Никита Филатов

Роман с Блоком

Пролог

Я — не первый воин, не последний,

Долго будет родина больна.

Помяни ж за раннею обедней

Мила друга, светлая жена!

Александр Блок

Невысоко, под облаками, пролетел германский аэроплан.

Через какое-то время он, как обычно, развернулся над болотом и полетел обратно, в направлении передовых позиций.

Было скучно и холодно. Многочисленные водоемы и просто глубокие лужи укрыл настоявшийся лед, земля совершенно промерзла, а деревья в лесу чуть ли не до макушек засыпало снегом…

Александр Блок достал из серебряного подаренного женой портсигара дешевую папиросу, закурил и по привычке прислушался к себе, чтобы найти подходящую рифму, строку или образ. Однако сочинитель в нем решительно не хотел отзываться — голова Блока в последнее время была занята исключительно нормами выработки, продовольственным обеспечением для рабочих, строительными материалами, овсом и лошадьми…

А ведь к началу германской войны он по праву считался одним из самых выдающихся поэтов России, безусловным авторитетом в поэзии и настоящим явлением в русской культуре начала двадцатого века. В отличие от сочинений великого множества отечественных стихотворцев, книги Блока выходят и раскупаются большими тиражами, а его самого называют едва ли не единственным преемником Пушкина.

И каждый вечер, в час назначенный,

(Иль это только снится мне?)

Девичий стан, шелками схваченный,

В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,

Всегда без спутников, одна,

Дыша духами и туманами,

Она садится у окна…

Настоящая слава пришла к поэту достаточно давно, после цикла «Стихов о Прекрасной Даме». В поэзии Блока звучала некая чарующая музыка, они были наполнены символизмом и лирикой, сочетая в себе нечто самое повседневное, бытовое — и совершенно мистическое, требующее, по убеждению критиков, не понимания даже, а подлинной веры.

Рожденные в года глухие

Пути не помнят своего.

Мы — дети страшных лет России —

Забыть не в силах ничего…

В свое время кто-то из литераторов написал, что особенностью поэтического стиля Блока является метафорическое восприятие мира. Он и сам признавал это за основное свойство истинного поэта, для которого романтическое преображение мира с помощью метафоры — вовсе не произвольная игра со словом, а единственный подлинный способ прикосновения к таинству жизни и смерти.

И вот сейчас, в десяти верстах от передовых оборонительных позиций, даже само слово «метафора» показалось ему совершенно чужим и холодным, будто оставленная под дождем за ненадобностью старенькая фаянсовая тарелка. Этого понятия, как и многих других, не существовало в обиходе у подавляющего большинства людей, которые составляли теперь круг общения Блока, а сравнения и определения, которыми пользовались при разговорах между собой лесорубы, нарядчики, нижние чины и даже армейские офицеры, большей частью носили характер довольно похабный и грубый.

В минувшем ноябре поэту Александру Блоку исполнилось тридцать шесть лет. На три года больше, чем было Спасителю, когда он завершил свой земной путь…

Перед войною Блок состоял на учете как необученный ратник второго разряда. Это означало, что он мог быть в любой момент призван и отправлен на фронт в качестве обыкновенного рядового. Имелась, правда, еще возможность поступить в армию вольноопределяющимся, однако озаботиться этим следовало бы заранее, а долгое время поэт не желал даже слышать о своем участии в мировой войне. Друзьям он рассказывал, что скорее согласится на самоубийство, чем отправится на фронт, — и продолжал говорить это даже после того, как жена его, Любовь Дмитриевна, дочь великого химика Менделеева, поступила работать сестрой милосердия в госпиталь. Отчим Блока командовал бригадой и в октябре уже принял участие в боевых действиях. Вслед за ним из Петербурга выехала и мать поэта.

«Уж если я не пошел в революцию, то на войну и подавно идти не стоит», — посмеивался, однако, Блок. В поэтической среде тогда считаться патриотом было неприлично.

Исключения лишь подтверждали правило. Добровольцем уходит под пули Николай Гумилев, награжденный двумя Георгиями и получивший офицерский чин в конце войны. Поэт-имажинист Бенедикт Лившиц на фронте принимает православие и также награждается крестом за храбрость. Получает боевое ранение футурист Николай Асеев… Остальные участники и завсегдатаи столичных литературных салонов стараются всеми способами уклониться от армии либо пристроиться на безопасную должность в тылу — как Борис Пастернак, Маяковский или модный Есенин, который отбывал воинскую повинность при санитарной роте в Царском Селе.

А у Блока тем временем выходит патриотический сборник «Стихи о России», он заканчивает свой «Соловьиный сад» и продолжает трудиться над новой поэмой «Возмездие». Тем более, что возраст у Александра Александровича непризывной, а любая война, даже самая мировая, рано или поздно заканчивается.

«На мои книги большой спрос, — писал он матери в мае шестнадцатого, — присланные из Москвы партии распродаются складом в несколько часов, так что у меня до сих пор нет авторских экземпляров… Мои книжные дела блестящи. «Театра» в две недели распродано около 2000, и мы приступаем уже к новому изданию…».

Однако еще до начала дождливого, жаркого лета тысяча девятьсот шестнадцатого года российская армия понесла такие огромные, поистине невосполнимые потери в солдатах и в кадровом офицерском составе, что был объявлен призыв под ружье резервистов восьмидесятого года рождения.

Служить или не служить?

Александр Блок почти не боялся ранения или смерти — хотя бы потому, что немного знал о них по-настоящему. Значительно больше тогда напугали его, потомственного городского обитателя, нечеловеческие бытовые условия предстоящей казарменной жизни, жуткие запахи, грязь и теснота бараков, опасность заразиться, лежа вповалку или питаясь из общего котла…

Форма тоже ему полагалась почти офицерская — кортик, узкие серебряные погоны на гимнастерке и бриджи, заправленные в высокие сапоги…

«Король поэтов» Игорь Северянин в подобной ситуации — как, впрочем, и подавляющее большинство диванных патриотов — «организовал» себе освобождение от армии «по нервному здоровью». Блок посчитал это ниже своего достоинства. К тому же, в его семейных отношениях опять наступил период взаимных упреков, размолвок и обоюдного непонимания. Кратковременные романы на стороне теперь приносили одни только хлопоты, и все чаще заканчивались скандалами. Появились долги и возникли проблемы со сном — так что мировая война оказалась достаточно уважительным поводом для того, чтобы убежать куда-нибудь подальше от жены, от любовницы, от восторженных и навязчивых почитателей, от постоянной погони за гонорарами…

Как бы то ни было, влиятельные родственники и друзья, а также поклонники его таланта все-таки постарались устроить судьбу выдающегося поэта — его зачислили табельщиком в 13-ю инженерно-строительную дружину Союза земств и городов. Такая должность фактически обеспечивала Блоку офицерское положение, пятьдесят рублей жалованья и бесплатный проезд во втором классе. Форма тоже ему полагалась почти офицерская — кортик, узкие серебряные погоны на гимнастерке и бриджи, заправленные в высокие сапоги. Именно за такой великолепный и необычайно воинственный наряд чиновников Союза земств и городов в народе называли земгусарами…

В июле, после короткого отпуска, Александр Блок отправился из Петрограда к месту службы, на русско-германский фронт, имея при себе огромный чемодан и американский револьвер без патронов, который на прощание подарила ему матушка.

Инженерно-строительная дружина, в которую попал поэт, дислоцировалась в прифронтовой полосе, в районе Пинских болот. Дружина занималась оборудованием большой и сложной системы запасных оборонительных позиций. Работы было много. Мобилизованные рабочие вырубали деревья, расчищая сектора обстрела, рыли в несколько линий ходы сообщения и окопы, поправляли старые блиндажи, оборудовали пулеметные гнезда, натягивали колючую проволоку, вколачивая специальные колья. В основном состояли в дружине оборванные, плохо экипированные и накормленные представители национальных окраин Российской империи — туркмены, узбеки, башкиры, среди которых попадались даже недавние каторжники, прежде срока отпущенные с Сахалина.

Поначалу вновь прибывший табельщик вел какой-то несложный учет, затем Блока отметили за аккуратность и педантичность и назначили исполнять обязанности заведующего партией.

Под началом у него оказалось почти две тысячи строителей, так что Александр Блок почти постоянно был вынужден находиться в лесу, где велись основные работы. До темноты он успевал объехать верхом все строительные объекты, а по вечерам составлял бесконечные справки и табели установленной формы. От передовых позиций его отделяло теперь не более десяти верст, так что перекаты артиллерийских дуэлей достаточно скоро уже воспринимались недавним столичным поэтом как нечто обыденное и привычное.

На военной службе. 2016 год.

Кстати, и с бытовыми условиями, из-за которых он так беспокоился, тоже все оказалось не так уж и плохо. По большей части Блок жил при штабе — в имении князя Друцкого-Любецкого, расположенном в нескольких верстах от места основных строительных работ, на берегу реки со смешным и каким-то уютным названием Бобрик. Хозяева называли свой большой усадебный дом с белыми колоннами на старый польский манер — «палац», и окружал его парк со столетними липами, за оградой которого сразу же начинались привычные для Полесья болота и пустоши…

Дом оказался сильно разорен войною. Значительная часть мебели была переломана, стекла в некоторых помещениях выбиты, да к тому же какие-то негодяи без всякого смысла порезали и попортили старинные картины в золоченых рамах. Тем не менее князь и его супруга встречали всех русских военных чиновников и офицеров гостеприимно и радушно, так что постепенно в усадьбе возникло некоторое подобие светской жизни.

Его сиятельство князь Иероним Эдвинович Друцкий-Любецкий, потомок старинного славного рода, непременно показывал тем, кто заслужил его доверие, многочисленные грамоты и рескрипты, подписанные польскими королями, государем Петром Первым и Екатериной Великой. Сам он родился в год крестьянской реформы, окончил Санкт-Петербургский университет по юридическому факультету, немного послужил в гвардейской артиллерии, а впоследствии избирался от Минской губернии членом Государственной думы и Государственного совета.

Помимо активной общественной деятельности его сиятельство когда-то уделял внимание и литературным занятиям — сочинял военно-исторические драмы, которые ставились даже в театрах Вильно.

Хозяин усадьбы был несколько чудаковат, своей маленькой коренастой фигурой напоминал паука и носил седые бакенбарды. Время от времени он бесшумно проходил по дому, внезапно появлялся на пороге комнаты или на повороте лестницы — и почти сразу же исчезал в темноте коридора… Кроме того, князь по секрету сообщил однажды своим постояльцам, что ему известна безошибочная система игры в рулетку, и поэтому он с нетерпением ожидает конца войны, чтобы разбить банк в Монте-Карло.

Его жена — тридцатилетняя золотоволосая женщина, невыносимо скучавшая по развлечениям и приличному обществу, — устраивала для офицеров и военных чиновников вечеринки, на которых почти неизменно присутствовал Александр Блок. Она считалась достаточно образованной женщиной, любила книги и была, разумеется, страстной поклонницей его творчества. Княгиня даже имела в домашней библиотеке его поэтический сборник «Ночные часы» и еще несколько журналов со стихами, изданными перед самой войной, так что хозяевам было приятно и лестно оказывать покровительство известному столичному поэту, которого волею судеб и ветром войны занесло к ним, в глухую провинцию. Сам же Блок — скорее, из чувства признательности, чем по собственному желанию, — время от времени за столом декламировал князю, княгине и оказавшимся при штабе сослуживцам свои знаменитые строки:

Превратила все в шутку сначала,

Поняла — принялась укорять,

Головою красивой качала,

Стала слезы платком вытирать.

И, зубами дразня, хохотала,

Неожиданно все позабыв.

Вдруг припомнила все — зарыдала,

Десять шпилек на стол уронив…

Или совершенно иное, но такое же неповторимое:

Вагоны шли привычной линией,

Подрагивали и скрипели;

Молчали желтые и синие,

В зеленых плакали и пели…

А случалось, под настроение, подходящее случаю:

Доколе матери тужить?

Доколе коршуну кружить?

Постоянно отказываться от чтения своих стихов было бы неучтиво для гостя, которого с таким радушием принимали в усадьбе. Однако написать за прошедшие месяцы хотя бы пару новых строк поэт себя так и не заставил, несмотря на постоянные уговоры княгини и сослуживцев, на пирожные с настоящим китайским чаем, которые подавали хозяева, и на прочие знаки внимания.

Впрочем, даже если поэту по обстоятельствам службы не удавалось вернуться в усадьбу и приходилось задерживаться на строительстве, то ночь он проводил не где-нибудь, а в деревне неподалеку — в просторной и чистой избе, специально выделенной для начальства. Блохи в ней были практически полностью выведены, а хозяйские дочери, во избежание неприятностей определенного рода, были отправлены жить на чердак. В теплой комнате с печью и общим столом обитал сам хозяин с хозяйкой и кошкой. В двух других ночевали по три постояльца — так что каждому, не исключая Александра Блока, полагалась своя персональная походная койка с постельным бельем. Питались вскладчину казенным продовольствием. Горячую еду на всех готовила жена хозяина, она же и обстирывала господ военных. Повезло и в отношении соседей — вместе с Блоком в избе проживали, к примеру, математик Идельсон, начинающий архитектор Катонин и даже потомок великого композитора Глинка, проходившие службу все в той же дружине…

Деревенька называлась Колбы, от остального мира ее отделяли предательские болота и непролазное бездорожье — однако же оказаться в окопе на передовой, или даже в землянках, которые предназначались для нижних чинов, было бы несопоставимо хуже. Быт наладился. Жизнь поэта на войне текла размеренно, спокойно и достаточно благополучно. По вечерам в избе, при теплом свете керосинки, Блок играл в шахматы с другими постояльцами — а вот писать стихи, читать их товарищам или даже просто говорить о литературе ему и здесь нисколько не хотелось…

Надо сказать, что свое положение Александр Блок переносил поначалу довольно легко, и даже не без удовольствия. Верховая езда, простая пища и долгие часы на свежем воздухе заметно укрепили его физически, и теперь он вполне мог заснуть, когда рядом громко разговаривали несколько человек, мог не умываться целый день, подолгу обходиться без чая, скакать утром в карьер и еще затемно выписывать какие-то бумаги…

«Во всем этом много хорошего, — сообщал Александр Александрович матери, — но, когда это прекратится, все покажется сном».

Однако с наступлением зимы настроение его начинает заметно меняться. Поэт все чаще испытывает приступы тоски от монотонного, однообразного существования, от нескончаемых справок, отчетов и разговоров о том, сколько кто выбросил кубов, сколько вырыто ячеек и траверсов, отчего саперы замедляют с трассировкой…

«Жизнь складывается глупо, неприятно, нелепо и некрасиво. — записывает Блок. — Редкие дни бывает хорошо, все остальные — бестолково, противоречиво и мелочно. Надоедает мне такая жизнь временами смертельно… Современные люди в большом количестве хороши разве на открытом воздухе, но жить с ними в одном хлеву долгое время бывает тягостно».

Новый тысяча девятьсот семнадцатый год Александр Александрович встретил в княжеской усадьбе. Было много хорошей и вкусной еды, белоснежная скатерть, фамильное серебро и даже настоящее французское шампанское…

Но уже на следующий день Блок записал в дневнике:

«Мне вообще здесь трудно, и должность собачья, и надоело порядочно…»

Каждый день газеты и письма от близких приносят множество противоречивых вестей, но не их с нетерпением дожидается Блок. Сообщения о победах и отступлениях русской армии ему почти безразличны — поэт понимает, что сам он теперь, как и все остальные, — лишь маленький винтик огромной военной машины. Вот, жена получила приглашение в разъездную театральную труппу… мать поместили в лечебницу, она в тяжелом состоянии… отчима произвели в генералы, и он сражается где-то в Галиции… Дальше что? Сепаратный мир с немцами? Об этом уже не стесняются разговаривать вслух и писать, но пока ничто не предвещает окончания кровавой бойни. Падение насквозь прогнившего самодержавия? Ну, да, наверняка… когда-нибудь… конечно…

«Мне вообще здесь трудно, и должность собачья, и надоело порядочно…»

Окончательно и бесповоротно решение выбираться в Петроград любыми средствами было принято Блоком в середине января, после встречи со старинным знакомым по литературному цеху Алексеем Толстым. По правде говоря, в приличном обществе перед войною этого щеголя и болтуна недолюбливали — однако же, что нередко случается на передовой или возле нее, заведующий строительными работами Александр Блок и военный корреспондент граф Толстой в этот раз повстречались как самые близкие люди.

Граф решил прокатиться на фронт за компанию — в качестве сопровождающего при каком-то очередном генерале, которого послали проводить ревизию строительных работ. Они встретились рядом со станцией, в светлом и жарко натопленном домике, где стучали ключами телеграфисты. Удивились друг другу, обрадовались и постарались побыстрее покончить со скучными конторскими делами. Когда сведения о башкирах, состоявших в дружине, были отосланы к генералу, Алексей Толстой и Александр Блок пошли гулять по железнодорожной станции. Граф с большим упоением передавал разнообразные светские сплетни, как всегда остроумно и едко оценивал политические события, новости литературы, театральные постановки, актеров, актрис, восходящие звезды богемы и общих знакомых. Блок в ответ изо всех сил старался казаться веселым, изображал удовлетворение жизнью, рассказал, как здесь славно, как он из десятника дослужился до заведующего работами и сколько времени проводит, разъезжая верхом. Разумеется, поговорили также о надоевшей войне, о зиме, о погоде, но когда граф спросил, пишет ли поэт сейчас что-нибудь, Блок покачал головой и ответил вполне равнодушно, что нет, ничего он не делает…

Граф решил прокатиться на фронт

Вместе с Алексеем Толстым, как оказалось, приехал из Петрограда на поезде также Дмитрий Кузьмин-Караваев, любитель поэзии и довоенный приятель Александра Блока, а теперь — уполномоченный комитета Всероссийского земского союза. Дмитрий Владимирович стихов никогда не писал, но не только входил в литературное объединение «Цех поэтов», а даже избирался одним из трех его руководителей. С наступлением сумерек они встретились возле вагонов, и от железнодорожных путей втроем пошли ужинать в княжескую усадьбу, где квартировал Александр Александрович. После ужина по-мужски, основательно выпили и почти до утра просидели за разговором о женщинах, о революции и о любви — причем граф Толстой постоянно срывался на пошлые анекдоты, а Кузьмин-Караваев почти неприлично форсил своим новым солдатским Георгием… Ранним утром столичные гости собрались и укатили со своим тыловым генералом обратно в столицу — получив, правда, на прощание с Блока торжественное обязательство отобедать всем вместе в «Медведе», когда все закончится…

Аэроплан уже скрылся из виду, но стрекотание двигателя отчего-то не затихало — напротив, оно снова начало приближаться и нарастать. И только спустя некоторое время, когда из-за лесного поворота появился военный автомобиль, поэт догадался, что теперь слышит звук мотора.

Блок поправил шинель на плечах и подумал, что осенью или весной ни за что бы ему сюда не доехать — все дороги в прифронтовой полосе превращались от паводков и дождей в непролазное месиво жирной грязи. В этой грязи не только машины, но даже телеги и пушки проваливались по самые оси, а несчастные лошади на второй или третьей версте уже окончательно выбивались из сил.

Однако сейчас, на исходе зимы, незнакомое и неожиданное авто с торопливой уверенностью в своих силах катилось по зимнику. В его кузове расположились несколько нижних чинов из пехотного батальона — и у каждого, к полному недоумению Блока, на груди красовался большой алый бант. Среди солдат и унтеров без труда можно было заметить единственного офицера. Молоденький чернильный прапорщик, с таким же, как у остальных, пронзительным, кроваво-красным бантом, стоял, удерживаясь на ходу обеими руками за высокий борт, и постоянно кричал в пустоту что-то громкое и восторженное…

Впрочем, слов его и особого смысла в них было не разобрать.

Автомобиль проехал вдоль деревни по направлению к передовым позициям. Александр Блок докурил папиросу, аккуратно придавил ее и вернулся обратно в избу — надо было доканчивать справку о выбывших по болезни рабочих.

Глава первая

1917 год

Россия — Сфинкс. Ликуя и скорбя,

И обливаясь черной кровью,

Она глядит, глядит, глядит в тебя,

И с ненавистью, и с любовью!..

Александр Блок

От покоев Зимнего дворца до казематов Петропавловской крепости всегда и во всех смыслах было рукой подать. Сначала по набережной, потом через Троицкий мост…

Весной и летом первого революционного года и без того капризная природа вела себя в Петрограде почти так же непредсказуемо, как и люди. Например, в середине мая вдруг, ни с того ни с сего, пошел снег. Настоящий, густой, сохранившийся даже какое-то время на мостовых. Потом тяжелою волною накатила долгая жара, которую сменили грозы, шквальный ветер и подъем воды Финского залива.

Сегодня, впрочем, погода стояла по-настоящему летняя, а с утра было солнечно и тепло, что в июле случатся изредка даже на берегах Невы. По такому случаю Николай Константинович Муравьев даже не стал вызывать казенный автомобиль.

— Александр Александрович, время есть… — посмотрел он на циферблат массивных золотых часов, которые вытянул из кармана жилета. — Может быть, по пути пообедаем?

Николаю Константиновичу не исполнилось еще пятидесяти, а пенсне, аккуратно подстриженные усы и бородка делали его поразительно похожим на писателя Чехова. До революции Муравьев был известным московским адвокатом и много выступал на политических процессах. Теперь он стал заместителем министра юстиции и председателем Чрезвычайной следственной комиссии, которую создало Временное правительство. В состав этого органа, который полностью именовался «Чрезвычайной следственной комиссией для расследования противозаконных по должности действий бывших министров, главноуправляющих и прочих высших должностных лиц как гражданских, так и военных и морских ведомств», включены были не только военные и гражданские прокуроры в солидных чинах. Кроме них в Комиссии состояли еще и философы с именем, правоведы, историки и даже профессиональные революционеры — вроде члена ЦК партии эсеров Зензинова или видного социал-демократа Соколова.

— Да, пожалуй, с большим удовольствием, — кивнул Александр Блок.

Он был всего на десять лет младше спутника, однако выглядел значительно моложе — высокий, стройный, в обтягивающей защитной гимнастерке, в галифе и до блеска начищенных сапогах.

— Вот и славно, вот и славно… а то когда еще сегодня доведется?

После некоторых проволочек, связанных с оформлением перевода в тыл из действующей армии, Блок был официально зачислен в Чрезвычайную следственную комиссию на должность редактора стенографических отчетов. Комиссия рассматривала деятельность бывших царских сановников, принадлежавших по «Табели о рангах» к первым трем классам — при этом на царя, его семью, а также на высших иерархов православной церкви эти полномочия не распространялись. В общей сложности было заведено примерно семьсот дел — под следствие попали четыре российских премьер-министра и почти два десятка министров, часть из которых была взята под стражу. Показания членам Комиссии давали товарищи министров и сенаторы, полицейские, жандармские чины, генералы, общественные деятели — от черносотенных депутатов Государственной думы до руководителя партии большевиков Владимира Ульянова (Ленина). Дело оказалось живым, интересным, однако работа с материалами допросов считалась секретной и оглашению не подлежала.

Поэт, конечно же, не голодал. Прислуга сделала запасы разных круп и продовольствия, так что питался дома Блок вполне прилично — ел много мяса, яиц, хлеба, деревенского масла. Зато на службе для приличного обеда зачастую просто не находилось времени.

Иногда Блоку и другим сотрудникам Комиссии, в перерывах между беседами и допросами, удавалось под каким-нибудь благовидным предлогом снять «пробу» с того небогатого, но достаточно сытного рациона, которым кормили арестантов. Однако чаще всего целый день приходилось ограничивать себя чаем с булками и вареньем, который бывалые следователи и молодые секретари завели у себя прямо на работе — в одном из кабинетов Зимнего дворца.

Блок был официально зачислен в Чрезвычайную следственную комиссию

— Рекомендую вот сюда…

— Благодарю вас, Николай Константинович.

Небольшой ресторанчик, в который они заглянули, с некоторых пор располагался на Мойке, по соседству с последней квартирой Александра Сергеевича Пушкина, и был назван по лицейскому прозвищу Ивана Пущина, близкого друга поэта, которому когда-то принадлежал этот дом.

— Проходите, присаживайтесь, господа!

Первые месяцы после падения самодержавия никого из жителей столицы еще не удивляло, что по дороге куда-нибудь можно вот так, запросто, зайти в одно из многочисленных кухонных или питейных заведений, сделать выбор и вкусно поесть.

Для делового завтрака было уже поздновато, а настоящее время обеда еще не пришло. Поэтому публики было немного: инженер министерства путей сообщения с дамой, пожилой иностранец в клетчатом пиджаке, похожий на журналиста или на шпиона, и артиллерийский штабс-капитан с Георгиевским крестом и Владимиром четвертой степени.

Инженер и его спутница вполголоса выясняли между собой отношения — продолжалось это, видимо, уже достаточно давно. Иностранец одну за другой перелистывал толстую пачку российских газет, которых теперь выходило великое множество. Офицер у окна пил из чайника запрещенный коньяк, то и дело подливая его в стакан с подстаканником и фаянсовым блюдцем. При этом он каждый раз для чего-то перемешивал коньяк тонкой серебряной ложечкой. Муравьев и Блок переглянулись — суровость нынешнего «сухого закона», подобно любому другому уложению в российской истории, была уравновешена его поголовным неисполнением…

Николай Константинович попросил проводить их подальше, к свободному столику в глубине зала — как и все гражданские мужчины, он немного побаивался фронтовых офицеров.

— Александр Александрович, сколько времени вы провели на войне? — поинтересовался Муравьев, когда официант, после короткого обсуждения, принял заказ и отошел на кухню.

Цены в ресторане, конечно же, отличались от довоенных — как, впрочем, и повсеместно. Насчет «продуктов» в Петрограде вообще становилось все хуже — белый хлеб почти пропал, фунт мяса стоил по два рубля сорок копеек, обыкновенная курица — семь рублей… Дрова также сильно подорожали.

— Двести восемь дней…

— Вот как?

— Я почти семь месяцев там валял дурака, считаю, что довольно.

— Ну, во всяком случае, здесь вы нужнее для новой России.

Подобная трактовка Николаем Константиновичем его по сути самовольного невозвращения на место службы поэта вполне устраивала — тем более что со времени окончания отпуска и до начала мая, когда все-таки был подписан приказ об откомандировании в состав Чрезвычайной комиссии, по законам военного времени Блока запросто могли привлечь к ответственности как дезертира.

— Между прочим, зачем вы вообще отправились на фронт?

Блок задумался и ответил:

— Чтобы быть честным перед собой и своими стихами.

— Простите? — переспросил собеседник.

В повседневном общении со знаменитым поэтом, который оказался у него в подчинении, Муравьев никогда не позволял себе ни высокомерного снисхождения, ни особенной требовательности. По убеждениям он считал себя «беспартийным марксистом», и никогда не пытался обратить Блока в свою веру — нужды в этом не было, так как политические взгляды поэта вполне соответствовали задачам и целям Комиссии. На городских выборах Александр Блок, после некоторых размышлений, из семи предлагавшихся списков подал голос за социалистический блок — то есть за эсеров с меньшевиками. И был очень рад, когда выяснилось потом, что швейцар, кухарка, многие рабочие тоже подали голоса именно за этот список…

Именно поэтому Блок ответил откровенно:

— Понимаете ли, Николай Константинович… Я ведь встретил войну всего лишь как очередную нелепость и без того нелепой жизни. Я любил Германию, немецкие университеты, поэтов, музыкантов, философов… и мне трудно было понять, почему народы должны сражаться в угоду своим властителям. Но, с другой стороны, людям чрезмерно впечатлительным, вроде художников и поэтов, показалось в начале войны, что она, образно говоря, очистит воздух, но казалось минуту, не более! В нашей русской поэзии тогда неожиданным образом обнаружился полный упадок — какая-то слабость соков, какая-то скудость энергии… Литературная атмосфера так и осталась в те дни, несмотря ни на что, неподвижной и затхлой…

Появился с подносом официант, так что собеседники почти сразу же приступили к закускам.

— Прочитал вчера ваш отчет о допросах за прошлый месяц… — сообщил Муравьев, положив себе второй кусок холодной осетрины. — А что вы, Александр Александрович, сами думаете по поводу тех, от кого нам приходится получать показания?

Блок помедлил с ответом.

— Полагаю, не следует преувеличивать персональное значение каждого из них.

Для чего, например, и за что была арестована фрейлина Анна Вырубова? При первом знакомстве с нею, которое состоялось в камере Петропавловской крепости, секретарь Комиссии увидел пышную даму за тридцать, которая стояла у кровати, подперев костылем изуродованное в железнодорожной катастрофе плечо. Она заведомо ничего важного сообщить не могла и показалась Блоку «блаженной потаскушкой и дурой». Но за это ведь, кажется, не отправляют в тюрьму? А что, если она и вправду — всего лишь наивная, преданная и несчастливая подруга императрицы? И не более чем фонограф для слов и внушений порочного «старца»?

Но, с другой стороны, — был еще председатель Совета министров Горемыкин, породистый, очень хитрый старик, который очень многое знает и не открывает. Или следующий российский премьер-министр Штюрмер — довольно мерзкая, большая и тоскливая развалина. Этого «старикашку на веревочке», как его однажды обозвал Распутин, сменил борец против «германского засилия во власти» Трепов, на долю которого выпала непосильная задача — задать государственному кораблю твердый курс в ту минуту, кода буря уже началась. И который, конечно же, ничего не успел изменить за сорок восемь дней своего «премьерства». В результате Трепов пал, поверженный Протопоповым, которому удалось уловить его на предложении отступного все тому же Распутину, чтобы последний не мешался в государственные дела…

Сам же Протопопов, который «подсидел» предшественника, оказался, по впечатлениям Блока, человеком талантливым и при этом ничтожным. Монархистом, которому с первых шагов удалось возбудить к себе нелюбовь и презрение общественных и правительственных кругов, и который принес к самому подножию трона весь истерический клубок своих личных чувств и мыслей…

Перед внутренним взором поэта стремительным калейдоскопом промелькнула галерея персонажей, с которыми довелось ему пообщаться за время работы в Комиссии.

Старый аристократ князь Голицын, последний премьер-министр, давно стоявший к моменту своего назначения вдали от всяческих государственных дел… Последний военный министр Беляев — в сущности, очень порядочный человек, сыгравший большую роль в февральских событиях… Или генерал-адъютант, адмирал Нилов, старый морской волк и пьяница, грубость и прямота которого вызывали почти симпатию. Он оказался последним, кто откровенно говорил с царем о роковой роли «старца» Распутина, но в результате, получив отпор, смирился, и потом повторял лишь одно: «Будет революция, нас всех повесят, а на каком фонаре, все равно». Были допрошены также барон Фредерикс, многолетний министр императорского двора, временами, казалось, совсем выживающий из ума. И его зять, дворцовый комендант генерал-майор Воейков — ничтожное существо, о котором Блок в своих заметках написал, что этот человек «убог умом и безличен, как и его язык, приправленный иногда лишь хвастливыми и пошловатыми гвардейскими словечками…». Единственное, что мог Воейков сообщить следователям, — это ряд анекдотов и фактов, интересных в бытовом отношении; однако обобщить что бы то ни было он оказался не способен.

Редактировать их показания поэту было противно и интересно одновременно. Придворные помои, гнусные сенсации, жизнь подонков самого высшего общества во всей ее наготе…

Большинство из тех, кто представал перед Чрезвычайной следственной комиссией, изображали дело так, будто в «политику» не вмешивались. Когда председатель Комиссии спрашивал, что именно они понимают под политикой, все отвечали, что «политика» была делом императора, императрицы и… Григория Распутина. При этом сам пресловутый «старец» не мог быть привлечен к следствию по причине того, что был убит еще в минувшем декабре.

— Это просто какой-то печальный паноптикум… — Блок промокнул салфеткой рот. — Впрочем, я теперь вижу их только в горе и унижении. Но я не видел их до революции, в недосягаемости положения, в блеске власти. К ним надо относиться с величайшей пристальностью, в сознании страшной ответственности.

— Вы так полагаете?

— Николай Константинович, я ведь вполне отдаю себе отчет в том, что находимся мы между наковальней закона и молотом истории. Положение весьма революционное… и не вызывает сомнения, что Комиссия наша, отработав весь материал, какой она получит, должна будет представить его на разрешение представителей народа.

Появился официант и убрал со стола использованные приборы.

— Продолжайте, пожалуйста, — предложил собеседник.

— Следственная комиссия в определении своем носит понятие чрезвычайности. Поэтому и отчет должен быть чрезвычайным. Он должен соединять в себе деловую точку зрения с революционным призывом. Отчет, пользующийся тщательно проверенным материалом, добытым в течение работы комиссии, должен быть проникнут с начала до конца русским революционным пафосом, который отразил бы в себе всю тревогу, все надежды и весь величавый романтизм наших дней…

— С вами сложно не согласиться, Александр Александрович. Направление мыслей у вас очень правильное. И вполне своевременное. Судя по всему, Чрезвычайная следственная комиссия изживает свой век, и будет очень хорошо, если закончится она естественным путем… — Муравьев покачал головой.

— Я имею в виду, что естественным пределом ее работы станет созыв Учредительного собрания, которому и предстоит решить вопрос о политической и исторической целесообразности предоставления в широкий доступ наших материалов.

— Да, возможно, — Александр Блок пожал плечами. — Однако же, Николай Константинович, вы ведь сами докладывали недавно, на Съезде Советов, о положении нашей работы…

Возвратился официант с большим подносом, так что в скором времени собеседники уже наслаждались ароматной и сочной куриной котлетой.

— Александр Александрович, а каковы ваши собственные прогнозы на политическое будущее России? Поэты ведь, как известно, и чувствуют тоньше, и видят сквозь время…

Блок испытующе посмотрел на Муравьева. И только убедившись, что вопрос задан не просто для поддержания разговора, и что собеседник по-настоящему интересуется его мнением, ответил:

— Несмотря на то, что положение России сейчас критическое, я продолжаю, в общем, быть оптимистом… чего даже сам себе не могу объяснить. Наша демократия в эту минуту действительно «опоясана бурей», но обладает непреклонной волей, что можно видеть и в крупном, и в мелком каждый день. Без сомнения, содержанием всей современной нам жизни становится всемирная революция, во главе которой стоит Россия. А мы сами так молоды, что в несколько месяцев можем совершенно поправиться от трехсотлетней болезни самодержавия. Говоря по совести, после нескольких месяцев пребывания в Петрограде я несколько притупился к событиям, утратил способность расчленять, в глазах пестрит. Наверное, это следствие утраты революционного пафоса — и не только личного, но и вообще…

— Что вы имеете в виду? — уточнил Муравьев.

— Видите ли, Николай Константинович… — замялся Блок. — Теперь здесь уже, так сказать, «неинтересно», в смысле революции. Правые, и кадеты, и беспартийные, пророчат Наполеона, причем одни Первого, другие — Третьего. В городе, однако, больше признаков русской лени, и лишь немногие парижские сценки из времен Коммуны. Те, кто свергал правительство, частью удрали, частью попрятались. Бабы в хвостах дерутся. Какие-то матросы из Кронштадта слоняются по улицам с ружьями… да, в общем, много такого, сами видите.

— Ну, так и что же тут удивительного? — улыбнулся товарищ министра юстиции.

— С моей точки зрения, задача Временного правительства — удерживая качели от перевертывания, следить, однако, за тем, чтобы размах колебания не уменьшался. То есть довести нашу двинувшуюся в путь страну до того места, где она найдет нужным избрать оседлость. И при этом вести ее все время по краю пропасти, не давая ни упасть в эту пропасть, ни отступить на безопасную дорогу, где Россия, конечно же, затоскует в пути, и где дух революции отлетит от нее.

— Красиво сказано. Образно… — отметил Муравьев.

— Хотя вообще-то я чувствую: музыка времени усложняется. Но ведь и вся жизнь наших поколений, жизнь так называемой просвещенной Европы — не больше, чем бабочка около свечи… Я с тех пор, как сознаю себя, другого и не видел, я не знаю середины между прострацией и лихорадкой, — Блок отложил нож и вилку. — Этой серединой, наверное, будет старческая одышка, особый род головокружения от полета, предчувствие которого у меня уже давно было…

— Сочиняете сейчас что-нибудь поэтическое? — Муравьев понимающе покачал головой.

— Нет.

— Очень жаль, — огорчился Николай Константинович. И процитировал Блока по памяти:

Идут века, шумит война,

Встает мятеж, горят деревни,

А ты все та ж, моя страна,

В красе, заплаканной и древней…

Это было приятно, однако поэт покачал головой:

— Знаете, я перед уходом на войну вдруг решил, что стихи мне писать не нужно, потому что я слишком умею это делать. Надо было мне самому тогда категорическим образом измениться, или чтобы все вокруг изменилось, чтобы вновь получить возможность преодолевать материал…

Десерт заказывать не стали, но попросили кофе по-турецки, хотя в некоторых заведениях его теперь называли иначе — «кофе по-армянски», потому что русские воевали с турками на Кавказском фронте, и так звучало более патриотично. В ожидании официанта насытившегося Николая Константиновича потянуло на политические обобщения:

— Если можно так выразиться, старая русская власть делилась на власть безответственную и ответственную. Вторая несла ответственность только перед первой, а не перед народом… — Он поправил пенсне. — Такой порядок государственного устройства требовал людей, твердо верующих в божественное происхождение монархии, мужественных и честных.

Блок почти автоматически открыл блокнот для стенографических записей, с которым теперь на работе не расставался. Собеседник покосился на него и продолжил:

— Как вы и сами вполне справедливо заметили, всех этих свойств давно уже не было у носителей власти в России. Верхи мельчали, развращая низы, и это продолжалось много лет. Последние годы, по признанию самих носителей власти, они были уже совершенно растеряны. Однако равновесие не нарушалось. Отчего же? Да оттого, любезный Александр Александрович, что безвластие сверху уравновешивалось равнодушием снизу! Русская власть находила опору в исконных чертах нашего народа. Отрицанию отвечало отрицание. Так как опора была только отрицательною, то, для того чтобы вывести из равновесия положение, надо было ждать толчка. Толчок этот, по громадности России, должен был быть очень силен. Таковым и оказалась война…

Муравьев сделал эффектную паузу, которая обыкновенно производила впечатление на присяжных заседателей:

— Надо помнить, однако, что старая русская власть опиралась на очень глубокие свойства русской души, на свойства, которые заложены в гораздо большем количестве русских людей, в кругах гораздо более широких, чем принято думать, и чем полагается думать «по-революционному». «Революционный народ» — понятие не вполне реальное. Не мог сразу сделаться революционным тот народ, для которого, в большинстве, крушение власти оказалось неожиданностью и «чудом» — скорее, просто неожиданностью! Как крушение поезда ночью, как обвал моста под ногами, как падение дома…

— Я понимаю, — согласился Блок. — Революция предполагает волю — так было ли действие воли?

— Было. — Николай Константинович на секунду задумался и добавил: — Со стороны небольшой кучки лиц. Не знаю только, была ли это революция?

…После кофе председатель Следственной комиссии рассчитался — разумеется, за обоих, категорически не принимая возражений, — и они с Блоком, выйдя из ресторана, повернули по Мойке к Большому Конюшенному мосту, от которого было рукой подать до Дворцовой набережной.

— Красота какая… — восхитился интеллигентный москвич Муравьев.

И действительно, река была сегодня хороша — темно-синие волны, небольшой ветерок и рассыпанные по воде блики солнца. Александр Блок с благодарностью улыбнулся. Как-то в самом начале войны он впервые прокатился вверх по Неве на пароходе и убедился, что Петербург, собственно, только в центре еврейско-немецкий. Окраины его были по-настоящему грандиозные и очень русские — и по грандиозности, и по нелепости, с ней соединенной. Собственно, уже за Смольным начинались необозримые хлебные склады, элеваторы, товарные вагоны, зеленые берега, громоздкие храмы и неторопливые буксиры с именами «Пророк» или «Богатырь».

— Следует иметь в виду, что скоро могут остановиться железные дороги — угля нет, — сообщил своему спутнику председатель Чрезвычайной следственной комиссии. — Пока об этом говорят большей частью правые, вроде господина Родзянко и прочих, но на это есть реальные основания.

— Да, тяжелое положение, — согласился поэт. — Вот, представляете, Николай Константинович… последнее письмо от мамы, из Шахматово, опять шло шесть дней! Нет, я на это, как и на многое подобное, не склонен раздражаться, потому что революция, однако…

— Нечего удивляться, если письма будут опаздывать, а может быть, даже и пропадать. Во всех ведомствах сейчас почти одно и то же — выгнали много опытных чиновников, которые штрафовали, были строги и требовательны… — Муравьев повернул лицо к солнцу, наслаждаясь прекрасной июльской погодой:

— Если пролетариат будет иметь власть, то нам придется долго ждать «порядка». А может быть, нам и не дождаться. Но пусть будет у пролетариата власть, потому что сделать эту старую игрушку новой и занимательной могут только дети…

* * *

Следственные действия члены Комиссии производили обычно в зале Зимнего дворца или в Петропавловской крепости, в старом Комендантском доме, где когда-то допрашивали декабристов.

Однако в тех случаях, когда не требовалось составления официального протокола, Николай Константинович Муравьев предпочитал общаться с арестованными лицами прямо в камерах.

По характеру службы секретарю Чрезвычайной следственной комиссии Александру Блоку приходилось теперь видеть и слышать то, чего обыкновенно почти никто не видит и не слышит, и что немногим вообще приходится наблюдать раз в сто лет. Нервы и мозг его находились в постоянной работе, а дело, которым ему пришлось заниматься, оказалось весьма интересным, но трудным, и отнимало у него чрезвычайно много времени и все силы.

Блок в 1917 году

«Когда мозги от напряжения чуть не лопаются (кроме того, что нужно держаться определенной умственной позиции, надо еще напрягать внимание, чтобы не упустить чего-нибудь из виденного и слышанного), тогда легче, а когда отойдешь, очень не по себе: страшно одиноко, никому ничего не скажешь и не с кем посоветоваться. Не знаю, как дальше все будет, не вижу вперед…» — писал Блок матушке в имение.

Например, как-то за день ему пришлось обойти с Муравьевым восемнадцать камер подряд — в первую очередь для того, чтобы согласовать отредактированные протоколы допросов. Сначала они посетили царского военного министра Сухомлинова, потом пошли к его жене, обвинявшейся в шпионаже, про которую Блок записал, что она «стерва», и что ее он бы точно «повесил, хотя смертная казнь и отменена». После них были старикашка Штюрмер, Протопопов, Маклаков… затем «гадкий» Курлов, убежденный черносотенец Дубровин с «погаными глазами»… генеральша Ольга Лохтина… несчастная фрейлина Вырубова, которая жаловалась на издевательства и унижения со стороны солдат, которые плевали ей в тюремную еду…

Дворцовый комендант Воейков оказался существом ничтожным, охотно давшим показания по всем вопросам. Еще меньше понравился Блоку пресловутый князь Андронников — мерзкий тип с пухлым животиком и сальной мордой. Помнится, с появлением посетителей князь угодливо подпрыгнул, чтобы затворить форточку, но до форточки каземата не допрыгнешь, так что получилось неловко. Однако особенно поразил тогда секретаря Комиссии жандармский полковник Собещанский, который ранее присутствовал при казнях, а теперь стал похож на жалкую больную обезьяну…

Но вот последний царский военный министр Беляев, министр внутренних дел Макаров, директор департамента полиции Климович и вице-директор департамента Виссарионов, как ни странно, произвели на Блока впечатление умных и честных чиновников. Они вели себя на следствии довольно смело и с большим достоинством — в отличие от своего коллеги Кафафова, несчастного восточного человека с бараньим профилем, который постоянно дрожал и плакал, что сойдет с ума в тюремных стенах… очень глупо и жалко.

Под конец дня Блоку пришлось еще сопровождать по Петропавловской крепости легендарного террориста, народовольца Морозова, которому непременно хотелось найти остатки того равелина, в котором он когда-то просидел почти три года. И еще дожидаться потом завершения заседания крепостного гарнизонного комитета, на котором Николай Константинович Муравьев не без успеха улаживал очередной скандал между солдатами и Временным правительством…

Так что на этот раз председателя Чрезвычайной следственной комиссии и его секретаря солдаты крепостного гарнизона проводили прямо в Трубецкой бастион, где содержался арестант Белецкий.

Впервые Александр Блок увидел отставного директора департамента полиции 12 мая здесь же — в Петропавловской крепости, куда Белецкого доставили в самые первые дни демократической революции. При начале знакомства он произвел на поэта впечатление деловитого, умного, но не образованного и не слишком культурного человека. Блок обратил внимание на короткие пальцы Степана Петровича, на его желтые руки и маслянистое лицо простолюдина и на неопрятную седину — и только впоследствии, перехватив пару раз острый, черный взгляд его припухших глаз, удостоверился, что в действительности этот полицейский чиновник умен, изворотлив, хитер, и никому и ни во что не верит. Блок также заметил, что Белецкий, в отличие от большинства других сановников и генералов, умеет вовремя остановиться и говорит только то, что приходится говорить по необходимости, и что за время следствия он рассказывал многое, но так и не признался ни в чем… Одним словом, недаром в свое время это был выдающийся директор департамента полиции, едва ли не ставший обер-прокурор синода.

— Я могу посмотреть еще раз? Чтобы, так сказать, удостовериться окончательно?

— Извольте… — Николай Константинович взял со стола несколько листов бумаги с отпечатанным текстом и протянул их подследственному.

Одиночная камера, в которой содержался Белецкий, была довольно просторной — шагов десять по диагонали и поперек в пять-шесть шагов. Солнечные лучи попадали в нее только по вечерам, при заходе солнца, да и то лишь на подоконник, поэтому в камере постоянно царил полумрак и стояла какая-то нездоровая сырость. Керосиновая лампа горела практически круглые сутки, а глазок в двери оставался на ночь открытым для наблюдения за заключенным. Каменный пол «одиночки» был выкрашен в затертый желтый цвет. Обстановку камеры составляли привинченный к полу стол и нары, умывальник, а также параша. Сантехнический фаянс имел довольно сносный вид и был подключен к водопроводу, однако умывальный и смывной бачки располагались в коридоре, так что подавать воду или нет, решал тюремный надзиратель…

Сегодня в одиночке у Белецкого оказалось тесновато. Из-за того, что единственный стул занял секретарь Чрезвычайной следственной комиссии Блок со своими бумагами и рабочим блокнотом, самому обитателю камеры пришлось расположиться прямо на постели, аккуратно заправленной одеялом. Одет он был в синий тюремный халат со стоячим воротником, из-под которого виднелись серые подштанники, заправленные в сапоги. Николай Константинович Муравьев, как обычно, предпочитал стоять лицом к тюремным нарам, и спиной к окну. Возле приоткрытой двери курили, выпуская в коридор вонючий дым от папиросы, еще два товарища в военной форме — представитель солдатского комитета и дежурный надзиратель, которым было поручено на всякий случай наблюдать за происходящим.

…Степан Петрович неторопливо изучил бумаги:

«…Так как в настоящее время уже не представляется сомнений в том, что Государственная Дума при поддержке так называемых общественных организаций вступает на явно революционный путь, ближайшим последствием чего, по возобновлении ее сессии, явится искание ею содействия мятежно настроенных масс, а затем ряд активных выступлений в сторону государственного, а, весьма вероятно, и династического переворота, надлежит теперь уже подготовить, а в нужный момент незамедлительно осуществить ряд совершенно определенных и решительных мероприятий, клонящихся к подавлению мятежа, а именно:

I. Назначить на высшие государственные посты министров, главноуправляющих и на высшие командные тыловые должности по военному ведомству (начальников округов военных генерал — губернаторов) лиц, не только известных своей издавна засвидетельствованной и ничем непоколебленной и незаподозренной преданностью Единой Царской Самодержавной власти, но и способных решительно и без колебаний на борьбу с наступающим мятежом и анархией; в сем отношении они должны быть единомышленны и твердо убеждены в том, что никакая иная примирительная политика невозможна. Они должны, кроме того, клятвенно засвидетельствовать перед лицом Монарха свою готовность пасть в предстоящей борьбе, заранее на сей случай указать своих заместителей, а от Монарха получить всю полноту власти.

II. Государственная Дума должна быть немедленно Манифестом Государя Императора распущена без указания срока нового ее созыва, но с определенным упоминанием о предстоящем коренном изменении некоторых статей (86, 87, 111 и 112) Основных Законов и Положений о выборах в Государственный Совет и Думу.

III. В обеих столицах, а равно в больших городах, где возможно ожидать особенно острых выступлений революционной толпы, должно быть тотчас же фактически введено военное положение (а если нужно, то и осадное) со всеми его последствиями до полевых судов включительно.

IV. Имеющаяся в Петрограде военная сила в виде запасных баталионов, гвардейских, пехотных полков представляется вполне достаточной для подавления мятежа; однако, баталионы эти должны быть заблаговременно снабжены пулеметами и соответствующей артиллерией. В Москву должны быть отправлены некоторые из этих же баталионов, а в столицы и в крупные центры, кроме того, поставлены те из имеющихся запасных кавалерийских частей, кои являются наиболее способными.

Все находящиеся в отпусках или командировках, либо числящиеся эвакуированными офицеры гвардии должны вступить в ряды своих баталионов.

V. Тотчас же должны быть закрыты все органы левой и революционной печати и приняты все меры к усилению правых газет и к немедленному привлечению на сторону правительства хотя бы одного из крупных умеренных газетных предприятий.

VI. Все заводы, мастерские и предприятия, работающие на оборону, должны быть милитаризированы с перечислением всех рабочих, пользующихся так называемой отсрочкой, в разряд призванных под знамена и с подчинением их всем законам военного времени.

VII. Во все главные и местные комитеты союзов земств и городов, во все их отделы, а равно во все военно-промышленные комитеты и во все содержимые сими учреждениями заведения, мастерские, лазареты, поезда и проч. должны быть назначены в тылу правительственные комиссары, а на фронт коменданты из эвакуированных офицеров для наблюдения за расходованием отпускаемых казною сумм и для совершенного пресечения революционной пропаганды среди нижних чинов со стороны личного состава, который должен быть подчинен указанным агентам правительства.

VIII. Всем генерал-губернаторам, губернаторам и представителям высшей администрации в провинции должно быть предоставлено право немедленного собственной властью удаления от должности тех чинов всех рангов и ведомств, кои оказались бы участниками антиправительственных выступлений, либо проявили в сем отношении слабость или растерянность.

IX. Государственный Совет остается впредь до общего пересмотра основных и выборных законов и окончания войны, но все исходящие из него законопроекты впредь представляются на Высочайшее благоусмотрение с мнением большинства и меньшинства. Самый состав его должен быть обновлен таким образом, чтобы в числе назначенных по Высочайшему повелению лиц не было ни одного из участников так называемого прогрессивного блока…»

— Да, мне известен этот документ.

— Здесь отсутствует подпись, — Муравьев указал Белецкому на последний лист.

— Это записка с планом неотложных мер спасения самодержавия, — спокойно пояснил Степан Петрович. — Она была составлена в кружке Римского-Корсакова еще во времена премьер-министра Штюрмера.

— Что это за кружок? — уточнил Николай Константинович. — Для протокола…

— Как я уже показывал на предыдущем допросе, это небольшое закрытое общество убежденных монархистов, которое возглавлял в мое время сенатор Александр Александрович Римский-Корсаков, один из руководителей Союза русского народа.

— Они имели какое-то политическое влияние на царя и его окружение?

— По-моему, нет. — Белецкий выдержал паузу. — Однако департамент полиции был обязан присматривать и за правыми, и за левыми политическими движениями…

— Вам известна дальнейшая судьба записки?

— Насколько я знаю, премьер-министр так и не подал ее государю, опасаясь, что она не отвечает либеральному настроению при дворе. Записка была вторично отпечатана и передана князю Голицыну, который все-таки передал ее царю от себя, но уже в ноябре прошлого года.

— Вы понимаете, что это, по существу, точный план монархического переворота?

Бывший полицейский чиновник промолчал. Блок посмотрел на него и заметил, что Белецкий как-то неожиданно сильно потеет — то ли от волнения, то ли из-за того, что в камере было по-настоящему жарко.

— Лично вы разделяете монархические убеждения? — не дождавшись ответа, продолжил Николай Константинович.

— Я не разбираюсь в политике, — покачал головой Белецкий. — Я просто выполнял свою работу.

— Ну-с, допустим. — Николай Константинович взял у него документы и положил их на стол. Потом кивнул Блоку. — Александр Александрович, записывать сегодня больше ничего не нужно.

Он опять обернулся к подследственному:

— Степан Петрович, как, не возражаете, если мы еще немного просто побеседуем? Без протокола?

— Отчего же не поговорить? — пожал плечами Белецкий. — Всегда пожалуйста…

— А вы не возражаете, товарищи? — на всякий случай обернулся к двери председатель Чрезвычайной следственной комиссии.

— Валяйте… — переглянувшись с надзирателем, разрешил представитель солдатского комитета. Особенных инструкций, как себя вести, ему не дали, а до ужина и до вечернего заседания было еще далеко.

— Скажите, Степан Петрович, вот, по вашему мнению… — в очередной раз поправил пенсне Муравьев, — в какой степени департамент полиции был осведомлен о подготовке революционных выступлений в Петрограде?

— Я полагаю, что хорошо осведомлен… постоянных секретных сотрудников в рабочей среде департамент полиции имел вполне достаточно.

— А в армии?

— Разумеется, настроения в армии также не могли не вызывать беспокойства, — кивнул Белецкий. — Мне известно доподлинно, что господин Протопопов, который не доверял сведениям контрразведки, хотел восстановить в войсках постоянную секретную агентуру, уничтоженную еще в тринадцатом году. О чем и докладывал царю. Несмотря на высочайшее согласие, департамент полиции не успел завести постоянных сотрудников в армии, однако сведений к нам и без этого поступало достаточно.

— Почему же полиция все-таки не приняла меры к предупреждению народных выступлений?

— Отчего же не приняла? — с некоторой профессиональной обидой ответил Белецкий. — Непосредственным результатом этого стал арест так называемой Рабочей группы, который состоялся, если мне память не изменяет, в конце января. Об этой ликвидации охранное отделение составило секретный доклад, мне его предъявляли на первом допросе… В этом докладе указывается, что представители группы организовали и подготовляли демонстративные выступления рабочей массы столицы на 14 февраля, с тем, чтобы заявить депутатам Думы свое требование незамедлительно вступить в открытую борьбу с ныне существующим правительством и верховной властью. И признать себя впредь до установления нового государственного устройства временным правительством… Материал, взятый при обысках, насколько мне известно, вполне подтвердил изложенные сведения, вследствие чего переписка по этому делу была передана Прокурору Петроградской судебной палаты. Кроме того, были обысканы и арестованы четыре члена пропагандистской коллегии Рабочей группы, у которых достаточного материала для привлечения их к судебной ответственности не было обнаружено. Тем не менее они были признаны лицами, безусловно, вредными для государственного порядка и общественного спокойствия, и департаментом было предложено выслать их из Петербурга под гласный надзор полиции.

— Что же, по-вашему, послужило непосредственным поводом для выступлений?

Белецкий ответил, казалось, почти не раздумывая:

— В Петрограде внезапно распространились слухи о предстоящем, якобы, ограничении суточного отпуска выпекаемого хлеба — взрослым по фунту, малолетним в половинном размере. Это вызвало усиленную закупку публикой хлеба, очевидно, в запас, почему части населения хлеба не хватило. На этой почве двадцать третьего февраля вспыхнула забастовка, сопровождавшаяся уличными беспорядками. Правительству в ответ пришлось принять решительные меры, поэтому в ночь на двадцать шестое февраля было арестовано около ста членов революционных организаций, в том числе пять членов Петроградского комитета Российской социал-демократической партии. Тогда же, на собрании в помещении Центрального военно-промышленного комитета были арестованы еще два члена Рабочей группы, ранее избегнувшие задержания…

С точки зрения Блока, успевшего поработать с материалами Чрезвычайной следственной комиссии, департамент полиции при царе оставался единственно живым организмом, учитывавшим внутриполитическую ситуацию в России и степень ее опасности для разваливающегося государственного организма. Но умирающая власть не слышала, не могла, да и не хотела слышать тревожных докладов Охранного отделения, которые характеризовали общественное настроение. И это при том, что очень многие в придворном окружении считали, что самодержец обязан проявить свою волю и свою власть для подавления беспорядков. С их точки зрения, волнения солдат и рабочих Петрограда оказались огромной поддержкой кайзеру Вильгельму, и в Берлине, должно быть, царила вполне объяснимая радость…

Словно прочитав мысли Блока, председатель Следственной комиссии задал следующий вопрос:

— Степан Петрович, что вы лично думаете по поводу распространения в определенных кругах слухов о роли германской или австрийской разведок в свержении самодержавия?

— Видите ли, Николай Константинович… — умный Белецкий из самой постановки вопроса безошибочно догадался, какого именно ответа от него ожидают, и продолжал: — Господин Гучков сказал как-то, что даже если бы нашей внутренней жизнью и жизнью нашей армии руководил германский Генеральный штаб, он не создал бы ничего, кроме того, что создала русская правительственная власть. И при этом, как стало известно полиции, еще весной шестнадцатого года Протопопов, бывший тогда товарищем председателя четвертой Государственной думы, имел в Стокгольме тайную беседу с советником германского посольства Варбургом. С той целью, чтобы нащупать почву для заключения мира…

Муравьев посмотрел на секретаря, убедился, что Блок ничего не записывает, и задал следующий вопрос:

— Означает ли это, что департамент полиции так и не обнаружил никаких признаков иностранного вмешательства?

Степан Петрович ответил, хотя и не сразу:

— Мне известно только, что в самый разгар беспорядков… простите… в самый разгар революционных выступлений в Мариинском дворце находились какие-то посторонние лица, которые всю ночь хозяйничали в канцелярии Совета министров. Просматривали и выносили куда-то бумаги секретного характера. Ввиду этого, опасаясь разгрома служебного кабинета на Мойке, военный министр даже распорядился уничтожить в печах и в камине еще накануне приготовленные для сожжения документы. В частности, некоторые дела особого совещания по снабжению армии и флота и по организации тыла, секретные шифры, ленты и подлинные телеграммы о положении в Петербурге… Часть из этих бумаг не имела копий, так что теперь восстановить их возможно только по памяти… или совсем невозможно.

Николай Константинович удовлетворенно кивнул — материалы Комиссии полностью подтверждали слова бывшего директора департамента полиции. Только позавчера Блок отредактировал показания бывшего военного министра, в которых генерал Беляев сослался на то, что «руководился опасением, чтобы тайные бумаги не попали в руки громившей толпы, среди которой могли быть злонамеренные лица». В два часа дня, узнав, что громят его частную квартиру на Николаевской, по совету морского министра, сидевшего у себя в штабе, он перешел в Генеральный штаб, где его уже искали ночью, чтобы арестовать…

Прежде чем задать следующий вопрос, председатель Комиссии незаметно и быстро взглянул на двух нижних чинов из крепостного гарнизона, по-прежнему куривших возле двери:

— Где в настоящее время находятся документы департамента полиции о секретных связях Ульянова-Ленина и остальных его товарищей с германской разведкой?

— Я не знаю, — в недоумении пожал плечами Белецкий.

— Однако эти документы существуют?

Подобный поворот беседы явно оказался неожиданностью не только для подследственного, но и для самого Блока. Представитель солдатского комитета, в свою очередь, посмотрел на дежурного унтера, глубоко затянулся и выпустил дым в тюремный коридор.

— Я не знаю, — повторил Белецкий. — Хотя, по правде говоря, нисколько бы этому не удивился… Как известно, большевики еще в разгар русско-японской войны, сотрудничали с нашими врагами. Они получали деньги через японского резидента в Финляндии полковника Акаси Мотодзиро, якобы от своих товарищей-социалистов. Если помните, тогда произошел скандал с пароходом «Джон Графтон»…

История с неудачной попыткой контрабанды оружия для подготовки вооруженного восстания в России была довольно широко известна. По плану организаторов, шестнадцать тысяч винтовок, три тысячи револьверов, три миллиона патронов и взрывчатка должны были быть выгружены в нескольких пунктах вдоль финского побережья. Затем их планировалось распределить между боевиками, чтобы в октябре девятьсот пятого года поднять вооруженное восстание в Петербурге и Москве. Однако пароход сел на мель в узких шхерах, и его пришлось подорвать — команда успела эвакуироваться, но почти весь груз достался царскому правительству.

— Дела давно минувших дней, преданья седины глубокой… — с неудовольствием процитировал классика русской поэзии Николай Константинович. Ему было прекрасно известно, что в департаменте полиции была собрана самая разнообразная агентурная информация относительно сотрудничества господина Ульянова-Ленина с австрийской и германской разведкой. Например, о том, что его и других эмигрантов-большевиков завербовали через польских националистов еще пять лет назад, на случай намечавшейся войны. Или о том, что Ленин дал согласие на вербовку в 1914 году, во время ареста в Польше. Интересно, кстати, что до прошлой весны, проживая в Цюрихе, руководитель большевиков публично одобрял немцев и считался германофилом. Но потом как-то неожиданно замолчал на эту тему, после чего в пломбированном вагоне вернулся в Россию…

— Видите ли, как известно, я в последние годы был отстранен от текущих дел департамента полиции. Вы уж простите, Николай Константинович… — виновато опустил глаза Белецкий.

Вероятнее всего, он опять хитрил и не рассказывал всего, что знал, однако у председателя Чрезвычайной следственной комиссии не было средств для того, чтобы принудить арестанта к откровенности.

— Допустим, что это действительно так, — довольно сухо сказал Муравьев, и переменил тему: — Степан Петрович, хорошо ли с вами обращаются? Есть ли жалобы на условия содержания?

— Нет, ну что вы, какие жалобы! — Белецкий покосился на солдата возле двери.

— Со здоровьем все в порядке? Передачи из дома получаете?

— Все в порядке… — Белецкий неожиданно провел ладонью по лицу, как будто утирая слезы: — Перед семейством моим только стыдно, перед детишками… каково-то им было узнать, что отец их — преступник, в тюрьме оказался…

Николай Константинович почувствовал себя неловко, что-то пробормотал в ответ и обернулся к Александру Блоку, давая ему понять, что на сегодня работа здесь окончена.

— До свидания, Степан Петрович! — Муравьев, как это было заведено у присяжных поверенных, аккуратно пожал арестованному на прощание руку.

— Бог в помощь, господа.

Дежурный надзиратель загремел ключами на связке, представитель солдатского комитета плюнул на очередной окурок, придавил его и толкнул дверь. Блок сложил свои письменные принадлежности и документы, встал и тоже направился к выходу.

— Скажите, вы ведь Блок? Тот самый Александр Блок, поэт?

Неожиданный вопрос Белецкого заставил его обернуться.

— Да, это я.

— Это ведь вы написали «Стихи о Прекрасной Даме»?

— Да.

— Изумительная, подлинная поэзия! Моя жена… — голос арестанта дрогнул. — Спасибо… Я надеюсь, мы еще увидимся.

Дверь за Блоком закрылась, и в сопровождении солдатского конвоя они с Муравьевым пошли по гулкому каменному коридору — мимо тюремной библиотеки и православной часовни, обустроенной в одной из камер.

Глава вторая

1918 год

Зачинайся, русский бред…

Александр Блок

Откровенно говоря, к осени Блок уже стал немного уставать от поэмы «Двенадцать».

Пару дней назад, отправляясь на очередное выступление, Блок остановился перед витриной какого-то пустого продовольственного магазина, за пыльными стеклами которого висели две бумажные полосы. На одной из них были ярко оттиснуты строки: «Мы на горе всем буржуям мировой пожар раздуем», а на другой — «Революционный держите шаг! Неугомонный не дремлет враг!». Под каждой из них стояла подпись: «Александр Блок». Поэт тогда посмотрел на эти слова, словно не узнавая их, и почти сразу отправился дальше, непроизвольно ускоряя шаг…

Без сомнения, в самые первые месяцы власти большевиков Александр Блок был захвачен стихийной стороной революции. «Мировой пожар» он считал вовсе не символом разрушения, а чем-то наподобие «мирового оркестра народной души», так что даже уличные самосуды представлялись Блоку более оправданными, чем судебное разбирательство, — это был «ураган, неизменный спутник переворотов», а «революция есть музыка, которую имеющий уши должен слышать».

Поэма «Двенадцать» получилась совсем не похожей на все его предыдущее творчество. После октября семнадцатого года манера письма Блока стала почти неузнаваемой, и, по мнению многих читателей, больше всего напоминала теперь стиль бульварных частушек, уголовных романсов и кафешантанных куплетов. В «Двенадцати» разговорная и вульгарная речь не только была введена в поэму, но заместила собой голос самого автора. Тем не менее, именно такой языковой стиль оказался воспринят современниками не только как глубоко новый, но и как единственно возможный в тот момент — и Блок почти сразу сумел пробить брешь в широкую народную толпу, которая никогда раньше его не читала и про него даже не слышала. Поэму «Двенадцать» эта толпа опознала на слух, как родственную по духу, по своей словесной конструкции и фонетике…

Гуляет ветер, порхает снег.

Идут двенадцать человек.

Винтовок черные ремни,

Кругом — огни, огни, огни…

В зубах цигарка, примят картуз,

На спину надо бубновый туз!

В этот раз вечер Блока назначен был на Литейном, в большом зале издательства «Колос». Афиш не печатали, однако известность поэта была такова, что пришли очень многие — в основном, конечно, учащаяся молодежь обоего пола и студенты, среди которых заметно выделялись несколько вооруженных красногвардейцев в солдатских шинелях и даже один или два настоящих революционных матроса. Помещение оказалось заполнено до отказа — люди сидели на стульях, на подоконниках, на ковре, плотной группой стояли в дверях и располагались вдоль стен.

Помнишь, Катя, офицера —

Не ушел он от ножа…

Аль не вспомнила, холера?

Али память не свежа?

Блок сидел в стороне, наполовину прикрытый роялем от публики — так, что виднелись только его начищенные до блеска сапоги и породистая, кудрявая голова. Сегодня «Двенадцать» читала Любовь Дмитриевна, и в ее исполнении стихи мужа звучали совсем по-особенному…

Отношения Блока с женой перестали быть тайной для окружающих задолго до войны и революции

Отношения Блока с женой перестали быть тайной для окружающих задолго до войны и революции, и поэтому очень многие в зале не только слушали, но и с пристрастием разглядывали женщину, за которой вот уже много лет, до скончания века, стояла тень Прекрасной Дамы.

Дочь великого химика Дмитрия Менделеева, жена одного из величайших поэтов России была высокой, статной и довольно упитанной по меркам революционного времени. Гладкое темное платье облегало ее тяжелое, плотное тело — и не толщина, а какая-то именно простонародная плотность ощущалась в обнаженных руках Любови Дмитриевны, в движении ее бедер, в ярких и крупных губах. Росчерк бровей и тяжелые рыжеватые волосы только усугубляли это общее впечатление.

Так уж вышло, что Александр Блок отвел супруге достаточно странную роль — неземной и бестелесной Прекрасной Дамы, к которой нельзя прикасаться. А потребности в плотских утехах он удовлетворял на стороне — с актрисами, проститутками и так называемыми дамами полусвета. Физическая близость была для него чем-то постыдным и кратковременным — возможно, из-за того, что его первая женщина, госпожа Садовская, оказалась старше Блока на двадцать лет и состояла в браке.

В лице юной Любочки Менделеевой, с которой он познакомился на даче, поэт нашел свою светлую Музу, свой Божественный Идеал — то есть выдумал себе то, в чем нуждался, как мистик и символист, не особо считаясь с потребностями и желаниями невесты. И поэтому, выйдя замуж за Блока, молодая жена испытала жестокое разочарование в нем как в мужчине. В первую брачную ночь Александр заявил, что просто не может быть с нею, как с уличной девкой — и потом еще целый год после свадьбы Любовь Дмитриевна оставалась нетронутой девственницей…

Она не была чистым ангелом — ей недоставало одной только платонической любви, Любовь Дмитриевна была девушкой земной, настоящей, хотела детей и нормальных супружеских отношений. К тому же она пользовалась бешеным успехом у мужчин и с некоторых пор не особенно отличалась разборчивостью — всем был памятен громкий скандал между Блоком и поэтом-символистом Андреем Белым, состоявшим в почти не скрываемой любовной связи с его женой. Дело чуть не привело тогда к дуэли. В конце концов, Любовь Дмитриевна от кого-то забеременела. Александр Блок, который вследствие перенесенного сифилиса не мог иметь детей, уговорил жену оставить ребенка — но родившийся мальчик прожил всего восемь дней….

При этом Блок болезненно переживал даже самые короткие разлуки с женой. Для него отсутствие Любови Дмитриевны было тягостно, и он постоянно думал о ней:

«У меня женщин не сто-двести-триста, или больше, а всего две, — говорил поэт. — Одна — Люба, другая — все остальные, и они разные, и я разный…».

Гетры серые носила,

Шоколад «Миньон» жрала.

С юнкерьем гулять ходила —

С солдатьем теперь пошла?

С точки зрения Блока, жене всегда удивительно точно удавалось передавать неукротимую силу и грубость солдатской любви к «толстоморденькой» Катьке. Но на этот раз, кажется, в ее исполнении снова не прозвучало ни вьюги, ни черной ночи, ни пафоса борьбы с гибнувшим миром… не шагали люди во имя Встающего, не завывал все сметающий ветер, хотя Любовь Дмитриевна и гремела старательно голосом, изображая его…

Впрочем, публика, видимо, ничего не заметила.

По заведенному порядку, после исполнения нашумевшей поэмы организатор вечера Витязев, профессиональный революционер и директор кооперативного издательства «Колос», вызвал автора. Под оглушительный обвал аплодисментов Александр Блок встал и вышел на небольшое пространство, которое только что занимала его жена. Очень прямой, строгий, он сделал общий поклон и сказал четким и глуховатым голосом, повернув к сидящей в зале молодежи затененное почти в силуэт лицо:

— Я не умею читать «Двенадцать». По-моему, единственный человек, хорошо читающий эту вещь — Любовь Дмитриевна… — Блок с красивым и легким полупоклоном обернулся к жене: — Между прочим, слова «Шоколад “Миньон” жрала…» принадлежат именно ей. У меня было «Юбкой улицу мела», а юбки теперь, оказывается, носят короткие…

По залу прокатился одобрительный смешок, так что контакт с аудиторией был установлен сразу.

— Те, кто видит в «Двенадцати» политические стихи, или очень слепы к искусству, или сидят по уши в политической грязи, или одержимы большой злобой — будь они враги или друзья моей поэмы. Было бы неправдой, вместе с тем, отрицать всякое отношение «Двенадцати» к политике. Правда заключается в том, что поэма написана в ту исключительную и всегда короткую пору, когда проносящийся революционный циклон производит бурю во всех морях — природы, жизни и искусства; в море человеческой жизни есть и такая небольшая заводь, вроде Маркизовой лужи, которая называется политикой; и в этом стакане воды тоже происходила тогда буря — легко сказать: говорили об уничтожении дипломатии, о новой юстиции, о прекращении войны, тогда уже четырехлетней! — Александр Блок обвел глазами публику и продолжал: — Моря природы, жизни и искусства разбушевались, брызги встали радугою над нами. Я смотрел на радугу, когда писал «Двенадцать», оттого в поэме осталась капля политики. Посмотрим, что сделает с этим время. Может быть, всякая политика так грязна, что одна капля ее замутит и разложит все остальное; может быть, она не убьет смысла поэмы; может быть, наконец, — кто знает! — она окажется бродилом, благодаря которому «Двенадцать» прочтут когда-нибудь в не наши времена. Сам я теперь могу говорить об этом только с иронией…

Большинство из тех, кто собрался на вечер Александра Блока, видели поэта впервые, поэтому зал слушал каждое его слово, затаив дыхание.

— Так называемая творческая интеллигенция, за редкими исключениями, никогда толком не знала своего народа. И я не знал своего народа, считал его таким далеким, а порой и боялся его. Но теперь я делю его радости и надежды, я чувствую себя готовым разделить его борьбу и страдания. Теперь это крепкий, очнувшийся от сна, осознавший себя народ, который я всегда стремился узнать и полюбить, у которого я готов был просить прощения за всю свою прошлую жизнь!

Кто-то из молодых студентов одобрительно захлопал последним словам Блока, но почти сразу же в зале восстановилась прежняя тишина.

— Все это, разумеется — только обобщения, сводка бесконечных мыслей и впечатлений, которые каждый день трутся и шлифуются о другие мысли и впечатления, увы, часто противоположные моим, что заставляет постоянно злиться, сдерживаться, нервничать, иногда — просто ненавидеть тех, кто называет себя «интеллигенцией». Если «мозг страны» будет продолжать питаться все теми же ирониями, рабскими страхами, рабским опытом усталых наций, то он и перестанет быть мозгом, и его вышвырнут — скоро, жестоко и величаво, как делается все, что действительно делается теперь. Какое мы имеем право бояться своего великого, умного и доброго народа? А могли бы своим опытом, купленным кровью детей, поделиться с этими детьми…

Любовь Дмитриевна подала мужу стакан воды, налитой из стеклянного графина. Он выпил и продолжил говорить о том, что казалось ему очень важным:

— Жить стоит только так, чтобы предъявлять безмерные требования к жизни: все или ничего; ждать нежданного; верить не в «то, чего нет на свете», а в то, что должно быть на свете; пусть сейчас этого нет, и долго не будет. Но жизнь непременно отдаст нам это, ибо она — прекрасна!

…Говорил Блок недолго и почти сразу же перешел к ответам на вопросы.

— Мы, студенты-медики, и еще вот… несколько наших товарищей, филологов, после октября сразу решили предложить свою помощь большевистским Советам, потому что революция — это и есть сама поэзия. Именно поэзия, превратившаяся в народное действо! Признаюсь, для нас радость и неожиданность, что и вы вошли в борьбу…

Блок улыбнулся, и восторженный юноша в серой тужурке неожиданно продекламировал:

Товарищ, винтовку держи, не трусь! Пальнем-ка пулей в Святую Русь…

— Да, — смутился отчего-то Александр Блок, — но ведь в поэме эти слова у меня произносят или думают красногвардейцы. Эти призывы не прямо же от моего имени написаны…

Некоторые захлопали, кто-то начал выкрикивать с места, однако организатор поэтического вечера Витязев быстро привел всех к порядку:

— Задавайте вопросы, товарищ!

— Вот у вас там Христос в конце поэмы… — юноша испугался, что его снова кто-нибудь перебьет, поэтому заговорил торопливо и громко:

— Почему же Христос? Для чего это? Извините…

Блок ответил, практически не раздумывая, потому что об этом его спрашивали очень часто:

— Случалось ли вам, друзья мои, ходить по улицам города темной ночью, в снежную метель или в дождь, когда ветер рвет и треплет все вокруг? Когда снежные хлопья слепят глаза? Идешь, едва держась на ногах, и думаешь: как бы тебя не опрокинуло, не смело… Ветер с такой силой раскачивает тяжелые висячие фонари, что кажется — вот-вот они сорвутся и разобьются вдребезги. А снег вьется все сильней и сильней, заливая снежные столбы. Вьюге некуда деваться в узких улицах, она мечется во все стороны, накапливая силу, чтобы вырваться на простор. Но простора нет. Вьюга крутится, образуя белую пелену, сквозь которую все окружающее теряет свои очертания и как бы расплывается…

Блок сделал короткую паузу. Публика слушала.

— Представляете? Вдруг в ближайшем переулке мелькает светлое или освещенное пятно… Оно маячит, неудержимо тянет к себе. Быть может, это большой плещущий флаг или сорванный ветром плакат? Светлое пятно быстро растет, становится огромным и вдруг приобретает неопределенную форму, превращаясь в силуэт чего-то идущего или плывущего в воздухе. Прикованный и завороженный, ты тянешься за этим чудесным пятном — и нет сил, чтобы оторваться от него…

Тихо скрипнула одинокая половица, и в зале опять стало тихо.

— Я люблю ходить по улицам города в такие ночи, когда природа буйствует… Вот в одну такую на редкость вьюжную, зимнюю ночь мне и привиделось светлое пятно; оно росло, становилось огромным. Оно волновало и влекло. За этим огромным мне мыслились Двенадцать и Христос. — Блок внимательно посмотрел на студента, задавшего первый вопрос: — Вещь эта имеет как бы эпиграф сзади, она разгадывается в конце неожиданно… и поначалу я даже хотел, чтобы конец поэмы был иной. Но чем больше я вглядывался, тем явственнее я видел Христа…

— Что такое для вас революция? — поинтересовался еще кто-то из слушателей.

— Труд — вот что написано на красном знамени революции. Священный и свободный труд, дающий людям жить, воспитывающий и волю, и сердце! Хотя на красном знамени написано не только слово «труд», написано больше, еще что-то…

— Сколько времени вы сочиняли «Двенадцать»?

— Поэма писалась довольно быстро. Стояли тогда, в январе, если помните, необыкновенно вьюжные дни. Сначала были написаны отдельные строфы, но не в том порядке, в каком они оказались в окончательной редакции.

— Скажите, а что вы сейчас пишете?

— Время такое сейчас, положение такое, что не знаешь, что завтра будет… все насыщено электричеством, и сам насыщен… — Александр Блок попытался уйти от ответа. — Вот, недавно закончил «Возмездие», «Скифов»…

— Прочитаете нам? — попросила какая-то девушка. — Пожалуйста!

— Хорошо. С удовольствием.

Мильоны — вас. Нас — тьмы, и

тьмы, и тьмы.

Попробуйте, сразитесь с нами!

Да, скифы — мы! Да, азиаты — мы,

С раскосыми и жадными очами!

Для вас — века, для нас — единый час.

Мы, как послушные холопы,

Держали щит меж двух враждебных рас

Монголов и Европы!

Переполненный зал слушал молча и неподвижно. Даже табачный дым, казалось, перестал клубиться и замер где-то под потолком.

В последний раз — опомнись, старый мир!

На братский пир труда и мира,

В последний раз на светлый братский пир

Сзывает варварская лира!

…Блок всегда был замечательным декламатором, так что двойные аплодисменты ему и как поэту, и как исполнителю достались по праву. Они не утихали долго, пока, в конце концов, со своего места не поднялся парень в матросском бушлате:

— А вы еще что-нибудь сочинили? Ну, кроме стихов…

— На военной службе я написал рассказ «Три часа в Могилеве».

— Прочитайте! — не то попросил, не то потребовал парень.

— Где он был напечатан? — захотел уточнить кто-то из публики.

— К сожалению, или, может быть, к счастью… — поэт улыбнулся одними губами, невесело, — текст этого рассказа сгорел при пожаре.

Возвращаясь из прифронтовой полосы, Блок заехал в любимое свое Шахматово и оставил там все, что успел набросать в Белоруссии. В его кабинете стоял старинный письменный стол, еще крепостной работы, который достался поэту от отца. В нем были секретные ящики, где Блок хранил самое ценное: письма жены, ее портреты, некоторые рукописи и, между прочим, даже девичий дневник Любови Дмитриевны. Однако в семнадцатом году местные крестьяне начисто разграбили господский дом, сожгли библиотеку, разломали стол, и от того, что было спрятано внутри, осталось только некоторое количество бумаг самого незначительного содержания.

…Поэтический вечер приближался к завершению, вопросы постепенно стали повторяться, и ведущий Витязев готов был уже произнести какие-то дежурные слова, когда из задних рядов опять послышался женский голос:

— Товарищ Блок, а можно мне спросить?

— Да, пожалуйста, — кивнул поэт.

— Вы ведь работали в составе Следственной комиссии при Временном правительстве. Скажите, будут ли когда-нибудь опубликованы результаты ее работы?

Вопрос не вполне соответствовал теме творческого вечера, но Блок ответил:

— Да, я очень на это рассчитываю. У меня не вызывало и не вызывает сомнения, что огромные по объему и в прямом смысле бесценные материалы, поступившие в распоряжении комиссии, не укладываются в жесткие рамки собственно юридического рассмотрении. Они оказались неожиданно яркими с точки зрения бытовой, драматической, психологической… даже с точки зрения языка и литературы! Показания всех этих «бывших людей» складываются в блестящую, картину разложения старого строя. Очевидно, что это само по себе — материал громадной разоблачительной силы, обвинение против старого строя в целом, что этот материал вполне может и должен стать средством революционного воспитания, способным поднять массы до себя. — Александр Блок удостоверился, что его внимательно слушают, и продолжил:

— Разумеется, стенографические отчеты и протоколы допросов будут опубликованы в скором времени. Кроме этого, мной уже почти полностью подготовлен к изданию очерк, который называется «Последние дни старого режима». Я рассчитываю, что он будет напечатан в журнале «Былое». Этот очерк основан на подлинных документах Следственной комиссии, с которыми мне лично пришлось работать. Кроме того, я снабдил их своими собственными комментариями и оценками, касающимися, по большей части, некоторых личных характеристик персонажей. Причем главным и едва ли не самым сложным, — неожиданно даже для самого признался Блок, — оказалось не соблазниться анекдотической и бульварной стороной материала…

Еще до прихода к власти большевиков стало известно, что, несмотря на усилия Николая Константиновича Муравьева и представителей Петроградского Совета, так называемая Чрезвычайная следственная комиссия не смогла подтвердить никаких обвинений ни в адрес царя и царицы, ни в отношении других лиц. Кроме бывшего военного министра Сухомлинова, который был все-таки признан виновным в неподготовленности русской армии к войне. В конце прошлого лета Керенский был вынужден признать, что в действиях Николая II, его супруги и их ближайшего окружения так и не нашлось состава преступления.

Тем не менее революционная общественность хотела знать подробности — чем все это время занимались следователи Временного правительства, какие интимные тайны двора и политические секреты раскрыли в своих показаниях высшие государственные чиновники Российской империи и сотрудники царской охранки. И революционная общественность, по глубокому убеждению Блока, имела на это полное право…

* * *

Помнится, в первое время после большевистского переворота сердце Блока билось быстрее и сильнее, он ощущал прилив новых творческих сил и ощущений. На перекрестках и площадях, на фабриках и заводах, в забитых до отказа залах Зимнего дворца и в казармах запасных полков он восхищался народом, который лузгает семечки и жадно вслушивается в речи ораторов. Чрезвычайную следственную комиссию распустили за ненадобностью, однако возвращения на фронт Блоку можно было не опасаться — большевики, в отличие от Временного правительства, считали дезертирство формой протеста против войны и классового угнетения. А после заключения Брестского мира, который они и сами называли похабным, вопрос о воинской повинности для поэта отпал сам собой.

Впрочем, это возвышенное романтическое состояние жило в нем до тех пор, пока, сидя на скамье на одном из бульваров, не показался Блок подозрительным двум солдатам — один пожелал арестовать его, как буржуйский элемент, другой сказал, подумав, что не стоит, и оба ушли, на прощание обматерив Блока.

Александр Блок записал тогда в дневнике, что буржуем теперь называется всякий, кто накопил какие бы то ни было ценности — хотя бы и духовные. Накопление духовных ценностей предполагает предшествующее ему накопление материальных. Это — происхождение догмата, но скоро вопрос о «генезисе», как ему свойственно, выпадает, и остается только первая формула. Она воскресает во всякой революции, под влиянием напряжения и обострения всех свойств души. Ее появление знаменует собой высокий подъем, взлет доски качелей, когда она вот-вот перевернется вокруг верхней перекладины. Пока доска не перевернулась — это минута, захватывающая дух, если она перевернулась — это уже гибель. Потому догмат о буржуа есть один из самых крайних и страшных в революции, ее высшее напряжение, когда она готова погубить самою себя…

Поздней осенью семнадцатого года и наступившей зимой звуки выстрелов под окнами дома, в котором занимали квартиру Блок с женой, были делом привычным и не удивительным. К тому же неподалеку громили винные погреба, поэтому на темную по вечерам Офицерскую улицу тогда не стоило соваться ни при каких обстоятельствах.

Сейчас стало не то чтобы спокойнее и безопаснее, но все же начало образовываться подобие некоего нового, революционного порядка, включающего в себя комендантский час, вооруженные патрули рабоче-крестьянской милиции и бесконечное разнообразие всяческих мандатов. Тем не менее юные девушки, «бывшие» люди, да и просто законопослушные обыватели избегали без крайней необходимости перемещаться поодиночке.

Вот и на этот раз Любовь Дмитриевну и Александра Блока вызвались сопровождать до дома сразу несколько преданных и восторженных почитателей его таланта.

Погода в Петрограде была не холодная и безветренная, шел почти незаметный, и ни к чему не обязывающий серый дождик. Жена поэта, по обыкновению, держалась немного в стороне и сзади — к тому же ей сегодня еще приходилось нести, перекладывая из руки в руку, довольно увесистый мешок с крупой и сушеными овощами, который организаторы вечера выдали им в качестве гонорара за выступление. Помощи ей никто из молодых людей не предложил, да она и не согласилась бы принять ее — большинство из общепринятых некогда правил приличия, видимо, остались в невозвратном прошлом. Сам Блок шагал, разумеется, налегке, в окружении спутников — так, чтобы ничто не могло помешать выразительной жестикуляции, которой он сопровождал почти каждую свою мысль, утверждение или стихотворные строки.

По пути от Литейного на Офицерскую темы общего разговора неоднократно менялись — громко, в голос, читали стихи, обсуждали события прошлого, говорили о будущем… Прохожих навстречу попадалось немного, редкие гужевые повозки и еще более редкие автомобили проезжали по улицам без остановок, а милиционеры на перекрестках не покидали своих постов, хотя и сопровождали компанию настороженными взглядами.

Речь о реформе русской грамматики зашла уже недалеко от Мариинского театра. При этом Александр Блок, к удивлению своих молодых собеседников, придерживался по отношению к этой реформе особой позиции. Например, он довольно горячо выступил в защиту отменяемых букв алфавита:

— Да, конечно же, в целях педагогических и других надо перепечатывать классиков по новой орфографии, за исключением отдельных случаев, искажающих текст, — признавал Блок. — Однако можно ли применять ее при перепечатке поэтических произведений? В отдельных случаях это может разрушить рифму и расстроить музыку стиха. Я понимаю и ценю реформу с педагогической стороны, но здесь идет речь о поэзии. В ней нельзя менять орфографию. Когда поэт пишет, он живет не только музыкой, но и рисунком. Когда я мыслю «лес», соответствующее слово встает пред моим воображением написанным через «Ѣ». Я мыслю и чувствую по старой орфографии — возможно, что многие из нас сумеют перестроиться, но мы не должны искажать душу умерших. Пусть будут они неприкосновенны.

— Но ведь вы, наверное, пишете без «Ъ»? — поинтересовался какой-то юноша в очках.

— Пишу без него, но мыслю всегда с ним! — махнул рукою Блок. — А главное, я говорю не о себе, не о нас, живущих, а об умерших поэтах — их души нельзя тревожить!

Заметно было, однако, что подобная убежденность поэта казалась большинству из его сегодняшних спутников странной и непонятной. Ценить реформу и не допускать «лес» печатать у старых классиков через «е»… Устремление вперед с «душой революции» — и вдруг защита старорежимных и архаических «Ѣ» и «Ъ»? Справедливости ради необходимо было заметить, что реформа правописания обсуждалась и готовилась задолго до свержения царского режима и до падения Временного правительства. Впервые ее основные положения оформились почти пятнадцать лет назад, затем шло достаточно долгое публичное обсуждение, и еще в мае 1917 года реформа была официально объявлена в виде «Постановлений совещания по вопросу об упрощении русского правописания». Декретом за подписью советского народного комиссара просвещения Луначарского «всем правительственным и государственным изданиям» предписывалось с 1 января 1918 года «печататься согласно новому правописанию», и в новом году первый номер официального органа печати Совнаркома вышел уже в реформированной орфографии. Вслед за этим, не сразу, но постепенно, на новые правила перешли и другие газеты, издававшиеся на территории, которую контролировали большевики. В соответствии с реформой из алфавита исключались буквы Ѣ — ять, Ѳ — фита, І — и десятеричное. Вместо них должны были употребляться, соответственно, Е, Ф, И. Исключался твердый знак (Ъ) на конце слов и частей сложных слов, но сохранялся в качестве разделительного знака. Изменялось правило написания некоторых приставок и окончаний, отменялось употребление небольшого количества устаревшие словесных форм. В последних пунктах реформа, вообще говоря, затрагивала не только орфографию, но и орфоэпию и грамматику, так как написания онѣ, однѣ, ея (воспроизводившие церковнославянскую орфографию) в некоторой степени успели войти в русское произношение, особенно в поэзию…

— Да, я согласен, реформа освободила население от заучивания длинного списка слов, пишущихся через «ять». Да, она приведет к определенной экономии при письме и типографском наборе. Но никто не имеет права насильственно производить изменения в системе установившейся орфографии! Допустимы только такие изменения, которые происходят незаметно, под влиянием живого примера образцовых писателей… — продолжил отстаивать свою точку зрения Блок. — Придется перепечатать всех классических авторов — Карамзина, Островского, Тургенева и других… А десятки и даже сотни тысяч домашних библиотек, составленных нередко на последние гроши, в наследство детям? Ведь Пушкин и Гончаров оказались бы этим детям, воспитанным на новой орфографии, тем же, что нынешним читателям кажутся допетровские печати…

Александр Блок и его жена остановились возле дома пятьдесят семь по Офицерской улице. Поэт пожал всем на прощание руки, пригласил на свои выступления, подписал напоследок кому-то из девушек сильно зачитанный, еще дореволюционный сборник стихов — и они с Любовью Дмитриевной постучали в дверь парадного входа. Электрический звонок не работал уже давно, однако сосед по этажу, дежуривший сегодня от домового комитета, почти сразу загремел тяжелым металлическим засовом и впустил их внутрь.

— Ты только представь себе, ангел мой… — все не мог успокоиться Блок, поднимаясь с женой на четвертый этаж. — Сейчас, я спичкой посвечу… Они желают вовсе отменить слова онѣ, одинѣ, ея — как воспроизводящие церковнославянскую орфографию! Но ведь слова эти уже вошли в поэзию… ты помнишь? Вот, к примеру, у Пушкина рифма «оне — жене»! Или у Федора Тютчева была рифма «моя — нея»… Как же быть-то теперь? Пересочинять за них прикажете?

Неожиданно поэт спохватился:

— Тебе помочь, дорогая?

Он даже протянул было руку, чтобы забрать мешок с продуктами, но как раз в этот момент навстречу им из темноты шагнула женская фигура:

— Господин Блок?

Лестничная площадка на этаже была невелика, так что поэт вполне мог бы дотронуться до женщины, просто вытянув руку.

— Что вам угодно, сударыня? — опередила его жена.

— Подожди, постой, Люба… — Блок почти сразу же догадался, что перед ними стоит вовсе не очередная назойливая почитательница его таланта — из числа тех, которые вот уже много лет постоянно преследовали поэта в самых неподходящих местах. — Как вы попали сюда?

— Это неважно.

Видимо, это действительно было не самое главное.

Голос у незнакомки оказался усталый, немолодой и, кажется, даже немного напуганный. Одета она была во что-то, неразличимое в темноте — на фоне окна, выделялся только бледно-серый размытый силуэт.

— Вы действительно Александр Александрович Блок?

— Да, это я.

— Что вам угодно? — повторила Любовь Дмитриевна и сделала шаг вперед, словно собираясь защитить мужа.

Хотя, конечно, на разбойника, чекиста или грабителя женщина совсем не походила:

— Я вдова тайного советника Степана Петровича Белецкого, бывшего товарища министра внутренних дел. Меня зовут Ольга Константиновна. Простите, я…

— Вдова? — переспросил Блок и тотчас же представил себе простоватую физиономию и умные глаза арестанта, с которым ему несколько раз довелось пообщаться в Петропавловской крепости.

— Да. Мой муж был арестован новыми властями как заложник и перевезен в Москву. Две недели назад, после покушения на Ленина, его расстреляли на территории Петровского парка.

— Ольга Константиновна…

— Вместе с ним, говорят, было убито без всякого следствия и суда еще почти сто человек. Некоторых вы наверняка знали по Следственной комиссии — например, бывшего члена Государственного совета Николая Алексеевича Маклакова… или министра внутренних дел Хвостова… или министра юстиции Щегловитова…

Кажется, припомнил Александр Блок, после недавнего объявления большевиками Красного террора обо всей этой истории что-то писали в газетах.

— А еще, — продолжала вдова Белецкого; каждый звук ее голоса отдавался раскатистым эхом в гулком пространстве лестничных пролетов, — там же были убиты протоиерей Иоанн Восторгов, епископ Селенгинский Ефрем…

— Это ужасно… — прошептала Любовь Дмитриевна и для чего-то оглянулась по сторонам.

— Мне рассказали, что за несколько минут до расстрела муж единственный попытался бежать. Но приклады китайцев из караульной команды вогнали его в смертный круг…

— Ольга Константиновна, голубушка… — Блок попытался было произнести какие-то слова сочувствия, но женщина продолжила сама:

— Мне рассказали также, что после расстрела все казненные были ограблены… — В прозрачной темноте на миг повисла пауза. Затем женщина добавила:

— Вот, господин Блок. Возьмите. Незадолго до ареста муж попросил передать это вам в случае его смерти. Лично вам, из рук в руки…

— Что это? — Блок почти не удивился, принимая от собеседницы нечто, размером и формой похожее на канцелярскую папку для бумаг.

— Степан Петрович не объяснил.

— И что мне с этим делать?

— Муж сказал, что вы сами почувствуете и поймете, как следует поступить.

— Саша… — супруге поэта разговор совсем не нравился, но Блок уже принял папку, и возвращать ее было как-то неловко.

— Я смогу вас найти? Для того, чтобы…

— Нет, — устало ответила женщина. — Я с детьми уезжаю из Петрограда… на юг.

— Понимаю.

Следующий вопрос оказался для Блока и для его жены по-настоящему неожиданным:

— Это вы написали поэму «Двенадцать»?

— Да, это я написал.

— Муж сказал, что вам следует доверять.

Именно вам… — В словах вдовы убитого чиновника полиции теперь довольно ясно слышалось сомнение. — Потому что, по его убеждению, вы никогда не пойдете одним путем с большевиками. Удачи вам, господин поэт…

— Всего хорошего, мадам…

Уже спускаясь по ступеням гулкой лестницы, она обернулась и добавила:

— Степан Петрович никогда не ошибался в людях. Надеюсь, что он не ошибся и на этот раз…

На свету канцелярская папка с бумагами оказалась не черной, а темно-зеленой. Никаких надписей или оттисков на ней не было. Александр Блок потянул аккуратно завязанные тесемки, и на него снизу вверх, с двойной тюремной фотографии, посмотрел довольно молодой мужчина с выразительным, но не ярким лицом. Большой, тяжелый лоб с залысинами, печальные глаза, усы, бородка…

Формуляром Московского охранного отделения удостоверялось, что на снимке действительно изображен Владимир Ильич Ульянов-Ленин — один из организаторов октябрьского переворота и руководителей нынешнего российского государства.

Впервые Блок увидел его собственными глазами в конце мая прошлого года на заседании Чрезвычайной следственной комиссии. Вождя партии радикальных социал-демократов и его близкого соратника Апфельбаума, который пользовался обычно псевдонимом Зиновьев, допрашивали тогда в качестве свидетелей — в отношении полицейского провокатора Романа Малиновского, члена Государственной думы от фракции большевиков. По итогам допроса у следователей и членов Комиссии тогда создалось впечатление, что господин Ульянов-Ленин не кривит душой, отрицая всякое свое знакомство с русской охранкой.

А спустя всего пару месяцев, после провала мятежа, затеянного большевиками в самый разгар наступления русских войск, выяснение этого вопроса во многом утратило остроту. Куда важнее стала информация о возможном сотрудничестве вождя большевиков с германской или австро-венгерской разведкой…

Блок прикрутил фитиль керосиновой лампы.

Следующие листы, соединенные обычной скрепкой, носили гриф секретности и представляли собой, насколько можно было понять, аналитическую записку Министерства внутренних дел за 1916 год о деятельности Ленина и его партии в военный период.

Далее следовало письмо на имя товарища министра внутренних дел Белецкого от представителя пароходной компании «Помор», некоего господина Бурштейна. Еще в декабре 1915 года он сообщал Белецкому о том, что открыл «главаря революционеров» — доктора Гельфанда, получающего большие средства от германского правительства, чтобы «сеять смуту в России». Согласно агентурной справке МВД, доктор философии Израиль Лазаревич Гельфанд имел партийный псевдоним Парвус и состоял в конспиративной связи с руководителем большевиков Владимиром Лениным, а также с Яковом Фюрстенбергом (Ганецким) и с присяжным поверенным Мечиславом Козловским. По сведениями полиции, указанные лица активно участвовали в «отмывании» денег германского Генштаба, переводимых из Берлина через Парвуса, далее — через компанию «Дисконто-Гезельшафт» в Стокгольм, а затем — в Сибирский банк в Петроград. Подробной переписки между МВД и военной контрразведкой относительно сообщений Бурштейна в зеленой папке не было. Однако имелся ответ на имя Степана Белецкого за подписью начальника генерала князя Туркестанова, который характеризовал Бурштейна как «темного дельца», не заслуживающего доверия. В итоге, видимо, письмо Бурштейна было оставлено без внимания, а сам Белецкий вскоре получил отставку.

Также в папке находились копии допросов прапорщика 16-го Сибирского стрелкового полка Ермоленко. В апреле семнадцатого года этот молодой офицер, получивший ранее несколько контузий, был якобы заброшен в русский тыл из германского плена с заданием ведения подрывной деятельности.

Из показаний Ермоленко следовало, что в поставленные перед ним задачи входило добиваться смены Временного правительства, заключения сепаратного мира и отделения Украины от России. По прибытии в расположение русской армии Ермоленко добровольно явился в контрразведку и сообщил, что лидер большевиков Ульянов-Ленин также является германским агентом.

Показания прапорщика Ермоленко вызывали некоторые сомнения. Однако, помимо них, в папке лежали материалы, полученные от еще одного свидетеля — электротехника из крестьян по фамилии Кушнир. Этот бывший военнопленный также полностью подтверждал версию Ермоленко. При этом Кушнир показывал комиссии, что перед заброской в Россию лично встречался с самим Гинденбургом, который называл ему имя лидера прогерманской организации в России — Владимира Ленина…

Еще несколько скрепленных между собой страниц оказались банковскими документами, а также копиями телеграфной переписки между Парвусом и некой Евгенией Суменсон. В короткой пояснительной записке Министерства внутренних дел было указано, что они полностью подтверждают существование «немецко-большевистского заговора» и финансирование через Парвуса издаваемых Лениным газет «Правда» и «Солдатская правда». Общая сумма германских денег, полученных большевиками, оценивалась анонимным автором записки примерно в миллион рублей…

В общем, судя по документам Министерства внутренних дел и по заключению военной контрразведки, сам факт сотрудничества большевиков с немцами считался установленным. Вполне достаточно было того, что их руководитель и почти вся партийная верхушка вернулись в Россию через Германию в специальном пломбированном вагоне — за германские деньги. Документального обоснования требовал только вопрос о том, являются большевики германскими шпионами в прямом смысле слова, или они лишь финансировались немцами с целью разрушения российской военной мощи и выведения России из войны.

…Александр Блок просмотрел еще несколько документов.

Разумеется, ему было известно, что, помимо Чрезвычайной следственной комиссии, в которой поэт служил редактором, Временное правительство создало еще две комиссии для расследования преступлений государственно-политического характера. Одна была учреждена в связи с попыткой большевистского переворота в столице 3–4 июля, а другая — в связи с мятежом генерала Корнилова.

При этом сам руководитель партии большевиков Владимир Ленин исчез из Петрограда сразу после июльских событий. Среди публики тут же пошли разговоры, что он переоделся матросом и отплыл на миноносце в Кронштадт. Распространились также слухи, будто по личному распоряжению кайзера его вывезли на подлодке в Германию. Как бы то ни было, уже 21 июля Ленину и его соратникам, часть из которых полиции удалось арестовать, следствие предъявило предварительное обвинение, в основе которого и лежали показания прапорщика Ермоленко. Кроме того, Парвус, как основной посредник между большевиками и немцами, обвинялся в работе на австрийскую разведку и на турецкий Генштаб, который поручил ему подготовку вооруженных выступлений, саботажа и диверсий в тылу русских войск.

К сентябрю следствие сформировало окончательное обвинительное заключение. После его предъявления все задержанные большевики были отпущены под залог — и, например, Лев Давидович Троцкий через три дня после выхода на свободу стал председателем Петроградского совета. Основные обвиняемые — Ленин, Парвус, Ганецкий — к этому моменту находились в розыске.

Впрочем, всего через пару месяцев власть перешла к ним в руки…

Даже не дочитав до конца, Александр Блок закрыл темно-зеленую папку. Аккуратно завязал тесемки. Немного подумал, поднялся из-за стола и убрал папку в нижний ящик книжного шкафа, заполненный разнообразными старыми рукописями. Потом взял лампу и вышел из кабинета.

Когда перед ужином Любовь Дмитриевна поинтересовалась, что же все-таки передала ему таинственная вдова, Блок с показным равнодушием пожал плечами:

— Так, ерунда… как обычно. Очередные вирши.

— Стихи ее покойного мужа?

— В основном, какие-то сентиментальные баллады и сонеты.

— Ты прочитал?

— Да, почти все. По правде говоря — посредственно, хотя не так уж и плохо для любителя. Тем более, для отставного полицейского чиновника, — поэт перекрестился:

— Царствие ему небесное! Бедняга Белецкий…

Жена перекрестилась вслед за Блоком.

Ничего удивительного. Начинающие или несостоявшиеся стихотворцы разных возрастов и различного социального положения постоянно заваливали Александра своими рукописями и книжками, ожидая от признанного поэта восторгов или, по крайней мере, отеческого благословения на пути в большую литературу.

Поэтому Любовь Дмитриевна сразу поверила словам мужа.

Или сделала вид, что поверила…

Глава третья

1919 год

Она всегда — меж двух огней.

Не всякий может стать героем,

И люди лучшие — не скроем —

Бессильны часто перед ней,

Так неожиданно сурова,

И вечных перемен полна;

Как вешняя река, она

Внезапно тронуться готова,

На льдины льдины громоздить,

И на пути своем крушить

Виновных, как и невиновных,

И нечиновных, как чиновных…

Александр Блок

Поэта все-таки забрали.

Случилось это под вечер субботы, пятнадцатого февраля. Блок был арестован у себя на квартире по ордеру Петроградской Чрезвычайной комиссии и немедленно препровожден на трамвае в печально известное здание бывшего градоначальства на Гороховой улице.

Как ни странно, обыска никто не проводил. Бумаги и книги поэта не заинтересовали чекистов, хотя они все-таки прихватили с собой почти все украшения Любови Дмитриевны, немного денег, отложенных на хозяйство, и еще кое-что из продуктов.

Было поздно, уже никого не допрашивали.

При личном обыске, производившемся во время первой регистрации, у Александра Блока из вещей, находившихся при нем, забрали только записную книжку. В приемной, перед кабинетом следователя Чека, он провел всю долгую ночь, так как следователь сначала был занят, а затем прервал свою работу до утра. Все это время в приемную приводили каких-то людей, потом уводили, потом кого-то возвращали назад — в общем, возможности для сна почти не представилось, и только какой-нибудь час Блок успел подремать, растянувшись на деревянной скамье.

Допросили его лишь под утро, и почти сразу же, впредь до выяснения каких-то «обстоятельств», отправили наверх, к остальным задержанным. Как оказалось, чекистов интересовали связи Блока с партией левых социалистов-революционеров. Блок сообщил, что связь ограничивалась его работой в разных изданиях партии, и только — так что он даже не знаком ни с кем из ее политических деятелей…

Служившая теперь общей камерой довольно большая, со сводчатыми потолками комната номер 95 на верхнем этаже, несмотря на свои размеры, оказалась тесной и явно перенаселенной. Несколько десятков арестантов делили служившие и для сидения и для спанья койки, курили, переговаривались или спали.

Блок вошел в камеру, как он входил обыкновенно куда-нибудь, где оказывалось много случайных и незнакомых людей, — например, в переполненный вагон трамвая. Чуть-чуть откинутая назад голова, плотно сжатые губы, взгляд, спокойно ищущий, на чем бы остановиться. Он вошел, как будто собираясь пройти комнату насквозь или, сказав кому-нибудь пару слов, повернуться и уйти обратно тем же легким упругим шагом.

В следующее мгновение он увидел знакомого. Это был худощавый, интеллигентного вида молодой человек по имени Арон Штейнберг — начинающий литератор и один из организаторов «Философской академии». Они невольно улыбнулись друг другу и обменялись рукопожатиями.

— Надо же, Александр Александрович, и вы здесь!

— Как видите, друг мой…

После короткого приветствия немедленно пришел черед обмена новостями.

Арона Штейнберга задержали по тому же делу, что и Блока.

За три или четыре дня до этого в Москве Всероссийской Чрезвычайной комиссией вторично, после кратковременной легализации, был арестован Центральный комитет партии левых социалистов-революционеров и началась ликвидация эсеровских партийных организаций по всей России. «Философская академия» была всего лишь кружком основателей будущей Вольной философской ассоциации, и Александр Блок принадлежал к нему с самого начала. Список участников кружка был обнаружен при обыске в блокноте у одного из писателей-драматургов, состоявших в партии эсеров, и, по мнению чекистов, мог сыграть определенную роль на предстоящем судебном процессе.

Поэтому на квартиру к Штейнбергам явились незваные гости с ордером Чрезвычайной Комиссии на производство обыска — и на арест независимо от результатов обыска. Последнее обстоятельство, разумеется, сильно встревожило домашних.

— Не расстраивайтесь, граждане, — утешал их руководивший арестом агент Петроградской ЧК, — у нас сегодня список длинный, и все — писатели, художники, профессора…

Список арестованных по делу, как выяснилось позже, был действительно большой. По крайней мере, в помещении для арестантов при районном Совете депутатов, куда собирали задержанных с одного только Васильевского острова, он очутился в обществе историка и журналиста Михаила Лемке, известного художника Петрова-Водкина и литератора Ремизова. Как выяснилось на следующее утро, все они провели ночь в квартире, которую прежде занимал писатель Федор Сологуб. Из квартиры этой он был выселен совсем недавно, так что Ремизов и Петров-Водкин нередко здесь бывали и знали ее отлично. Не хватало только самого хозяина — хотя, по имевшимся сведениям, в списке Чрезвычайной комиссии значился также и он…

Снаружи, с воли, слышался воскресный колокольный перезвон.

Согласно порядку, заведенному на Гороховой, каждое утро сообщался список лиц, подлежавших отправке отсюда в места более продолжительного заключения — главным образом, на Шпалерную улицу, в так называемый Дом предварительного заключения. Вот и в этот раз список уже был сообщен, так что камеры значительно разгрузились. Многие койки освободились, и арестованные, не нашедшие себе в первое время какого-то определенного пристанища, начали обустраиваться на новых местах.

— Милости прошу, Александр Александрович, к моему шалашу! — Штейнберг, который успел уже водвориться в одном из углов, счастлив был разделить свое ложе со знаменитым поэтом.

Из имущества у него имелись потертая шуба и саквояж. Блок прибавил к этому свою солдатскую шинель и вещевой мешок, после чего товарищи по сегодняшнему несчастью уселись на край общей койки и закурили:

— Ну, рассказывайте, Арон, как у вас тут и что…

За время, прошедшее с раннего кипятка до появления Блока, у Штейнберга уже составился обширный круг знакомств. По его словам, как «старожила» камеры, находившегося здесь со вчерашнего вечера, среди ее обитателей попадались люди самые разные — от генерала до пьяного извозчика, от профессорского сына, ценителя новейших муз, до совершенно неграмотного крестьянина, отличавшегося только непревзойденным умением сквернословить. Сидели тут и спекулянты, и взяточники, и убийцы, и убежденные социалисты-революционеры, и просто случайные, ни в чем не повинные люди — мастеровые с рабочих окраин, матросы военного флота и обыватели.

— Не верится все-таки что они даже до вас добрались…

— Ничего удивительного, достаточно вспомнить хотя бы Андре Шенье, — пожал плечами Блок, имея в виду знаменитого французского поэта, который окончил свой жизненный путь на гильотине.

…Между тем народ в камере все прибывал. Приходили одиночки, как и Блок, направляемые сюда снизу разными следователями. Появлялись и небольшие новые партии, переведенные из разных других мест заключения для дальнейших допросов, — и почти сразу же становилось понятно, что среди тех и других есть и такие, кто отсюда мог быть отправлен прямо на казнь.

Камера гудела, как улей. По образному выражению Штейнберга, тут все были и знакомы и незнакомы друг с другом. Во всяком случае, одно каждый верно знал о каждом — что нет тут никого, кто согласился бы остаться в тюрьме добровольно хотя бы одну лишнюю минуту. Это всех как-то уравнивало и стирало различия умственного уровня, привычек прошлого, все различия возможного будущего. Как сказал тот же Штейнберг, все арестанты приведены были к какому-то общему знаменателю — и отставной жандармский генерал, и молодой анархист, который заступился на рынке за бабу, которую обижали милиционеры.

Одна только ночь, проведенная в этой совершенно особой и ни с чем не сравнимой атмосфере, в которой причудливо сплетались предсмертная тоска и робкая надежда, удалая беспечность и тяжелые сны, ужас перед неизвестностью и светлые воспоминания, — даже единственная такая ночь уже делала обитателя камеры старожилом. Одной такой ночи достаточно было, чтобы на все лица легла мрачная тень, чтобы во всех взорах загорелось одно и то же страстное желание — поскорее выбраться вон отсюда, подальше, подальше, на волю!

Александр Блок и Арон Штейнберг еще немного поговорили об общих знакомых, поспорили о политической ситуации в мире и обсудили последние слухи по поводу положения на фронтах — с какой-то лихорадочной поспешностью выкуривая при этом папиросу за папиросой. После чего поэт с благодарностью принял предложение интеллигентного Штейберга немного подремать, чтобы прийти в себя после ночи в приемной у следователя. Он вытянулся во весь свой немалый рост на их общей койке и почти сразу же провалился в глубокий сон.

…Проснулся Блок примерно через полтора часа и еще некоторое время, не открывая глаз, лежал на койке. Потом все-таки встал, оправился и, по возможности, привел себя в порядок.

— Александр Александрович, присоединяйтесь к нам! — позвал поэта Штейнберг.

Арон сидел за столом, накрытым вместо скатерти старым выпуском большевистской газеты «Северная Коммуна», в компании трех или четырех мужчин, не походивших ни на активных белогвардейцев, ни на представителей уголовного мира. Блок учтиво поблагодарил его, поздоровался за руку с остальными, достал очередную папиросу и подсел к столу, за которым действительно обосновались политические арестанты.

— Вы и вправду Александр Блок? Тот самый?

— Да.

— Не может быть! Не может быть… — сокрушенно покачал головою немолодой уже человек в матросской форме. Как оказалось, он несколько лет просидел в тюрьмах дореволюционных и успел уже, как видно, познакомиться с тюрьмами революционными:

— Впрочем, отчего же? Все может быть… — возразил он тотчас же сам себе, — только, знаете, это факт не только биографический, но и исторический!

Матрос не скрывал принадлежности к левым эсерам и сам, как выяснилось, был немного литератором — изучал историю революционного движения среди моряков на Черноморском флоте, и даже кое-какие результаты своих исследований успел напечатать.

— Но позвольте, однако, товарищ… — спросил рабочий средних лет, — Ведь это же вы, значит, сочинили поэму «Двенадцать»?

— Да, сочинил, — не стал отказываться Блок.

— А это вещь, значит, какая — революционная или контрреволюционная?

— Думаю, что революционная.

— Тогда как же революционная власть, значит, может товарища Блока сажать на Гороховую?

— А вы-то сами, товарищ, революционер или контрреволюционер? — вмешался Штейнберг, отвечая вместо Блока на вопрос вопросом.

— Ну, уж вы меня, значит, не обижайте, товарищ… и без того обидно.

— То-то! — сказал Арон Штейнберг и подмигнул окружающим.

Почти все за столом засмеялись.

Весть о том, что среди арестантов находится известный писатель Александр Блок, уже успела облететь камеру, и вокруг «политического» стола постепенно собралась целая куча народу. Не все они знали о нем раньше, хотя бы понаслышке, многие только слышали о нем, и уже совсем немногие читали его стихи, но взглянуть на поэта, как на диковинное животное или на редкую птицу, хотел почти каждый.

Моряк начал тем временем объяснять, почему он даже рад видеть Блока здесь:

— Писатели все должны видеть своими глазами. Кто сможет сказать, что пережил русскую революцию, если сам ни разу не побывал на допросе в Чека? Вот теперь вы и с этой стороны увидели дело.

— Но с этой стороны я никогда не хотел видеть революцию, — возразил Блок.

— Значит, вас интересует только парадная сторона?

— Нет, меня по-настоящему интересует не парад, — снова возразил Блок, — меня интересует настоящая правда происходящих событий… а здесь она разве есть, эта правда?

За разговорами пришел час обеда, и все разбрелись к своим койкам, составлять «пятерки». Дело в том, что обед арестованные получали не каждый в отдельности, а сразу на пять человек в одной большой деревянной миске. Так что, по ироничному замечанию все того же неунывающего Штейнберга, здесь приходилось отказываться от «буржуазных» привычек.

— А вы будете обедать, Арон? — спросил Блок. В поэте, только что узнавшем про такие порядки, привычная брезгливость боролась с сильным голодом.

— Да, я думаю, как и все.

— А знаете, Арон, было бы хорошо обедать с этими товарищами, — вздохнул печально Блок, — они все какие-то… чистые.

Это действительно было так. Среди пестрой массы арестованных, политические, особенно с дореволюционным стажем, отличались не только осмысленным выражением лиц, но и поразительной чистоплотностью. Будто угадав слова и мысли Блока, к ним подошел моряк-эсер:

— А вы все еще ни к кому не пристроились, товарищи? Хотите к нам?

— Если не возражаете — мы с удовольствием! — отозвался Блок, и они вместе заняли очередь.

Вскоре в общую миску на пятерых был налит суп, каждый получил по куску хлеба и по деревянной ложке, после чего все вернулись обратно к столу. У большинства арестованных, включая Штейнберга и Блока, были кое-какие собственные запасы, так что они выложили их для общего пользования.

Затем арестанты приступили к исполнению установившегося в камере обряда. Каждый по очереди опускал ложку в миску, на дне которой плавали кусочки конины, и, проглотив свою ложку супа, дожидался, пока очередь снова дойдет до него. Все, кто сидел теперь за «политическим» столом, оказались одинаково деликатны, и поэтому, когда миска опустела, вся конина оказалась в неприкосновенности на дне.

— Эх, вы… интеллигенция! — вздохнул рабочий.

Он тут же взял газетный лист, оторвал от него пять лоскутов бумаги, достал свой перочинный нож и стал накладывать каждому по равному числу кусочков мяса.

Блок раскраснелся от горячей похлебки; вся обеденная церемония, видимо, привела его в хорошее расположение духа, и, с трудом разжевывая жесткую конину, он начал шутить:

— Зачем же вы, товарищ, себе тоже положили на бумажку? Могли бы свою порцию оставить в миске.

— Нет, это уже было бы не дело! — возмутился рабочий-социалист. — По-товарищески — так по-товарищески, чтоб всем было одинаково…

Неожиданно по этому поводу завязался целый диспут. Затеял его подошедший к столу, чтобы посмотреть на знаменитого поэта, бывший артиллерист, офицер-фронтовик и герой войны с германцами, оказавшийся под арестом за уклонение от мобилизации в Красную армию. Блок приметил его еще до обеда, и с тех пор то и дело посматривал на офицера, лицо которого показалось ему смутно знакомым.

— Позволите? — дождавшись окончания обеда, попросил разрешения присоединиться к разговору артиллерист. При этом он вполне предусмотрительно уклонился от обращения «граждане», «господа» или «товарищи», каждое из которых могло не прийтись по душе кому-то из сидящих за столом.

— Да, пожалуйста, — показал на свободное место моряк. Вряд ли офицер был «политическим» или даже просто придерживался левых убеждений, однако оснований для того, чтобы отказать ему в обществе, не имелось.

Александр Блок опять попытался припомнить, да так и не вспомнил, где они могли раньше видеться, — возможно, произошло это в поезде по дороге на фронт, или зимой, на строительстве оборонительных сооружений… во всяком случае, на посетителя выставок живописи, философских вечеров и каких-нибудь литературных салонов офицер явно не походил.

— Я стихов не читаю, и вас не читал… — обращаясь в первую очередь непосредственно к Блоку, подтвердил артиллерист его догадку о своей категорической непричастности к творческой жизни столичной богемы. — Но тут все говорят — вы поэт, знаменитый и к тому же талантливый очень. А социализм — это всеобщее равенство. Значит, нечего вам, поэтам, выделятся.

— Ну-у, батенька!.. — снисходительно улыбнулся рабочий-эсер. — Вот, значит, какое мнение у вас про социализм…

И он тут же принялся в энергичных до крайности выражениях давать характеристики прежнему офицерству, войне и ее прославленным подвигам. Однако Александр Блок, к большому удивлению Штейнберга, решил вступиться за фронтовика, на которого начали уже наседать со всех сторон:

— Вы несправедливы, товарищи! Существует и такое представление о социализме. Еще большой вопрос, какое представление о нем победит в жизни. К тому же, это не только белогвардейские слова, но и позиция некоторых из нынешних видных социалистов.

— Такой социализм — наш худший враг! — подал голос моряк.

— Однако, — улыбнулся в ответ Блок, — вы сейчас говорите это не на свободе, а в тюрьме.

— Да уж, верно подмечено, Александр Александрович, — поддержал его Штейнберг.

— Товарищ Блок не так уж глупо рассуждает…

— Так что, видно, недаром его определили сюда, к нам, — кто-то из сидящих за столом «политических» обвел руками почти до отказа наполненную арестантами камеру. — В компанию заговорщиков, злобных социалистов-революционеров.

— Между прочим, я лично не левый, я правый эсер, — подчеркнул моряк.

Блок с виноватой отчего-то улыбкой ответил:

— Ну, так я ведь и вовсе не эсер…

— Однако заговорщик?

— Большевикам виднее, — напомнил о себе артиллерист.

— Да, кстати, товарищ Блок. Вы ведь даже, по-моему, в нашей партии не состоите? Вы ведь, кажется, меньшевик?

В глазах Блока блеснул огонек.

— Нет, товарищ, — ответил он, — я не меньшевик. Я вообще ни к какой партии не принадлежу.

— Никогда не слышал, чтобы были беспартийные революционеры, — не поверил офицер.

— По-вашему, бывают только беспартийные контрреволюционеры?

Окружающие рассмеялись, но собеседник поэта стоял на своем:

— И все-таки невозможно понять, как образованный человек может стать социалистом.

Блок в ответ улыбнулся.

— Изволите смеяться? И напрасно, милостивый государь…

— Простите великодушно, это вовсе не относится на ваш счет! — поспешил извиниться Блок.

— Но, однако же, вы со мной не согласны?

— Не согласен, — подтвердил поэт.

— Отчего же? Ведь этот ваш так называемый социализм невозможно себе представить без равенства. Но неужели вы будете утверждать, что все люди от рождения одинаково умны, одарены, талантливы? Нет, не будете… — артиллерист, оказавшийся в одиночестве, не надеялся даже, что ему дадут высказаться до конца, поэтому говорил горячо и торопливо: — Я вот думаю, что вся наша беда в том, что мы слишком скромны. В России образованное сословие всегда хотело опуститься до уровня массы, а не возвысить ее до себя. А теперь за это расплачивается вся Россия.

— Ох, не думаю, чтобы мы были слишком скромны, — с явным сомнением покачал головой Блок.

— Да и неизвестно еще, за что расплачивается Россия, — поддержал его кто-то.

…Офицер ушел первым в свой угол напротив окна. Вслед за ним из-за стола, покрытого газетой, начали подниматься и остальные.

— Эх, товарищи, — потянулся, вставая, моряк с дореволюционным тюремным стажем. — Самое верное средство — это проспать до лучших времен. Отправляюсь в дальнее плавание…

И он подал руку товарищам, будто и вправду отчаливал в путешествие.

Блок отправился к своей койке, а его приятель Арон Штейнберг принял вызов рабочего сразиться в шахматы. Когда он вернулся, поэт лежал на спине, укрывшись вместо одеяла шинелью и подложив под голову вещевой мешок. В ногах у Блока пристроился какой-то гражданин с восторженным лицом, и декламировал, почти не понижая голос:

Не жаль мне дней, ни радостных, ни знойных,

Ни лета зрелого, ни молодой весны!

Они прошли — светло и беспокойно,

И вновь придут — они землей даны…

Закончив одно стихотворение, он тотчас же, без перерыва, принимался за другое:

Она ждала и билась в смертной муке…

— Как вы много знаете наизусть! — похвалил его Блок. — Пожалуй, больше моего.

Заметно было, что поэт уже изрядно утомлен всей этой бесконечной декламацией, поэтому он даже не стал скрывать радости и облегчения при появлении Штейнберга. Не сразу и не без труда, но вдвоем с Ароном им удалось остановить поток стихов, а затем и на время избавиться от почитателя таланта Блока, отослав его немного отдохнуть. Как оказалось, этот человек до революции служил учителем в гимназии, и неделю назад с двумя спутниками был задержан при попытке переправиться через финляндскую границу…

— Он милый, — прикрыл глаза Блок. — Какие они все милые!..

— Вы, значит, не скучали?

— Нет, знаете, моряк, по-моему, был в чем-то прав. Тут много очень интересного…

Воскресный день прошел довольно быстро. Вскоре после ужина обитатели камеры окончательно разбрелись по своим углам, и Александр Блок со Штейнбергом также улеглись на свою общую койку.

— Как вы думаете, Арон, что с нами будет? — неожиданно задал вопрос поэт.

— Я уверен, что вас очень скоро отпустят.

— Только меня?

— Ну, думаю, мне еще придется посидеть и, вероятно, переселиться на Шпалерную, — вздохнул Штейнберг и, в свою очередь, поинтересовался:

— А Горький знает о вашем аресте?

— Да, знает. И, наверное, сделал все, что в его силах. Но, очевидно, в данном случае и он ничем помочь не может. Уже прошли целые сутки…

Половина электрических ламп в общей камере была потушена. Все кругом спали или собирались заснуть, кое-где раздавались стоны — по словам Штейнберга, это кошмары напоминали забывшимся о страшной действительности.

Александр Блок лежал ближе к стенке и еще долгое время самым педантичным образом уничтожал одного за другим клопов, бесконечною чередою сползавших откуда-то сверху по свежевыбеленной стене…

— Товарищ Блок!

Человек во всем кожаном громко назвал фамилию арестанта и ждал отклика, но поэт спал так крепко, что не отзывался. Тогда Штейнберг указал чекисту на соседа по койке, и не без труда растолкал его:

— Александр Александрович, голубчик… просыпайтесь!

— Что такое? — не сразу вернулся в действительность поэт, протирая глаза.

— Вы товарищ Блок? К следователю!

Блок поднялся и в полном молчании начал натягивать гимнастерку.

— Собирайте вещи, — приказал чекист и добавил:

— На освобождение!

Поэт сел обратно на койку и торопливо натянул сапоги.

Передал Арону оставшийся у него кусок хлеба. Обменялся прощальными рукопожатиями с моряком и с остальными «политическими» арестантами. Кивнул издали офицеру-артиллеристу и отправился вслед за агентом Чрезвычайной комиссии.

* * *

Как и всякий великий поэт, Блок любил выпить в хорошей компании. Тем более по такому поводу — ведь согласитесь, далеко не каждый день и далеко не каждого выпускают из Чека! Поэтому дома он принял горячую ванну, переменил белье, поцеловал жену и успокоил мать, после чего отправился отмечать освобождение.

Кроме этого, как и всякий поэт, Александр Блок не любил, когда в его присутствии обсуждали достоинства и успехи кого-то другого. Поэтому покинул он квартиру не один, а в привычной компании человека, который старался особенно не докучать ему своим собственным творчеством, но всегда был готов восторгаться величием и гениальностью самого Блока.

Однажды литератор и литературовед Владислав Ходасевич написал: «Был Пушкин и был Блок. Все остальное — между…». У Александра Сергеевича, как известно, имелся хороший и преданный друг Вильгельм Кюхельбекер. В судьбе поэта Блока тоже был свой Вильгельм, но по фамилии Зоргенфрей. Немецкая фамилия досталась ему от отца, военного врача, уроженца Лифляндии, а от матери-армянки он унаследовал довольно привлекательную, хотя и несколько необычную внешность.

Как и Пушкин с Кюхельбекером, они были почти ровесниками. Зоргенфрей познакомился с Блоком почти пятнадцать лет назад, и довольно скоро их знакомство переросло в настоящую дружбу. В качестве поэта Вильгельм дебютировал примерно в то же время и особенных высот на этом поприще не достиг — однако именно ему Александр Блок посвятил свои «Шаги Командора». После революции Зоргенфрей окончательно перестал сочинять стихи и вполне профессионально занялся литературными переводами с немецкого, одновременно работая по специальности — инженером-технологом.

Блок никогда не был излишне сентиментальным в житейских и даже в дружеских отношениях, и не на всякую обращенную к нему просьбу отзывался сочувственно. Но, приняв в ком-либо участие, был настойчив и энергичен, и доброту свою проявлял в формах исключительно благородных. В начале года, например, его близкий приятель заболел сыпным тифом, и уже в тифу заканчивал срочный перевод с немецкого. Узнав о болезни Вильгельма, Блок не только прислал его жене трогательное письмо с предложением помощи, но и сам в многочисленных инстанциях хлопотал о скорейшей выдаче гонорара, сам подсчитывал в рукописи строки, чтобы не подвергнуть возможности заражения служащих редакции, и потом сам принес своему другу деньги на дом. Для всех окружающих, знавших поэта достаточно близко, это было проявлением подлинной самоотверженности со стороны человека столь осторожного и в отношении болезней крайне мнительного, каким был Блок.

Александр Блок

…Из квартиры на Офицерскую улицу они вышли, когда уже почти стемнело.

— Далеко это? — уточнил Блок, поднимая ворот своей неизменной солдатской шинели.

— Нет, тут же, неподалеку. В Коломне… — ответил Зоргенфрей, перешагивая через сугроб и продолжил развивать свою мысль.

— По всему литературному фронту идет очищение атмосферы. Это отрадно, но также и тяжело. Люди перестают притворяться, будто понимают символизм и любят его. Скоро они перестанут притворяться, что любят искусство вообще! Искусство и религии умирают в мире. Скоро нам придется уйти в катакомбы. Мы презираемы всеми. Самый жестокий вид гонения — полное равнодушие.

— Так что с того? — парировал Блок. — Нас от этого станет меньше числом, зато мы станем качественно лучше.

Он остановился, закурил, укрываясь от ветра, дал прикурить своему спутнику, а потом неожиданно заговорил о другом:

— Понимаешь, Вильгельм, все мы, в сущности, ищем потерянный золотой меч. И слышим звук рога из тумана. Я ведь только одно написал — настоящее. В девятьсот первом году, в девятьсот втором… это только и есть настоящее. Никто не поймет! Да я и сам не понимаю. Если понимаешь — это уже искусство… А художник — всегда отступник. И потом влюбленность. Я люблю на себя смотреть с исторической точки зрения. Вот я не человек, а эпоха. И влюбленность моя слабее, чем в сороковых годах, сильнее, чем в двадцатых…

Уже давно привыкший к манере поэта вести разговор в большей степени не с собеседником, а с самим собой, Зоргенфрей почти не удивился, когда Блок перешел к восприятию цвета:

— Зеленый для меня совсем не существует! Желтый я ощущаю мучительно, но неглубоко — желтый не играет важной роли в мирах искусства, это как бы фон, однако здесь он проявляется в периоды обмеления души, пьянства, бреда и общественности… клубится туманом, растекается ржавым болотом, или в напряжении бреда горит ослепительно-желтым закатом…

— Ну, а что же по поводу красного цвета? — не удержался Вильгельм.

— Нет, я сейчас не об этом, — отмахнулся Александр Блок. — Несколько лет назад в душе мира, затопленной мировым сумраком, загорелся новый цвет. Он заменил заревую ясность, так как мировой сумрак был вторжением извне. Такой, знаешь ли, пурпурово-серый зимний рассвет…

Идти и в самом деле оказалось очень близко — по дороге приятелям даже не повстречалось ни одного вооруженного патруля.

— Постойте, Саша, здесь, одну минуточку…

Нелегальные питейные заведения, а также притоны на любой вкус и кошелек существовали по всему Петрограду в изобилии — наверное, это было единственное, в чем не ощущалось нужды при новой власти. Большевики старались, до поры до времени, без особенной необходимости не замечать их, однако при посещении таких мест гражданам все равно полагалось соблюдать определенные меры конспирации.

Блок остался на улице, возле тумбы для газет и объявлений, а Вильгельм Зоргенфрей нырнул куда-то в соседнюю подворотню. Чтобы не стоять просто так, привлекая внимание, поэт сделал вид, что интересуется свежим номером «Красной газеты». Несмотря на хорошее зрение и на свет почти полной луны, воцарившейся над Коломной, поэт не без труда разглядел напечатанные тусклым шрифтом короткие телеграммы с фронтов.

В одной из них сообщалось, что части Украинской Галицкой армии перешли в наступление и отбросили поляков к железнодорожной линии Львов-Перемышль, и что это вызвало настоящую панику среди польских войск, находящихся в окружении. В то же время передовые отряды революционно-повстанческой армии Украины под командованием Нестора Махно, совместно с РККА, вели успешные бои на Донецком направлении, с использованием аэропланов и бронепоезда. Из Бессарабии коротко сообщали, что революционные полки Хотинской директории и крестьянские ополчение ведут отчаянные оборонительные бои против румынских карателей. По всей оккупированной румынами территории идут массовые расстрелы, насилие и грабежи местного населения, казни этнических украинцев, а также сочувствующих им молдаван.

Далее следовали телеграммы из-за рубежа. Из Грузии сообщалось о предварительных итогах выборов в республиканское Учредительное собрание, где местные социал-демократы получили сто девять мест из ста тридцати. Ниже следовала скупая корреспонденция о провале международного совещания на Принцевых островах, которое планировалось по инициативе Союзных держав для выработки договора о дальнейшей судьбе России. Для участия в работе совещания была даже приглашена делегация Советского правительства, ранее подтвердившего свою деятельную заинтересованность…

Про недавние аресты в Петрограде и Москве ничего не сообщалось.

— Все в порядке, Саша, — вынырнул из темноты Зоргенфрей. — Пойдемте за мной…

Через пару минут они уже сидели в темном, грязном и прокуренном кабаке, который обозвать иным словом было бы затруднительно. У любого вошедшего с улицы от едкого дыма от махорки и папирос сразу же начинали слезиться глаза — но даже этот тяжелый табачный дух не способен был перебить густой запах разлитой сивухи, немытых тел и подгоревшего маргарина. Народу здесь оказалось, конечно же, не так много, как на Гороховой, где Александр Блок сегодня встретил утро, хотя и помещение было поменьше — тесный подвал без окон, с низким сводчатым потолком и кирпичными стенами.

Музыкальный автомат с перебоями и хрипением воспроизводил нечто, отдаленно напоминающее вальс «На сопках Манчжурии». Кругом сидели пьяницы, так что половой, больше похожий на беглого каторжанина, не без труда нашел подходящее место для новых гостей:

— Чего изволите, граждане?

— Ханки, братец. Самой чтобы наилучшей! Чайник, — изображая бывалого посетителя, распорядился Вильгельм. — Ну, и на стол закусить. Чего-нибудь…

Половой понимающе наклонил бороду, смахнул со скатерти, на которой, по выражению Салтыкова-Щедрина, «не то ели яичницу, не то сидело малое дитяти», несвежим полотенцем какие-то невидимые крошки и растворился в кабацком дыму.

— Опасное место! — почти не скрывая, что все это ему нравится, кивнул Блок.

В ближнем круге поэта известно было, что холеный, барственный, чистоплотный с виду, он и до революции любил наведываться в самые проплеванные и прокуренные злачные места. В такие, как «Слон» на Разъезжей. Или как «Яр» на Большом проспекте, после чего почти непременно должна была следовать шумная поездка к цыганам…

— Да уж, право слово, — согласился Зоргенфрей. — Не «Собака»…

«Подвал Бродячей собаки» считался перед войной одним из основных культурных центров не только столицы, но и всей Российской империи. Здесь устраивались театральные представления, лекции, поэтические и музыкальные вечера, здесь впервые прозвучали многие стихи самого Александра Блока, Анны Ахматовой, Николая Гумилева, Владимира Маяковского, Игоря Северянина, Осипа Мандельштама, Велимира Хлебникова и многих, многих других… Впрочем, по образному выражению прекрасного поэта Бенедикта Лившица, «…первое же дыхание войны сдуло румяна со щек завсегдатаев ”Бродячей собаки”» — после нескольких официальных предупреждений творческое кабаре в марте пятнадцатого года закрыла полиция за нелегальную продажу алкоголя.

— Вот, Вильгельм… я давно обещал. — Александр Блок достал из-за пазухи экземпляр своей книги и положил его на кривоногий стол. — Понимаешь, рисунков к «Двенадцати» я страшно боялся. Но сейчас, насмотревшись на них, хочу сказать, что это более чем приемлемо! Я просто ничего подобного не ждал…

Вильгельм взял со стола книгу и аккуратно раскрыл ее:

— Надеюсь, подпишете, Саша?

— Да, конечно же… — Блок похлопал себя по карманам и нашел в одном из них американский химический карандаш. — Для меня лично всего бесспорнее — убитая Катька на большом рисунке, где еще крестик выпал наружу… да-да, вот здесь!.. и пес, потом посмотришь. Эти оба рисунка в целом доставляют мне большую артистическую радость, я прямо так и написал художнику. Но вот что касается изображения Катьки с папироской… Нет, моя Катька — здоровая, страстная, курносая русская девка с толстой мордой! Она свежая, простая, добрая — здорово ругается, проливает слезы над романами, отчаянно целуется… потому и рот у нее должен быть свежий, чувственный! Знаешь, Вильгельм, я решил, что папироски вообще не нужно — может быть, она не курит?

— Может, и не курит, — согласился Вильгельм, любуясь собеседником.

— И Христос у художника поначалу был не такой, как я вижу. Маленький, согнулся, как пес сзади, аккуратно несет флаг и уходит куда-то… Блок забрал из рук приятеля книгу. — Знаешь ли, у меня через всю жизнь — что, когда флаг бьется под ветром, за дождем или за снегом, и главное — за ночной темнотой, то под ним мыслится кто-то огромный, как-то к нему относящийся! Если бы из левого верхнего угла «убийства Катьки» еще сильнее дохнуло густым снегом и сквозь него — Христом, это была бы исчерпывающая обложка.

Блок лизнул карандаш:

— Между прочим, хорошо получился у Петьки кухонный ножик в руке… — он задумался на мгновение и приписал: «…на память о страшном годе».

Все тот же половой опять вынырнул из густых клубов воздуха и сноровисто разметал на столе перед посетителями чайник с крышкой, две чашки, нарезанную крупными ломтями рыбу, хлеб и немного вареной картошки.

— Следующий сборник, куда войдут и «Двенадцать», и «Скифы», хочу назвать «Черный день»…

— Это после «Седого утра»?

— Да… как тебе?

Вильгельм задумался. Идея Блока показалась ему несколько банальной, однако преданный друг и проверенный почитатель поэта предпочел удержать эту мысль при себе. Он разлил по фаянсовым чашкам немного вонючего, плохо очищенного самогона:

— Ну, с освобождением, Саша! Спасибо за книгу.

Они сделали по основательному глотку, с трудом перевели дух и торопливо начали закусывать.

— Понимаешь, Вильгельм, «Двенадцать», какие бы они ни были, — это лучшее, что я написал. Потому что тогда я жил порывом и романтикой всеобщего полета в неизвестность… — продолжил Блок, вернув себе способность разговаривать. — Это продолжалось до весны восемнадцатого. А когда началась Красная армия и тому подобное социалистическое строительство, я больше не мог. И с тех пор не пишу…

Собеседник сокрушенно вздохнул — против этого было нечего возразить. Поэма «Двенадцать» широко распространилась по всей стране, она постоянно перепечатывалась в Петрограде, в Москве и в провинции, Почти сразу же появились ее многочисленные переводы на разные языки мира, от немецкого и французского до эсперанто. Поэму издали почти во всех европейских столицах, а также в революционной Мексике, в охваченном войной Китае, даже в Японии. И почти невозможно было описать ожесточенные споры, которые кипели вокруг поэмы…

Одни видели в ней жестокую сатиру на большевиков, другие — славу и гимн произошедшему в стране перевороту. Контрреволюционеры и саботажники искали в поэме издевку, скрытую иронию над ненавистной им революцией. Изуверы и мистики, надрываясь, орали о кощунстве, которое усмотрели в последней строфе…

Владимир Пяст, который считался поэтом-символистом и был обязан Блоку очень многим, всем и всюду рассказывал, что перестал подавать ему руку, и что «Двенадцать» написаны потому, что в Блоке зашевелился «демон извращенности» и адское наваждение «заволокло его очи». Близкий родственник Блока поэт Сергей Соловьев, ставший к этому времени православным священником, обозвал его святотатцем, воспевающим «современный сатанизм». Еще один бывший друг, Георгий Чулков, заклеймил Блока как «безответственного лирика», который не имеет ни малейшего представления о том, что такое революция. Он публично предположил, что музу Александра Блока «опоили зельем», и она, «пьяная, запела, надрываясь, гнусную и бесстыдную частушку».

Даже старый друг и соперник — поэт Андрей Белый предостерегал Блока:

«По-моему, Ты слишком неосторожно берешь иные ноты. Помни — Тебе не “простят” “никогда”… Будь мудр: соединяй с отвагой и осторожность».

Непримиримый враг большевиков писатель Иван Бунин не сомневался, что «”Двенадцать” есть набор стишков, частушек, то будто бы трагических, то плясовых, а в общем, претендующих быть чем-то в высшей степени русским, народным». По его убеждению, Блок задумал воспроизвести народный язык, народные чувства, но вышло нечто совершенно лубочное, неумелое, сверх всякой меры вульгарное. «Блок открыто присоединился к большевикам… — писал Иван Александрович. — Песенка-то вообще нехитрая, а Блок человек глупый. Русская литература развращена за последние десятилетия необыкновенно… В Жмеринке идет еврейский погром, как и был погром в Знаменке… — это называется, по Блокам, ”народ объят музыкой революции — слушайте, слушайте музыку революции!”».

С великим Буниным была полностью согласна и поэтесса Зинаида Гиппиус, которая еще в октябре семнадцатого писала:

Смеются дьяволы и псы над рабьей свалкой.

Смеются пушки, разевая рты…

И скоро в старый хлев ты будешь загнан палкой,

Народ, не уважающий святынь.

Она много раз называла Блока предателем и считала появление его поэмы «неприличным жестом». В общем, «ненавижу грядущего хама», как заявил когда-то Мережковский — муж поэтессы, знаменитый литератор и бывший приятель Александра Блока. А профессор-филолог Зелинский, в прошлом любимый университетский преподаватель Блока — тот вообще во всеуслышание завил, что для него Блок «кончен как поэт»…

Где-то рядом навзрыд заплакал какой-то парень. Его ласково и любовно утешал женский голос, но слов было не разобрать, и от этого окружающим становилось немного не по себе. Музыкальная машина, как на заказ, проиграла известный романс «Пожалей ты меня, дорогая». Вильгельм налил еще, они снова выпили, и на этот раз самогон пошел немного легче.

— Какая все-таки гадость, — Блок поморщился, вынимая из миски картофелину в мундире.

— Соли нет, — пожалел Зоргенфрей.

— У меня дома есть немного. Я тебе дам потом, напомни только, — пообещал Блок.

— Да нет, что вы, Саша… у меня дома тоже, по-моему, есть, — соврал приятель.

— Все равно напомни, — упрямо повторил поэт.

— Любовь Дмитриевна будет сердиться.

— Любовь Дмитриевна… — Блок без звука шевельнул губами. — Нет, не будет!

Примерно через час они заказали еще чайник «того же самого» и каких-то баранок.

— Саша, знаете, это действительно гениально! — Вильгельм уже давно хотел пойти в уборную. Он даже выбрался для этого из-за стола, но опять задержался, чтобы продекламировать:

Так идут державным шагом —

Позади — голодный пес.

Впереди — с кровавым флагом,

И за вьюгой невидим,

И от пули невредим,

Нежной поступью надвьюжной,

Снежной россыпью жемчужной,

В белом венчике из роз…

Впереди — Исус Христос.

Однако последние строки поэмы в какой-то момент перекрыл издевательский, громкий, уверенный в собственной правоте баритон:

В белом венчике из роз —

Луначарский — Наркомпрос!

Анатолий Васильевич Луначарский действительно был у большевиков Народным комиссаром просвещения и всячески покровительствовал Блоку, а также многим другим деятелям искусства, лояльным к новой власти. Так что прозвучавший только что вариант окончания знаменитой поэмы «Двенадцать» получил среди ее противников и ненавистников весьма широкое распространение. Однако в присутствии автора произносить его все-таки избегали.

— Послушайте, вы!.. — обернулся на голос Вильгельм Зоргенфрей. — Что вы себе позволяете?

— Гумилев, — узнал говорившего Блок и добавил без выражения:

— Какая неожиданность.

Перед ними действительно стоял Николай Гумилев — человек потрясающей биографии и большого литературного дарования. К нынешним тридцати годам он успел побывать с экспедициями в Абиссинии, на войне дослужился до офицерских погон, заработал за храбрость два Георгиевских креста и Станислава с мечами и бантом — а еще издал несколько поэтических сборников, пьесы и прозу. Совсем недавно, уже после октябрьского переворота, Гумилев развелся с неподражаемой Анной Ахматовой и почти сразу женился на другой Анне, носившей в девичестве известную дворянскую фамилию Энгельгардт. Гумилев был красив, бледен, и с лица его вот уже несколько месяцев не сходила язвительная усмешка.

Блок и Гумилев познакомились примерно в девятьсот седьмом году. К моменту рождения акмеизма Александр Блок был уже не только первым поэтом России, но и тем явлением литературной жизни, которое каждый начинающий автор должен был преодолеть, чтобы сохранить собственный лирический голос. Всем известно было об особенном, по-настоящему трепетном отношении Гумилева к самому Блоку и к его творчеству, которое он почитал гениальным. «Я не потому его люблю, — писал Николай Гумилев, — что это лучший наш поэт в нынешнее время, а потому, что человек он удивительный. Это прекраснейший образчик человека. Если бы прилетели к нам марсиане, и нужно было бы показать им человека, я бы только его и показал — вот, мол, что такое человек…».

Однако Гумилев и в жизни, и в творчестве пошел своим путем. «Блоком нужно родиться, но поэтом можно стать», — изо дня в день доказывал он и себе, и друзьям, и читателям, так что достаточно скоро сумел превратиться едва ли не в соперника автора «Стихов о Прекрасной даме». В свою очередь, Блок всегда принимал творчество Гумилева с определенными оговорками, однако нисколько не сомневался, что это подлинная поэзия. Он писал, в свою очередь: «Знаете, я не могу поверить, что Гумилев решает свои стихи как теоремы. Он, несомненно, поэт. Но поэт выдуманного им мира…».

Как ни странно, литературные разногласия не мешали им очень тепло относиться друг к другу. Анна Ахматова, например, передавала всем историю о том, как они втроем в августе четырнадцатого года обедали на Царскосельском вокзале. Уже началась война, Гумилев был в солдатской форме, а Блок обходил в это время семьи мобилизованных для оказания им помощи. Когда поэт ушел и супруги остались вдвоем, Николай Гумилев с сожалением покачал головой: «Неужели и его пошлют на фронт? Ведь это — то же самое, что жарить соловьев».

В свое время самолюбивый и гордый Николай Гумилев смог простить Блоку даже непозволительно резкую, почти оскорбительную статью «Без божества, без вдохновенья…». Однако теперь, после появления революционной поэмы «Двенадцать», они перестали поддерживать отношения и встречались только иногда по рабочей необходимости — в издательстве «Всемирная литература» или на публичных лекциях в Институте живого слова. Оставаясь в Советской России, Гумилев не скрывал своих религиозных и политических взглядов — он открыто крестился на храмы, публично называл себя монархистом и считал, что единственно возможной формулой государственного устройства является «народу мнение, а Царю решение».

— Добрый вечер, господа… — поздоровался Гумилев, не подавая, впрочем, никому руки.

Само по себе обращение это было, по нынешним временам, достаточно рискованное. Но в кабацком шуме его, кажется, никто из посторонних не услышал.

— Или теперь уже совсем… товарищи?

— Послушайте!.. — возмутился Зоргенфрей, который сейчас разрывался между желанием пойти в уборную и необходимостью принять участия в этом опасном разговоре. — Александра, к вашему сведению, только что выпустили из застенков Чека!

— Поздравляю… — почти не удивился Гумилев. — Революция, по обыкновению, пожирает своих детей? И закусывает поэтами?

— Не обращай внимания, Вильгельм, — успокоил приятеля Блок. — Николай, по обыкновению, просто банален…

Все трое мужчин находились уже в той степени опьянения, когда следовало либо немедленно начать потасовку, либо продолжить напиваться уже в общей компании.

В этот раз обошлось без дуэлей и драки. Александр Блок поднялся и разглядел через пару столов, за спиной Гумилева, бритый наголо череп поэта Евгения Мякишева, которого очень часто принимали за Маяковского. Рядом с ним писал что-то знаменитый актер Иван Ставиский — мужчина зрелых лет с благородной сединой и потрясающим воображение голосом. Через несколько минут они уже оказались все вместе, и половой побежал за новым чайником самогона…

Глава четвертая

1920 год

И отвращение от жизни,

И к ней безумная любовь,

И страсть и ненависть к отчизне,

И черная, земная кровь

Сулит нам, раздувая вены,

Все разрушая рубежи,

Неслыханные перемены,

Невиданные мятежи…

Александр Блок

Как обычно, Александр Блок сидел в президиуме.

В конце июня его избрали председателем Петроградского отделения Всероссийского союза поэтов. Кроме этого, Блок состоял в Государственной комиссии по изданию классиков русской литературы, в репертуарной секции Петроградского театрального отдела Народного комиссариата просвещения и в редакции журнала «Репертуар». А еще он был лектором «Школы журнализма», заведующим отделом немецкой литературы издательства «Всемирная литература», членом-учредителем Вольной философской ассоциации…

И еще — председателем режиссерского управления Большого драматического театра, членом Союза деятелей художественной литературы; членом редколлегии Исторических картин при Петроградском отделе театров и зрелищ, а также членом совета Дома искусств, в котором происходило сегодняшнее собрание.

Следовало признать, что Советская власть широко использовала поэта в своих целях.

Часть обязанностей он выполнял, конечно, на общественных началах. Однако некоторые из должностей вознаграждались академическим пайком высокой категории и так называемыми «совзнаками», ходившими в РСФСР вместо денег. К тому же в апреле была подготовлена книга избранных стихов Блока «Седое утро», что тоже принесло кое-какую прибавку в его семейный бюджет. Не следовало забывать и про авторские отчисления за переводы и переиздания в других странах поэмы «Двенадцать» — так что, по сравнению с большинством своих прошлых друзей и собратьев по литературе, Блок хотя бы материально не бедствовал.

— Товарищи! Я предлагаю передать наш писательский пролетарский привет и поздравления делегатам Первого съезда народов Востока, который в эти дни проходит в городе Баку. Мы уверены, что седой Восток, первым давший миру понятие о нравственности и культуре, будет на этом съезде не только лить слезы, говорить о горе, о тяжких ранах, нанесенных ему капиталом буржуазных стран. Ознакомившись с положением друг друга, народы Востока объединятся и разорвут цепи этого капитала…

На докладчике были френч полувоенного образца, вошедшего в моду еще при Керенском, брюки в полоску и плохо начищенные сапоги. Говорили, что он когда-то где-то что-то напечатал в прозе, но что и где именно, припомнить толком никто не мог… Теперь этот человек отвечал за работу с писателями и поэтами в Петроградском губернском комитете РСДРП (б).

— Разумеется, в первую очередь на повестке дня съезда стоит борьба с эксплуатацией и капиталом буржуазных стран. Но не менее важной задачей, которую большевики поставили перед делегатами, являются также вопросы соотношения религии, в частности ислама, и коммунистического движения в странах Востока. Необходимо будет принять новый, революционный «Проект шариата», который разъяснит целый ряд его основных положений, соответствующих коммунистической доктрине!

За предложение товарища из Смольного проголосовали все, включая Блока. Текст приветственной телеграммы было поручено подготовить секретариату собрания, и докладчик продолжил:

— Товарищи писатели! Мне особенно радостно сообщить, что особый подарок Первому съезду народов Востока сделали товарищи бухарские коммунисты, восставшие против феодальной власти. При поддержке частей Красной армии Туркестанского фронта под командованием товарища Фрунзе они второго сентября штурмом взяли Старую Бухару и навсегда прогнали своего кровавого эмира и всяческих беков! Ура, товарищи!

Он захлопал первым, за ним подхватили еще несколько человек, а потом уже и весь остальной зал разразился старательными аплодисментами. После этого докладчик перешел к очередным козням мирового империализма — это слово он отчего-то произносил с мягким знаком, — который по явно политическим мотивам не допустил к участию в только что завершившихся Олимпийских играх спортсменов Советской России, а также представителей поверженной Германии и тех стран, которые были ее союзниками в мировой войне…

К этому моменту Александр Блок уже перестал его слушать и как будто застыл, окончательно погрузившись в себя. Оказываясь на сцене, в президиуме очередного собрания, он и так почти не шевелился, лишь изредка наклонял или вскидывал кудрявую рыжеватую голову, или поочередно клал одну ногу на другую, покачивая мыском. Блок сидел словно в плотном невидимом коконе, почти не касаясь спинки стула, и порой мог показаться одеревеневшим, хотя и сохранял привычную статность и выправку. Даже на его одежде, казалось, нет ни единой складки…

Впрочем, надо было признать, что и при многих других обстоятельствах Александр Блок, по выражению одного из знакомых, «собирал свои жесты в себе». Лишь иногда, взволнованный разговором, он вставал и переступал с ноги на ногу, стоя на месте или медленно прохаживался по комнате. Подходя к собеседнику чуть ли не вплотную, Блок внимательно вглядывался в него и затем, прежде чем заговорить, отщелкивал свой портсигар и молча предлагал папиросу. При этом все его жесты были проникнуты врожденным уважением к собеседнику — если тот останавливался перед ним, когда поэт сидел в кресле, он тотчас также вставал и продолжал разговор, чуть наклонив голову и вежливо улыбаясь. Когда собеседник садился, Блок садился тоже.

— Товарищи писатели и поэты! Все мы знаем, что на польском фронте, после вынужденного кратковременного отступления от Варшавы, героическая Рабоче-крестьянская Красная армия ведет кровопролитные бои с буржуазией и помещиками — за международную революцию, за свободу всех народов! Через труп белой Польши лежит путь к мировому пожару. На штыках мы понесем счастье и мир трудящемуся человечеству!

Докладчик захлопал, и вслед за ним, с разной степенью энтузиазма, начали хлопать все остальные.

— Ура, товарищи! Да здравствует мировой пролетариат! Да здравствует товарищ Ленин!

Дворец на Мойке был купеческий, пышный, с лепниной на белых стенах, с канделябрами в два человеческих роста и с голыми амурами на плафоне. Кумачовые транспаранты с привычными революционными лозунгами выглядели здесь как-то неуместно и пошло. Блок смотрел в зал, почти не слушал, и неожиданно поймал себя на мысли, что почти никого из присутствующих сегодня не знает — ни лично, ни по стихам, ни по книгам.

В общем, это было неудивительно. Аркадий Аверченко убежал на юг, к белым. Эмигрировали непримиримый Иван Бунин и Александр Куприн, работавший у белых, Мережковский и Гиппиус, Саша Черный и даже очаровательная Тэффи. Перестала здороваться Анна Ахматова…

Дом искусств, в котором проходило собрание литературной секции, создавался по инициативе Корнея Чуковского и при обязательном благосклонном участии Максима Горького. Открыли его примерно год назад, в доме номер 59 по набережной реки Мойки. Для управления Домом искусств, в соответствии с духом времени, был образован так называемый Высший совет, основными задачами которого стали организация творческих вечеров, концертов, художественных выставок и, разумеется, издание книг.

Сам Корней Чуковский — длиннорукий, худой и высокий — сидел тут же, на сцене, во главе президиума. Рядом с Блоком расположился известный художник и видный общественный деятель, обласканный большевиками, — Мстислав Добужинский, член Комиссии по делам искусств при Совете рабочих и солдатских депутатов, руководитель Государственных трудовых мастерских декоративного искусства, секретарь Особого совещания по делам искусств и ученый хранитель Эрмитажа…

А больше сегодня, пожалуй, из членов Совета никого и не было — поэтесса Ахматова на такие собрания не ходила, Юрий Анненков захворал, а Евгений Замятин, получивший аванс от издательства, срочно вынужден был заканчивать новый роман под условным названием «Мы».

Александр Блок даже не рассчитывал увидеть в зале знакомые лица Николая Гумилева и Михаила Лозинского — эти двое, конечно, сотрудничали с новыми властями в издательстве «Всемирная литература» и приходили иногда в Дом искусств на творческие вечера, но их политические взгляды ни для кого тайной не были. Зато он с удовольствием заметил в зале начинающего писателя Михаила Зощенко — невысокого, оливково-смуглого человека с офицерской выправкой и высоко поднятой головой, с удивительно изящными маленькими руками и ногами, который, кажется, служил теперь агентом уголовного розыска. Рядом с Михаилом сидел еще один подопечный Корнея Чуковского — аккуратно причесанный юноша по фамилии Каверин…

Большинство из присутствующих членов литературной секции интереса для Блока не представляли, их имена и лица ничего ему не говорили, и только некоторые казались смутно знакомыми. Эти люди готовы были думать «по-новому» и писать так, чтобы нравиться советской власти, — но хотели бы все-таки получить указания, каким именно образом это следует делать. Многие сочиняли стихи «под Маяковского», кое-кто — «под Есенина», а кто-то даже пытался подражать Блоку, хотя лишь немногие из теперешней молодежи понимали разницу между футуризмом, символизмом и акмеизмом. Нет, наверняка в зале присутствовали и талантливые представители нового литературного поколения — но, как правило, они старались избегать посещения открытых партийных собраний, торжественных митингов и прочих мероприятий подобного рода.

Александр Блок и Корней Чуковский

…После доклада о внутреннем и международном положении Республики Советов Корней Чуковский предложил всем желающим задавать представителю Смольного вопросы. Некоторое время в зале коротко перешептывались, но потом один из поэтов поинтересовался:

— Как здоровье товарища Ленина?

Это был подходящий, хороший вопрос, который считался не только уместным, но даже почти обязательным в любой аудитории. В результате покушения на заводе Михельсона в Москве, которое произошло почти два года назад, председатель Совнаркома и главный большевик Ульянов-Ленин был тяжело ранен двумя пулями из револьвера. Поговаривали, что пули оказались отравленными ядом кураре, но хотя ранение в шею само по себе казалось смертельным, выздоровел Ленин очень быстро.

— Товарищи, я рад со всей ответственностью сообщить вам, что здоровье товарища Ленина отличное, несмотря на колоссальное напряжение всех его человеческих сил! В мае этого года Владимир Ильич лично принял участие во всероссийском субботнике, так что любой из вас может своими глазами увидеть на фотографиях, как он вместе с другими товарищами несет огромное, тяжелое бревно — причем держит его с толстого конца!

Не дожидаясь команды, собравшиеся захлопали, но докладчик продолжил:

— Товарищ Ленин руководит государством, публикует в партийной печати замечательные статьи и заметки на самые острые темы и постоянно вносит свой бесценный вклад в теорию марксизма. Достаточно напомнить, что на проходившем недавно здесь, у нас, в Петрограде, Втором конгрессе Коммунистического Интернационала именно товарищ Ленин выступил с докладом о положении в мире и о задачах Коминтерна! В этом докладе ближайшими задачами революционного движения было определено создание в каждой стране единой национальной коммунистической партии, которая сочетает легальные и нелегальные методы борьбы…

«Блажен муж, не ходящий в собрание нечестивых…» — подумал Блок цитатой из Священного Писания. А ведь не так давно ему еще нравилось выступать с этой сцены — только тогда здесь не было ни стола, ни кафедры, ни партийных докладчиков. Декламировали поэты, известные и начинающие, по очереди, и в тот вечер он сам читал «Возмездие» и «Что же ты потупилась в смущеньи». Александр Блок стоял, весь открытый публике и, кажется, смущенный этим — он читал хрипловато, глухим голосом, медленно и затрудненно. Он как будто с трудом находил слова и переступал с ноги на ногу, когда нужное слово не попадалось, — но от этого возникало впечатление, что мучительные эти стихи создавались вот здесь, при всех, на эстраде…

Хотя на самом деле после невероятного всплеска вдохновения в январе восемнадцатого года, когда были написаны и «Скифы» и «Двенадцать», Александр Блок совсем перестал заниматься поэзией. Он и сейчас не отрекался от написанного тогда, потому что все это было написано в согласии со стихией, но… затем он, как поэт, замолчал, и даже оставил на одном из старых сборников автограф:

«Писать стихи забывший Блок».

— Все звуки прекратились… — пожаловался он как-то после поэтического вечера Корнею Чуковскому. — Разве вы не слышите, что никаких звуков нет? Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь… Мы задыхаемся, мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!

«Почти год, как я не принадлежу себе, я разучился писать стихи и думать о стихах… — отметил Александр Блок тогда в своем блокноте. — Пускай человека отрывают от его любимого дела, для которого он существует, — то есть, в данном случае, меня от написания того, что я, может быть, мог бы еще написать… Но жестоко при этом напоминать человеку, чем он был, и говорить ему: «Ты — поэт», когда он превращен в протоколиста, вовлечен в политику…».

Собрание петроградских литераторов шло, однако, своим чередом.

— Скажите, пожалуйста, нет ли каких-то известий о стрельбе в Финском клубе?

А вот это был неприятный и лишний вопрос, очень похожий на провокацию. Отвечать на такой вопрос не хотелось, поэтому уполномоченный из губернского комитета сурово поискал глазами того, кто его задал:

— Товарищи писатели и поэты! Революционная бдительность обязательно проявляется в том, чтобы не верить слухам, которые распространяют среди обывателей враги новой власти. Органы ВЧК и Рабоче-крестьянская красная милиция ведут следствие, как уже сообщалось в газетах. Они непременно найдут всех кровавых наемников империализма, которые совершили это кровавое злодеяние. И тогда карающий меч народного правосудия обрушится на головы белофинских бандитов и их пособников!

В зале послышалось несколько хлопков — впрочем, не особенно дружных и неуверенных. Дело в том, что официальная версия этой шумной истории вызывала сомнения не только среди беспартийного населения Петрограда, но даже у самых сознательных большевиков.

Все произошло совсем недавно — в последний день августа были расстреляны высокопоставленные деятели Коммунистической партии Финляндии и сотрудники ее аппарата. Погибло восемь или девять человек, еще десять получили ранения. Почти сразу же выяснилось, что нападавшими были также финские коммунисты. Дело в том, что после поражения финской Красной армии тысячи красногвардейцев скрылись в Советской России, и большая часть из них обосновалась в Петрограде, где к тому же исторически сложилась большая финская диаспора. Для организационной деятельности и собраний финских коммунистов был организован так называемый «клуб Куусинена», который фактически являлся штаб-квартирой Коммунистической партии Финляндии в России и находился на улице Красных Зорь. Поговаривали, что прежние красные руководители в Петрограде вели роскошную жизнь. Они проводили время в лучших гостиницах и ресторанах — по слухам, им удалось вывезти из Финляндского банка иностранной валюты на миллионы марок. А вот жизнь рядовых членов партии была бедной и скудной, отчего коммунисты и решили восстановить социальную справедливость.

Это была самая настоящая бойня. Первым делом вошедшие застрелили в прихожей Юкку Рахья, брата верного ленинца Эйно Рахья, а затем продолжили беглый огонь, выбирая в качестве мишеней наиболее ответственных работников. Кассир военной организации Туомас Хюрскюмурто попытался отобрать оружие у одного из нападавших, но был застрелен. Секретарь военной организации Лиля Саволайнен погибла возле телефона при попытке позвонить в милицию. Оказавший сопротивление красный командир Юкка Виитасаари получил две пули в голову, а бывший народный комиссар путей сообщения советского правительства Финляндии Коста Линдквист был убит выстрелом в спину. Погибли на месте также член Центрального комитета финских коммунистов литератор Вяйне Йоккинен, заведующий регистрационным отделом рабочий-металлист Теодор Кеттунен и случайный посетитель клуба, бывший булочник Юхо Сайнио. Стрельба закончилась только после того, как у шестерых нападавших кончились патроны. Затем все они, оказавшиеся курсантами школы финских красных командиров, добровольно сдались подоспевшему на выстрелы наряду милиционеров.

Петроградские газеты после долгого молчания опубликовали официальную версию «контрреволюционного заговора» и заявили о разоблачении некой подпольной сети финских белогвардейцев. Однако в народе ходили разговоры о существовании какого-то коллективного письма, адресованного стрелками товарищу Ленину, в котором они обосновывали свои действия тем, что убитые были не большевиками, а меньшевиками, что они предали своих товарищей и идеалы мировой революции, поддались бытовому разложению. И что происхождение у них было не пролетарское, а образование — буржуазное…

— Есть еще вопросы к докладчику? — спросил Корней Чуковский.

Вопросов больше не было. Под вежливые аплодисменты руководящий партийный товарищ поблагодарил всех присутствующих за внимание. После этого сообщил, что с большим удовольствием продолжил бы общение с писателями, поэтами и всякой прочей творческой интеллигенцией, но вот прямо сейчас ему необходимо вернуться в Смольный. Пожав руки членам президиума, он спустился со сцены, прошел вдоль рядов и покинул собрание.

— Переходим к следующему пункту повестки дня, — снова заговорил Чуковский и с большим облегчением посмотрел на дверь. — Организационные вопросы…

Народ заметно оживился — почти все представляли себе, что кроется за этим сочетанием слов. Даже отстраненный, по обыкновению, Блок повернулся к Чуковскому с интересом, сочувствием и пониманием.

— События последних лет разрушили прежние формы литературной и художественной жизни, уничтожили прежние группировки вокруг журналов и литературных сообществ, — Корней Чуковский встал из-за стола, поправил скатерть и продолжил:

— Литературные и художественные органы, вследствие технических и иных препятствий, прекратили свое существование. Материальная нужда заставила писателей и художников бросить свое основное дело и заняться побочными работами. Между тем никогда еще не ощущалось такой острой потребности в культурных работниках, и главным образом в работниках искусств, как теперь. Идея об организации Дома искусств естественно вытекала из этого ненормального положения вещей. Дом искусств взял на себя задачу объединения, учета литературных и художественных сил Петрограда с целью использования их для планомерной культурно-просветительной работы. В задачи Дома искусств входит также оказание социальной помощи деятелям искусств, чтобы тем самым возвратить их к основной их профессии, в которой они, являясь специалистами, могут принести государству наибольшую пользу…

Дом искусств, или «Диск», как его называли по нынешней моде на сокращения, возник и состоялся, в первую очередь, благодаря инициативе и потрясающей энергии этого длиннорукого и худого, усатого сорокалетнего мужчины со странным голосом, который привлек к реализации своей идеи не только Максима Горького, но и всех остальных. Разнообразные студии — литературная, детская, переводческая — были основаны им, по существу, в одиночку, причем сам Корней Чуковский был и организатором большинства лекций, читавшихся в Доме искусств. Помимо творческой жизни Дома, он занимался и бытовой стороной его деятельности. Здесь, в бывшем особняке купца Елисеева, была обустроена очень дешевая — а в некоторых случаях даже совершенно бесплатная — столовая, имелся достаточный запас дров, и почти всегда можно было получить горячий чай.

Для писателей, музыкантов, художников в двадцатом году это часто оказывалось чуть ли не единственной возможностью спастись от голодной смерти. Уничтожение дореволюционных банковских вкладов и прекращение выплаты пенсий, закрытие независимых газет, журналов и частных издательств почти полностью лишило многих из них средств к существованию. Даже сам Александр Блок, помнится, в день открытия Дома искусств писал как о чем-то значительном, необыкновенном и почти фантастическом:

«Разносят настоящий чай, булки из ржаной муки, конфеты Елисеевские. Н. С. Гумилев съедает три булки сразу. Все пьют много чаю, кто успел выпить стакан, просит следующий, и ему приносят…».

В дальнейшем одной из главных причин особой популярности «Диска» стала также возможность согреться: не имея возможности топить свое жилье, литераторы предпочитали ютиться в маленьких комнатках особняка Елисеева на Мойке, превратив его в своеобразную писательскую коммуну.

Под самый Новый год по советскому календарю Блок сломал на растопку домашней печки-буржуйки доставшуюся его жене по наследству конторку Менделеева, за которой когда-то работал великий ученый. В одном из писем Блок даже срифмовал: «Святые слова — дрова!».

Впрочем, все-таки в первую очередь Дом искусств оказался едва ли не единственным местом в большевистском Петрограде, «где еще можно было о чем-то разговаривать на привычном языке и смотреть на человеческие лица…».

Корней Чуковский, добрый гений «Диска», разрывался между хождениями в различные комитеты советской власти, лекциями по литературе, заседаниями многочисленных общественных организаций, собственным творчеством, работой с начинающими писателями — и бесконечными хлопотами о продовольствии и топливе, о расселении литераторов и улаживании постоянных обид между ними. Помимо этого, он занимался подбором библиотеки и готовил издание нового художественного журнала.

Как-то Блок попросил его помочь и заступиться перед властями за одного их общего знакомого — писателя, который был арестован чекистами только за то, что последовательно отстаивал свои убеждения и верования в литературе. Как сообщили Блоку родственники, он был увезен из дома больной, с высокой температурой — и последнее обстоятельство особенно встревожило поэта, который очень опасался, как бы арест и предполагавшееся отправление в Москву не отразились на здоровье писателя роковым образом. Несомненная вздорность обвинения — участие в монархическом заговоре — превращала эту историю в сплошную нелепость, при том, что дело шло не больше и не меньше чем о жизни тяжело больного человека.

План действий, по мнению Блока, был прост и понятен. Сам он, а также другие имевшие отношение к литературе и близкие правящей партии люди должны были взять арестованного на поруки, покуда следствие не выяснит его совершенную непричастность к политическому делу, если таковое вообще существует. Также Блок предложил устроить общее собрание всех общественных писательских организаций — для принятия формального постановления о незаменимости его как творческого работника, чтобы личное ходатайство поручителей поддержать также и ходатайством официальным. В случае отсутствия результата от этих действий предполагалось обратиться с особой просьбой еще и к Максиму Горькому.

Корней Чуковский согласился, не раздумывая. Александр Блок попробовал сам сочинить текст предполагаемого поручительства от имени членов Совета и обитателей Дома искусств, однако зародившийся при новой власти протокольный стиль ему пока не слишком удавался. Поэтому составление документа было поручено кому-то другому.

— Да, так лучше, — признал тогда поэт. — Я сам хотел так написать, но у меня ничего не выходит.

Поручительство было перепечатано на машинке. После того, как Чуковский собрал необходимые подписи, Блок предложил немедленно отправить бумагу на Гороховую улицу с курьером, однако план удалось выполнить только отчасти. Из переговоров, которые провели представители «Диска» с чекистами, выяснилось, что никак не получается забрать арестованного на поруки без его ведома и согласия. Снестись же с ним не представлялось возможным, потому что он был строго изолирован — как, впрочем, и все, кого задерживали по распоряжению Чрезвычайной Комиссии…

* * *

Аккуратность и обязательность в переписке всегда отличали Блока от большинства поэтов. Не было случая, чтобы обращение к нему — письменное или устное, делового или личного свойства — осталось без точного и исчерпывающего ответа. По словам близких приятелей и домашних, забывать он не умел — однако, не полагаясь на поразительную свою память, заносил в записную книжку все, что требовало исполнения.

В работе Александр Блок соблюдал совершенный порядок. Например, все письма и стихи, когда-либо приходившие к нему, были разложены по хронологии, помещены в пакет с фамилией и тщательно перевязаны. Среди корреспонденции, которую он получал, было множество писем от незнакомых людей, часто вздорных или сумасшедших. Однако от кого бы ни было письмо, поэт отвечал на него непременно, все письма были им перенумерованы и в конце концов дожидались своей очереди. Более того, каждое письмо отмечалось Блоком в особой книжечке — толстая, с золотым обрезом, переплетенная в оливкового цвета кожу, она и сегодня лежала на видном месте, на его аккуратнейшем, без единой пылинки, письменном столе. Листы книжки были разграфлены: номер письма, от кого и когда получено, краткое содержание ответа и дата…

Так было заведено Блоком еще до германской войны, и после возвращения в Петроград он по возможности не отступался от своих привычек, полагая, что порядок в бумагах сберегает значительное количество времени и труда.

— Откуда в тебе это, Саша? — удивлялись приятели. — Немецкая кровь, что ли?

— Немецкая кровь? Не думаю, — пожимал плечами Александр Блок. — Скорее, самозащита от хаоса. Склад души…

Блок всегда нанимал квартиры высоко — так, чтобы из окон открывался простор. На Офицерской улице, возле набережной реки Пряжки, из его кабинета на четвертом этаже открывался широкий вид на Новую Голландию. Окрестные фабрики до революции дымили, но довольно далеко, так что не коптили окон. За эллингами Балтийского завода просматривались леса возле Сергиевского монастыря, еще несколько церквей и мачты парусников, хотя море было закрыто домами.

Кабинет был обставлен мебелью красного дерева в стиле «русский ампир» и представлял собой светлую и просторную комнату, поражавшую каждого, кто впервые здесь оказался, своей чистотой. Все было прибрано, аккуратно распределено по местам и лежало, не нарушая заведенного порядка. Возле окна стоял большой письменный стол, а кожаный диван и несколько кресел простой, но удобной формы дополняли собой обстановку. На стенах висели несколько оригиналов и хороших копий любимых Блоком вещей — в том числе акварель «Жуковский на берегу Женевского озера», рисунок Николая Рериха и «Мадонна» Сальви, чем-то напоминавшая жену поэта, — а также темный ковер.

А еще в кабинете стояли друг против друга вдоль стен два больших книжных шкафа… Один шкаф, с раздвинутыми занавесками, был набит книгами. Стекла другого шкафа обыкновенно оставались затянуты зеленым шелком. Вместо книг в нем когда-то стояли бутылки любимого Блоком бургундского вина «Нюи» — наверху полные, внизу опорожненные. Тут же прятались пробочный штопор, несколько стаканов и полотенце. В процессе работы поэт постоянно подходил к этому шкафу, наливал себе вина, залпом выпивал стакан и опять садился за письменный стол. Через час снова подходил к бутылке, потому что без этого он совершенно не мог работать…

Сейчас, впрочем, хорошего вина было не достать — его выменивали на «блошиных рынках» или покупали у спекулянтов за несусветные деньги. Поэтому приходилось довольствоваться остатками старых запасов, самогоном или тем, что с собой приносили друзья и знакомые.

…Александр Блок посмотрел за окно, на закатное небо, окрашенное кроваво-красным цветом вечерней зари. Со второго этажа вид, конечно же, был не тот, что открывался с высоты четвертого, однако…

Он затворил дверцу шкафа и вернулся обратно к столу, на котором сегодня лежали пометки и записи, сделанные еще в семнадцатом году:

Затерян в безднах

Души скудельной

Тоски смертельной

Бросаясь в вихорь вихревой

Всадник мне навстречу

Смерть

Смерть

Смерть

Смерть…

Поэт перевернул страницу и прочитал еще несколько строк:

Женщина на лошади — в пруд

И каждая вена чернеет весной

Из фонтана всем телом дрожа…

После этого следовало почти оформившееся стихотворение:

В своих мы прихотях невольны,

Невольны мы в своей крови.

Дитя, как горестно и больно

Всходить по лестнице любви.

Сребристый месяц, лед хрустящий,

Окно в вечерней вышине —

И верь душе, и верь звенящей,

И верь натянутой струне.

И начиная восхожденье,

Мы только слышим без конца

Пенье лица.

Дальше были какие-то наполовину забытые рифмы и образы:

На белой льдине — моржий клык

К стене приемного покоя

Носилки прислонил…

Древний образ в темной раке,

Перед ним подлец во фраке,

В лентах, звездах и крестах…

Но нельзя его оплакать

И нельзя его почтить,

Потому что там и тут,

В кучу сбившиеся тупо

Толстопузые мещане

Злобно чтут

Дорогую память трупа —

Там и тут

Там и тут…

После набросков поэтического характера на столе оказался черновик дневниковой записи все того же семнадцатого года:

«Меня ужасно беспокоит неумение — и нежелание! — нашей интеллигенции радикально перестроить строй души и головы. Здесь, в колыбели Революции, это, конечно, особенно заметно…

Вечные слухи и вечная паника — у кого-то она выражается в умной иронии, у кого-то — в отъездах куда-то, в запирании подъездов и прочем, хотя, по существу, разницы нет. На деле, Петроград теперь находится в состоянии такого образцового порядка, в каком никогда не был, а мелкие беспорядки только подчеркивают общий порядок. И охраняется город ежечасно всем революционным народом, как никогда не охранялся. Этот факт, сам по себе, приводит меня иногда просто в страшное волнение, вселяет особый род беспокойства — я чувствую страшное одиночество, потому что, за редкими исключениями, ни один так называемый интеллигентный человек не может этого понять. В общем, как это ни печально, я нисколько не удивлюсь, если победивший народ — умный, спокойный и понимающий то, чего интеллигенции не понять, — начнет совершенно спокойно и величаво вешать и грабить интеллигентов. Для водворения порядка, для того чтобы очистить от мусора мозги страны».

Блок задумался. Хотел вырвать и выбросить пожелтевший листок, но не стал. Вместо этого пододвинул к себе блокнот и сделал в нем новую запись:

Под игом насилия человеческая совесть умолкает, и тогда человек замыкается в старом. И чем наглей насилие — тем прочнее замыкается человек! Так случилось с Европой под игом войны, с Россией — после октября семнадцатого…»

Почерк у Блока всегда был красивый и четкий. Писал он, не торопясь, уверенно, твердо. Отличное, как и все остальные письменные принадлежности, перо плавно двигалось по бумаге…

— Можно к тебе, Саша?

И раньше, когда поэт и его жена жили наверху, и потом, когда в этом же доме они переехали на второй, существовал единый, раз и навсегда заведенный порядок. Если Блок заперся в кабинете, все в доме ходят на цыпочках, и даже трубка с телефона снята — хотя все это вовсе не означает, что он пишет стихи или статью. Но как раз сегодня вечером поэт работал с архивами, и любимые женщины — жена и мать — старались его не беспокоить.

Однако сейчас они обе стояли в дверях — и Александр Блок был поражен не только самим фактом того, что близкие люди осмелились нарушить его уединение, но и, в первую очередь, тем обстоятельством, что они сделали это совместно.

— Что случилось, мама? Люба? Что произошло?

— Саша, милый, нам необходимо серьезно поговорить…

— Проходите, ну, проходите же, разумеется!

…Как известно, взаимоотношения тещи и зятя — одна из вечных тем пикантных анекдотов и черного юмора. Что же касается внешнего проявления тайных и явных страстей, не забытых и не прощенных обид, неприятия и коварства, которыми зачастую определяется характер отношений между свекровью и невесткой, — это по-настоящему жуткая сторона жизни, и здесь уже никому не до смеха.

«Мама — это я», — рассказывал Блок некоторым знакомым дамам и даже, случалось, приводил их не к себе в дом, а в квартиру матери на втором этаже, потому что тут можно было «хорошо встречаться и говорить вдвоем и втроем». Очевидно, что сына и мать связывали тесные узы понимания, — настолько тесные, что некоторые из общих знакомых считали это слишком похожим на зависимость.

Александра Андреевна и ее сын Александр Александрович до такой степени были похожи друг на друга, что признавали это все, не исключая супругу поэта. Многое в них было одинаковым — особая манера речи, суждения об окружающем, отношение к различным явлениям жизни. Многое слишком серьезно, и даже болезненно принималось обоими. У сына и у матери все чувства были чрезмерны — такой чрезмерной была у Александры Андреевны и любовь к сыну. Однако любовь эта, как ни странно, почти не мешала ей справедливо оценивать стихи сына. Она умела тонко разбираться в его творчестве, свои произведения он читал ей первой и более считался с мнением матери, чем с мнением жены…

Дело осложнялось еще и тем, что Александр Блок и Любовь Дмитриевна очень долго не могли воспринимать себя мужем и женой в общепринятом смысле. В этом отношении совершенно прав был поэт Андрей Белый, друг семьи Блоков и впоследствии многолетний любовник Любови Дмитриевны, который разрывался от отчаяния, находя в их отношениях трагическую ложь. Однако даже он ошибался, полагая, что супруги упорствуют в своем браке из приличия, из трусости или еще по каким-то причинам. Конечно, Андрей Белый был прав, что только он любит и ценит в жене Блока живую, плотскую женщину — но и Блок был по-своему прав, испытывая к ней возвышенные чувства и оставляя ее за собой. А Любовь Дмитриевна со временем научилась использовать такое положение. Отказавшись от первого в своей жизни серьезного «искушения», оставшись с мужем, она потом с легкостью отдавала дань случайным связям и влюбленностям, находя себе оправдание в том, что, по ее же словам, «курс был взят определенный, парус направлен, и дрейф в сторону не существен…».

Еще с весны далекого 1906 года их супружеская жизнь фактически прекратилась. Короткая вспышка чувственного увлечения Блока в зиму и лето перед свадьбой скоро, в первые же два месяца после заключения брака, погасла, не успев освободить дочь великого химика Дмитрия Менделеева от девического неведения… Она ничего не понимала в любовных делах — и тем более, по ее собственному признанию, не могла разобраться в сложной любовной психологии такого необыкновенного мужа, как Александр Блок. Поэт, в свою очередь, едва ли не с первой брачной ночи принялся теоретизировать о том, что им и не надо физической близости, что это «астартизм», нечто «темное» и еще Бог знает еще что. Когда молодая жена говорила о том, что она-то готова познать еще неведомый ей мир отношений между мужчиной и женщиной, что она даже хочет этого, — опять следовали теории, приводившие в отчаяние Любовь Дмитриевну, оказавшуюся отвергнутой, не будучи еще по-настоящему женой…

Слишком поздно она поняла и узнала от Блока, что физическая близость с женщиной для него с гимназических лет — это платная любовь, и неизбежный результат ее — болезнь. Слава богу, что все произошло с поэтом еще в ранней молодости, и болезнь оказалась не роковая. Тем не менее, такой опыт нанес ему несомненную психологическую травму на всю оставшуюся жизнь. Не боготворимая любовница вводила его в жизнь, а случайная, безликая, купленная на несколько минут, причинив затем унизительные, мучительные страдания… Даже первые юношеские отношения с некой прекрасной и умной зрелой женщиной не сыграли для него такой роли, чтобы любовь его научилась быть любовью во всей полноте. Так в душе у Блока и остался разрыв между идеалом и плотскими отношениями, исчезнувший только перед самой германской войной, после встречи с оперной певицей Любовью Дельмас.

Только в обществе ослепительной, солнечной и жизнерадостной Кармен узнал он желанный синтез и той и другой любви. Перед этим была, правда, еще одна актриса, драматическая — Наталья Волохова, которой Блок посвятил стихотворный цикл «Снежная маска». Однако актриса поэту взаимностью не ответила, и они прекратили общение на долгие годы.

…А пока неопытная и несчастная Любовь Дмитриевна рыдала по вечерам в одинокой постели с таким отчаянием, что уже не могла рыдать по-настоящему, когда все, в самом деле, случилось «как по писаному». Молодость все же бросала иногда супругов в объятия друг друга, и однажды, осенью 1904 года, неожиданно для поэта, и со «злым умыслом» с ее стороны, как записала потом сама Любовь Дмитриевна, произошло то, что должно было произойти. С тех пор установились редкие, краткие, по-мужски эгоистические со стороны Блока встречи. Неведение жены поэта оставалось прежним, загадка — неразгаданной, а бороться она не умела, считая свою пассивность неизбежной…

Стоит ли удивляться тому, что жена Блока и его мать изначально не ладили между собой?

Александра Андреевна очень часто вызывала невестку на эксцессы. Бестактность свекрови не имела границ и с первых же шагов общей жизни буквально ставила Любовь Дмитриевну на дыбы от возмущения. Например, еще в первый год супружества мать поэта однажды буквально влетела к ней в комнату:

— Люба, ты беременна!

— Нет, я не беременна!

— Зачем ты скрываешь, я отдавала в стирку твое белье, ты беременна! — не унималась свекровь.

— Ну, что же, это только значит, что женщины в мое время более чистоплотны, — отвечала невестка. — И не настолько неряшливы, как в ваше. Впрочем, мне кажется, что мое грязное белье — вовсе не интересная тема для разговора…

Особенно невыносимы стали их отношения за последние несколько месяцев этого злосчастного и трудного 1920 года, во время совместного вынужденного житья. В январе от воспаления легких умер отчим Александра Блока, заслуженный генерал Кублицкий-Пиоттух. После смерти мужа мать поэта тоже заболела сильнейшим бронхитом, и для удобства ухода Блок забрал Александру Андреевну к себе на квартиру, где она и перенесла всю болезнь. Чтобы не отвлекать Любовь Дмитриевну от домашней работы и необходимых выходов из дома, пригласили даже сестру милосердия.

В качестве примера из жизни в одних стенах со свекровью жена Блока привела как-то следующую ситуацию. Она в кухне готовила обед, страшно торопясь, — только что прибежала пешком с репетиции из Народного дома, захватив по дороге паек пуда на полтора-два и дотащив его до дома на спине с улицы Халтурина. Чистит селедку — занятие, от которого она чуть не плачет, потому что ненавидит и запах селедки, и ее тошнотворную скользкость. Входит Александра Андреевна.

— Люба, я хочу у деточки убрать, где щетка?

— В углу, на месте.

— Да, вот она. Ох, какая грязная, пыльная тряпка, у тебя нет чище?

У молодой женщины уже все кипит от этой «помощи»:

— Нет, Матреша принесет вечером.

— Ужас, ужас! Ты, Люба, слышишь, как от ведра пахнет?

— Слышу.

— Надо было его вынести.

— Я не успела.

— Ну да! Все твои репетиции, все театр, дома тебе некогда…

Трах-тарарах! Терпенье невестки лопается, она грубо выпроваживает Александру Андреевну, а в результате — вечерние слезы и жалобы сыну: «Ах, Люба меня обидела, Люба меня ненавидит…».

С точки зрения светских приличий, конечно же, все было довольно пристойно. Однако многие из гостей замечали за столом Блоков некоторую нервную напряженность — так что нельзя было не заметить порой, что в этой семье не все благополучно. Некоторые даже высказывали предположение, что поэт приглашает их только для того, чтобы не оставаться наедине с женой и матерью…

Той зимой Александра Андреевна поправилась довольно скоро, а так как опять начались разговоры о возможности пролетарского «уплотнения», Блок теперь уже сам на какое-то время решил перебраться с женой к матери. Оставив часть вещей на своей старой квартире, у тех, кто ее нанял, и что-то продав, он перенес тогда все остальное вниз вдвоем с наемным помощником. Мать он перенес на руках обратно в ее квартиру и быстро устроился на новом месте. Таким образом, в нужный момент вся семья избавилась от опасности вселения посторонних людей и даже приобрела кое-какие преимущества. Во-первых, меньше уходило дров, а во-вторых, их легче было носить во второй этаж, чем на четвертый. Теснота, разумеется, получилась изрядная, так как, несмотря на продажу всего лишнего из обстановки, мебели в квартире матери оказалось все-таки значительно больше прежнего, а пространство ее было меньше верхней…

Между прочим, Александра Андреевна хотела продать письменный стол сына и поставить ему другой, принадлежавший деду Бекетову, который был гораздо больше и лучше. Но Блок предпочел оставить у себя прежний, сославшись на то, что за этим столом была написана большая часть его стихов. Детский столик свой он тоже сохранил, подпилив ему ножки, — а вот конторку своего тестя, великого Дмитрия Менделеева, ему пришлось прошлой зимой изрубить на растопку…

Мало того, что по площади квартира на втором этаже была меньше прежней, — вход в нее предусмотрен был только с черной лестницы, а за стеной жил на полную катушку какой-то опасный революционный матрос — из тех, что катались по Петрограду на рысаках и считались теперь представителями новой власти.

Разумеется, комната, выделенная Блоку, оказалась самой большой — двумя окнами она выходила на Пряжку и почти не уступала размерами кабинету на четвертом этаже. Однако теперь в ней, помимо письменного стола, шкафов и полок с книгами, поместились кровать, огороженная ширмами, а также обеденный стол, зимой стоявший рядом с кафельной голландской печкой…

…Блок закрыл свои записи, встал и подвинул женщинам стулья.

— Что случилось?

— Саша, нам необходимо серьезно поговорить, — повторила Александра Андреевна и поставила на скатерть керосиновую лампу, которую держала в руке.

— Надо уезжать из Петербурга, Саша, — прежде чем перейти к делу, Любовь Дмитриевна отодвинула в сторону небольшое подобие самовара, так называемую «бульотку», оказавшуюся на столе рядом с ней. Отодвинула без особой необходимости, скорее просто на правах хозяйки дома:

— К нам заходил сегодня Андрей Белый…

— Господин Бугаев, — поджала губы мать Блока, для которой любовные отношения близкого друга ее сына с невесткой давно уже не были тайной.

Александр Блок уже вернулся на рабочее место и теперь выжидающе разглядывал обеих женщин.

— Он передавал тебе привет. И сказал, что собирается выехать в Швейцарию.

— У него осталась там, в Дорнахе, жена, Анна Тургенева, его должны выпустить…

— Он служит теперь в московском Пролеткульте и говорит, что из ваших с ним общих знакомых уехали все, кто успел и кто смог. Некоторые даже нелегально переходят границу, чтобы только убежать от большевиков. А кого-то большевики сами выпускают на лечение, по состоянию здоровья. Или в командировку… — Любовь Дмитриевна говорила негромко, но торопливо, будто опасалась, что ей не дадут закончить:

— Да, у нас есть паек. Мы, конечно, не голодаем, как многие, но так дальше существовать невозможно! Мы уже продали мебель и многое из вещей, даже некоторые фамильные украшения — и непонятно, что ожидает нас дальше.

— Понятно единственное, Саша… — не удержалась и поправила невестку Александра Андреевна. — Не вызывает сомнения, что большевики обосновались надолго. И что нам их в России не переждать. А ты нездоров, ты постоянно себя плохо чувствуешь.

— Главное, впрочем, это то, что ты не можешь работать! Ты давно уже не пишешь стихов, ты растрачиваешь свое драгоценное время и силы на борьбу за существование, на какие-то хлопоты, заседания, протоколы…

— А во Франции или в Германии ты опять начнешь творить. Ты снова станешь исполнять свое великое предназначение. — Неожиданно Александра Андреевна понизила голос до шепота:

— У тебя ведь сохранилась та синяя папка?

Блок непроизвольно покосился на ящик для рукописей. О существовании документов, которые передала ему когда-то несчастная вдова Белецкого, и об их содержании знали, кроме него самого, только двое — Любовь Дмитриевна и мать, от которой Блок не имел секретов.

— Ее можно вывезти или переправить через границу. И продать потом за хорошие деньги какому-нибудь иностранному издательству.

— А можно предложить большевикам. Чтобы они разрешили нам выехать из России.

Блок молчал. И Александра Андреевна вдруг заметила, до какой степени он стал похож на своего покойного отца…

Глава пятая

1921 год

Вот — свершилось.

Весь мир одичал, и окрест

Ни один не мерцает маяк.

И тому, кто не понял вещания звезд,

Нестерпим окружающий мрак.

И у тех, кто не знал, что прошедшее есть,

Что грядущего ночь не пуста,

Затуманила сердце усталость и месть,

Отвращенье скривило уста…

Александр Блок

Александр Блок помнил зачем-то номер своего телефона в квартире на четвертом этаже.

Шесть — двенадцать — два ноля…

Хотя это не имело уже особого смысла — работающие телефоны остались только в учреждениях и на дому у чекистов, партийных начальников или других представителей новой власти.

Александры Андреевны не было в Петрограде, и сын прилег на ее кровать.

— Люба! Люба!.. — позвал он, и только потом сообразил, что жена его тоже только что вышла куда-то по хозяйственным делам.

Блок хотел пить, а рядом не оказалось никого, кто бы мог подать воды…

Это было настолько чудовищно и невероятно, что поэт едва не заплакал от обиды и жалости к себе. Потом все-таки заставил себя подняться, взял со столика чашку и отправился на кухню, где еще с вечера должен был оставаться спитой чай. Поравнявшись, однако, с большим старинным зеркалом, он не смог пройти мимо и очень негромко, как будто и не всерьез, пожаловался самому себе:

— Совсем уж не то, в трамвае на меня больше не смотрят…

И действительно, выглядел Блок мало сказать плохо — отвратительно. Худое, желтое, какое-то деревянное лицо с запавшими щеками и резко очерченными скулами, заметно побелевшие виски, застывшие глаза, короткие волосы…

Это был совершенно новый Блок, и от того, каким привыкли видеть его окружающие, не осталось уже ни одной черты — до того он изменился. Он больше не походил на знаменитый портрет кисти Сомова. Он весь как-то обрюзг. Теперь Александр Блок казался высоким, только когда сидел, — поднимаясь, он выглядел человеком чуть выше среднего роста, потому что у него было длинное туловище и короткие ноги.

Держался он по-прежнему прямо, но располневшее тело с трудом умещалось во френче, который Блок носил в те годы. В последнее время, по необходимости и в соответствии со стилем эпохи, Блок не выделялся из толпы одеждой. Видели его в высоких сапогах, зимою в валенках, в белом свитере и в старом пиджаке. Любая одежда, впрочем, сидела на нем теперь мешковато, да и сам он был весь какой-то негнущийся — уходя, угрюмо кивал, почти поворачиваясь спиной и не выражая ни тени радости от встреч даже со старыми знакомыми и друзьями. Все только с пасмурным выражением, без улыбки и нехотя, так что в народе бы непременно сказали бы — «убитый». А ведь в прежние годы поэт очень любил и ценил свою наружность — уход за нею был далеко не последней радостью его жизни.

…Напившись воды, Блок опять почувствовал себя нехорошо.

Болел он уже давно — беспокоили приступы астмы, а прошедшей зимой поэт даже перенес цингу. Однако после возвращения из столицы состояние его здоровья как-то внезапно и резко начало ухудшаться.

Не секрет, что Блок всегда любил Москву и москвичей. Еще в первые годы супружеской жизни они с Любовью Дмитриевной имели в Москве большой успех. Молчаливость, скромность, простота и изящество жены Блока очаровали всех, и Константин Бальмонт посвятил ей восторженное стихотворение, которое начиналось со слов:

Я сидел с тобою рядом,

Ты была вся в белом…

Приезжая из Петербурга, Александр Блок непременно встречался с Андреем Белым, поддерживал отношения с Брюсовым, которого безмерно уважал, с Соловьевым, Петровским, Рачинским, с «аргонавтами», поэтами и теософами из «Скорпиона» и «Грифа». Среди его близких знакомых оказался и композитор Танеев.

Общество было пестрое и шумное, так что Блок написал о своих московских знакомых:

Все кричали у круглых столов,

Беспокойно меняя место…

Он даже сделал когда-то пометку в своем дневнике:

«Хочу к книгам, от людей в Петербурге ничего не жду, кроме “литературных” разговоров в лучшем случае и пошлых издевательств или “подмигиваний о другом” — в худшем. Но будет так много хорошего в воспоминании о Москве, что я долго этим проживу…

Нельзя упускать из виду никогда существования Москвы, всего, что здесь лучшее и самое чистое».

И еще записал как-то:

«Московские люди более разымчивы, чем петербургские. Они умеют смеяться, умеют не пугаться. Они добрые, милые, толстые, не требовательные. Не скучают…».

В нынешнем 1921 году творческие вечера Блока в новой столице большевиков были назначены на первые числа мая, и, хотя поэт чувствовал себя еще слегка нездоровым, он с радостью согласился на поездку. Тем более что именно там у него были назначены важные встречи по поводу затянувшейся выдачи разрешения на выезд за границу для лечения.

На Первомай Блок выехал из Петрограда в Москву, где ему предстояло выступить с чтением стихов в Политехническом музее, в Доме печати, в Итальянском обществе Данте Алигьери и еще в паре мест. Вместе с ним был приглашен Корней Чуковский, который должен был выступать с докладами о творчестве поэта, и друг семьи Самуил Алянский — по просьбе Блока и его близких, на случай, если ему понадобится чем-нибудь помочь.

В поезде Блока немного беспокоили боли в ноге, однако 3 мая состоялся его первый вечер в Политехническом музее, а 5 мая — второй. По словам сопровождающих, Блок заметно нервничал и волновался. Несмотря на громадный успех, сопровождавший оба выступления, поэт не чувствовал ни радости, ни удовлетворения, жаловался на недомогание и крайнюю усталость.

А потом состоялся тот злополучный концерт в Доме печати, куда поэта привезли на машине из Политехнического музея. Билеты оказались разобранными задолго до назначенного дня, зал был переполнен — послушать «самого Блока» пришли люди различных литературных поколений, все его давние и новые московские друзья.

Встретили поэта тепло и восторженно, прочитал он довольно много, но как-то безразлично, не выбирая стихов — ему, видимо, было все равно. Слали записки, просили еще и еще, Блок снова выходил, останавливался. Поднимал правую руку, проводил слабо кончиками пальцев по лбу, вынимал записную книжку, заглядывал и снова читал, без улыбки, не убирая страдальческой маски с лица. Читал он слабым, тускловатым голосом, и казалось, что произносимые им слова падают мерно и тяжело. В зале стояла напряженная тишина. Ее не нарушали и аплодисменты. Они были не нужны. Каждое тихое слово Блока звучало отчетливо, веско, доходя до самых дальних рядов.

Пожалуй, единственное, что он прочел тогда с поразительным жаром, было первое стихотворение цикла «Пляски смерти»… и зрителям стало до боли очевидно — он рассказывает про себя.

Блок собрался уже уходить в Итальянское общество, где его ждало еще одно, третье за этот вечер выступление, как вдруг кто-то из публики крикнул, что прочитанные им стихи мертвы.

Поднялся шум. Зрителю, выкрикнувшему эти слова, предложили выйти на эстраду. Тот вышел и попытался то ли повторить брошенные из зала слова, то ли объяснить их, — но кругом стало так шумно, что невозможно было ничего разобрать. Друзья Блока, опасаясь, что он может попасть в эту свару, окружили его плотным кольцом, провели к выходу и всей толпой проводили в Итальянское общество…

Сам Блок рассказывал о произошедшем скандале как будто бы равнодушно:

— Человек этот прав, — пожимал он плечами. — Я действительно стал мертвецом, я совсем перестал слышать…

С каждым днем пребывания в Москве самочувствие Блока ухудшалось.

Не улучшали его состояния и не слишком удачные хлопоты, связанные с выездом за границу.

Поэт занимал должность заместителя председателя литературного отдела Народного комиссариата просвещения, однако даже это не могло ему помочь. В Москве Блок лично передал Луначарскому письмо от Максима Горького:

«Дорогой Анатолий Васильевич!

У Александра Александровича Блока — цинга, кроме того, последнее время он находится в таком повышенно нервозном состоянии, что врачи и близкие его боятся возникновения серьезной психической болезни. А также участились припадки астмы, которой Блок страдает давно уже.

Поэтому не можете ли Вы похлопотать для Блока — в спешном порядке — выезд в Финляндию, где я мог бы помочь ему устроиться в одной из лучших санаторий?

Сделайте все, возможное для Вас, очень прошу!

Жму руку. А. Пешков».

Луначарский обещал помочь, однако дело встало. Как объяснил поэту в доверительном разговоре сам народный комиссар просвещения, вследствие участившихся случаев невозвращения из-за границы в Советскую Россию деятелей культуры разрешение этой проблемы было передано в ведение Особого отдела ВЧК. Ситуация осложнялась еще и тем, что целый ряд музыкантов, артистов, писателей и поэтов успели вывезти за границу с собой также членов семьи, а затем прямо встали на путь клеветы против РСФСР и антисоветской пропаганды, заняв откровенно враждебную позицию. В качестве примера называли композитора Рахманинова, профессора Левинсона, поэта Бальмонта…

Поэтому в настоящий момент на обсуждении стоял вопрос о возможности в принципе не выпускать семьи граждан Советской России вместе с теми, кто все-таки получит разрешение на выезд за рубеж. Наркому просвещения планировалось выделить квоту на временный выезд за границу представителей всех видов искусства — пять лиц сроком не свыше, чем на четыре месяца, по согласованию с Иностранной секцией Особого отдела ВЧК и секретариатом ЦК. После возвращения каждого из этих пяти лиц нарком просвещения будет иметь право посылать в очередь другое лицо, стоящее в списке кандидатов. Нарушение слова и уход за границу навсегда автоматически закупорит соответственную очередь…

Предполагалось, что при таком порядке большевики смогут рассчитывать на известную круговую поруку и даже запрашивать соответственные особо заинтересованные в подобного рода отъезде коллективы о том, желают ли они, допустим, рискнуть отправить за границу такого-то или такую-то.

…Когда Александр Блок на этот раз вернулся из Москвы, Любовь Дмитриевна встречала его на вокзале, одолжив у знакомого лошадь с повозкой. Она увидела мужа в окне вагона — и, судя по его улыбке и настроению, решила, что очередная поездка в столицу прошла удачно. Ноги у поэта побаливали, но не очень, так что по перрону они шли под руку, и Блок даже не давал жене нести чемодан, пока его не взял носильщик. День был хороший, весенний, по дороге домой они ехали и разговаривали о всяких милых пустяках — вдоль Невы, Мойки, Пряжки, мимо корпусов Франко-русского завода…

Однако уже во вторник, семнадцатого мая, у поэта поднялась температура, началась ломота во всем теле, и особенно в руках и ногах. Пришел добрый доктор Александр Георгиевич, живший в этом же доме, в соседней квартире, и наблюдавший семейство Блоков второй год подряд. Больной пожаловался ему на плохой сон по ночам, на испарину и отсутствие чувства отдыха утром, на тяжелые сны и кошмары, однако более обстоятельный разговор между врачом и Любовью Дмитриевной состоялся, когда она вышла его проводить. Любовь Дмитриевну беспокоило состояние психики мужа. Доктор также выражал опасения на этот счет, хотя уловить явных нарушений было нельзя, — но, по их общему мнению, всегдашнее эмоциональное состояние Блока уже представляло собой серьезное отклонение от нормы. По словам Любови Дмитриевны, ее мужу и раньше были свойственны резкие перемены настроения — от детского, беззаботного веселья к мрачному, удрученному пессимизму, от нежелания сопротивляться ничему плохому до вспышек раздражения, с битьем и посуды и поломкой мебели. После таких приступов он начинал испуганно всхлипывать, хватался за голову, говорил: «Что же это со мной? Ты же видишь!..».

В такие минуты, как бы он ни обидел жену перед этим, Блок сейчас же становился для нее ребенком, и она испытывала чувство вины за то, что только сейчас говорила с ним, как со взрослым, чего-то ждала и требовала, как от взрослого. Сердце ее разрывалось на части. Любовь Дмитриевна бросалась к мужу — и он так же по-детски быстро поддавался ее успокаивающим, защищающим рукам, ласкам, словам… Но потом снова возвращались мрачность, пессимизм, нежелание улучшения и страшная раздражительность, отвращение ко всему — к стенам, картинам, вещам, к жене. Как-то утром, вскоре после весенней поездки в Москву, Александр Блок встал и долго не ложился снова — сидел в кресле у круглого столика, около печки. Любовь Дмитриевна попыталась уговорить его опять лечь, говорила, что ноги отекут, однако он отчего-то устроил истерику с криками и слезами: «Да что ты с пустяками! Что ноги, когда мне сны страшные снятся, видения страшные, если начинаю засыпать…».

При этом он хватал со стола и бросал на пол все, что там было, — в том числ, большую голубую кустарную вазу, которую ему подарила жена и которую он прежде любил. Не пожалел он и свое маленькое карманное зеркало, в которое всегда смотрелся во время бритья и когда на ночь мазал губы гигиенической помадой, или лицо — борным вазелином.

Зеркало разбилось вдребезги.

Вообще же у Блока в начале болезни возникла потребность все бить и ломать. Он разломал несколько стульев, побил посуду — а однажды даже расколотил кочергой стоявшего на шкафу в его комнате Аполлона, отвечая на все вопросы: «А я хотел посмотреть, на сколько кусков распадется эта грязная рожа».

Очевидно, процесс разрушения и вандализма его неким странным образом успокаивал…

Голова закружилась от слабости. Однако прежде чем опять улечься на кушетку, Александр Блок открыл ящик книжного шкафа, в котором хранились архивы, и достал синюю папку. Сверху в ней, для придания содержимому невинного вида, была помещена его собственная, отпечатанная еще в старой орфографии брошюра «О любви, поэзии и государственной службе» и еще несколько рукописных драматических отрывков. И только потом шли документы, полученные от вдовы Степана Белецкого.

Вот, к примеру, письмо на немецком языке — без конверта и без указания адресата, — подписанное неким Парвусом. В письме шла речь о том, какие именно условия ставит германский Генеральный штаб перед русскими большевиками в обмен на перечисление последним денежных средств. И короткий ответ от руки, из которого следует, что некто В. Ильин принимает эти условия почти безоговорочно.

А вот фотографические копии полицейского дела о задержании в августе 1914-го на территории Польши по подозрению в шпионаже русского подданного Владимира Ульянова. Судя по документам, его арестовали по доносу местной жительницы, которая сообщала, будто на дачу съезжаются русские, иногда сразу несколько человек, и о чем-то совещаются. Ей также показалось, что господин Ульянов снимает планы местности, фотографирует дороги и т. п. Староста деревни дополнил донос показаниями о том, что на имя этого иностранца постоянно приходили из России почтовые переводы на «значительные суммы денег». При обыске, протокол которого также имелся, кроме тетрадок со статистическими данными по сравнению австро-венгерской и германской экономик, в доме русского подданного нашли также браунинг, на ношение которого не имелось разрешения. Завершал эти материалы достаточно странный рапорт начальника тюрьмы в польском городке Новый Тарг, из которого следовало, что после одиннадцати дней содержания под стражей обвиняемый в шпионаже господин Ульянов был отпущен «по распоряжению военных властей».

За отчетом следовали секретные циркуляры для российской, французской и британской пограничных служб с «международным контрольным списком» в отношении лиц, заподозренных в «сношениях с неприятелем». В этом списке числилась почти вся нынешняя верхушка большевиков, во главе с тем же самым Ульяновым (Лениным). Дальше — донесение агента русской полиции в Швеции о конспиративной встрече Ульянова с неким Ганецким в ресторане местного отеля «Савой» и об их совместной поездке на поезде. В донесении сообщалось, что член Заграничного бюро ЦК РСДРП Ганецкий является директором датской фирмы, учрежденной на деньги немецкого агента Парвуса. Для прикрытия своей шпионской деятельности в России фирма осуществляет торговлю лекарствами, порошковым молоком и прочими дефицитными в период войны товарами. В числе пособников Ганецкого агент упоминал также некую госпожу Суменсон и юриста Козловского.

После этого был аккуратно подшита копия расшифрованной телеграммы № 551 из отдела политики штаба Германского главнокомандующего в Министерство иностранных дел:

«Въезд Ленина в Россию удался. Он работает полностью по нашему желанию».

И еще несколько писем, перехваченных пограничной стражей для контрразведки Петроградского военного округа, адресованных в Копенгаген все тому же Парвусу. Заключение почерковедческой экспертизы подтверждало, что эти письма, содержавшие фразы вроде «работа продвигается очень успешно», «мы надеемся скоро достигнуть цели, но необходимы материалы», «присылайте побольше материалов», «будьте архи-осторожны в сношениях» написаны рукой Ульянова (Ленина). Тут же находились расшифрованные телеграммы с условными обозначениями денег, типографского оборудования и оружия, перехваченные союзниками. Их авторами и получателями значились все те же Ленин, Зиновьев, Козловский, Коллонтай, Суменсон и Ганецкий, а речь в этих телеграммах шла о суммах до миллиона рублей, проходивших через их руки.

«Хотя переписка эта и имеет указания на коммерческие сделки, — указывалось в сопроводительном письме на имя начальника контрразведки Петроградского военного округа, — высылку разных товаров и денежные операции, тем не менее, представляется достаточно оснований заключить, что эта переписка прикрывает собою сношения шпионского характера. Тем более что это один из обычных способов сокрытия истинного характера переписки, имеющей шпионский характер».

Из прихожей послышался звук отпираемой двери, и Блок торопливо убрал синюю папку в ящик книжного шкафа.

— Как прошел день, Саша? — поинтересовалась жена, проходя к нему в комнату.

— Такое чувство, будто меня выпили… — тяжело вздохнул поэт.

— Хочешь чайнить? — Это было их общее семейное словечко, и Любовь Дмитриевна часто его употребляла.

— Да, пожалуй, — согласился Блок. — Куда ты ходила? Что нового там… у них?

Пока Любовь Дмитриевна собирала на стол, она успела рассказать мужу последние новости из Дома искусств, над которым в очередной раз, совершенно внезапно, нависла угроза закрытия. Как рассказывал ей об этом с горьким юмором Корней Чуковский: «Пока зачитывали обвинительный акт против гражданки Елисеевой, систематически похищавшей собственные вещи из квартиры, приходил какой-то злой Рабкрин. Хотел унести все ширмы, но вовремя вмешался Сектор…».

Угроза немедленного прекращения творческой деятельности уже неоднократно нависала над обитателями Дома искусств. То властям не нравились аукционы, на которых обитатели дома распродавали остатки прежней роскоши, помогавшие им выжить, то грозили отнять государственные субсидии. И каждый раз Чуковскому приходилось искать заступничества в советских инстанциях, спасая свое детище…

— Я принесла тебе для одобрения проект письма Ленину от Петроградского отделения Всероссийского союза писателей. Вот, посмотри, что у них получилось, — жена передала Блоку четвертушку бумаги. Тот без особенной радости принял ее и прочел:

«Председателю Совнаркома В. И. Ленину

Правлением Петроградского отделения Всероссийского профессионального Союза писателей, в заседании от такого-то мая сего года, было заслушано сообщение о тяжелой болезни поэта А. А. Блока, который в настоящее время страдает грудной жабой, цингой и нервным расстройством. По заявлению врачей, пользующих больного, единственной мерой, которая могла бы его спасти и вернуть к творческой работе, является немедленная отправка А. А. Блока в одну из санаторий, предпочтительно финляндскую, где он будет иметь необходимый уход и индивидуальное питание.

Ввиду этого правление Союза в твердой уверенности, что оно говорит от имени всей русской литературы, просит безотлагательно выдать А. А. Блоку и его жене разрешение на выезд в Финляндию.

Правление полагает, что к этому ходатайству о спасении жизни Блока присоединится каждый, кому дорога русская литература, одним из лучших современных представителей которой он является.

Председатель правления А. Л. Волынский

Члены правления…».

— Они непременно обязаны тебя выпустить, — скорее для самой себя, чем для мужа, продолжила рассуждать Любовь Дмитриевна, высыпая на блюдце сухарики. — Уже было несколько отказов, и что получилось? Это может повлечь за собою один только результат — массовое бегство за границу. Отказать в бумажке на выезд легко, но реально удержать того, кто окончательно решил уехать, невозможно! Не в ЧК же таких людей сажать, право слово…

Александр Блок поморщился. Он был болен и слаб. Он устал.

Да, конечно же, Блок и сам знал, что знаменитый Болеславский, Смирнов с Романовым из Мариинского театра, да и целый ряд других артистов спокойнейшим образом без всяких разрешений нелегально перебрались через границу, показав, таким образом, дорогу другим. Тем более что большевики и сами понимали это — Луначарский даже передавал ему слова народного комиссара внешней торговли Красина о том, что скандальное бегство из Республики Советов прекратится только тогда, когда власти будут осторожным путем предоставлять возможность деятелям искусства уезжать за границу на время…

Так что оставалось только ждать. И положиться на удачу.

1921 год. Труппа БДТ во главе с Александром Блоком — первым художественным руководителем театра

* * *

В конце концов жена, конечно, победила.

И на лето отправила Александру Андреевну из Петрограда.

Несколько дней назад, будучи не в состоянии выдержать дальше разлуку с больным сыном, мать приехала на Офицерскую улицу. Когда она пришла, Любовь Дмитриевна не пустила ее в квартиру — долго стояла с ней на лестнице и упросила отложить свидание, уверяя, что волнение плохо отразится на здоровье Саши. Жена Блока действительно считала, что мать убийственно действовала на поэта во время болезни — после свидания с ней ему становилось значительно хуже. И раньше, всякий раз, когда настроение Александры Андреевны бывало подавленным, когда она нервничала, это отражалось на настроении сына, и наоборот. Они неизменно заражали друг друга своей нервозностью. К тому же, по словам Любови Дмитриевны, во время болезни, несмотря на сильную привязанность к матери, Блок не выражал желания видеть ее близ себя, он хотел присутствия одной жены…

Мать поэта подчинилась и уехала.

И вот теперь в ее комнате разместился консилиум, собранный по инициативе лечащего врача.

— Доложите, пожалуйста, все еще раз, коллега, — попросил профессор Троицкий. В неполные пятьдесят лет Петр Васильевич считался подлинным светилом медицинской педагогики и одним из самых популярных практикующих врачей Петрограда.

— Впервые я был приглашен к больному весной 1920 года, по поводу лихорадочного недомогания, — начал рассказывать Александр Георгиевич Пекелис. — Нашел я у него инфлюэнцу с легкими катаральными явлениями, причем тогда же отметил и невроз сердца в средней степени. Процесс закончился, но еще некоторое время продолжались немотивированные колебания температуры тела по вечерам — так называемый «постгриппозный хвост». В мае текущего года я снова увидел господина Блока, он рассказал о своей поездке в Москву и о недомогании там, которое, по его словам, выражалось слабостью, болями в ногах, головной болью и вообще лихорадочным состоянием. Со слов больного, ему пришлось даже обратиться к местному врачу.

— Да, к мужу приходила женщина по фамилии Канель, — вмешалась, на правах хозяйки дома, Любовь Дмитриевна. — Мы ее раньше не знали. Кажется, она терапевт или какой-то администратор в системе Лечебно-санитарного управления Кремля.

— При исследовании больного я обнаружил следующее: температура 39 °C, жалуется только на общую слабость и тяжесть головы, — продолжил доктор Пекелис, почти не сверяясь со своими записями. — Со стороны сердца увеличение поперечника влево на палец и вправо, шум не резкий у верхушки и во втором межреберном промежутке справа. Аритмии не было, отеков тоже. Со стороны органов дыхания и кровообращения ничего существенного не обнаружено. Тогда же у меня явилась мысль об остром эндокардите, как вероятном источнике патологического процесса, быть может, стоящего в непосредственной связи с наблюдавшимся у больного в Москве заболеванием — по-видимому, гриппозного характера. Принятые меры не дали, однако, улучшения, процесс заметно прогрессировал; помимо этого стали обнаруживаться еще и тягостные симптомы значительного угнетения нервно-психической сферы.

— Что вы имеете в виду, коллега? — Второй из приглашенных на консилиум врачей, Эрнест Августович Гизе, также имел степень доктора медицины, четверть века назад окончил с отличием Военно-медицинскую академию и давно уже стал ведущим специалистом по разного рода душевным и нервным болезням.

— Нерешительность, постоянные сомнения в своих силах, повышенная впечатлительность и мнительность… — пояснил Александр Георгиевич. — Все это у больного сопровождалось чрезмерной опасливостью, избыточной добросовестностью в мелочах, а также навязчивыми мыслями и страхами.

— Психастения, — доктор Гизе перевел взгляд на жену Блока. — Право слово, голубушка, Любовь Дмитриевна… стоит ли удивляться? Если всем нам, нашему нервно-психическому аппарату, предъявляются в это сложное время особые требования — то нет ничего удивительного в том, что именно он и должен был стать, если можно так выразиться, местом наименьшего сопротивления для такого замечательного поэта, как ваш муж.

— Саша не только сейчас… он всегда был болезненно мнительным, — покачала головой Любовь Дмитриевна. — Еще в двенадцатом или в тринадцатом году он внушил себе, что у него цинга. Прямо вбил себе в голову…

— Нет и не было у него никакой цинги, — тяжело вздохнул доктор Пекелис. — Ну откуда ей было взяться? Насколько я понимаю, питался больной всегда хорошо, и даже сейчас — вполне полноценно?

— Мы делали все возможное…

Сахар, белая мука, рис, лимоны — все необходимое у поэта имелось. Но чтобы это получить в голодающем Петрограде, жене Блока приходилось идти в Губздравотдел за резолюцией, затем отправляться в Петрогуб-коммуну, а все недостающее докупать у спекулянтов на базаре.

— Да, он жаловался постоянно, что десны болят. И кровотечение, зубы шатаются… Однако все это не более чем банальный пародонтит.

— Простите, доктор? — не расслышала Любовь Дмитриевна.

— Воспаление тканей, которые окружают зубные корни.

— Коллега, вы, по-моему, упоминали о проблемах, которые появились у больного со сном? — уточнил Эрнест Августович Гизе.

— Да, господин Блок рассказывал про постоянные кошмары, которые его преследуют.

— Это было всегда, — опять вмешалась жена поэта. — Саша мне почти каждое утро, особенно перед самой войной, жаловался на скверный сон, на какие-то необъяснимые страхи, на утомление и усталость…

— Он тогда сильно пил? — В устах доктора Гизе это прозвучало, скорее, утверждением, чем вопросом.

— Ну, вы же понимаете… — опустила глаза жена Блока.

— Я так и думал.

— Алкоголь, кажется, помогал Саше снять постоянное напряжение нервов, — попыталась оправдать мужа Любовь Дмитриевна.

Действительно, одно из самых знаменитых стихотворений Блока в 1908 году начиналось словами:

Я пригвожден к трактирной стойке. Я пьян давно. Мне все — равно…

Приятелям он признавался в то время: «По ночам я ежедневно обхожу все рестораны на Невском, от Николаевского вокзала до Морской, и в каждом выпиваю у буфета. А утром просыпаюсь где-нибудь в номерах». Удивительное дело — холеный, барственный, чистоплотный Блок предпочитал тогда самые грязные, заплеванные и прокуренные злачные места столицы — «Слон» на Разъезжей улице или «Яр» на Большом проспекте. А после «Слона» или «Яра» он норовил еще завалиться к цыганам — где царил чад, на столах были несвежие скатерти, бутылки, закуски, а за столами сидели пропойцы и проститутки.

— А в последнее время он продолжал употреблять алкоголь?

— Меньше. Намного меньше, — поторопилась уверить врачей Любовь Дмитриевна.

— Но все-таки пил… — отметил психоневролог. — И я заметил, что он очень много курит.

— Да, курит…

— И после всего этого еще жалуется на здоровье, — пожал плечами доктор Гизе:

— Вы не пытались воздействовать на него каким-то образом?

— Ну, разумеется, мы постоянно… и я, и его матушка… вы же понимаете, что…

— Продолжайте, пожалуйста, Александр Григорьевич, — напомнил о необходимости дослушать лечащего врача профессор Троицкий.

— Спасибо, — поблагодарил доктор Пекелис. — Кроме этого, последние недели у больного медленно, но стойко росли отеки, увеличивалась общая слабость. Иногда, правда, возникали редкие светлые промежутки, когда ему становилось лучше, и господин Блок мог, наверное, даже работать, но они длились очень недолго. А в последнее время больной стал отказываться от приема лекарств, потерял аппетит и начал быстро худеть…

— Атрофия воли к жизни… — отметил про себя доктор Гизе.

Бытовые неурядицы и политические потрясения в стране, конечно, не прибавили Блоку здоровья. Тем не менее, летом прошлого года он даже возобновил свои прогулки с купаньем — после сытного завтрака исчезал из квартиры, захватив с собой хлеба и сала, и только вечером возвращался домой, загорелый и бодрый. Несколько позже выяснилось, что как раз в эти месяцы он пережил бурный роман со своей старинной поклонницей Надеждой Нолле-Коган, приехавшей в Петроград из Москвы, принятой в его семье и поселившейся неподалеку.

По-настоящему состояние здоровья Блока ухудшилось только осенью 1920 года. Он как раз тогда подал бумаги на лечение за границей. Выезд предполагался на время, однако все понимали, что поэт вполне может уехать навсегда… Зимой Блок перенес какое-то острое вирусное заболевание, и в течение двух-трех недель из дома не выходил. Потом вроде бы даже поправился — таскал на себе капусту из дальних кооперативов, разгружал и рубил обледенелые дрова. Однако после майской поездки в столицу его уже не отпускала лихорадка с постоянными повышениями температуры. Глубокая депрессия днем — и постоянные ночные кошмары. Все чаще он задыхался не только при незначительном физическом усилии, но и при любом эмоциональном напряжении. Он резко похудел и ослабел — глаза на изжелта-бледном лице потускнели, на ногах появились отеки…

Сначала врачи старались подкрепить его быстро падавшие без явной причины силы, потом, когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать морфий. Посетителей он встречал теперь, полусидя в постели, обложенный подушками.

Любовь Дмитриевна совсем сбилась с ног — ей самой приходилось добывать нужные продукты, готовить особенную еду для больного мужа, следить за тем, чтобы не упустить время приема лекарств. Тем более что Блок категорически не желал никого видеть, кроме нее, и никого к себе не допускал.

— Ваш диагноз, Александр Георгиевич?

— Эндокардит, — твердо высказался лечащий врач, — вызванный перенесенным гриппом.

— Пожалуй, соглашусь, — поддержал его доктор Гизе.

— Я тоже так думаю, — подвел итог профессор Троицкий.

Септический эндокардит — воспаление внутренней оболочки сердца. Заболевание чаще всего наблюдается у мужчин в возрасте двадцати-сорока лет, а возбудителями инфекции являются микробы, находящиеся в полости рта, в верхних дыхательных путях, инфицированных зубах, в миндалинах…

— Это очень опасно, господа? — не удержалась от вопроса Любовь Дмитриевна.

— Это очень серьезно, голубушка…

Непосредственной причиной смерти при септическом эндокардите становится обычно сердечная недостаточность или эмболии.

И надежных методов лечения этой болезни в начале века еще не нашли.

— Итак, коллеги… строгое постельное содержание?

— Впредь до общего улучшения, — подтвердил профессор Троицкий.

— А для специального лечения сердца и рациональной терапии нервно-психического аппарата необходимо срочно отправить больного в одну из заграничных санаторий, — добавил доктор Гизе и внимательно посмотрел на жену поэта:

— Лучше всего, в ближайшую Финляндию.

— Куда-нибудь в Гранкулла, в окрестностях Гельсингфорса… — уточнил профессор, доставая уже заготовленный и заполненный документ. — Вот, коллеги, прошу ознакомиться.

«Мы, нижеподписавшиеся, освидетельствовав 18/VI 1921 состояние здоровья Александра Александровича Блока, находим, что он страдает хронической болезнью сердца с обострением эндокардита и субъективным ощущением стенокардического порядка (Endocarditis chron. Exacerbata).

Со стороны нервной системы имеются явления неврастении, резко выраженной.

А. А. Блок нуждается в продолжительном лечении, причем в ближайшем будущем необходимо помещение в одну из хорошо оборудованных со специальными методами для лечения сердечных больных санаторий.

Профессор Военно-медицинской академии и Медицинского института

П. Троицкий

Заведующий нервным отделением мужской Обуховской больницы, доктор медицины

Э. Гизе

Доктор медицины

А. Пекелис».

Один за другим участники консилиума расписались рядом со своими фамилиями.

— Я немедленно отправлю копию Алексею Максимовичу, — пообещал жене Блока профессор.

Всемирно известный пролетарский писатель Максим Горький спас уже многих, и почти никому не отказывал в помощи.

…Александр Блок не мог слышать, что происходит в другой комнате.

После визита врачей он почувствовал себя утомленным и немного поспал. Потом проснулся, но с отчетливым ощущением какого-то постыдного поступка.

Ну, да, конечно, он опять недопустимо повел себя с женой, с любимой женщиной! Когда Любовь Дмитриевна перед обедом предложила ему принять какое-то лекарство, и он начал отказываться, она попыталась увещевать мужа. Тогда Блок с необыкновенной яростью схватил горсть аптечных склянок, которые стояли на столике у кровати, и швырнул их с силой о печку…

Опять приступ? Таких приступов уже было несколько, и единственное оказывалось хорошо — после них обычно наступали спокойные дни, когда родным и близким снова хотелось верить в выздоровление.

Сам Александр Блок, впрочем, явно предчувствовал скорый уход. Он тщательно готовился к нему и беспокоился, что не успеет сделать всего, что наметил, — поэтому торопился. Пытаясь побороть усталость, он до слез огорчался, что силы так скоро покидают его.

Сейчас он мало походил на себя прежнего — стал весь какой-то жесткий, обглоданный, с пустыми глазами, и будто покрыт паутиной. Даже волосы, даже уши его стали другими, и, по замечанию Анны Ахматовой, он особенным образом ссохся, как засыхают вянущие розы.

Тем не менее, поэт придерживался собственного плана, о котором никому не говорил и о котором ни с кем не советовался. Началось все с просмотра любимых, или же чем-то запомнившихся книг. Затем он перебрал журналы детских лет, альбомы дальних путешествий с иллюстрациями. Потом настала очередь собрания сочинений, уже подготовленного к изданию, и приведение в порядок архива — черновых рукописей, дневников, записных книжек и поэтических набросков.

Александр Блок решил попрощаться со всем, что год за годом наполняло его жизнь.

Он всегда и все делал на совесть. Еще в начале этого года, когда денежные знаки мелкого достоинства обесценились окончательно и в буквальном смысле слова валялись под ногами, он вынул однажды, расплачиваясь, бумажник и, получив пятнадцать рублей сдачи, неторопливо уложил эту бумажку в назначенное ей отделение, рядом с еще более мелкими знаками. Труд, затраченный на такую операцию, во много крат превышал ценность денег — однако врожденная склонность к порядку и аккуратности обязывали Блока следовать раз и навсегда заведенному порядку в отношении личных бумаг. Поэтому в те нечастые дни, когда недуг отступал, Блок лихорадочно разбирал старые записи, уничтожал какие-то черновики, дневники, наброски будущих стихотворений…

Некоторые записные книжки он поначалу разрывал надвое, чтобы не перепутать и отправить в огонь только то, что не предназначалось для посторонних глаз. Туда же, в печку, предстояло отправиться и отдельным выдранным страничкам — чтобы, как пошутил поэт в разговоре, облегчить труд будущих литературоведов.

Александр Блок посмотрел за окно, и ему вдруг невыносимо захотелось поехать в Шуваловский парк. Еще до переворота он полюбил там гулять в одиночестве, будто это второе Шахматово — и как будто он жил там когда-то, и теперь ему было жалко оттуда уходить.

Помнится, еще Александром Сергеевичем было сказано: «На свете счастья нет, но есть покой и воля…». Они необходимы для высвобождения гармонии. Так вот, большевики покой и волю тоже отняли. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю — тайную свободу. И приходится умирать, потому что дышать уже нечем — жизнь для настоящего поэта потеряла смысл! Теперь в литературе всем заправляют разные товарищи, про которых еще умница Андрей Белый заметил, что они ничего не пишут, а только подписывают.

…Протянув к столику ослабевшую руку, Блок положил перед собой на одеяло очередной блокнот. Записи в нем относились еще к 1919 году, и поэт начал одну за другой пролистывать страницы:

«Бредешь пешочком, обгоняют матросы на собственных рысаках, полиция и убийцы на шикарных одиночках. Жарко очень. Чисто самодержавие. А рабочие плетутся измученные и голодные…».

Или вот еще:

«Сойдутся рабы — под угрозой военной повинности и другими бичами. За рабовладельцем Лениным придет рабовладелец Милюков, или другой, и т. д.».

Нет, сохранять это явно не следовало. Блок попытался порвать очередную записную книжку, но сил на это уже не хватало. Поэтому он просто положил ее в стопку, подготовленную для уничтожения, и перешел к более свежим пометкам, сделанным прошлой зимой и весной:

«Поэт — величина неизменная. Могут устареть его язык, его приемы; но сущность его дела не устареет…

Люди могут отворачиваться от поэта и от его дела. Сегодня они ставят ему памятники; завтра хотят “сбросить его с корабля современности”. То и другое определяет только этих людей, но не поэта; сущность поэзии, как всякого искусства, неизменна; то или иное отношение людей к поэзии, в конце концов, безразлично…

Жизнь изменилась. Вошь победила весь свет, это уже совершившееся дело, и все теперь будет меняться в другую сторону, а не в ту, которой жили мы, которую любили мы…».

Это также не следовало бы оставлять, но внимание Блока уже привлекли долгожданные гранки книги «Последние дни императорской власти», которые на днях принес издатель Самуил Алянский.

Между прочим, этот человек оказался едва ли не единственным из друзей и приятелей Блока, которого Любовь Дмитриевна допускала к больному. Какое-то время назад, увидев, чем занимается поэт, и получив от него соответствующие пояснения, Алянский оказался в полном замешательстве и совершенно не представлял себе, как расценивать происходящее. Был ли это приступ болезни, или, наоборот, — разумный шаг поэта, уходящего навсегда и заглянувшего в будущее? В тот момент, несмотря на спокойное, улыбающееся лицо, Блок показался ему безумцем, так что Алянский перед уходом попросил жену поэта немедленно отнять у него сохранившиеся пока бумаги, чтобы спасти их.

— Что вы, разве это возможно? — испуганно возразила Любовь Дмитриевна. — Второй день он занимается дневниками и записными книжками, все просматривает — какие-то рвет на мелкие части целиком, а из некоторых вырывает отдельные листки и требует, чтобы тут же, при нем, я сжигала все, что он приготовил к уничтожению, в печке…

Если бы можно было предположить, что Александр Блок уничтожает свои записи в припадке раздражения, вызванного недугом, — тогда факт уничтожения их удивил бы окружающих намного меньше. Однако Блок, выполняя последнюю в своей жизни работу, оставался спокоен, и даже весел…

Корректура была уже выправлена, так что «Последние дни…» вполне можно было отдавать в печать. По существу, она представляла собой литературно обработанный стенографический отчет Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства, в которой Блок служил редактором. Материал допросов оказался неожиданно ярким с точки зрения бытовой, психологической, литературной, и даже с точки зрения языка. По мнению Блока, издание такой книги, давая верную картину деятельности и падения старой власти, разрушило бы многие сложившиеся вокруг нее легенды — тем более что сокращенный вариант уже публиковался в журнале «Былое» и вызвал интерес не только в Советской России, но и за рубежом…

Эпилог

Ночь, улица, фонарь, аптека,

Бессмысленный и тусклый свет.

Живи еще хоть четверть века —

Все будет так. Исхода нет.

Александр Блок

Худощавый молодой человек в военной форме стоял у открытого окна своего кабинета и пил холодный чай с лимоном. Было душно, и ветер из подмосковных лесов доносил до центра города сильный запах затянувшихся пожаров.

В свободной руке хозяин кабинета держал зеленовато-серый листок бумаги, покоробившийся от клея и высохшей уличной влаги. Отпечатанный текст окаймляла траурная рамочка, внутри которой выделялась фамилия «БЛОК», напечатанная крупным шрифтом. Текст афиши гласил:

ДОМ ИСКУССТВ, ДОМ УЧЕНЫХ, ДОМ ЛИТЕРАТОРОВ, ГОСУДАРСТВЕННЫЙ БОЛЬШОЙ ДРАМАТИЧЕСКИЙ ТЕАТР, ИЗДАТЕЛЬСТВА «ВСЕМИРНАЯ ЛИТЕРАТУРА», ГРЖЕБИНА И «АЛКОНОСТ»

ИЗВЕЩАЮТ, ЧТО 7 АВГУСТА В 10/2 ЧАСОВ УТРА

скончался

АЛЕКСАНДР АЛЕКСАНДРОВИЧ БЛОК

Вынос тела из квартиры (Офицерская, 57, кв. 23) на Смоленское кладбище состоится в среду 10 августа, в 10 часов утра.

Похороны взяли на себя организации, указанные в объявлении. В театральной типографии на Моховой за вечер отпечатали тысячу экземпляров. И расклеили их по центру города.

Начальник Иностранного отдела Яков Христофорович Давыдов прибыл в кабинет к руководству прямо с поезда, однако его черная восточная бородка и щеки выглядели безупречно, а на костюме не было заметно ни единой складки.

— Кто расклеивал?

— В основном студенты Петроградского университета. На общественных началах.

— Вы сами присутствовали на похоронах?

— Нет, Генрих Григорьевич, не присутствовал. Но там было достаточно наших людей.

Член Президиума ВЧК Генрих Ягода недовольно поморщился, отошел от окна и положил на стол афишу с объявлением о смерти Блока. Поставил рядом стакан с чаем. Потом взял у Давыдова плотный конверт и посмотрел на первый фотографический снимок, сделанный в комнате на Офицерской улице, — видимо, еще перед началом панихиды. Изображение каждого из присутствующих было выделено специальным порядковым номером, а на обороте имелись пояснительные заметки от руки, указывающие, кто есть кто: мать поэта… его жена… Зоргенфрей… Андрей Белый, какая-то Нина Берберова, Константин Федин, Анненков, молодая актриса Книпович…

На следующей фотографии — уже другие лица, в основном только писатели: Иванов-Разумник, Шагинян, Чуковский, Замятин, Алянский, еще пять или шесть мужчин и женщин, фамилии которых хозяину кабинета ничего не говорили.

Было также и несколько снимков покойного Блока в гробу. Черные волосы, короткие, седые виски, орлиный нос… Поэт лежал в уборе покойника с похудевшим, изжелта-бледным лицом; над губами и вдоль щек проросли короткие темные волосы. Его тело, облаченное в темный пиджачный костюм, вытянулось и высохло. Александр Блок больше не был похож на свои портреты, и в смерти, кажется, утратил вид прижизненного величия, приняв облик, присущий обычному мертвецу. Руки подвязаны, ноги подвязаны, подбородок опустился на грудь…

За окном угадывается августовское солнце, и от этого в помещении светло, хотя горят всего две или три восковые свечи. Мебель, видимо, вынесена, у стены стоит книжный шкаф, за стеклом корешки. Священник в облачении, рядом с ним псаломщик и, конечно, — цветы, целое море разнообразных цветов…

Люди медленно поднимались со двора в квартиру поэта по узкой лестнице, проходили, прощались и двигались дальше, поэтому следующие снимки делались уже на улице. Вот очередь, растянувшаяся далеко по Офицерской, почти до угла с Алексеевской. Вот огромная толпа, собравшаяся перед домом к моменту выноса тела. Вот печальная процессия направляется на Смоленское кладбище — мимо развалин тюрьмы, сгоревшей во время Февральской революции, мимо Мариинского театра, через Николаевский мост, и дальше — по линиям Васильевского острова. Судя по фотографическим снимкам, по дороге к печальной процессии присоединялись многие случайные прохожие. Открытый гроб с телом Блока все время несли на руках, до самой Воскресенской церкви…

Завершали отчет фотоснимки, сделанные сотрудниками ВЧК уже на кладбище, возле могилы: обыкновенный некрашеный крест, много цветов и венки.

— Это Анна Ахматова? — уточнил хозяин кабинета.

— Да, Генрих Григорьевич. Вот тоже она… — показал Давыдов. — А вот здесь ей как раз сообщают об аресте бывшего мужа Николая Гумилева.

Хозяин кабинета взял в руки несколько фотографий:

— Ничего особенного. Худая какая-то… Речи кто-нибудь говорил?

— Насколько мне докладывали, нет.

— Всех, кто принял участие в похоронах, возьмите на оперативный контроль.

— Но… там было несколько тысяч человек, — напомнил начальник Иностранного отдела.

— Не говорите глупостей, Яков Христофорович. Вы прекрасно поняли, кого я имею в виду. Писатели, художники актеры… — Ягода пробежал глазами по лицам в траурной процессии:

— Мы все сделали правильно. Представляете, если бы его хоронили так в Париже? Или где-нибудь в Берлине?

— Еще один, так сказать, нож в спину революции, — согласился с начальством Давыдов.

Тем более, что именно это он писал месяца полтора назад в Политбюро:

«Совершенно секретно. Весьма срочно.

В ЦК РКП, товарищу МОЛОТОВУ

Копия: Кремль, тов. Троцкому на № 1596

Копия: СНК, тов. Горбунову…

В ИНО ВЧК в настоящий момент имеются заявления ряда литераторов, в частности ВЕНГЕРОВОЙ, БЛОКА, СОЛОГУБА — о выезде за границу.

Принимая во внимание, что уехавшие за границу литераторы ведут самую активную кампанию против Советской России, и что некоторые из них, как БАЛЬМОНТ, КУПРИН, БУНИН, не останавливаются перед самыми гнусными измышлениями, — ВЧК не считает возможным удовлетворять подобные ходатайства.

Если только у ЦК РКП нет особых соображений, чтобы считать пребывание того или иного литератора за границей более желательным, чем в Советской России, — ВЧК со своей стороны не видит оснований к тому, чтобы в ближайшем будущем разрешать им выезд. Во всяком случае, мы считали бы желательным разрешение подобных вопросов передавать в Оргбюро…».

Эта бумага породила тогда целую переписку между Центральным Комитетом РКП(б), Наркоматом по просвещению, секретариатом Совнаркома и даже лично товарищем Лениным, которому из ВЧК отправили 11 июля довольно язвительный ответ:

«…За БАЛЬМОНТА ручался не только ЛУНАЧАРСКИЙ, но и БУХАРИН. Блок натура поэтическая; произведет на него дурное впечатление какая-нибудь история, и он совершенно естественно будет писать стихи против нас. По-моему, выпускать не стоит, а устроить БЛОКУ хорошие условия где-нибудь в санатории.

С коммунистическим приветом В. МЕНЖИНСКИЙ».

В результате на следующий день Политбюро отклонило ходатайство Луначарского и Горького об отпуске Блока в Финляндию. Наркомату продовольствия, правда, было при этом поручено позаботиться об улучшении продовольственного положения поэта. 23 июля 1921 года Политбюро ЦК РКП(б) пересмотрело свое же решение, однако паспорт на выезд поэта был подготовлен только в тот день, когда Блок скончался…

Генрих Ягода продолжил задумчиво перебирать фотографии:

— Значит, лечащий врач ни о чем не догадывается?

— У нас в лаборатории отличные специалисты, — успокоил начальство Давыдов.

— И все-таки, надо о нем позаботиться…

— Будет исполнено, — пообещал чекист.

— Ладно, это все частности… — кивнул Ягода. — Что установлено по делу?

— После смерти Блока оперативные сотрудники без огласки, но тщательно, перекопали весь его архив. Папки с документами, которую мы ищем, обнаружено не было.

— Очень жаль, Яков Христофорович.

— Однако установлено, что в последние дни жизни Блок по меньшей мере два раза просил топить печку в своем кабинете.

— В такую жару? — Ягода посмотрел на приоткрытое окно.

— Согласно донесению нашего осведомителя, он до последнего момента, пока был в сознании, уничтожал какие-то бумаги. Скорее всего, среди них оказалась и эта папка.

— А если нет?

— Генрих Григорьевич, мы же все равно не прекращаем поиски.

Начальник Иностранного отдела ВЧК знал, что в последние дни своей жизни Блок был уже почти без сознания. Он непрерывно бредил, причем об одном и том же: все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены? Не остался ли где-нибудь хоть один? «Люба, хорошенько поищи, и сожги, все сожги»!» — кричал он. Жена поэта терпеливо повторяла, что все уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять начинал — заставлял жену клясться, что она его не обманывает и, вспомнив об экземпляре, посланном Брюсову, требовал везти себя в Москву: «Я заставлю его отдать, я убью его…».

— Вы уверены, что папка не ушла за границу отдельно от Блока?

— Не думаю, — Давыдов отрицательно покачал головой. — Без сомнения, мы бы сразу узнали об этом из эмигрантских и прочих иностранных газет. Уж они явно не упустили бы случая снова оклеветать нашу партию и лично Владимира Ильича…

— А что, кстати, по поводу монархистов?

— Мы оперативно отработали все связи Блока в этом направлении. На всякий случай взяли бывшего офицера Николая Гумилева и еще несколько человек, с которыми он поддерживал более или менее близкие отношения. Пришлось даже организовать целое дело о контрреволюционном подполье…

Член Президиума ВЧК Генрих Ягода прекрасно знал об этой операции и даже сам ее санкционировал. Так называемая «Петроградская боевая организация (ПБО)» была наскоро сформирована чекистами из отдельных групп спекулянтов, контрабандистов и оппозиционно настроенной интеллигенции. Во главе ее оказался ученый Таганцев, попытавшийся организовать политическое сопротивление большевикам. 24 июля в газете «Известия ВЦИК» появилась заметка о том, что Петроградская Губернская ЧК раскрыла и ликвидировала крупный контрреволюционный заговор. Сообщалось, что по делу арестованы «сотни членов объединенных боевых и террористических организаций, обнаружены штабные квартиры, найден динамит, оружие, тайная типография, отобрана уличающая переписка».

— Но документов Белецкого ни у кого не нашли?

— Очевидно, Блок перед смертью все-таки не успел их никому передать, — с надеждой высказал предположение чекист Давыдов. Ягода положил на стол фотографические снимки, взял стакан с чаем и сделал несколько шагов по кабинету:

— Или не захотел… по каким-то причинам.

Могила Александра Блока на Литераторских мостках Волковского кладбища

Персоналии

АЛЯНСКИЙ Самуил Миронович (1891–1974) — советский издатель и редактор. Основатель и руководитель издательства «Алконост». Был вывезен из Ленинграда в феврале 1942 года, семья погибла в блокаду.

БЕЛЕЦКИЙ Степан Петрович (1873–1918) — из мещан, православный. После окончания юридического факультета Киевского университета стал сенатором, директором департамента полиции и товарищем министра внутренних дел. С началом «красного террора» большевиков был взят в заложники органами ВЧК и без суда расстрелян.

БЕЛЫЙ Андрей, настоящее имя Борис Николаевич Бугаев (1880–1934), — русский писатель, поэт и критик, один из ведущих деятелей русского символизма и модернизма в целом. Был одним из самых близких друзей Блока и любовником его жены. В 1921 году выехал в эмиграцию, но в 1923 году вернулся в СССР.

ГУМИЛЕВ Николай Степанович (1886–1921) — выдающийся русский поэт Серебряного века, создатель школы акмеизма. Участник африканских экспедиций, отличился в годы Первой мировой войны, был произведен в офицеры и награжден орденами за храбрость. Муж Анны Ахматовой, отец Льва Гумилева. Расстрелян большевиками как участник монархического заговора.

ДАВТЯН (Давыдов) Яков Христофорович (1988–1938) — революционер-большевик армянского происхождения, в 1920–1921 г.г. был первым начальником Иностранного отдела (ИНО) ВЧК, после чего перешел на работу в Наркомат иностранных дел РСФСР-СССР. Отозван в Советскую Россию, арестован и расстрелян.

ДЕЛЬМАС (Андреева) Любовь Александровна (1884–1969) — оперная (меццо-сопрано) и концертная певица, вокальный педагог. В 1938 году получила звание доцента Ленинградской консерватории. За концертную и педагогическую деятельность в годы Великой Отечественной войны награждена медалями «За оборону Ленинграда» и «За доблестный труд в годы Великой Отечественной войны».

ЗОРГЕНФРЕЙ Вильгельм Александрович (1882–1938) — русский поэт Серебряного века, переводчик. По образованию и основной профессии — инженер-технолог. В 1938 году арестован и расстрелян по ленинградскому писательскому делу. Посмертно реабилитирован в 1958 году.

ИДЕЛЬСОН Наум Ильич (1885–1951) — впоследствии видный советский астроном и геофизик, создатель и разработчик Астрономических ежегодников, один из организаторов отечественной эфемеридной службы. Автор книги «Этюды по истории небесной механики».

КАТОНИН Евгений Иванович (1889–1984) — впоследствии заслуженный архитектор УССР, автор первого проекта генерального плана Ленинграда, создатель стадиона «Динамо» на Крестовском острове и нескольких станций метро в Москве и в Киеве.

КУЗЬМИН-КАРАВАЕВ Дмитрий Владимирович (1886–1950) — российский юрист, бывший большевик, впоследствии эмигрант и католический священник византийского обряда. Один из создателей и руководителей первого «Цеха поэтов» (1911).

ЛУНАЧАРСКИЙ Анатолий Васильевич (1875–1933) — русский революционер, советский государственный деятель, писатель, драматург, переводчик, публицист, критик, искусствовед и академик АН СССР. С октября 1917 года по сентябрь 1929 года — первый Нарком просвещения РСФСР.

МУРАВЬЕВ Николай Константинович (1870–1936) — российский адвокат, общественный деятель, председатель Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства. Впоследствии возглавлял Комитет политического Красного Креста и секцию старых политических защитников во Всесоюзном обществе политкаторжан и ссыльнопоселенцев, был избран членом президиума Коллегии защитников. За активную позицию на политических процессах исключен из советской адвокатуры.

ПАРВУС Александр Львович, настоящее имя Израиль Лазаревич Гельфанд (1867–1924) — доктор философии, публицист, видный деятель российского и германского социал-демократического движения. В годы Первой мировой войны организовал и обеспечивал тайное финансирование большевиков германским правительством.

ПЕКЕЛИС Александр Георгиевич (1866–1922) — военный врач, окончил Военно-медицинскую академию и защитил докторскую диссертацию. По гражданскому ведомству до революции числился коллежским советником, что соответствовало армейскому рангу полковника. В 1918 году в связи с расформированием царской армии переехал в Петроград, занялся частной врачебной практикой. Был лечащим врачом Блока, скончался при невыясненных обстоятельствах вскоре после него.

СЕДЕНКО (ВИТЯЗЕВ) Ферапонт Иванович (1886–1938) — до революции левый эсер, боевик, один из основоположников кооперативной издательской деятельности в Советской России и непримиримый противник государственной цензуры. С 1930 года подвергался репрессиям, расстрелян в 1938 году.

ЧУКОВСКИЙ Корней Иванович, настоящее имя Николай Корнейчуков (1882–1969) — русский советский поэт, литературный критик, переводчик и литературовед, детский писатель, журналист. Самый издаваемый в СССР и в России автор детской литературы.

ШТЕЙНБЕРГ Аарон Захарович (1891–1975) — русско-еврейский философ и литератор, деятель международного еврейского движения. Один из основателей и член Совета Петроградской Вольной философской ассоциации в 1919–1924 г.г. С 1948 года по 1968 год возглавлял отдел культуры Всемирного еврейского конгресса, в 1945–1967 г.г. был его официальным представителем в ЮНЕСКО.

ЯГОДА Генрих Григорьевич (1891–1938) — один из главных руководителей советских органов госбезопасности (ВЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД), нарком внутренних дел СССР (1934–1936). В 1936 году снят с поста наркома внутренних дел, исключен из ВКП(б), арестован и расстрелян.

Content

Никита Филатов
Роман с Блоком

Пролог

Глава первая 1917 год

Глава вторая 1918 год

Глава третья 1919 год

Глава четвертая 1920 год

Глава пятая 1921 год

Эпилог

Персоналии