы.

Кенийская реальность – не менее жесткая. По центру Найроби ходить было можно, но тщательно оценивая обстановку. Как-то мы с одним российским дипломатом поехали за город – в православную семинарию, где учатся на священников африканцы, живущие в предельно спартанских условиях. Машина двигалась очень медленно по полуразбитой дороге, построенной еще английскими колониальными властями. Почти все время нас окружала плотная толпа людей, то предлагавших что-то купить, то просто колотивших по машине. Однажды российский посол в подобной ситуации открыл окно – и получил ножевое ранение.

Несмотря на все это, в странах «черной» Африки сохраняется некоторое количество шальных европейцев. В Хараре встретил журналиста Игоря Тарутина, зашел к нему в гости. Жил он в большом доме с охраной и прислугой, платил им смешные даже по российским меркам деньги – но жаловался на постоянные нападения «домушников». На Занзибаре общался с итальянкой, вышедшей замуж за африканца и неплохо наладившей гостинично-ресторанное дело. Рожать детей она, правда, ездила в Европу. Одна белая протестантская деятельница, уроженка Зимбабве, всерьез спрашивала меня о возможности эмиграции в Россию – переехать на Запад ей было просто не по карману. Насколько я знаю, в конце концов она скопила на небольшую квартиру в Болгарии и отбыла туда. Русские тоже, как правило, долго на этих землях не задерживаются – даже если вступают с местными жителями в браки, которые прочными почти никогда не бывают из-за огромной разницы в культуре и образе жизни.

А вот индусы чувствуют там себя очень неплохо. Посещал их поселок километрах в пятидесяти от Найроби – жесткий периметр охраны, пулеметные вышки… Каждое утро тамошние обитатели под охраной автоматчиков отправляются в кенийскую столицу – и торгуют на полностью контролируемом ими рынке. Вечером возвращаются такой же охраняемой колонной. Реальной опасности местные жители для индусов уже не представляют, конкурировать с ними тем более не могут – и значительная часть торговли все больше оказывается в их руках. Вообще многие считают, что «черный континент» к югу от Сахары скоро поделят китайцы и индусы. А север Африки уже стал частью арабского мира. Увы, коренных жителей континента остается только пожалеть. Освобождение от «колониального ига» не сделало их счастливыми.

И удержать людей от постоянных конфликтов могут только достаточно жесткие режимы. Был на одном совместном выступлении Нельсона Манделы и Роберта Мугабе – первый смотрелся как исторический реликт, а второй, несмотря на совсем уже преклонный возраст, держался как харизматический лидер нации – и получал неплохой отклик, который, впрочем, оттеняло обилие автоматчиков вокруг.

Православие в упомянутых странах становится все более африканским – большинство священников и семинаристов являются местными уроженцами. Попадаются среди вездесущих греков и епископы-африканцы. Если их будет больше – истинную Церковь в «черной» Африке ждет большое будущее.

Япония

В «Стране восходящего солнца» – очень сумрачный менталитет. Разговоры с японцами – всегда напряженные. Ты постоянно чувствуешь будто некую недосказанность – и убежденность собеседника в том, что ты его не понимаешь и никогда не поймешь. Недавняя империя, которая контролировала огромные территории, включая значительную часть Китая, оказалась лишена полноценной армии, а во многом – и политической самостоятельности. Американцы жестоко наказали противника времен Второй мировой – и фактически наказывают до сих пор. А вот у нас к японцам, сыгравшим роковую роль в российской истории начала ХХ века, не осталось практически никакой злобы.

Но подавленный, униженный дух народа бывшей великой державы никуда не денешь. В Японии все больше «хикикомори» – людей, в том числе молодых, которые практически не выходят из дома. Не ищут работу, не создают семью. По некоторым оценкам, подобный образ жизни с разной степенью затворничества ведет до 10 процентов населения страны. К такому социальному самоубийству добавляются самоубийства обычные – их уровень в Японии один из самых высоких среди экономически развитых стран. Практикуются самоубийства групповые или синхронные – «по соглашению».

Боюсь, что одна из главных причин негативизации общества, вместе с горечью исторического поражения, – это скученность и крайняя урбанизация. Едешь на ультракомфортабельном скоростном поезде пятьсот километров из Токио в Осаку – и город практически не кончается. Лес виден только на горных склонах… Люди в подобных условиях обязательно начинают вырождаться, да и просто стремиться к смерти.

Сколько бы ни говорили об абсурдности в современном мире «большой» войны, особенно ядерной, в ней сегодня заинтересованы слишком многие силы. Например, некоторые финансово-экономические игроки, которые бы с радостью «обнулили» свои обязательства – а война спишет очень многое. Не стоит забывать и о том, что во многих обществах зреет инстинктивное понимание того, что долгое мирное время и редкость насильственной смерти погружает социумы в застой, вызывая к жизни самые неожиданные процессы вроде роста самоубийств, демографических кризисов и, как ни странно, нежелания жить (вспомним пресловутый эксперимент Джона Кэлхуна «Вселенная-25», когда мышам создали идеальные условия для безопасного существования и размножения – и скоро они размножаться перестали и вымерли).[70]

Христианство в Японии так и не смогло приобрести большого числа последователей. Среди небольших его островков – Японская Автономная Православная Церковь, основанная святым русским епископом Николаем (Касаткиным). Николай-до – главный собор этой Церкви – знают все жители Токио. И, несмотря на большое количество православных эмигрантов, местная Церковь является именно местной, основанной на японской культуре и руководимой японцами. Она пережила все сложности отношений двух стран в ХХ веке. Так вообще-то должно быть всегда – за одним исключением. Церковь не может приспосабливаться к «местной реальности», если она представляет собой явно антихристианский проект. На современном Западе это именно так.

Корея

Уже с начала девяностых южнокорейские протестанты стали искать с нашей Церковью контакты – иногда искренне, иногда для того, чтобы дипломатически прикрыть свои миссионерские проекты в России. Параллельно «Всемирный совет церквей» разворачивал посреднические усилия между Севером и Югом страны, приглашая на специальные встречи делегации общин, именующих себя христианскими, из КНДР и Республики Корея.

В связи со всеми этими процессами побывать на юге полуострова довелось не раз. И в первую очередь меня поразила эмоциональность корейцев – даже некоторая горячность. Я уже писал, с каким неожиданным – и неестественным – подъемом меня встречали на неопротестантских собраниях под Сеулом. Был я свидетелем и уличных митингов – люди на них кричали так, как будто бы решалась их конечная судьба, однако речь шла лишь об очередном требовании отправить в отставку очередного мэра. Довелось увидеть и еще одну сторону этой черты характера – многие жители Сеула, интенсивно отработав офисную неделю, в пятницу вечером напивались в хлам. Не раз и не два наблюдал такую картину: человек в деловом костюме обнимает столб и орет. Рядом валяется открытый кейс с бумагами.

Корейскую кухню я полюбил сразу – как сразу невзлюбил японскую. Первая более человечная, домашняя, разнообразная, хотя и менее здоровая, в отличие от «дистиллированной» японской. В обеих странах люди любят устраивать деловые посиделки в банях – причем без крайностей объедения и пьянства. Но в Корее и бани затейливее – иногда с пятью парилками разных типов и пятью бассейнами от горячего до ледяного – и пища вкуснее. Кимчи – кислую капусту с острым перцем, которую корейцы употребляют почти с каждым блюдом, – я покупаю и в Москве. Редкий день у меня обходится без нее.

Разговоры об отношениях Севера и Юга на наших собраниях были невеселые. Контакты между двумя государствами и их гражданами – минимальные. Постоять на территории КНДР мне удалось буквально минуту. На демаркационной линии, в нежилой деревушке Пханмунджом, стоит здание для переговоров, где символической границей разделено все – вплоть до стола. На одной стороне садится делегация Севера, на другой – Юга, и переходить черту они не могут, потому что нахождение на территории противника считается преступлением в КНДР, да и в РК на это требуется специальное разрешение. Однако иностранец может перейти с южной стороны символической границы на северную – в пределах здания. Я так и сделал – и довольно быстро у окон сгрудились солдаты в формах, напоминающих нашу довоенную – с ромбиками в петлицах. Американцы, охранявшие южную часть периметра здания, быстро знаками приказали мне идти назад.

А вот позвольте элементарный вопрос: за что прессингуют Северную Корею? Она на кого-то напала? Или спонсирует терроризм? Или подрывает чью-то хрупкую финансовую экономику? Единственное основание – это возможное нарушение режима нераспространения ядерного оружия. Однако не вполне понятно, почему одним странам де-факто было разрешено разрабатывать и производить такие вооружения, а другим – нет. Северная Корея имеет такое же право защищать свой государственный строй, как и любая другая страна. Надо, наконец, признать равенство строя, существующего в КНДР, западной демократии и других форм государственности – например, абсолютной монархии или шариатской власти. Никто не объяснил, почему некоторые считают, что какая-либо из этих государственных систем лучше другой и должна всем навязываться. Нужно сказать: любая попытка навязать западную «демократию» КНДР помимо воли ее народа есть акт агрессии. Нужно гарантировать отказ Запада от попыток воздействия на Северную Корею ради «демократизации» и прочей агрессивной чуши, навязываемой одной цивилизацией другим. И гарантии должны означать применение международными силами ядерного оружия против агрессора, вторгающегося в чужие пределы со своей «свободой» и «демократией». Об этом мы говорили в одном из документов сообщества «Русская миссия». Вот когда будет гарантирована несовместимость с жизнью Запада любой попытки навязать странные «демократические» порядки Северной Корее, тогда и можно будет требовать ее отказа от ядерного оружия.[71]

Северокорейские делегации на мероприятиях «ВСЦ» вели себя, конечно, очень сдержанно – как и православные студенты, которые в середине 2000-х годов приехали в Сергиев Посад из КНДР с разрешения властей, открывших в стране первый православный храм после того, как Ким Чен Иру понравилась русская церковь в Хабаровске. Как бы то ни было, я не рискну назвать всех этих людей неискренними – а христианство в Северной Корее несуществующим, сколько бы ни делали подобных утверждений западные и южнокорейские деятели.

На юге полуострова Православие присутствует довольно сильно – и имеет национальный характер благодаря культурной широте русской миссии, работавшей в стране с начала ХХ века. Впрочем, после войны власти выслали русского священника, а затем и его местного преемника… в Северную Корею, как «коммунистических шпионов». Миссия была передана Константинопольскому Патриархату – думаю, не без американского влияния. И теперь корейским духовенством руководит митрополит-грек.

Один методистский пастор из Южной Кореи сказал мне: «Если бы вы пришли сюда раньше американцев, – пришли мощно, с хорами, иконами и обрядами, – то вся Корея была бы ваша». Нельзя не прислушаться: среди многих азиатских народов христианство без чувств и ритуалов прижилось только под сильнейшим американским давлением, да и то лишь потому, что азиаты переплавили его рационалистический дух теми же чувствами и ритуалами. Дай Бог, чтобы это было нам уроком на будущее. Как знать: может быть, и окажется прав митрополит Гонконгский Никита, который говорит: «Будущее Православия – в Азии».[72]

Таиланд

Эта страна подчас живописуется в России как большой притон – наверное, потому, что пишут о ней как раз люди, именно ради притонов туда приезжающие. Да, на улицах Бангкока можно идентифицировать подобные места. Но по сути они маргинальны. Большинство народа живет трудоемкой, насыщенной жизнью – и имеет очень крепкое национально-государственное самосознание. Достаточно увидеть, как тайцы относятся к своему королю. Кончина в 2016 году Рамы IX была действительно национальной трагедией – рекламные плакаты заменили на изображения усопшего монарха, огни торговых центров приглушили на несколько месяцев, по телеканалам не транслировали развлекательных шоу. Вот бы у нас такой траур устраивали по общенациональным героям и по жертвам терактов – хотя бы на день-два…

Люди массово приходят в буддийские культовые здания с богато украшенными причудливыми скульптурами, иногда совершенно демонического вида. Религиозность у них по большей части бытовая – о своей вере рассказать они почти ничего не могут. На этом фоне динамично развивается русская православная община во главе с харизматичным архимандритом Олегом (Черепаниным) – фактическим основателем православной культуры в стране.

Бангкок полон разнообразных точек потребления съестного – от шикарных европеизированных ресторанов до уличных полурынков-полукафе. При общей нелюбви к стандартной тайской кухне меня, конечно, заинтересовали точки последнего типа – и жареные морепродукты там были необычайной вкусноты. По глупости я горделиво отказался запить их крепким алкоголем – и, конечно, немедленно пострадал. Даже бывалый организм, спокойно переносящий любую пищу в любых сочетаниях, пришел в себя только после двух суток вынужденного голодания – он попросту не принимал никакой пищи, пока не исторг всю «экзотическую» отраву.

Мьянма

Бирманская культура очень самобытна – от мужских юбок-лонджи до привычки жевать листья и орехи бетелевой пальмы и сплевывать на землю получившееся красное месиво. Люди в стране приветливы к туристам – и способны на эмоциональные разборки друг с другом, сопровождающиеся громкими криками и боями на палках. В Янгоне – плотная толпа и антисанитария. Употреблять там уличную еду даже я не решался, хотя выглядела она весьма аппетитно. А вот в сельской местности, посреди возвышающихся на сваях деревянных лачуг, тебя накормят от души самой качественной рыбой и морскими гадами – да еще и отвезут бесплатно до гостиницы на мопеде. В общем, примут как родного.

В городах постоянно видишь буддийских монахов – то одного-другого, то целые процессии. Попадаются среди них и глубокие старики, и дети. Люди относятся к ним с явным почтением, норовят покормить или что-то подарить.

За добродушием местного населения скрывается довольно жесткая политика – еще недавно страной правили военные, теперь у них 25-процентная квота в парламенте. Блоги местных граждан цензурируются. Периодические волнения местных мусульман из народности рохинджа жестко подавляются – да и само право этих людей на национальный идентитет оспаривается властями. Это не помешало выдавить пятую их часть – около 150 тысяч – за пределы страны, где доля рохинджа очень незавидна, несмотря на периодические протесты ООН.

Улыбчивые бирманцы, «мяукающие» с приезжими в гостиницах, на поверку отказываются людьми с очень жестким внутренним стержнем.

Вьетнам

Вполне себе рыночная на сегодняшний день страна не отказалась от социалистического идентитета – и, похоже, в результате только выиграла, как и Китай. Не пошла по пути радикальных ломок и «перестроек», соблюла пятиконечные звезды в символике и бюсты Хо Ши Мина на улицах. А главное, сохранила способность просеивать внешние влияния – экономические, политические, религиозные. При этом небольшая православная община, созданная славянскими мигрантами, чувствует себя в стране вполне комфортно. Как-то побывал в одном из центров ее возникновения – на предприятии «Вьетсовпетро» в Хошимине, где компактно живет значительное число наших соотечественников.

Служил Пасху во Вьетнаме, на нефтяной базе. Люди там в основном русские, но от Церкви далекие. Литургия совершалась в культурном центре – здании, плотно окруженном магазинами и летними закусочными. Идем крестным ходом. Мужики, отрываясь от пива, смотрят на нас примерно так, как будто бы мимо шел слон или летела тарелка с гуманоидами. Один другому:

– Ничего себе… Не, это что, взаправду?

– А я вообще не понял. Во чего бывает…[73]

Есть, конечно, и родовые пятна системы советского типа, сочетающиеся с восточными традициями. Чиновники могут придумать для иностранцев массу хитростей – но, чтобы их обойти, достаточно знать надежного посредника, который передаст кому надо весьма умеренную мзду. Народ живет очень небогато – и подчас стремится эмигрировать (более трех миллионов вьетнамцев уже живет за рубежом) либо пристроиться в ресторанно-туристическом бизнесе. Он, правда, имеет непривычный для нас колорит. Помню, как в довольно дорогом и цивилизованном по местным меркам кафе официанты сначала минут пятнадцать лаялись друг с другом, а потом один из них начал стричь ногти на ногах – естественно, прямо в зале.

Вьетнамскую кухню я в высшей степени приемлю – но не во Вьетнаме. Наверное, все-таки пристрастиям к аутентичной пище есть предел. Настоящая вьетнамская еда часто бывает слишком кислой – по крайней мере для меня – и слишком пересыпанной довольно безвкусной зеленью. А вот в Брюсселе моим любимым местом был как раз вьетнамский ресторанчик – совсем дешевый, практически столовая. Там делают потрясающий суп с мясными и креветочными вонтонами, бобовыми проростками, свининой, курицей, утиными шкурками, умеренным количеством зелени – всего ингредиентов около двадцати. Приезжая в бельгийскую столицу, даже поздним вечером, я сразу устремлялся в это место. Закупаюсь «вьетнамщиной» и сейчас – в комплексе «Ханой-Москва», где живут и работают в основном выходцы из Вьетнама, но пища все-таки приемлема и для нас немощных.

Камбоджа

Местные жители все время что-то делают: работают на рисовых полях, торгуют всякой всячиной, обрабатывают дерево… Увы, уровень жизни от этого растет не сильно: оплата за тяжелый труд в подобных странах специально поддерживается архитекторами «мировой экономики» на уровне обеспечения полуголодной жизни, в то время как безделье, например, еврочиновников оплачивается весьма высоко. Апологеты равенства и братства закрепили самое кричащее неравенство в мировых масштабах. Текстиль, произведенный в Камбодже, продается по всему миру – и лишь несколько процентов его цены идет «низовому» производителю.

Конечно, страну надолго подкосил жесточайший ультракоммунистический режим Пол Пота. Даже пожилые кхмеры, входившие в «элиту» 70-х годов, вспоминают сего лидера без особого почтения. Что ему удалось – так это переселить людей из городов в деревню. Произвести деурбанизацию сегодня практически невозможно без жестких, силовых политических решений. Но заставить бывшего городского жителя работать в сельском хозяйстве нереально – да и сам такой труд из-за новых технологий скоро станет маловостребован. Нужны другие решения – но они нужны, потому что гиперурбанизированный народ непременно вырождается и гибнет.

Социологические исследования, проведенные в 2015 году, вскрыли массовый потенциал переселения жителей больших городов за пределы мегаполисов.

Следует инициировать общенациональный прорывный проект «Двухэтажная Россия» – бесплатное предоставление в собственность каждой семье граждан России с тремя и более детьми участка земли и дома для проживания 7-15 человек с отделкой и подключенной инфраструктурой (вода, свет, газ, канализация) в регионе ее проживания в радиусе 50-250 км от границ крупных городов. Аналогичные условия предоставить семьям с 1-2 детьми, но с условием и гарантией получения беспроцентной ссуды госбанка на строительство дома с рассрочкой возврата средств на 20-25 лет. Параллельно стоит озаботиться созданием всей социальной инфраструктуры рядом с местами, где будет расположено такое жилье.

С целью реализации указанного проекта следует приоритетно стимулировать развитие: (а) скоростной транспортной инфраструктуры для автомобильного и железнодорожного сообщения между местами обитания – не только «вертикальной» (в направлении крупных городов – для тех, кто выберет для себя вариант трудоустройства в мегаполисе), но и «горизонтальной» (между соседними, в том числе сельскими, населенными пунктами, как новыми, так и старыми – для создания удобной среды обитания и общения живущих в них граждан); (б) скоростной информационной инфраструктуры (для тех, кто предпочтет вариант «удаленной» занятости); (в) системы кредитной и производственной кооперации жителей сельской местности, малых и средних городов, создания в них объектов социальной инфраструктуры; (г) индустрии реставрации, содержания и экспонирования памятников истории и культуры, регенерации и охраны природных территорий в сельской местности, малых и средних городах; (д) индустрии культурного, экологического и иного подобного туризма как сферы, способной обеспечить на местах занятость практически неограниченного числа рабочих рук.

Параллельно следует развивать культуру «дистантного офиса», сокращая на 70-80 % время пребывания работников в учреждениях. При развитии деловой культуры нужно исходить не из прихотей начальства, желающего иметь работников «под рукой», а из соображений приоритета семейной жизни. Любые совещания, переговоры, собеседования могут быть заменены телеконференциями. Текущая же офисная работа вообще сегодня может осуществляться фактически из любой точки страны.[74]

Почти все культовые здания в Камбодже – новопостроенные. Большинство старых уничтожили полпотовцы. Современные же есть и в городах, и во всех крупных селах. Около ресторана или супермаркета часто можно встретить буддийскую «божницу». Часто попадаются мечети и протестантские молитвенные дома – в том числе в деревнях. Недавно возникли православные приходы.

Русских, украинцев, белорусов в стране неожиданно много. Приехали в последние годы – и активно включились в бизнес. Покупают рестораны, гостиницы, производства… Начали соревноваться за влияние с китайцами, которые тоже активно осваивают страну на фоне некоторой пассивности местных жителей. В супермаркетах попадаются пельмени, сметана, русская водка… Скоро ожидается закрытие игорных заведений в Макао, где они действительно подавили город, сковав его развитие, – и казино постепенно переползают в Камбоджу, где за дело берутся китайцы и русские. И возникает вопрос: неужели у нас в стране все так плохо с открытием своего дела, что люди едут в дальние края с совершенно чуждым языком – и там вливаются в сомнительный бизнес?

Сингапур

«Царство технологий» меня ничуть не впечатлило. Город и город – конечно, на фоне остальной Юго-Восточной Азии упорядоченный и чистый, но несравнимый по этим показателям с Цюрихом или даже с Палермо. Все заточено под деловых визитеров и туристов, которых в городе действительно толпы – но выглядит он слишком безжизненно и слишком технологизированно. Дороговизна явно «накручена».

Единственное место, которое мне в Сингапуре понравилось, – это бережно сохраненный английский колониальный квартал XIX века с двухэтажными зданиями и человеческой атмосферой в небольших магазинчиках и кафе.

Австралия

«Типа Америка, только бедная» – такую характеристику государству-континенту дал один русский священник. Точнее, пожалуй, не скажешь. Много ржавчины, много мусора, много примитивной функциональной «архитектуры», много свободного пространства – и никакого своеобразия, кроме природы с кучей эндемиков. Люди здесь привыкли жить широко и непринужденно – сказываются корни, подчас нисходящие не только к рисковым колонистам, но и к преступникам, выселенным сюда из Европы в XIX веке. Есть вполне приличные люди, которые десятилетиями живут в трейлерах и питаются подножным кормом – как правнук Александра III Леонид Гурьевич Куликовский-Романов, чьим домом в последние годы жизни был автоприцеп. Тело «старого Ника», как называли его местные жители, пролежало два месяца в морге, пока не обнаружились дальние родственники…

Фиджи

Островное государство – единственное, которое мне довелось посетить в Океании. Жизнь и традиции там прелюбопытны. Мужской деловой костюм состоит из строгой юбки – и привычных нам пиджака и галстука. Именно в таком виде нас, участников одного из «политических» собраний «ВСЦ», принимал президент страны Хосефа Илоило. Хозяевами нашими были местные протестанты – совсем, конечно, не похожие на европейских лютеран или американских баптистов, – и за трапезами они постоянно предлагали каву. Путать этот напиток со львовской «кавой глясе» не следует. На Фиджи так именуют мутную воду с какими-то травами, которые завязывают в мешочек и выжимают грязными руками прямо в общем сосуде. Потом каждый участник трапезы должен отпить из кокосовой деревянной пиалки, хлопнуть в ладоши и крикнуть: «Була»! Ни ритуального смысла, ни наркотического содержания в каве нет – так, традиция, вроде наших «обязательных» тостов с многолетиями.

Народ на Фиджи исключительно дружелюбный и бесхитростный. Ему надо благодарить Бога то ли за отсутствие углеводородов, то ли за нестратегическое положение архипелага: западная колонизация как-то обошла их стороной, сохранив большинство за аборигенами и не затронув традиционные культуру, хозяйство, образ жизни. Расположенные не так далеко Австралия и Новая Зеландия свой колорит утратили навсегда. Они, как однажды выразился нынешний Патриарх, – уже «культурный Запад».

Бразилия

В католической стране мне приходилось общаться в основном с протестантами – приезжал я туда по линии «ВСЦ». Конечно, это были классические «леваки» – с симпатиями к Марксу и бывшему Советскому Союзу, с ненавистью к американскому империализму и экономической глобализации. Впрочем, в Бразилии и среди католиков таких очень много. И России не нужно терять контакт со всеми этими людьми, до сих помнящими о нашей стране как об источнике глобальной альтернативы капитализму, так надоевшему латиноамериканцам. Надо встречаться с ними – и вместе думать об альтернативах новых.

Стиль жизни этого народа – утрированно-легкий, включающий в себя песни, танцы, флирт, очень много спорта и митинговой активности. Труд с утра до вечера, по моим ощущениям, не очень-то в чести. Немало безработных, попрошаек, людей, ведущих богемный или криминальный образ жизни. Русского человека, живущего в Бразилии, все это здорово расхолаживает – как и вообще «северянина».

Можешь нарваться на неожиданности – причем не обязательно преступного характера. Иду я как-то по ресторанному залу, где кормили участников экуменической ассамблеи – человек пятьсот. Навстречу мне официантка с подносом, на котором – пара десятков грязных тарелок. Слегка пританцовывает, напевает что-то. Я по наивности полагал, что официант, как везде, уступит дорогу клиенту – и не стал прятаться от жизнерадостной тетки между столиками. И получил по полной: грязной посудой меня осыпали с ног до головы. Лишь одна история была хуже: в «Метрополе» на званом ужине по случаю одного юбилея официантка просто… поставила поднос мне на плечо и начала «метать на стол». В принципе, «чоуш» – ей было весьма удобно, наверное.

Аргентина

Здесь «левые» всегда боролись с «правыми» – и последние, в отличие от Бразилии, Кубы и Венесуэлы, обычно одерживали победу, применяя военную силу и репрессии. В элитах немало людей с иностранными корнями – немцев (в том числе потомков беглых нацистов), французов, арабов, русских, украинцев, итальянцев (одним из них был нынешний папа Бергольо). Сильно влияние США – и значит, левые почти не имеют шансов системно изменить жизнь страны. Как не имели и в прошлом.

Мощная «католическая» религиозность – и институциональная, и бытовая – соседствует с причудливыми «народными» культами. Вся страна усыпана стихийными «божницами» в честь Гаучито Хиля – жившего в XIX веке полулегендарного защитника бедняков, обращению к которому приписывают целительную силу. Нередко можно увидеть и митинги – например, с безнадежным требованием вернуть Аргентине спорные Мальвинские острова, жестко отвоеванные Англией после короткого столкновения в 1982 году, когда аргентинцы попытались решить проблему силой.

Латиноамериканскую кухню я особо никогда не почитал. Единственное, что оценил в Бразилии – это сочные куриные сердечки, поджаренные на огне (у меня они почти всегда подсыхают). А вот аргентинские «парижжи» – огромные тарелки вареного мяса, поставленного минут на десять на огонь, – я считаю издевательством над продуктом. Единственное, что я подсмотрел в Буэнос-Айресе – это вертикально растянутые рядом с нагревательными элементами козлиные туши, от которых потихоньку, по принципу шаурмы, отрезаются поджаренные слои мяса. Получается шедевр – и для России довольно экзотический, несмотря на обилие козлятины. Однажды приготовил нечто подобное на одной российской ферме, где разводят коз. Сам удивился, насколько правильно все вышло – особенно по сравнению с козлятиной вареной, которую хозяева обычно подавали к столу.

Америка

Недавно один западный журналист спросил меня, какое будущее для Соединенных Штатов я вижу наиболее вероятным. «Фрагментацию», – ответил я, подумав секунды две. Действительно, все к этому идет. Знаменитый «плавильный котел» перестает работать. Афроамериканцы, мусульмане, китайцы, индусы, политические группы, люди богатые и бедные начинают все больше жить будто бы на разных планетах. Когда я впервые в начале девяностых приехал в Нью-Йорк, первым делом отправился посмотреть на Брайтон-Бич – знаменитую русско-еврейскую колонию на далекой окраине. Все там было очень мило: и одесский говорок, и анекдоты десятилетней давности, и пельменные-рюмочные. Рассказал о своем визите отцу Леониду Кишковскому – русскому священнику, живущему под Нью-Йорком с 60-х годов и весьма сильно встроенному в элитный истеблишмент. Тот сказал: «Ну да, я тоже один раз был на Брайтон-Бич»… В общем, иудеи с самарянами не сообщаются (хотя этнический фактор был в данном случае неважен).

Да, Америка очень многолика. Консервативный мормонский парадиз и черные районы Нью-Йорка – это действительно разные планеты. Но еще недавно их сплачивал – да и до сих пор сплачивает – американский патриотизм, который мне всегда был отчасти симпатичен хотя бы своей эстетикой. Однако тяга людей к своей культуре и вере, просыпающаяся по всему миру, не могла не затронуть и Штатов. Так, молодой американский мусульманин – все чаще прежде всего мусульманин, а затем американец, если он вообще не воспринимает свою страну негативно. Для чернокожих людей, устраивающих бунты в Фергюсоне, главный враг – это белые чиновники и полицейские, а не Россия, не Китай и не КНДР.

Отдельный мир – индейцы, хотя их и не так много осталось. Как-то на одной международной конференции взял слово весьма цивильный человек, выглядевший как бизнесмен средней руки, типичный янки. На кого он точно не был похож – так это на «системных» индейских вождей, демонстрирующих по разным собраниям длинные волосы и кожаные куртки, но, по сути, весьма осторожных и лояльных. Неожиданно спикер представился:

– Я приехал к вам с земли племени юкошкаважажа, временно оккупированной Соединенными Штатами Америки.

Политические, этнические, имущественные разделения вновь становятся для Америки главной проблемой. И я не исключаю, что финансовые элиты – умные, расчетливые и жестокие – уже готовы сбросить недавний свой главный дом с корабля истории, выведя оттуда деньги, центральные офисы и политические интересы. Альтернатива, собственно, только одна: подавление «новых старых» идентитетов, расправы с протестными движениями. Но на это вряд ли кто готов пойти.

Среди американцев очень много искренних людей, для которых Евангелие – не пустой звук. С такими приходилось встречаться не только на массовых «христианских» мероприятиях, но и в Конгрессе, и в разных благотворительных фондах, и в университетах. Очень часто эти люди… по-настоящему наивны. Тем более их будет жалко, если Америку все-таки «сбросят». И с американскими консерваторами нам надо общаться, помогая друг другу, насколько возможно – хотя многие из них и продолжают считать Россию «империей зла» по инерции безбожного периода нашей истории, находя этому даже «теологические» оправдания.

Подумал неожиданно вот о чем: кому пришла в голову совершенно абсурдная мысль о приоритете интересов одной личности над интересами многих? Мысль, на которой, между прочим, построено практически все здание нынешнего права и нынешней политики? Мысль, некритически внедренная в нашу конституцию?

Историко-философские корни ее, конечно, хорошо изучены. А вот духовные?

На самом деле корень один: эту идею могли придумать только люди, считающие себя несравненно выше других. Настолько выше, что они полагают незначимыми перед лицом своего внутреннего мира большинство других двуногих, большинство общин и коллективов, стран и народов. Вот так. Когда-то «юберменши» подавляли «унтерменшей» через войны и концлагеря, а сейчас – через право и политику, основанные на абсурдной идее.[75]

Нью-Йорк – конечно, мир особый. Это the City, город в квадрате, в кубе, предельное выражение идеи мегаполиса и связанного с ней образа жизни. Здесь представлены все народы, все культуры, все убеждения. Одних православных «юрисдикций» – канонических и неканонических, – по признанию того же отца Леонида, несколько десятков. Жизни не хватит, чтобы все здесь «обойти» и посмотреть. Что это? Рим? Или все-таки Вавилон? Если последнее, то недалек час, когда, по слову Апокалипсиса, падет «великая блудница»…

Цыгане

Народ-странник, народ-романтик, народ-страдалец, народ, испытывающий к себе сложные чувства во многих местах, умеет побороться за свои права – и начинает делать это все более системно. Когда под Тулой начали сносить цыганский поселок, построенный на полузаконных основаниях, но в этом смысле немного отличавшийся от соседних сел, – местные жители довели дело до общенационального медийно-юридического скандала. На мероприятиях ОБСЕ долго выступал харизматичный правозащитник Николае Георге, которого глава Бюро по демократическим институтам и правам человека Янез Ленарчич даже назвал «архитектором работы» этой организации по цыганскому вопросу. Георге наставал, что его народ нельзя называть ни «цыганами», ни «gypsies» – только «рома». Вместе с соратниками добился своего – по крайней мере в международных организациях. Ставил он вопрос и о праве не иметь постоянного места жительства, свободно пересекать любые границы и в целом вести кочевой образ жизни. Этого не получилось. Помню, как один поляк на конференции ОБСЕ шепнул мне: «Ага, скоро они заявят о праве коней воровать».

Преступность в цыганской среде, конечно, есть. На улицах больших городов ты с ней легко можешь столкнуться. Меня ограбили пока что один раз – и сделала это толпа цыганских подростков, на людной площади, в двухстах метрах от собора святого Петра в Риме. Ничего с этим поделать было нельзя – только отшутиться в ответ. Входят цыгане и в более замысловатые криминальные сети.

Одновременно у этого народа существует мощная интеллигенция – в первую очередь творческая. Несколько лет подряд я совершал заупокойную молитву на берегу Москвы-реки, у Театра эстрады, в день памяти жертв геноцида цыган, устроенного нацистами. Приходили Николай Сличенко, другие певцы и актеры, мудрейшая Надежда Деметер – лидер цыганской национально-культурной автономии в России. Звучали очень проникновенные речи – скорбные и в то же время жизнеутверждающие. К священнику относились всегда очень тепло. Большинство цыган в Европе – православные, хотя глубокой их веру, увы, не назовешь.

Каково будущее цыган? Они снова могут стать жертвой – на этот раз тоталитарной глобализации, предполагающей повсеместную идентификацию личности, отмену наличных денег, электронную «просветку». Цыганский образ жизни (не будем брать оседлую интеллигенцию) со всем этим мало совместим. Но и сопротивляться цыгане умеют виртуозно – и будут это делать до последнего. Дай Бог, чтобы все опять не кончилось лагерями, как при Гитлере.

Северный полюс

Посетить вершину планеты довелось в 2014 году, вместе с делегацией наших героев и ветеранов. Летели через Шпицберген, потом на небольшом самолете приземлились на лед у лагеря с почти южным названием Барнео, затем на вертолете выдвинулись на полюс. Там установили поклонный крест, совершили краткий молебен.

Больше всего поразил ослепительный свет – в обычных условиях такого не увидишь. Солнце отражается во льдах – и без самых темных очков нельзя сделать ни шагу. А вот температура была вполне обычной – минус 20. Вместе с ветром, который здесь ничто не сдерживает, ощущения тянули максимум на тридцатник мороза. Тем более что ветер на полюсе все-таки южный. Зимней рясы без подкладки, бархатной скуфейки и термобелья мне вполне хватило – никаких полярных костюмов я брать с собой из принципа не стал. Когда вернулись в Барнео (всего-то километров сто, но на юг) и выпили по паре рюмок, я пошел прогуляться – и даже рясу распахнул. Да, ад, по грехам моим, будет мне уготован именно в виде пекла. Мороз русскому человеку раем кажется.

* * *

Везде хорошо – а дома лучше. Привыкнув работать и отдыхать в самолетах, просыпаться постоянно в новых местах, воспринимать гостиницы как естественную среду обитания – я никогда не считал кочевую жизнь чем-то противоречащим патриотизму. На всех международных форумах и посиделках всегда ощущал себя русским – и декларировал это со всей прямотой и даже резкостью, «не стараясь угодить».

Никогда не хотел никуда переселяться, хотя много раз предлагали. Не хочу и сейчас – и не буду, если не выдавят из родной страны. В конце концов, страннику везде хорошо – а в России особенно. Даже если тело привязано к месту – душа христианина должна всегда находиться в пути. К Царству Божию. Потому что мы, христиане, «не имеем здесь постоянного града, но ищем будущего» (Евр. 13, 4).

Примечания

1

Из кандидатской работы «Проблема соотношения естественной и богооткровенной новозаветной этики в современной зарубежной инославной и нехристианской мысли», 1994 г.

2

Из статьи в газете «Русь державная», декабрь 2013 г.

3

Из интервью журналу «Россия завтра», июль 2015 г.

4

Пост в «Фейсбуке», ноябрь 2016 г.

5

Из интервью агентству «РИА Новости», апрель 2013 г.

6

Из проповеди на Пасху 2015 г.

7

Из книги «Лоскутки-2», 2009 г.

8

Из поста в «Фейсбуке», октябрь 2016 г.

9

Из книги «Лоскутки-2», 2009 г.

10

Из эфира радиопрограммы «Время доверия» на «Русской службе новостей», декабрь 2012 г.

11

Пост в «Фейсбуке», февраль 2017 г.

12

Из проповеди в Великий четверг. Страстная седмица, апрель 2015 г.

13

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

14

Из рецензии на сериал «Молодой Папа». Журнал «Эсквайр», февраль 2017 г.

15

Из комментария агентству «Интерфакс», сентябрь 2005 г.

16

Из дискуссии со священником Игорем Ковалевским на радио «Эхо Москвы», октябрь 2004 г.

17

Комментарий сайту Центра святого Василия Великого, февраль 2017 г.

18

Из поста в «Фейсбуке», май 2016 г.

19

Из выступления на «круглом столе» «Гонения на христиан: память и современность». Июнь 2015 г.

20

Из выступлений на пресс-конференциях, сентябрь-октябрь 2015 г.

21

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

22

Из блога «Православная политика», октябрь 2016 г.

23

Пост в «Фейсбуке», ноябрь 2016 г.

24

Из книги «Вера и жизнь», 2016 г.

25

Из книги «Бог, человек, Церковь», 2008 г.

26

Из статьи «Русская Православная Церковь и Европа» в книге «Слышать и видеть друг друга», 2003 г.

27

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

28

Из выступления на радио «Эхо Москвы», февраль 2016 г.

29

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

30

Из книги «Лоскутки-2», 2009 г.

31

Из книги «Бог, человек, Церковь», 2008 г.

32

Из блога «Православная политика», июль 2016 г.

33

Из статьи на сайте Life.Ru, январь 2017 г.

34

«Интерфакс-религия», ноябрь 2006 г.

35

Из отзывов на документы об экуменизме Критского собора 2016 года, разработанных группой священнослужителей и мирян с участием протоиерея Всеволода Чаплина. Блог «Православная политика», сентябрь 2016 г.

36

Из колонки на сайте «Реальное время», март 2017 г.

37

Пост в «Фейсбуке» на «католическую» Пасху, после умовения ног мигрантам-мусульманам Папой Франциском, март 2016 г.

38

Из статьи протоиерея Всеволода Чаплина, Юрия Максимова и Дмитрия Сафонова «О православном взгляде на нехристианские религии». «Церковный вестник», декабрь 2008 г.

39

Из ролика в видеоблоге на YouTube, январь 2017 г.

40

Из программы «Комментарий недели» телеканала «Союз», март 2015 г.

41

Из программы «Комментарий недели» телеканала «Союз», апрель 2015 г.

42

Из колонки на сайте «Реальное время», январь 2017 г.

43

Из выступления на межрелигиозной конференции, июнь 2015 г.

44

Организация, запрещенная в РФ.

45

Пост в «Фейсбуке», декабрь 2016 г.

46

Из программы «Комментарий недели» телеканала «Союз», март 2015 г.

47

Организация, деятельность которой запрещена в Российской Федерации по решению суда

48

Из комментария для экспертной трибуны «Реалист», апрель 2017 г.

49

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

50

Из комментария «Русской службе новостей», декабрь 2015 г.

51

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

52

Из выступления на пресс-конференции в Кемерово, май 2014 г.

53

Из комментария агентству «РИА Новости», февраль 2014 г.

54

Из интервью сайту «Русская планета», июнь 2015 г.

55

Из выступления на городище Старая Рязань, август 2014 г.

56

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

57

Пост в «Фейсбуке», май 2017 г.

58

Пост в «Фейсбуке», май 2017 г.

59

Из интервью агентству «РИА Новости – Крым», апрель 2015 г.

60

Из программы «Комментарий недели» телеканала «Союз», март 2014 г.

61

Из выступления на совещании ОБСЕ в Варшаве 1 октября 2014 г.

62

Комментарий на сайте Аналитического центра святого Василия Великого, сентябрь 2016 г.

63

Из статьи в газете «Русь державная», август 2014 г.

64

Из выступления на телеканале «Дождь», январь 2016 г.

65

Пост в «Фейсбуке», май 2017 г.

66

Из поста в «Фейсбуке», август 2016 г.

67

Из колонки для сайта «Реальное время», март 2017 г.

68

Из поста в блоге «Православная политика», октябрь 2016 г.

69

Из колонки для сайта KM.ru, июнь 2017 г.

70

Из колонки для сайта «Реальное время», апрель 2017 г.

71

Пост в «Фейсбуке», апрель 2017 г.

72

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

73

Из книги «Лоскутки», 2007 г.

74

Из документа сообщества «Русская миссия» «К новой демографической доктрине России», октябрь 2016 г.

75

Пост в «Фейсбуке», июль 2017 г.

Content

Протоиерей Всеволод Чаплин
Бог Истина Кривды Размышления церковного дипломата

Правда и кривды: «теология приспособленчества»

Духовное руководство – истинное и ложное

Богословы и старцы

Буевский

Аксючиц

Митрополит Иоанн (Снычев)

Архимандрит Иоанн (Крестьянкин)

Архимандрит Наум (Байбородин)

Архимандрит Петр (Кучер)

Мир конфессий и религий: истина и «правды»

Со Христом или с велиаром?

Так называемые католики

Армяне, копты, эфиопы…

Староверы

Англикане/епископалы

Протестанты

Экуменизм

Здесь мудрость! ☺

Лидеры «инославия»

Иоанн Павел II

Бенедикт XVI

Франциск

Роже Эчегарай

Филипп Барбарен

Гуннар Столсетт

Маргот Кессман

За пределами христианства: иные религии

Иудаизм

Ислам

Буддизм

Самый дальний Восток

Мудрецы «параллельных Вселенных»

Адольф Шаевич

Зиновий Коган

Талгат Таджуддин

Аллахшукюр Паша-заде

Дамба Аюшеев

Секты

«Вайшнавы»

«Свидетели Иеговы»

«Богородичный центр»

«Белое братство»

«Аум Синрикё» и другие приезжие апокалиптики

Мормоны

Саентологи

Муниты

«Фалуньгун»/«фалуньдафа»

Раэлиты

Секта «бога Кузи»

Бизнес – культы

(Нео)язычество

Агностицизм и атеизм

Страны и народы

Украина

Белоруссия

Литва

Латвия

Эстония

Молдова

Грузия

Армения

Азербайджан

Казахстан

Средняя Азия

Греция

Болгария

Сербия

Хорватия

Словения

Македония

Албания

Босния

Румыния

Польша

Чехия

Венгрия

Австрия

Германия

Франция

Швейцария

Монако

Италия

Сан – Марино

Испания

Португалия

Бельгия

Голландия

Англия

Дания

Швеция

Норвегия

Финляндия

Исландия

Турция

Иран

Саудовская Аравия

Катар

Иордания

Ливан

Северная Африка

Израиль

Африка «черная»

Япония

Корея

Таиланд

Мьянма

Вьетнам

Камбоджа

Сингапур

Австралия

Фиджи

Бразилия

Аргентина

Америка

Цыгане

Северный полюс

Примечания