Ларс Браунворт

Морские волки. История викингов

Lars Brownworth

© Lars Brownworth, 2014

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

Посвящается Томасу, для которого приключения только начинаются

Кто есть кто в мире викингов

Алкуин Йоркский (ок. 735–804): англосаксонский ученый, один из ведущих интеллектуалов при дворе Карла Великого.

Альфред Великий (ок. 849–899): король Уэссекса, разгромивший Великое языческое войско. Заложил основы средневекового английского королевства.

Ауд Мудрая (ок. 834–900): жена Олафа Белого, короля Дублина; родом из Норвегии. После гибели мужа переселилась в Исландию.

Бриан Бору (ок. 941–1014): верховный король Ирландии, ненадолго объединивший весь остров под своей властью. Погиб в битве при Клонтарфе.

Бродир Мэнский (XI век): датский наемник, от руки которого, по легенде, пал Бриан Бору в битве при Клонтарфе.

Бьёрн Железнобокий (IX век): сын Рагнара Кожаные Штаны. В 860 году вместе со своим братом Хастейном[1] возглавил полулегендарный набег на страны Средиземноморья.

Бьярни Херюльфссон (X век): норвежский мореплаватель, первым увидевший побережье Северной Америки.

Василий II Болгаробойца (958–1025): византийский император, организовавший Варяжскую стражу.

Владимир Красное Солнышко (ок. 958–1015): правитель Киевской Руси. Обратил страну в христианство и предоставил византийскому императору первый отряд викингов для создания Варяжской стражи.

Вороний Флоки (IX век): норвежский викинг, давший название Исландии и положивший начало ее заселению.

Гардар (IX век): шведский купец, первый викинг, предпринявший целенаправленное плавание в Исландию. Провел на острове лишь одну зиму.

Гарольд Годвинсон (ок. 1022–1066): последний англосаксонский король Англии. Погиб в битве при Гастингсе, в сражении с войсками Вильгельма Завоевателя.

Годвин (ок. 1001–1053): эрл Уэссекса, влиятельный советник Эдуарда Исповедника, отец Тостига и Гарольда Годвинсонов.

Горм Старый (910–958): первый викингский король Дании, отец Харальда Синезубого.

Гудфред (ум. 810): датский правитель, начавший строительство Даневирке.

Гутрум (ум. 890): предводитель Великого языческого войска во время вторжения в Уэссекс.

Ивар Бескостный (IX век). Самый знаменитый из сыновей Рагнара Кожаные Штаны. Возглавил успешное нашествие Великого языческого войска на Англию.

Игорь: см. Ингвар Киевский.

Ингвар Киевский (ум. 945): шведский викинг, ставший правителем Киевской Руси после смерти Хельги. Возглавил поход русского флота на Константинополь (Царьград). Более известен под славянским именем «Игорь».

Ингольф Арнарсон (IX век): основатель первых постоянных поселений в Исландии (в том числе Рейкьявика, который и получил тогда свое название).

Карл Великий (768–814): король франков и первый монарх возрожденной Западной Римской империи.

Карл II Лысый (823–877): король франков, император Запада, сын Людовика Благочестивого. Во время нашествия викингов, захвативших Париж, откупился от их предводителя Рагнара.

Карл III Простоватый (879–929): король франков, двоюродный брат Карла Толстого. Уступил викингам Нормандию в надежде положить конец нашествиям.

Карл III Толстый (839–888): король франков, император Запада, правнук Карла Великого. Последний представитель династии Карла Великого, правивший объединенной империей. В 886 году откупился от викингов, чтобы снять осаду Парижа.

Кнуд Великий (ок. 985–1035): викинг, сын датского короля Свена Вилобородого. Король Англии, Дании и некоторых областей Норвегии. Завоевал Англию в результате ряда сражений с Этельредом Неразумным и его сыном Эдмундом Железнобоким.

Колумба (ок. 521–597): ирландский миссионер, распространявший христианское учение в Шотландии. Монастырь, основанный им на острове Айона в Западной Шотландии, был разграблен викингами в ходе одного из первых набегов.

Кутберт (ок. 634–687): святой покровитель Северной Англии. Его останки хранились в монастыре на острове Линдисфарн, ставшем целью первого крупного вторжения викингов.

Лейф Эрикссон (ок. 970 – ок. 1020): сын Эрика Рыжего, первый европеец, ступивший на земли Северной Америки.

Людовик Благочестивый (778–840): король франков, император Запада. Сын Карла Великого. Безуспешно пытался остановить набеги викингов на земли континентальной Европы.

Маэл Сехнайлл (ум. 862): верховный король Ирландии. Потерял свой титул, но восстановил его после гибели Бриана Бору в битве при Клонтарфе.

Наддод (IX век): норвежский викинг, которому приписывают открытие Исландии.

Один: верховный бог викингов, почитавшийся как «Всеотец».

Олаф I Белый (IX век – 871): король Дублина, соправитель Ивара Бескостного.

Олаф Святой: см. Олаф II Харальдссон.

Олаф Ситриксон (ок. 927–980): король Йорка и Дублина, сын Ситрика Слепого.

Олаф Трюггвасон (ок. 963–1000): король Норвегии, пытался силой насадить христианство в стране. Погиб в битве у Свольдера.

Олаф II Харальдссон (995–1030): король и святой покровитель Норвегии. Пытался обратить Норвегию в христианство. Погиб в битве при Стикластадире. Единоутробный брат Харальда Сурового.

Олег: см. Хельги.

Ольга Киевская (ок. 893–969): княгиня, жена Ингвара Киевского. Правила Киевской Русью как регент при малолетнем сыне Святославе. Обратившись в христианство, заложила основу для будущего крещения Руси.

Рагнар Кожаные Штаны (IX век): легендарный датский викинг. В 845 году возглавил набег на земли современной Франции и захватил Париж. Отец Ивара Бескостного, Хальфдана, Уббы, Бьёрна Железнобокого и, по одной из версий, Хастейна.

Роллон (IX век): норвежский викинг, основатель и первый правитель Нормандии.

Рюрик (ум. 879): шведский викинг, поселившийся в Новгороде и основавший первое государство на территории Древней Руси.

Сигфред (IX век): военный вождь викингов, в 885 году потерпевший неудачу при осаде Парижа.

Ситрик Слепой (конец IX века – X век): король Дублина и Йорка, внук Ивара Бескостного. Предпринял попытку создать объединенное англо-ирландское королевство.

Ситрик Шелковая Борода (ок. 970–1042): король Дублина, последний из выдающихся викингов, правивших в Ирландии. Поднял восстание против верховного короля Ирландии Бриана Бору, но отказался выступить на стороне его врагов в битве при Клонтарфе.

Снорри Стурлусон (1178–1241): исландский скальд, автор «Младшей Эдды» и книги «Круг земной», излагающей историю скандинавских королей.

Свен Вилобородый (ок. 960–1014): король Дании, сын Харальда Синезубого. Завоевал Англию в 1013 году.

Свен Эстридсен (ок. 1020–1076): король Дании. В течение пятнадцати лет воевал с Харальдом Суровым.

Святослав Киевский (ок. 942–972): правитель Киевской Руси, сын и преемник Ингвара. Попал в засаду и был убит печенегами при переправе через реку Днепр. Из его черепа сделали чашу для питья.

Тор: самый популярный из богов, которым поклонялись викинги. Особым почетом он пользовался у земледельцев и моряков.

Торвальд Эрикссон (ок. 975 – ок. 1005): скандинавский мореплаватель, брат Лейфа Эрикссона. Первый европеец, погибший в Северной Америке.

Торфинн Карлсефни (ок. 980 – после 1007): исландский мореплаватель, попытавшийся основать постоянное поселение в Винланде.

Тостиг Годвинсон (1026–1066): брат короля Гарольда Годвинсона. В 1066 году убедил Харальда Сурового вторгнуться в Англию.

Тургейс-Дьявол (IX век): «морской король» викингов, основатель Дублина.

Убба (IX век): сын Рагнара Кожаные Штаны, один из предводителей Великого языческого войска.

Фрейдис (X век): дочь Эрика Рыжего, одна из первых поселенцев в Винланде.

Хакон I Добрый (ок. 920–961): третий король Норвегии, младший сын Харальда Прекрасноволосого и брат Эрика Кровавой Секиры.

Хальфдан (ум. 877): сын Рагнара Кожаные Штаны, один из предводителей Великого языческого войска. Ненадолго захватил Лондон, остававшийся под его властью в 871–872 годах.

Харальд Клак (ок. 785 – ок. 852): датский военный вождь. Император Запада Людовик Благочестивый пытался с его помощью насадить христианство в Дании.

Харальд Прекрасноволосый (ок. 850–933): первый король Норвегии, отец Эрика Кровавой Секиры и Хакона Доброго.

Харальд Серая Шкура (935–970): сын Эрика Кровавой Секиры, король Норвегии. Был убит Харальдом Синезубым.

Харальд Синезубый (930–986): король викингов, правивший Данией и некоторыми областями Норвегии. Сын Горма Старого. Под его властью Дания официально приняла христианство.

Харальд Суровый (ок. 1015–1066): король Норвегии, единоутробный брат Олафа Святого. Служил в Варяжской страже. Беспощадно подчинил королевской власти всю Норвегию. Погиб в битве при Стамфорд-Бридже.

Хастейн (810–896): по некоторым версиям, один из сыновей Рагнара Кожаные Штаны. Вместе с Бьёрном Железнобоким возглавил полулегендарный набег на страны Средиземноморья.

Хельги (ум. 912): шведский викинг, наследовавший Рюрику и перенесший столицу Руси из Новгорода в Киев. Более известен под славянским именем «Олег».

Хорик (ум. 854): сын датского правителя Гудфреда. Изгнал из Дании Рагнара Кожаные Штаны, когда тот совершил набег на Париж.

Эдмунд Железнобокий (ок. 989–1016): король Англии, сын Этельреда Неразумного. Согласился разделить Англию с датским королем Кнудом.

Элла (середина IX века): король Нортумбрии, согласно легенде, казнивший Рагнара Кожаные Штаны. Сам Элла, в свою очередь, был казнен в 867 году Иваром Бескостным, который вторгся в Нортумбрию во главе Великого языческого войска – предположительно, чтобы отомстить за смерть Рагнара.

Эрик Кровавая Секира (ок. 885 – ок. 955): король Норвегии и Йорка, сын Харальда Прекрасноволосого.

Эрик Рыжий (ок. 950 – ок. 1003): норвежский викинг, основатель первого поселения в Винланде. Отец Лейфа Эрикссона и Фрейдис.

Этельвульф (ок. 795–858): король Уэссекса, отец Альфреда Великого.

Этельред Неразумный (ок. 968–1016): король Англии, на период правления которого пришлась последняя большая волна викингских набегов.

Этельстан (ок. 894–939): первый из англосаксонских монархов, признанный «королем Англии».

Географические названия

Айона: монастырь на одноименном острове у Западного побережья Шотландии, основан святым Колумбой.

Арма: религиозный центр Ирландии. По одной из версий – место погребения святого Патрика.

Братталид: усадьба Эрика Рыжего в Гренландии.

Винланд: название Северной Америки у викингов; вероятнее всего, относилось к острову Ньюфаундленд.

Волга: река, главный водный маршрут, связывавший Древнюю Русь с Каспийским морем и рынками исламских государств.

Восточная Англия: одно из крупных англосаксонских королевств. Располагалось на юго-востоке острова Британия.

Восточное поселение: первая и самая крупная колония, основанная Эриком Рыжим в Гренландии.

Гебриды: архипелаг у Северо-Западного побережья Шотландии.

Гренландия: крупнейший остров на Земле, колонизированный викингами в X веке.

Дания: южное королевство викингов на Скандинавском полуострове.

Днепр: река, главный водный маршрут между Древней Русью и Константинополем.

Дорестад: крупный торговый центр империи Карла Великого, близ современного города Вейк-бей-Дюрстеде в Нидерландах.

Дублин: важнейший из городов, основанных викингами в Ирландии.

Западное поселение: вторая колония викингов в Гренландии. Располагалась к северо-западу от Восточного поселения.

Исландия: вулканический остров в Северной Атлантике, немного к югу от Северного полярного круга; был заселен викингами в IX веке.

Йорк: крупный город в Нортумбрии, центр скандинавского владычества в Англии.

Кент: одно из малых англосаксонских королевств. Владело землями в окрестностях Кентербери.

Киев: крупный древнерусский город, столица первого централизованного государства на территории Руси.

«Книга о занятии земли»: средневековая исландская книга, подробно описывающая заселение Исландии.

Константинополь: столица Византийской империи.

Линдисфарн: место погребения Кутберта, святого покровителя Северной Англии; цель первого крупного нашествия викингов в 793 году.

Мерсия: одно из крупных англосаксонских королевств. Располагалось в центральной части острова Британия.

Миклагард: древнескандинавское название Константинополя.

Новгород: первый крупный город Древней Руси.

Норвегия: западное королевство викингов на Скандинавском полуострове.

Нортумбрия: самое северное из семи англосаксонских королевств.

Оркнейские острова: архипелаг в Северной Шотландии, к юго-западу от Шетлендских островов.

Рейкьявик: столица Исландии.

Сассекс: одно из малых англосаксонских королевств. Располагалось на побережье Ла-Манша.

Старая Ладога: первое укрепленное поселение на территории Древней Руси.

Фрисландия: область на юго-восточном побережье Северного моря, на территории современных Нидерландов и Германии.

Хедебю: важнейший торговый центр датских викингов; располагался на севере современной земли Шлезвиг-Гольштейн (Германия).

Норвегия: восточное королевство викингов на Скандинавском полуострове.

Уэссекс: одно из малых англосаксонских королевств. Располагалось на юго-западе острова Британия.

Шетлендские острова: архипелаг приблизительно в 100 км к северу от побережья Шотландии[2].

Эссекс: одно из малых англосаксонских королевств. Владело землями в окрестностях современного Лондона.

Другие термины

Айя-София, или собор Святой Софии: главный собор Константинополя и православного мира.

Альтинг: общенародное собрание викингов, в котором могли принимать участие все свободные мужчины. Обычно созывалось для голосования по важным вопросам.

«Белые чужаки»: ирландское название норвежских викингов.

Битва при Клонтарфе: самая знаменитая битва в истории Ирландии. Сражение между верховным королем Ирландии Брианом Бору и ирландскими мятежниками, которым помогали наемники-викинги.

Битва при Стикластадире: сражение между королем-изгнанником Олафом Харальдссоном и его бывшими подданными.

Варяжская стража: придворная стража византийских императоров, набиравшаяся из викингов.

Галл-гойделы, или «ирландцы-чужаки»: ирландское название людей со смешанной ирландско-скандинавской кровью.

Годи: наименование исландских общинных вождей – влиятельных старейшин, сведущих в законах и пользовавшихся уважением за щедрость.

Греческий огонь: византийская зажигательная смесь, использовавшаяся в военных целях. Состав ее хранился в тайне.

Даневирке, или Датский вал: оборонительное сооружение, тянувшееся через Ютландский полуостров и защищавшее Данию от империи Карла Великого.

Данегельд, или «датские деньги»: выкуп, который короли англосаксов и франков платили викингам, чтобы удержать их от нашествий.

Денло, или область датского права: территория в северной части Англии, завоеванная викингами под предводительством Гутрума.

Знамя ворона: стяг с изображением ворона, посвященный Одину. Рагнар Кожаные Штаны выступал под таким знаменем, сотканным за один день его дочерьми.

«Круг земной»: свод саг, повествующий о скандинавских королях. Автором его считается исландский поэт Снорри Стурлусон.

Лонгфорт: береговая крепость, которую викинги возводили для зимовки на вражеской территории.

Рагнарёк: мифическая последняя битва, в которой боги сойдутся в бою с инеистыми великанами и погибнут.

«Разоритель»: прозвание боевого знамени Харальда Хардрады.

Сен-Клер-сюр-Эптский договор: соглашение между королем западных франков Карлом Простоватым и предводителем викингов Роллоном, основателем Нормандии.

Скрелинги: название, которое викинги дали коренному населению Северной Америки.

Хазары: могущественное кочевое племя, контролировавшее выход к Каспийскому морю по реке Волге.

«Черные чужаки»: ирландское название датских викингов.

Ярл: знатный викинг.

Введение. Молот Севера

Рано встает,

кто хочет отнять

добро или жизнь;

не видеть добычи

лежачему волку,

а победы – проспавшему.

«Старшая Эдда, Речи Высокого» (собрание изречений Одина)[3]

У Западного побережья современной Шотландии лежит островок Айона – поросшая травой и окаймленная белыми пляжами возвышенность, выступающая из вод Северного моря. В наши дни это место тихих раздумий: даже группы туристов и школьников, бродящие среди зачарованных руин, почти не нарушают его покоя. И даже те, кому известна его история, легко забывают, что двенадцать столетий назад эти идиллические берега омрачились сценами невообразимой жестокости.

Монастырь Айона – символическое сердце шотландского христианства, один из старейших и самых важных религиозных центров Западной Европы. Его основал в VI веке ирландский монах Колумба, и с тех пор Айона играла определяющую роль в распространении христианской веры по всей Шотландии.

В давние времена монахи приходили сюда в поисках уединения среди «пустыни» Атлантики. Они строили простые каменные кельи в форме пчелиных ульев и селились в них, чтобы полностью сосредоточиться на своих молитвах и обетах бедности и послушания. С годами, однако, небольшая община превратилась в важное место паломничества и один из величайших средневековых центров учености. На острове появилась школа для монахов и были оборудованы скриптории – особые помещения для копирования рукописей. Из-под рук переписчиков выходили настоящие произведения искусства, славившиеся по всей Европе. Главным из них стала Келлская книга – иллюстрированное четвероевангелие, о котором ирландские современники отзывались как о «величайшей драгоценности западного мира».

Кроме своих религиозных сокровищ Айона могла похвастаться и несравненным собранием королевских гробниц. Почти все древние шотландские короли (в том числе и те двое, которых прославил Шекспир, а именно Макбет и павший от его руки Дункан) были похоронены в крипте монастыря.

На протяжении веков остров оставался оазисом мира и покоя, защищенным и верой своих обитателей, и безбрежным океаном, который омывал его берега. Однако в 794 году спокойствие дало трещину. До монахов стали доходить слухи о кровавых набегах на земли к востоку от Айоны и о гибели других монастырей, разоренных некими северными язычниками. В начале следующего года, когда монахи справляли один из церковных праздников, за главным зданием монастыря к берегу пристали чужеземные корабли, чьи носы украшали резные головы драконов.

Высыпав с палуб на белый песок залива (который позднее, в память о погибших, будет назван Заливом Мученика), налетчики устремились к монастырским постройкам, предавая мечу всех монахов, которые попадались им на пути. Они вышибли двери и перебили всех, кто пытался оказать сопротивление: каменные плиты часовни покраснели от крови. Затем эти разбойники забрали все, что имело хоть какую-то ценность, включая и богатые облачения, которые они не постеснялись сорвать с мертвых и умирающих.

Уцелевшие монахи разбежались кто куда, а налетчики подожгли аббатство, бросились со своей добычей обратно к кораблям и тотчас отплыли – исчезли в мгновение ока, оставив после себя окровавленные трупы, горящие постройки и разрушенную общину.

Из всех богатств монастыря сохранился лишь каменный крест святого Мартина – один из десятка с лишним резных монолитов, рассеянных по острову. Его наружную сторону украшало изображение библейского патриарха Авраама с поднятым мечом – словно предостережение об ужасной судьбе, только что постигшей аббатство.

Набеги на Британские острова были только началом: вскоре на Европу обрушился удар великого северного молота – и Европа оказалась к этому не готова. Изломанные тела жертв и черные, выгоревшие остовы зданий станут приметой времени на несколько веков вперед. Многих мирных жителей Европы особенно поражала внезапность этих атак. Отчаяние и ужас до сих пор слышны в словах Алкуина, англосаксонского монаха, писавшего из Аахена, имперской столицы Карла Великого, об одном из первых нашествий: «…никогда еще не знавала Британия такого страха, как этот, которого мы натерпелись ныне от рук язычников». Уже одно то, что при слове «викинг» мы до сих пор первым делом представляем светловолосых варваров, несущихся толпой со своих кораблей-драконов разорять и грабить какой-нибудь монастырь, – свидетельство глубокой травмы, которую нанесла трехвековая эпоха викингов христианскому миру Запада. Это клеймо, выжженное в нашей коллективной памяти.

По сей день в этих северных воинах чувствуется нечто чуждое. Происхождение слова «викинг» остается спорным. В хрониках IX века их называли «норманнами» (т. е. «северянами»), «датчанами»/«данами», «скандинавами» или «язычниками»[4]. У англосаксов, часто становившихся жертвами их набегов, имелось слово wicing, означавшее «морской разбойник», но появилось оно лишь в XI веке. Более внятное объяснение могли бы дать сами викинги. На древнескандинавском языке vic означает устье реки или залив, а область под названием Вик в окрестностях Осло-фьорда служила главным источником железа, необходимого для ковки мечей. Соответственно, слово «викинг» первоначально могло означать просто «человек из Вика», а затем постепенно распространилось на всех скандинавских воинов.

Бесчисленные дискуссии вызывал и вопрос о том, почему викинги внезапно принялись нападать на своих соседей. Это явление пытались объяснить самыми разными причинами: от перенаселенности[5] и политического гнета до климатических изменений и развития новых технологий. Ясно одно: что бы ни гнало обитателей Северной Европы из родных мест, этот процесс был не линейным, а волнообразным, циклическим. И первая исторически документированная волна переселения скандинавских народов в действительности относится к гораздо более раннему периоду. Еще за пять столетий до «эпохи викингов», когда Западная Римская империя доживала свои последние дни, в ее пределы вторглись готы – выходцы из земель на юге современной Швеции, в конце концов осевшие в Южной Франции и Испании. Но ни готы, ни налетчики, разграбившие Айону в VIII веке, не называли себя «скандинавами» или «викингами». Викинги говорили на одном языке, но принадлежали к разным народам, а большинство обитателей Скандинавии в эпоху викингов ни разу в жизни не покидали родных земель. Те, кто ходил в набеги, составляли некое опасное и ненадежное меньшинство, искавшее приключений по самым разным причинам. Поэтому какого-то одного объяснения будет недостаточно. Дело осложнялось тем, что историю викингов по большей части писали другие: мы знаем о них в основном по историческим книгам, составленным их жертвами, по упоминаниям в хрониках других, более старых и цивилизованных народов Юга и Востока и по отдельным заманчивым и загадочным проблескам истины, которые открывает нам археология.

Одна из причин исчезновения викингов – тот факт, что их материальная культура была в основном деревянной. Лето за летом они валили деревья, которые затем превращались в опоры их цивилизации: пиршественные чертоги, корабли, а позднее и церкви. В относительной сохранности до нас дошли только церкви – а их появление знаменовало закат мира викингов.

Литературных памятников сами викинги почти не оставили. Рунический алфавит, которым они пользовались, больше подходил для магических целей и меток на межевых камнях, чем для записи эпоса или исторических хроник. Великого исландского барда Снорри Стурлусона, написавшего «Круг земной» – свод саг, повествующих о скандинавских конунгах, – от эпохи викингов отделяло больше четырех столетий.

Однако в этих сагах нашла отражение гораздо более древняя устная традиция, и они прекрасно передают дух, если не букву, тех сказаний, которыми поэты викингов скрашивали скуку долгих зимних ночей. Они иллюстрируют мировоззрение викингов так же наглядно, как «Илиада» – мировоззрение древних греков: настоящий воин отправляется в поход, добывает сокровища, строит пышные чертоги и щедро вознаграждает своих верных спутников. Славу – и королевскую власть – можно стяжать лишь на поле битвы.

Воодушевленные этой идеей, молодые викинги отправлялись в путь, на восток и юг от Скандинавии, чтобы в боях добыть себе вечную славу. Об их успехах можно косвенно судить по исполненным тревоги молитвам, звучавшим в церквях по всей Европе. В аббатстве Святого Ведаста на Северном побережье Франции в ежедневную службу включили фразу: «Избави нас, Боже, от лютого племени норманнов, кое разоряет наши земли!»[6] Чувства, выраженные в этой молитве, разделяли многие – от Константинополя на востоке до побережья Северной Америки на западе.

Пролог. Заря викингов

…век мечей и секир,

треснут щиты,

век бурь и волков

до гибели мира;

щадить человек

человека не станет.

«Старшая Эдда. Прорицание вёльвы»

Историю жестокой и кровавой эпохи викингов мы начнем с такого на первый взгляд неподходящего места, как священный остров Линдисфарн. В наши дни он кажется лишь невзрачным и неприметным клочком земли, затерянным в водах Северного моря и словно выпавшим из времени. Его каменистые склоны, поросшие редкой травой, полого спускаются к берегам, изглаженным приливами и открытым непогоде и ярости волн.

Давным-давно, в VI веке, на этом островке обосновалась небольшая община монахов, искавших духовного пристанища и защиты от мира со всеми его соблазнами и треволнениями. Не прошло и столетия, как на южной оконечности острова вырос монастырь. Его уединенное расположение, способствующее тихой молитвенной жизни, привлекло в линдисфарнскую обитель монаха по имени Кутберт, которому предстояло стать святым покровителем Нортумбрии. Еще при жизни прославившийся своей добротой и святостью, Кутберт прожил на острове двадцать три года, а его могила – благодаря многочисленным чудесам, которые молва приписала ему после смерти, – стала важным центром паломничества, популярным среди англосаксонского населения Англии.

Линдисфарн стал главным символом надежды и веры в лучшее – настроений, возобладавших в Европе во второй половине VIII века. Династии сильных правителей на Британских островах и на континенте отчасти вернули Западной Европе уверенность в будущем, которой она не знала со времен Августова мира[7]. Ветшающие останки Римской империи все еще напоминали о славном прошлом, но крестьяне, ремесленники и монахи уже приспособились к новому, неторопливому и размеренному ритму раннесредневековой жизни.

В политическом отношении Англия была разделена на семь королевств: четыре больших и три малых. Самым могущественным из больших королевств была Мерсия, занимавшая почти всю центральную часть острова, от границы с Уэльсом до Северного моря. К числу больших королевств принадлежали также Нортумбрия, простиравшаяся от Эдинбурга до реки Хамбер на северо-востоке; Восточная Англия – болотистая область вдоль Восточного побережья Англии, и Уэссекс, охватывавший всю Юго-Западную Англию, включая Корнуолл. К малым относились королевства Сассекс (на побережье Ла-Манша), Эссекс (на землях, окружавших Лондон) и Кент (в окрестностях Кентербери).

В VIII веке процветала вся Англия, но особо благополучным этот период стал для северных областей, переживавших небывалый культурный взлет: историки даже говорят о «нортумбрийском Возрождении», предвосхитившем знаменитое итальянское, до которого оставалось еще шесть столетий. Живопись, кузнечное дело, скульптура и архитектура – все развивалось бурными темпами, и именно в этот период появились иллюминированные манускрипты, ставшие великими памятниками англосаксонской культуры, в том числе Евангелие из Линдисфарна, Келлская книга и Книга из Дарроу[8].

По всей Англии при монастырях открывались школы, выпускавшие ученых такого уровня, что Карл Великий, пожелавший создать собственную школу (Палатинскую академию), укомплектовал ее англосаксонскими знатоками искусств и наук[9]. Главными покровителями искусств были монастыри на северных побережьях Англии и Шотландии, такие как Джарроу[10], Линдисфарн и Айона. Здесь создавались не только евангелия в великолепных окладах, но и реликварии[11], инкрустированные драгоценными камнями, и посохи, символы епископского сана, выточенные из слоновой кости, и церковные облачения, шитые золотом и серебром. Восьмое столетие, ознаменовавшееся таким расцветом искусств, шло к завершению – и, казалось, должно было закончиться на той же ноте растущего благополучия и гармонии. В «Англосаксонской хронике» за 787 год сообщалось, что крестьяне трудятся на полях «в совершенном спокойствии». В восторге от всеобщего довольства один хронист дошел до того, что заявил: «Даже волы под ярмом несут свое бремя с величайшей любовью». Но уже осенью этого года будущее омрачилось тенью дурных предвестий: один дозорный заметил у побережья острова Портленд в Южном Уэссексе три неизвестных корабля.

Заметив корабли (неважно, вражеские или дружеские), береговая охрана должна была докладывать о них представителю короля – главному судье города или округа[12]. Бедухерд, главный судья острова Портленд, по-видимому, принял корабли за купеческие и выехал на берег, чтобы направить гостей за разрешением на торговлю. Впрочем, это лишь предположение: на самом деле мы не знаем, что он собирался сказать или сделать. Он и рта раскрыть не успел, как с кораблей полетели стрелы.

Злосчастный Бедухерд, погибший на месте со всеми своими спутниками, стал первым в истории европейцем, увидевшим викингов лицом к лицу. Его родным не удалось даже отомстить за его смерть: к тому времени, как прибыли королевские войска, викинги давно уже покинули Портленд с добычей и держали путь домой – или дальше, вдоль побережья, в поисках новых жертв. Оставалось только похоронить мертвых и надеяться, что разбойники не вернутся.

Слухи о набеге разлетелись быстро. Люди забеспокоились и стали принимать защитные меры на случай появления налетчиков. По обе стороны Ла-Манша стали набирать крестьянское ополчение – местные резервные отряды, которые при необходимости можно было быстро призвать в строй. Некоторые монастыри последовали примеру светских властей. В 792 году всем монастырям Кента пришлось внести средства на сооружение береговых укреплений против «языческих моряков». Однако викинги оказались не простыми пиратами, и англосаксы вскоре убедились, насколько ничтожны все их оборонительные усилия. Первые набеги были всего лишь проверкой на прочность – своего рода разведывательными операциями, благодаря которым викинги смогли оценить и размеры потенциальной добычи, и силу сопротивления жертв. И лишь в 793 году они ударили в полную силу.

Целью нашествия стал не один из богатых торговых центров, наподобие Дорсета или Саутгемптона (как можно было бы ожидать). Эти города хорошо охранялись и находились на густонаселенных территориях, где поднять ополчение не составило бы труда. Поэтому хитроумные викинги остановили свой выбор на Линдисфарнском монастыре – уединенном, не ожидавшем нападения, не защищенном ничем, кроме молитв его обитателей, и при этом сулившем огромную добычу.

О фантастических богатствах, скопившихся за десятилетия в английских монастырях, викинги узнали от путешественников или торговцев. Монастыри активно покупали привозные товары: вино для причастия, дорогие ткани для парадных облачений, драгоценные металлы для окладов и реликвариев. Немалый вклад в их состояние вносили дары благочестивых жертвователей. Кроме того, монастыри служили чем-то вроде банков: богатые торговцы нередко помещали средства на хранение в местные обители. Одним словом, для викингов монастырь был самой лакомой добычей, какую только можно представить.

И лучше всего (разумеется, с точки зрения викингов) было то, что эти многообещающие мишени для грабежа практически не охранялись. По всей Европе монастыри строили на побережьях, полагая, что море само защитит их с тыла, и только теперь стало понятно, какая это была чудовищная ошибка. Многих это поразило до глубины души, и отголоски их потрясения до сих пор можно обнаружить в хрониках тех времен. «Все полагали, что подобное нашествие с моря предпринять невозможно», – писал один церковник после первого набега.

Линдисфарн был невероятно богат даже по меркам других монастырей, и викинги избрали его своей первой целью не случайно. Сам король Нортумбрии осыпал его дарами, а собрание реликвий в Линдисфарне не знало себе равных. Среди прочего, здесь хранились святые мощи английского монаха Кутберта и не менее знаменитого ирландского миссионера Колумбы, принесшего христианство в Шотландию. Одной только прибыли от паломничества уже было достаточно, чтобы монастырь сказочно разбогател. Некоторое время разные отряды викингов разведывали окрестности Линдисфарнской обители, а затем, 8 июня 793 года, один из таких отрядов, норвежский, обрушил на обитель жестокий и эффективный удар.

Один нортумбрийский монах, оставшийся безымянным, описал это событие: «Язычники из северных земель, подобно рою свирепых шершней, устремились с моря на Британию и рассеялись повсюду, подобно лютым волкам, грабя, терзая и убивая…» Они не щадили никого. Монахов, пытавшихся сопротивляться, изрубили в куски или оттащили на берег моря и утопили. Реликварии раскололи на части, их содержимое вывалили наземь за ненадобностью. Со стен часовни сорвали драгоценные гобелены, алтари безжалостно разбили. Тела убитых остались лежать под ногами, «словно навоз на улицах».

Слухи об этой катастрофе потрясли всю Европу. Если уж сердце английского христианства не смогло за себя постоять, то кто же тогда может чувствовать себя в безопасности? Встревоженные монахи, пытаясь придать произошедшему какой-то смысл, заявляли, будто нападению предшествовали чудесные божьи знамения, призванные предупредить о беде за несколько недель: якобы все небо над монастырем полыхало молниями, а между ними кружились огненные драконы.

Многие пытались объяснить бедствие нравственными пороками английской церкви. Через несколько недель после набега стало распространяться анонимное послание, автор которого цитировал стих 1:14 из Книги пророка Иеремии: «И сказал мне Господь: от севера откроется бедствие на всех обитателей сей земли», – и призывал к реформам. Ученый Алкуин в письме к епископу Линдисфарна без обиняков определил причину случившегося и посоветовал, как быть дальше: «Сие лишь начало испытаний, не в пример более тяжких, если только обитель сама не навлекла сие на себя своими грехами. Истинно говорю: то, что произошло, не случайно. <…> Вы же, кому довелось уцелеть, будьте бдительны и сражайтесь отважно, защищайте стан Господень…»

Но никакие поиски причин и никакие выводы из происшедшего не могли остановить надвигающийся вал. На следующий год жертвами набегов стали монастырь Джарроу на Восточном побережье и обитель на острове Скай – у западных берегов, в 795 году было разграблено аббатство на острове Айона. Почти всех жителей острова – монахов и монахинь, крестьян и даже домашний скот – согнали к морю и перебили. И это были только первые предвестия грядущей бойни. Алкуин, писавший из безопасной столицы Карла Великого, разделял ужас и боль своих соотечественников: «На что же уповать церквам Британии, когда сам святой Кутберт со столь великим множеством святых не защитил своих?»

Морские разбойники

Глава 1. Викинги у себя дома

Пусть невелик

твой дом, но твой он,

и в нем ты владыка…

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Пожалуй, самым пугающим в викингах было то, что о них никто ничего не знал. Они приходили с окраины изведанного мира, из холодных и негостеприимных мест, которых не касалась цивилизующая длань Римской империи. Скандинавия, разделенная в наши дни между Норвегией, Швецией и Данией, – земля крайностей. Она протянулась на 2000 километров от Ютландии на юге до мыса Кнившелльодден за Северным полярным кругом: по широте это как пол-Европы. В ее пределах расположена и одна из самых гористых стран Европейского континента, Норвегия, и одна из самых равнинных – Дания, в высочайшей своей точке поднимающаяся лишь на 171 метр над уровнем моря.

Из трех скандинавских стран (ни одной из которых еще не существовало на заре эпохи викингов) самым благоприятным климатом отличается Дания, занимающая полуостров Ютландия и более пятисот небольших островов. Согреваемая Гольфстримом и Северо-Атлантическим течением, она богата растительностью: каменистые отмели перемежаются зелеными полями и лесами, в которых преобладают дуб и вяз. С запада она граничит с Германией, поэтому именно на запад молодые искатели поживы стремились прежде всего. Датские викинги прошли через Нидерланды и Францию[13], переправились через Ла-Манш на Британские острова, а оттуда стали совершать набеги на Испанию и дальше, вплоть до Италии. Первыми на Англию напали норвежские викинги, но затем разбойники из Дании так зачастили в ее прибрежные воды, что в англосаксонских источниках всех викингов стали называть данами – независимо от места их происхождения.

Основная часть Скандинавского полуострова, которую в наши дни занимают Норвегия и Швеция, не может похвастаться таким благоприятным климатом, как Дания. Из двух этих стран более плодородные земли достались Швеции. За морем к востоку от нее располагались земли Древней Руси, куда и устремлялись в большинстве своем шведские викинги, хотя не столько ради набегов, сколько по торговым делам. Это направление их деятельности изучено хуже всего, но именно оно дало самые долгосрочные последствия: викинги основали первое русское государство со столицей в Киеве.

Самая суровая из скандинавских стран – Норвегия: почти треть ее территории находится за Северным полярным кругом. Ее длинное Западное побережье защищено от ледяных вод Атлантики барьером из скалистых островов и живописных фьордов, между которыми пролегает «северный путь», по которому Норвегия и получила свое название, – прибрежный морской путь за Полярный круг[14]. Неудивительно, что норвежские викинги, рискнувшие выйти в северные воды, устремлялись на запад – не только ради грабежей, но и для колонизации новых земель. Именно норвежцы основали поселения в Гренландии и достигли берегов Нового Света около 1000 года н. э.

И Швеция, и Норвегия в эпоху викингов были малонаселенными и в целом не могли поддерживать многочисленную популяцию. В Норвегии пахотные земли были скудны и изрезаны длинными, узкими фьордами, переходящими в гористую местность, а в Швеции большую часть территорий на юге и западе занимали бескрайние дремучие леса, болота и озера. В летнюю пору эти леса и топи были на удивление богаты дичью: здесь водились северные олени, лоси, волки, росомахи и лисы. Но долгие зимы жестоко наказывали тех, кто не умел рассчитывать и наперед. Возможно, суровыми природными условиями и объясняется высочайшая ценность, которую скандинавы придавали законам гостеприимства. Нарушение этих законов могло повлечь за собой кровную вражду, длившуюся поколениями.

Чтобы скрасить досуг долгой зимой, викинги изобрели немало игр, в том числе кнаттлейк – игру в мяч, похожую на хоккей. Она собирала огромные толпы зрителей и нередко становилась причиной увечий. Были известны и настольные игры[15], не сопряженные с таким откровенным насилием, но в первую очередь викинги ценили физическую тренировку. Самыми популярными развлечениями у них были испытания силы (борьба, бои на мечах и попытки утопить друг друга), выносливости (лазание по крутым склонам фьордов, ходьба на лыжах, катание на коньках и плавание на дальность) и ловкости (метание копий двумя руками одновременно или прыжки с весла на весло вдоль наружного борта корабля, находящегося в движении). Победители таких состязаний не стеснялись хвастаться своими подвигами. Так, норвежский король Эйстейн похвалялся перед своим братом (и соправителем) Сигурдом: «А по льду я катался так, что не знал никого, кто бы мог меня обогнать. А ты был на льду, как корова»[16].

Скандинавы не только состязались между собой, но и устраивали бои животных. Особой популярностью среди подобных кровавых забав пользовались поединки коней: двух жеребцов подводили к загородке, за которой стояла кобыла в течке, и оставляли биться друг с другом. Нередко такие сражения заканчивались гибелью более слабого животного. Убийства без разбору не поощрялись, но милосердие считалось качеством, не достойным воина. Одного знатного исландца даже прозвали в насмешку «детолюбом»: он запретил своим воинам подбрасывать пленных детей и ловить их на острия копий[17].

Подобные развлечения кажутся нам дикарскими, но в некоторых других отношениях древние скандинавы были на удивление прогрессивными. Вопреки стереотипному представлению о викингах как о грубых варварах, они тщательно следили за своей внешностью и соблюдали гигиену[18], аккуратно причесывались и, как правило, мылись не реже раза в день, используя при этом щелочное мыло, которое отбеливало волосы и помогало избавиться от вшей. При раскопках древнескандинавских поселений находят различные предметы для ухода за внешностью: щипчики и пинцеты, бритвы, гребни и даже инструменты для чистки ушей.

В рационе европейцев отсутствовал сахар, благодаря чему кариес был практически неизвестен. Около половины всех рождавшихся детей умирали в возрасте до десяти лет, но выжившие могли надеяться дожить до пятидесяти, что по тем временам считалось весьма почтенным возрастом. Средний рост мужчины в Древней Скандинавии составлял 170,5 см, а женщины – около 158 см. Великанами викингов не назовешь, но жители более южных стран определенно уступали им ростом.

До равноправия полов, конечно, было далеко, но в культуре викингов женщинам отводилось куда больше прав, чем в любой другой стране западно-христианского мира. Девочек нередко выдавали замуж совсем юными, в двенадцать лет, но если муж отлучался из дому, жена управляла хозяйством самостоятельно и принимала все важные решения[19]. Если брак сохранялся на протяжении двадцати лет (а расторгнуть его можно было по инициативе любого из супругов[20]), то женщина получала законное право на половину имущества, накопленного ее мужем. В отличие от женщин, живших в других странах Европы, скандинавская женщина могла унаследовать имущество, развестись с мужем по своему желанию и потребовать возврата приданого в случае развода. В честь женщин возводили рунические камни с трогательными надписями – от похвалы, в которой датский король Горм Старый славит свою жену как «украшение Дании», до анонимной надписи, утверждающей, что «нет хозяйки лучше, чем Хассмира»[21].

Дети помогали родителям по хозяйству. Девочек учили варить пиво и сбивать масло, мальчиков – охотиться, ходить на лыжах и работать по дереву или металлу. Игры были рассчитаны на то, чтобы лучше подготовить детей ко взрослой жизни. Излюбленными забавами у мальчиков были прыжки с отягощением и плавание при полном вооружении, а взрослый викинг, как правило, мог проплыть без отдыха несколько километров.

Порядок в обществе поддерживался суровыми наказаниями. Мужчин, уличенных в прелюбодеянии, вешали или затаптывали лошадьми насмерть, поджигателей сжигали на костре, а братоубийц, по свидетельству Саксона Грамматика, подвешивали вверх ногами и оставляли на растерзание волку. Бунтовщиков, выступавших против общины (или, позднее, против короля), разрывали на части, привязав к лошадям или разъяренным быкам.

Несмотря на все эти варварские обычаи, викинги ценили искусство и полагали, что хорошо воспитанный человек должен быть музыкальным. Известно сказание о норвежском короле Годмунде, который нанял музыканта, игравшего с такой страстью, что даже ножи и тарелки на столе пускались в пляс. Двор конунга или ярла не мог считаться достойным, если при нем не было поэтов, музыкантов и танцоров. «Сага об оркнейцах» (XIII век) повествует о ярле Рёгнвальде Могучем и Мудром, который играл важную роль в политике и был дружен с королем Норвегии, и среди самых достойных своих талантов этот ярл числил умение играть на арфе.

Пожалуй, ни у одного народа Европы не было таких буйных и шумных праздников, как у викингов. Пиры могли затягиваться надолго (например, датский король Свен Эстридссон однажды пировал на протяжении восьми дней) и никогда не обходились без выпивки. Приемлемым и уместным на таких праздниках считалось пить безо всяких ограничений, но при этом пирующие нередко состязались между собой (обычно в остроумии и сообразительности), стараясь продемонстрировать стойкость к опьянению. Задача осложнялась тем, что отказаться от предложенного рога с пивом или медом считалось грубым оскорблением хозяину: подобное прощали только старикам и больным[22].

Пиры и законы гостеприимства были важны, не в последнюю очередь потому, что почти шесть месяцев в году викингам приходилось пережидать морозную, снежную зиму на суше или свирепые бури на море. Суровая природа и непростые условия жизни сформировали чрезвычайно практичный и независимый народ. Викинги ценили отвагу и презирали слабость. Среди шведов, которые ходили в походы на восток, был принят обычай, по которому отец опускал меч в колыбель новорожденного сына и говорил: «Я не оставлю тебе наследства. У тебя не будет ничего, кроме того, что ты сможешь добыть этим мечом». Такого подхода, подразумевавшего, что жизнь, славу и богатство необходимо завоевывать, скандинавы придерживались на протяжении всей эпохи викингов. В ответ на вопрос, какую веру он исповедует, один викинг X века заявил: «Я верю в свою силу».

У викингов были боги, но слова, обозначающего религию, не было[23]. Не было ни «официального» культа, ни общеобязательных догм, ни централизованной церкви. Имелся лишь некий свод верований с многочисленными местными вариациями[24]. Вселенную викинги представляли как систему концентрических кругов – девяти миров, в большинстве своем невидимых и сгруппированных в три кольца.

Внешнее кольцо, Утгард, населяли великаны и чудовища, кружащие вокруг мира людей, словно волки в ночи, – и только бдительный присмотр богов сдерживал их натиск.

В среднем кольце, которое называлось Мидгард (в буквальном переводе – «срединный двор»), обитали люди и боги. При этом люди делили землю с карликами и темными эльфами[25], которые умели творить различные волшебные предметы, но ревностно охраняли свои сокровища. Радужный мост Биврёст, на который не могла ступить нога человека, соединял землю с обителями двух божественных племен – асов и ванов. В Асгарде, мире асов, стоял Чертог Павших – Вальгалла, где герои, погибшие в сражениях, пировали в ожидании последней великой битвы. Оказаться в их числе считалось наивысшей честью для воина. Храбрецов, павших в бою, забирали валькирии – щитоносицы Одина: до конца света они должны были успеть заполнить Вальгаллу отборными воинами.

В центре системы миров, во внутреннем круге, помещался Нифльхейм – мир мертвых. Здесь, в вечных сумерках, под надзором богини Хель обитали души умерших – мужчин, женщин и детей. Это мрачное место было не адом для грешников, а скорее, участью, уготованной почти всем – за исключением храбрецов, попадавших в Асгард, и преступников-изгоев (повинных в убийстве, прелюбодеянии или нарушении клятв), которые после смерти становились злыми духами, заточенными в собственных могильных курганах[26].

Все эти миры соединял между собой исполинский ясень – Мировое древо под названием Иггдрасиль. У корней его сидели норны – три великанши (имена которых означают «судьба», «становление» и «долг»), прядущие нити судьбы всех живых существ: и богов, и людей, и великанов. Они же охраняли Мировое древо от Нидхёгга – огромного дракона, кормившегося трупами злодеев и подгрызавшего корни Иггдрасиля.

Из тринадцати главных богов Асгарда особым почетом пользовались Один и Тор. Знатные воины и вожди, особенно в Дании и на юге Швеции, поклонялись Одину[27], а крестьяне чаще обращались за покровительством к Тору. Один-Всеотец был богом поэзии, безумия, битв и магии; он мог наделить человека отвагой, а мог лишить его разума. Принеся себя в жертву самому себе и провисев девять дней на Мировом древе, он постиг тайны рун и обрел дар пророчества. Он стремился к мудрости сильнее всех прочих богов. За глоток чудесной воды из источника мудрости он отдал один глаз, а два его ручных ворона, Хугин и Мунин[28], каждый день облетали всю землю и рассказывали Одину обо всем, что узнали. В битве Один был поистине грозным воителем: его волшебное копье Гунгнир всегда поражало цель, а его восьминогий конь Слейпнир мог скакать не только по земле, но и по воде, и по воздуху. Впрочем, своих врагов Один побеждал скорее мудростью, чем силой[29].

Тор, напротив, больше полагался на грубую силу, чем на смекалку. Этот могучий рыжебородый бог с пылающими глазами владел волшебным молотом под названием Мьёльнир, способным сравнять горы с землей и возвратить умершего к жизни. Тор защищал человечество, постоянно сражаясь с инеистыми великанами, которые стремились захватить Мидгард. Он разъезжал по небу на колеснице, запряженной двумя чудесными козлами, а по следу его колесницы катилась гроза. Когда люди видели вспышки молний над горами, говорили, что это Тор бьется с великанами.

Почетом он пользовался всегда, особенно среди мореплавателей, дерзавших выйти в открытое море, но особую популярность приобрел уже под конец эпохи викингов – возможно, потому, что его считали самым надежным защитником от наступавшего христианства.

Будущее виделось викингам далеко не в радужном свете. И неудивительно: затяжной, морозной и темной северной зимой нетрудно представить себе, что тепло уже не вернется. Рано или поздно великаны и чудовища прорвутся в Мидгард. И даже боги не бессмертны: однажды настанет день последней битвы, Рагнарёк, когда погибнут и божества, и норны, и герои, и даже Мировое древо, Иггдрасиль, рухнет, охваченное огнем. Но прежде, чем это случится, темный дракон Нидхёгг, пирующий трупами, поднимется над землей, и настанет долгая зима, которая продлится три года. Брат пойдет войной на брата, и мир погрузится в хаос. Чудовищные волки, которые испокон веков гонятся за солнцем и луной, догонят и проглотят их. Стены Асгарда падут под натиском великанов – порождений льда и пламени, а из царства Хель вырвутся мертвецы, против которых не устоит даже воинство богов и героев. Однако проблеск надежды оставался: двое сыновей Одина и двое сыновей Тора переживут этот «век бурь и секир» и сотворят новую землю.

Спасения от грядущей катастрофы не предвиделось, но это не мешало викингам взывать к своим богам о помощи – особенно на море: ведь жизнь викингов во многом зависела от водной стихии. Когда леса оскудевали дичью, на помощь приходило море и его дары – тюленье, китовое и моржовое мясо. Путешествовать по живописным фьордам Норвегии, вдоль побережья Швеции и между островами Дании можно было только морем. Водные пути были нитями, сшивавшими мир скандинавов воедино, и в результате викинги воспринимали свою жизнь во многом через призму океана. Горный хребет, пересекающий Скандинавский полуостров, они называли Хьёлен, что значит «киль», – как будто сама Скандинавия представлялась им перевернутым кораблем. Младенцев качали в колыбелях-лодочках, дети забавлялись игрушечными корабликами, а взрослые строили дома, похожие на корабли (иногда используя как строительный материал части рангоута и корабельных корпусов). Женщины носили пряжки и броши той же формы, всадники украшали стремена драконьими головами – такими же, какие красовались на носу драккаров. Даже после смерти скандинавы не расставались со своими кораблями. В захоронения знатных мужчин и женщин помещали большие, полностью оснащенные модели кораблей, груженные оружием, драгоценностями, животными и рабами, добровольно или насильно принесенными в жертву[30]. Не столь высокородных воинов хоронили в простых лодках, достаточно надежных, чтобы унести умершего в вечность, а над могилами бедняков возводили каменную насыпь в форме корабля.

Итак, море играло в жизни викингов важную роль, и потому они были неплохо осведомлены о землях к югу от Скандинавского полуострова. Скандинавия была богата природными ресурсами, в том числе мехами, отборным янтарем и железом, так что норманнам было чем торговать со своими южными соседями. К IX столетию эти торговые связи поддерживались уже несколько веков.

Само слово «Скандинавия» придумал римский географ Плиний Старший в I веке н. э. По ошибке приняв южную оконечность Швеции за остров, Плиний дал ему имя «Скания» – по названию обитавшего там племени[31]. Его современник Тацит, писавший в конце того же столетия, называет тамошних жителей свионами (откуда и прошло слово «шведы») и сообщает, что, «помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа»[32].

Эти «примечательные суда» поначалу возили торговцев, а не грабителей, и так продолжалось по меньшей мере несколько веков. Скандинавские товары, особенно породистые лошади и мех чернобурки, высоко ценились на рынках Древнего Рима. Было верно и обратное: в ранних скандинавских захоронениях иногда находят римские товары – большей частью оружие, стекло и драгоценности, привезенные в Скандинавию германскими торговцами с континента. Теми же путями на Север пришла письменность: скандинавы познакомились с латинским и греческим алфавитами, видоизменили буквы так, чтобы стало удобнее вырезать их на твердых материалах, и создали первый рунический алфавит[33].

Когда прямые контакты со скандинавами участились, римляне оценили и стали уважать доблесть северных воинов. В VI веке византийский историк Иордан описывал скандинавов как свирепых и необычайно рослых, объясняя это отчасти суровым климатом их земель, где, по его словам, зимой царит непрерывная тьма, а летом – непрерывный свет[34]. Из-за этого обитателям Скандинавии приходилось питаться дичью и птичьими яйцами: выращивать пшеницу в таких условиях было невозможно. По словам Иордана, то была земля вечной мерзлоты, и населяли ее многочисленные кочевые племена, не ведающие твердой руки единовластного правителя. Иордан перечисляет более тридцати различных «народов», обитавших на территориях современных Норвегии и Швеции, и рассказывает о том, как один из них, а именно готы, вторгся в Римскую империю.

Это первое в истории нашествие «викингов» было сухопутным и растянулось на несколько веков. Готы мигрировали из Южной Швеции на побережье Черного моря и по пути прошли через римские территории. В 378 году они одержали крупную победу на Балканах, в битве при Адрианополе, в которой погиб римский император Валент, а за последующие полтора века покорили Италию, Южную Францию и большую часть Испании. Историк Прокопий, оставивший хронику отвоевания этих земель византийской армией, отзывался о северных племенах с благоговейным ужасом, утверждая, что они превосходят всех своих соседей.

За переселением готов последовали новые волны миграции, Англы, юты и саксы – племена из Дании и Северной Германии – вторглись в Британию и ко временам Прокопия уже оттеснили коренных жителей на земли Уэльса. Впрочем, в этот период, который историки называют эпохой Великого переселения народов, миграция была в основном сухопутной, и население Скандинавии, за исключением готов, не принимало в ней значительного участия. Великие нашествия викингов начались лишь под конец VIII века благодаря революции в кораблестроении.

Древнейшие скандинавские суда строились по образцу римских и кельтских и оснащались уключинными веслами[35]. Как и все плавательные средства того времени, они были медлительными и довольно неуклюжими, часто опрокидывались при сильном волнении на море и, в целом, годились только для коротких переходов вдоль побережья. Но в VIII веке викинги изобрели киль. Это на первый взгляд простое дополнение к конструкции судна стало одним из величайших прорывов в развитии мореплавания. Оно не только сделало корабль устойчивым и пригодным для плавания в открытом море, но и обеспечило опору для мачты. Появилась возможность оснастить судно большим – площадью до 7,5 кв. м – парусом как основным источником движущей силы.

Результаты не заставили себя долго ждать – и поражали воображение. Пока жители континентальной Европы жались к своим побережьям, корабли викингов, груженные лесом, мехами и съестными товарами, уже бороздили Атлантику, покрывая за одно плавание до 6,5 тысячи километров.

Чтобы облегчить работу гребцов в этих долгих переходах, викинги использовали особое весло – так называемый стир, что значит «гребная доска». Поскольку большинство моряков были правшами, стир помещали с правого борта, неподалеку от кормы, чтобы сделать судно более управляемым. От названия этого весла происходит английский морской термин starboard, «правый борт корабля». Термином port, означающим левый борт, англичане тоже обязаны викингам, хотя и не столь прямо. Когда корабли приходили в порт, их обычно швартовали левым бортом к берегу, чтобы не повредить гребное весло. И со временем слово «порт» стало употребляться как синоним левого борта.

Появились различные типы судов – грузовые, паромные, рыболовные, – но особой прочностью, поворотливостью и быстроходностью отличались так называемые длинные корабли, или драккары, предназначенные в основном для военных действий. Строить их можно было из местных материалов, и для этого не требовались специально обученные работники, без которых не обходились при постройке судов средиземноморского типа[36]. Корабли викингов легко скользили по волнам, а южные суда, состоявшие из нескольких палуб и скреплявшиеся многочисленными заклепками, скобами и распорками, были не только дорогостоящими, но и неуклюжими. Викинги же строили свои драккары с обшивкой внакрой, укладывая слоями доски из свежесрубленного дуба – свежая древесина, в отличие от выдержанной, обеспечивала корпусу большую гибкость[37].

Трюма на драккарах обычно не имелось, исключая случаи, когда требовалось закрытое вместилище для груза. Поэтому долгий переход через Атлантику был суровым испытанием для моряков. В неспокойную погоду волны нередко перехлестывали через борт, а единственной защитой от дождя служила палатка на палубе. Но недостаток удобств с лихвой восполняла смертоносная простота. Легкость конструкции и сравнительно невысокая осадка позволяли причаливать практически в любом месте, тогда как судам другого типа требовались глубоководные порты[38]. По этой же причине «длинные корабли» могли подниматься по рекам, а некоторые из них были настолько легкими, что моряки при необходимости перетаскивали их от реки к реке[39].

В скандинавской поэзии корабли викингов именуются «конями волн», но, сказать по правде, они больше походили на волков, рыщущих в поисках поживы. Немудрено, что злосчастные жертвы набегов прозывали норманнов «морскими волками», сравнивая их с хищниками, что кружат по ночам вокруг людского жилья. На борту драккара помещалось до сотни воинов, но для того, чтобы управляться с ним на море, хватало и пятнадцати. Боевые суда викингов были достаточно поворотливыми, чтобы обходить сооружения береговой обороны, достаточно вместительными, чтобы принять на борт добычу, награбленную за несколько недель, достаточно прочными, чтобы преодолевать бурные просторы Атлантики, и достаточно легкими, чтобы команда могла волоком перетащить корабль между реками. Но самым впечатляющим их достоинством была быстроходность. Средняя скорость драккара составляла около четырех узлов, а при попутном ветре достигала восьми, а то и десяти. Благодаря этому викинги почти неизменно застигали противника врасплох. Скандинавский флот мог пройти полторы тысячи километров и достичь устья Сены за три недели, покрывая более 65 км в день[40]. На веслах драккар шел почти так же быстро, как и под парусами. Однажды корабли викингов поднялись по Сене на 240 км – против течения и отбив по пути две атаки франков – и дошли до Парижа всего за три дня. Средневековые армии их противников проходили в день всего 20–25 км, да и то лишь тогда, когда двигались по хорошим римским дорогам. Даже элитная кавалерия не покрывала за день больше 32 км.

Именно быстротой передвижения – которой викинги превосходили врагов в пять раз – и объяснялась смертоносность их набегов. Кроме того, их легкие суда, способные проходить под мостами и по неглубоким рекам, несущие на носу свирепые головы драконов и увешанные по бортам ярко раскрашенными щитами, сверкавшими, как чешуя, наводили ужас одним своим видом. За одну молниеносную атаку викинги успевали нанести удар по нескольким поселениям и скрыться еще до того, как противник соберется с силами и выведет войско на битву. Оспаривать их господство на море не посмел бы никто. В большинстве крупных морских сражений, разыгравшихся в Северной Атлантике с конца VIII до начала XII века, викинги воевали не с жителями континентальной Европы, а между собой.

К началу IX столетия все элементы эпохи викингов были уже налицо. Скандинавы добились неоспоримого превосходства на море и изучили главные торговые пути. Мир средневековой Европы, еще не оценивший масштабов опасности, лежал перед ними как на ладони. Оставалось лишь выбрать подходящую цель.

Глава 2. Слезы Карла Великого

…он вовсе не такой смельчак,

за какого выдавал себя…

«Сага о Греттире»

Легенда гласит, что однажды, в конце VIII века, Карл Великий посетил один из городов на побережье Франции и за завтраком увидел из окна, что к берегу приближаются корабли викингов. Придворные Карла приняли их за купеческие, но император воскликнул, что эти суда несут на себе «злейших неприятелей». Франки ринулись на берег, обнажив мечи, однако викинги не приняли бой и мгновенно скрылись из виду – словно растаяли в воздухе. Разочарованные придворные вернулись во дворец, и взорам их предстало удивительное зрелище: Карл Великий, император Запада и воссоздатель мирового порядка, стоял у окна и рыдал, обливаясь слезами. Никто не посмел потревожить его вопросом, но некоторое время спустя он сам объяснил причину своего расстройства:

Знаете ли, о мои возлюбленные, о чем я плакал? Не о том, говорил он, что я боюсь, чтобы эти глупцы, эти ничтожные люди, могли мне быть опасны; но меня огорчает то, что они при моей жизни осмелились коснуться этих берегов; и я горюю теперь, потому что предвижу, сколько бедствий они причинят моим преемникам и их подданным[41].

Это, разумеется, всего лишь легенда, но Карл Великий не нуждался в пророческом даре, чтобы предвидеть опасность, исходившую от викингов. Более того, он не один год готовился к обороне от норманнов – и, по иронии судьбы, сам же и привлек внимание викингов к своей империи.

Торговые связи между франками и скандинавами возникли еще за столетие до Карла Великого, а возможно, и раньше. Меха, янтарь, гагачий пух и точильные камни из Скандинавии высоко ценились на франкских рынках. Датские купцы часто посещали крупные торговые центры на территории будущей империи Карла – Дорестад на Рейне и Квентовик близ Булони[42]. Однако при Карле Великом положение дел изменилось. Прежде франки владели могущественным и устойчивым королевством на территории, охватывавшей западную часть современной Германии и восточную часть Франции. Но Карл, ставший королем франков в 768 году, немедленно принялся расширять свои владения во все стороны. К 800 году он уже захватил часть Пиренеев, Баварию и почти всю Северную Италию, сплотив завоеванные земли в новое государство – такое огромное, какого мир не знал со времен римских цезарей. На Рождество того же года состоялась искусно срежиссированная самим Карлом церемония: папа Лев III, якобы по собственной инициативе, возложил ему на голову императорскую корону и провозгласил Карла новым императором Западной Римской империи – первым за три с лишним века, на протяжении которых этот титул оставался вакантным[43].

Карл начал чеканить монеты по образцу римских и возводить императорские дворцы. Одно время он даже подумывал жениться на византийской императрице и вернуть северной части Средиземного моря статус «римского озера». Под эгидой всемогущего императора Запада занималась заря нового Франкского мира, Pax Francia. Честолюбивым замыслам Карла не было предела – и, казалось, не найдется такого деяния, которое окажется ему не по плечу. Ученый Алкуин – тот самый, который описал первый набег викингов на Линдисфарн, – намекал даже, что император франков способен вернуть на родину молодых монахов, уведенных морскими разбойниками в рабство.

Обзаведясь императорским титулом, Карл, несомненно, потешил свое тщеславие, но вместе с тем и встревожил всех соседей новоявленной империи. Стремление франков к экспансии и очевидные стратегические таланты Карла Великого представлялись опасным сочетанием. «Имей франка другом, но не соседом», – гласила византийская поговорка VIII века.

И к 804 году даны уже охотно согласились бы с византийцами, даже если прежде смотрели на вещи иначе. В том году Карл Великий наконец сломил сопротивление саксов на северо-западе Германии, завершив войну, которая длилась более трех десятилетий. Франки и даны оказались теперь соседями, и у скандинавов возникли все основания полагать, что они станут следующим номером программы.

Непосредственный повод для беспокойства Карл подал своим решением построить флот, которого явно недоставало его могущественной, но всецело сухопутной державе. На словах он ставил целью перекрыть датским морским разбойникам доступ к Эльбе – реке, защищавшей северо-восточную границу империи. И прежде он уже пытался решить эту проблему, построив два укрепленных моста, по которым можно было легко перебросить войско. Таким же образом он поступил и с другими крупными реками в своих владениях. Плавучий мост из понтонов, оснащенных якорями и связанных между собой веревками, был наведен через Дунай – великую восточную реку, по которой пролегал путь в самое сердце империи, а между Рейном и Дунаем начали прокладывать канал, чтобы можно было быстрее переправлять войска к той границе, которая окажется под угрозой[44].

Когда император объявил о строительстве североморского флота, даны не без оснований заподозрили, что Карл Великий избрал своей очередной мишенью датский порт Хедебю, располагавшийся в глубине фьорда Шлей, у самой границы с империей франков. Этот важный перевалочный пункт на торговых путях викингов успешно соперничал даже с самыми крупными франкскими рынками. Даны открыли в Хедебю пропускные пункты для взимания денежных сборов, построили монетный двор (первый в Скандинавии) и вели бодрую торговлю, подрывая благосостояние имперских торговых центров. Своим процветанием Хедебю был обязан военному вождю викингов по имени Гудфред. Хронисты франков называли его «королем», но на самом деле он был лишь одним из правителей, властвовавших в Дании. Многие даны признавали его господство, однако у Гудфреда имелись соперники, в том числе и на полуострове Ютландия, ныне составляющем основную часть государства Дания[45].

Гудфред (как истинный викинг) приумножил население Хедебю за счет ремесленников и купцов, которых вывез из захваченного и разграбленного Рёрика, города франков. Чтобы защитить свой город-порт от Карла Великого, он начал строительство Даневирке – огромного земляного вала с деревянными частоколом, – который впоследствии, уже при других правителях, протянулся через весь Ютландский полуостров, от Северного моря до Балтийского.

Укрывшись за этими укреплениями, Гудфред почувствовал себя в безопасности и принялся испытывать терпение своего могущественного соседа. Он разорил несколько франкских городов и принудил одно из племен, присягнувших на верность Карлу, перейти на сторону данов. Франки приняли ответные меры, отправив на север небольшое войско, и Даневирке прошел первое испытание на прочность. Даны стойко сопротивлялись, так что Карл, занятый подавлением мятежей в пределах своей империи, счел за благо заключить мир.

По условиям договора постоянной границей между империей и землями данов становилась река Айдер. В знак доброй воли Гудфред отправил заложников в Аахен, столицу Карла Великого[46], – однако на деле он и не думал выполнять договор. В начале следующего года, как только Карл увел свое войско в очередной поход, Гудфред с двумястами драккаров устремился на Фрисландию (область на побережье современных Нидерландов). Домой он вернулся с выкупом в сто фунтов серебра – не считая всего, что успел награбить, прежде чем местные жители от него откупились, – и в довершение всего заявил, что претендует на северную часть Фрисландии.

Несмотря на огромный флот, участвовавший в этом нашествии, особого ущерба империи Гудфред не нанес, да и Карл был не настолько наивен, чтобы верить в незыблемость каких бы то ни было границ. Он понимал, что договор рано или поздно будет нарушен. Но последняя выходка Гудфреда возмутила его до глубины души: «король данов» посмел посягнуть на часть его империи! Как ответить на эту дерзость, было не вполне ясно. Те немногочисленные корабли, которыми он располагал, были решительно непригодны для боевых действий, так что морская кампания исключалась, да и сухопутная была сопряжена с большими рисками. Карлу было уже под шестьдесят, он только что положил конец изнурительной тридцатилетней войне с саксами и не горел желанием ввязаться еще в один затяжной военный конфликт.

Так или иначе, задачей первостепенной важности было связать Гудфреду руки. Своего флота у франков не имелось… значит, нужно было использовать корабли самих викингов! Вот уже десять с лишним лет независимые отряды данов грабили города на побережье империи, но оказалось, что многие из них не возражают послужить Карлу за золото и взять под защиту те же берега, на которых прежде бесчинствовали. Обеспечив таким образом безопасность с моря, Карл начал собирать войско для похода на Даневирке.

Но поход даже не начался. Летом того же года, когда Карл уже почти готов был выступить против данов, Гудфред пал от руки убийцы, личность которого так и осталась неизвестной. Впоследствии некоторые утверждали, что его зарезал собственный сын, возмущенный тем, что Гудфред взял новую жену, другие – что убийцей стал один из его дружинников. Как бы то ни было, опасность миновала – но Карл, по-видимому, остался недоволен, что лишился возможности отомстить. По легенде, приведенной у Ноткера, он восклицал: «О, горе! <…> мне не удалось видеть, как мой христианский народ отделал бы эти собачьи головы»[47]. И действительно, такого случая Карлу Великому уже не выпало: четыре года спустя он умер, и на престол взошел его сын Людовик.

Лишившись крепкой руки у кормила власти, империя Карла начала распадаться. Правда, поначалу это не бросалось в глаза. Людовик казался вторым Карлом Великим, только более юным и цивилизованным. Он окружил себя утонченными вельможами и оказывал поддержку людям искусства, за что придворные прозвали его «Изящным». Даже на поле битвы он как будто не уступал своему знаменитому предшественнику. Еще в правление отца Людовику доверили оборону юго-западных границ, и он проявил себя как истинный воитель, разорив Барселону, находившуюся под властью мусульман, и утвердив владычество франков над жителями Памплоны и басками Южных Пиренеев. Со всеми, кто угрожал его авторитету (включая родственников, которые могли бы претендовать на трон), он расправлялся, не зная жалости. Сразу же после коронации он разослал по монастырям своих незамужних сестер, чтобы избежать потенциальной опасности в лице тех, кто мог бы взять их в жены.

Итак, правление Людовика начиналось многообещающе, но в 817 году дело приняло неожиданный оборот: Людовик едва не погиб из-за несчастного случая. Галерея, соединявшая Аахенский собор с дворцом, рухнула под ногами императора, когда он возвращался с церковной службы. Многие придворные погибли или остались калеками. Людовик тоже пострадал – не только физически, но и душевно, – и в страхе перед скорой кончиной решил назвать имена своих преемников. Старший сын Людовика, Лотарь, был провозглашен его соправителем и главным наследником, а остальным двум сыновьям выделялись отдельные владения.

Вскоре Людовик выздоровел, но слухи о предполагаемом разделе империи дошли до его племянника Бернарда, короля Италии. Возмущенный отсутствием доли в наследстве и фактическим понижением до статуса вассала, Бернард поднял мятеж. Но Людовик немедленно выступил с войском навстречу бунтовщикам, и Бернард, не готовый оказать сопротивление, сдался без боя. Отправившись на встречу с дядей, он надеялся вымолить прощение и, если повезет, сохранить за собой Италию, однако Людовик был не в настроении прощать. Бернарда привезли в Аахен, где он предстал перед судом за государственную измену – в назидание всем прочим членам семьи, которым пришло бы в голову бунтовать. Суд признал Бернарда виновным, лишил его всех владений и приговорил к смерти. В знак милосердия Людовик заменил смертную казнь ослеплением, но бывшего короля Италии это не спасло. Солдаты, приводившие приговор в исполнение, орудовали раскаленными прутьями так жестоко, что Бернард не выдержал мучений и скончался два дня спустя.

После смерти племянника Людовик переменился и больше уже не был прежним. Будучи от природы глубоко религиозным, он терзался чувством вины, которое подталкивало его ко все более эффектным демонстрациям набожности. Он стал производить в советники священников и монахов и основал столько монастырей и церквей, что вскоре приобрел то прозвище, под которым и вошел в историю, – Людовик Благочестивый. Однако и это не избавило его от мук совести, и тогда император пошел на беспрецедентный шаг: он публично исповедался и покаялся в своих грехах в присутствии римского папы, князей церкви и высшей имперской знати. Каким бы благородным ни казался этот акт смирения, на деле он серьезно подорвал авторитет Людовика в глазах подданных.

Империя истекала кровью. Со всех сторон ее окружали враждебные народы, и любая хорошо организованная вылазка противника имела все шансы остаться безнаказанной: вовремя отступив, враги могли без труда затеряться в лесах или уйти в море, прежде чем имперская армия доберется до места битвы. От императора ожидалось, что по меньшей мере раз в год он будет проводить какую-нибудь крупную военную кампанию, в противном случае его сочли бы слабым и недостойным своего титула. Если он не мог показать миру бронированный кулак, по всей стране вспыхивали бунты. А бунты, в свою очередь, необходимо было подавлять с предельной жестокостью. Врагов, захваченных в плен, обычно ослепляли, увечили, пытали или казнили через повешение. В свое время Карл Великий обезглавил 4500 знатных саксов, поднявших против него восстание, и переселил в другие области население мятежных земель, чтобы подавить дальнейшие бунты в зародыше.

Все это воспринималось как необходимые меры по восстановлению закона и порядка. И когда Людовик смиренно склонился перед папой и зачитал список своих грехов, не умолчав даже о самых незначительных проступках, это лишило его достоинства в глазах не только врагов, но и подданных. Он, попросту говоря, поступил не по-императорски. Карл Великий хотел купаться в крови своих врагов; его сын же, как оказалось, не хотел ничего, кроме как удалиться в монастырь.

Викинги, северные соседи империи, были в курсе происходящего. Оборонительные меры, принятые Карлом Великим, – в особенности укрепленные мосты и хорошо обученная армия – все еще удерживали их от масштабного наступления, но уже появились пугающие признаки того, что ситуация скоро изменится. Одному франкскому епископу, путешествовавшему по Фрисландии, оказали помощь «некие норманны», которые хорошо знали маршруты вверх по рекам, впадавшим в море. Таким образом, викинги были осведомлены и о морских путях, и о расположении гаваней, тогда как империя не располагала флотом для защиты от потенциальных нападений с моря. Однако франки, судя по всему, не замечали опасности. Под властью императоров их держава процветала и достигла такого благополучия, о каком многие предыдущие поколения не могли и мечтать. Архиепископ Санса в Северной Франции настолько уверовал в способность имперских войск защитить город от любого врага, что приказал разобрать городские стены и пустить камни на перестройку соборной церкви. Города на побережье тоже не имели оборонительных укреплений. Вдоль Сены – от Парижа до самого устья реки – шла оживленная торговля вином, а побережье Фрисландии пестрело портовыми городками. У франков был доступ к приискам, где добывали серебро высокого качества, служившее для чеканки монет (в Скандинавии залежи этого металла почти не встречались). Бартер постепенно уступал место товарно-денежному обмену, и запасы драгоценных металлов на имперских рынках неуклонно росли.

Таким образом, у викингов имелись и возможности, и мотивы для масштабного вторжения, которому теперь мешало только одно: междоусобицы в их собственной среде. После смерти Гудфреда по всей Ютландии вспыхнули раздоры. Власть захватил воин по имени Харальд Клак, но вскоре его низложил сын Гудфреда, Хорик. Харальд обратился к Людовику Благочестивому, пообещав принять христианство, если император поможет ему вернуть престол. Людовик согласился, и вскоре Харальд с четырьмя сотнями своих сторонников принял крещение в ходе торжественной церемонии, прошедшей в королевском двореце Ингельгейма (близ Майнца). Крестным отцом Харальда стал сам Людовик.

Для императора это был час триумфа. По военной части Людовик далеко уступал своему отцу, а здесь ему представилась возможность нейтрализовать угрозу со стороны данов без помощи оружия. Если бы Харальда удалось усадить на датский престол, а затем обратить в христианство его подданных, за северную границу можно было бы больше не беспокоиться.

Первая часть плана сработала превосходно. Император выделил Харальду земли во Фрисландии и поручил защищать их от набегов викингов, пока идет подготовка к походу на север. В том же году, опираясь на поддержку франков, Харальд вернулся в Данию и заставил Хорика уступить ему престол. Затем, во исполнение своей части договора, он предложил Людовику направить в Данию миссионера, который способствовал бы обращению данов в новую веру. Император выбрал на эту роль саксонского проповедника Ансгара, который первым делом построил церковь в Хедебю[48]. Однако на этом удача от Людовика отвернулась, и его грандиозный замысел начал рушиться.

Судя по всему, христианство не вызвало у данов особого интереса – по крайней мере, принимать его как единственно верную религию они не спешили. Не вызвал у них интереса и Харальд Клак. Не прошло и года, как Хорик, убежденный язычник, добился его изгнания. Харальд вернулся во Фрисландию, рассорился с императором и посвятил остаток жизни морскому разбою, расхищая имущество своего крестного отца[49].

Что бы ни сдерживало норманнов все это время, после изгнания Харальда Клака плотина прорвалась: начались набеги на города по всему побережью Каролингской империи. Дорестад, крупнейший торговый город Северной Европы и главный центр чеканки серебряных монет, с 834 по 837 год подвергался грабежам ежегодно. Наконец, Хорик отправил посольство к Людовику, чтобы заверить его в своей непричастности к набегам на Дорестад и в том, что виновники грабежей установлены и наказаны. Последнее, скорее всего, было правдой, по крайней мере отчасти. Главари успешных набегов были потенциальными соперниками в борьбе за власть, а Хорик не хотел повторить судьбу Харальда Клака[50]. К тому же викинги и впрямь выбирали мишени для нападений самостоятельно, не нуждаясь в указаниях короля. Империя франков явственно трещала по швам. Недальновидные поступки Людовика (и в том числе глубоко ошибочное решение включить сына от второго брака в список наследников) стали причиной гражданских войн и раздела земель между его сыновьями. Людовик окончательно утратил авторитет в глазах подданных и соседей.

Ущерб, который понесла империя в результате его правления, был огромен. Затяжные междоусобицы и мятежи (на подавление которых Людовик потратил последние годы жизни) показали викингам, что держава Каролингов серьезно ослаблена, и набеги участились. Порой на побережье высаживалось несколько отрядов одновременно, сжигая деревни и захватывая добычу. В 836 году Хорик лично возглавил большое нашествие на Антверпен[51], а когда несколько его воинов погибли в бою, имел наглость потребовать виру – компенсацию за убийство. Людовик в ответ начал собирать большое войско, и викинги поспешно отступили, но не дальше Фрисландии, которую продолжали грабить и жечь. Наконец, в 840 году, император отдал приказ о строительстве флота на Северном море, но несколько месяцев спустя умер, так и не осуществив задуманного.

Сыновья Людовика, вместо того чтобы объединиться перед лицом общего врага, потратили три года на междоусобную войну за власть. Они не только не пытались бороться с викингами, но и подчас обращались к ним за помощью. Старший из братьев, Лотарь, радушно принял Харальда Клака при своем дворе и наградил его землями за грабежи, которые тот чинил во владениях его соперников. Подобная политика была на редкость неразумной: фактически сыновья Людовика сами открыли викингам ворота империи. Харальд и многие другие военные вожди, мыслившие так же, как он, продолжали разорять северное побережье франков – теперь уже совершенно безнаказанно.

Секрет их успеха был в скорости, а не в численном превосходстве. К середине IX века типичное «войско» викингов состояло от силы из сотни человек – экипажа нескольких кораблей. Оставив часть команды охранять корабли, остальные устремлялись на берег за добычей. В тот ранний период викинги еще не брали пленных: они просто убивали всех на своем пути и сжигали всё, что не могли забрать с собой.

Итак, малочисленность отрядов викинги компенсировали стремительностью атак. Они старались держаться побережий и крупных рек и, как правило, избегали сражений с хорошо обученными воинами. Вооружением они чаще всего уступали франкам, так что отряд викингов, застигнутый войсками противника вдалеке от кораблей, имел не так уж много шансов на победу. Отчасти это объясняется тем, что у викингов еще не было налажено производство доспехов (поэтому франки в своих хрониках называли их «нагими»). Чтобы разжиться шлемами и броней, викинги обирали убитых врагов – другого способа не было, потому что правители франков под страхом смерти запрещали продавать норманнам доспехи.

То же самое касалось и оружия, за исключением мечей. Стандартную форму меча викинги, по всей вероятности, заимствовали у франков, а точнее, у знаменитого кузнеца Ульфберта, жившего в VIII веке. Имя его со временем стало нарицательным для клинков этого типа. Викинги быстро научились ковать такие мечи самостоятельно, и в наши дни археологи находят клинки с клеймом «Ульфберт» по всей Скандинавии. Это прямой обоюдоострый меч со скругленным концом, выкованный из нескольких полос металла – так называемым пакетным способом, когда к более твердой сердцевине клинка приковывались с внешней стороны более мягкие слои. Благодаря такому способу изготовления клинок получался относительно легким и крепким, а если все же ломался, то хорошо поддавался перековке. Для воина меч представлял великую ценность и бережно передавался из поколения в поколение. Мечам давали собственные имена – например, «Пламя Одина» или «Кусающий за ноги».

Викинги были искушены в разведке и проявляли невероятную гибкость в стратегии. Они предвосхищали большинство военных маневров противника и быстро реагировали на перемены в политической обстановке. Еще одно огромное преимущество перед франками им давала пластичность: «братства», насчитывавшие по нескольку сотен или даже десятков бойцов, могли при необходимости объединяться в большое войско, а затем снова разделяться на группы. Поэтому нанести им тяжелое поражение или хотя бы предугадать, в каком месте сосредоточить оборону, было почти невозможно.

Кроме того, викинги были в целом прагматичнее своих противников. Они легко перемещались по пересеченной местности, использовали любые подходящие постройки (например, каменные церкви) как оборонительные сооружения и рыли ямы-ловушки на пути конных преследователей. Они нападали по ночам и – в отличие от знатных франков – не боялись запачкать руки, выкапывая траншеи и возводя земляные насыпи. И самое главное, они без труда могли выбирать направление удара, меняя стратегию на ходу и превосходно рассчитывая время для нападения. Варвары минувшей эпохи щадили христианские церкви и обходили их стороной; викинги, напротив, избирали их мишенями для атаки, нападая преимущественно в праздничные дни, когда можно было захватить больше богатых заложников. Христианские общины не могли противостоять разбою. Так, монастырь на острове Нуармутье в устье Луары подвергался грабежам с 819 по 836 год ежегодно. У монахов вошло в привычку покидать остров на весну и лето и возвращаться лишь по окончании сезона набегов. Наконец, в 836 году они решили, что так больше продолжаться не может. Забрав мощи своего святого-покровителя (и все, что осталось от казны), они покинули монастырь навсегда и отправились на восток в поисках безопасного пристанища. Следующие тридцать лет они скитались с места на место, пока, наконец, не обосновались в Бургундии, близ швейцарской границы, – настолько далеко от моря и викингов, насколько вообще было возможно. Монах из Нуармутье вложил все свое отчаяние в страстную мольбу к собратьям-христианам, заклиная их прекратить междоусобицы и заняться обороной от общего врага:

Кораблей приходит все больше и больше, полчища северян множатся <…> каждый город на своем пути они разоряют, и никто не в силах им противиться <…> Не щадят ни селения, ни обители. Все бегут от них, и редко кто дерзает призвать: «Стой, остановись! Дай отпор! Сражайся за землю свою, за детей и родных!» Все утратили волю и ослабли от распрей; откупаются деньгами там, где надо бы выйти на битву с оружием в руках. Христианское королевство рушится.

Но совету монаха никто не внял. Под конец гражданской войны империя Карла Великого распалась на три королевства, каждое – со своими слабостями, оказавшимися у всех на виду. На территории современной Франции образовалось Западно-Франкское королевство, на землях современной Германии – Восточно-Франкское, а между ними – Срединное королевство, включавшее Лотарингию, Прованс и северную часть Италии и впоследствии поглощенное соседними государствами. Отряды викингов становились все крупнее и действовали все более дерзко. Теперь норманны отправлялись в набеги уже не с двумя-тремя кораблями, как раньше: для одного похода объединялись по десять-двенадцать кораблей. Более того, они начали вырабатывать новую тактику. В 845 году они вернулись на остров Нуармутье, но на сей раз не за поживой: возведя на острове оборонительные сооружения, викинги превратили его в зимнюю крепость. До сих пор набеги обычно устраивали в теплое время года, чтобы вернуться домой до первого снега. Но теперь все изменилось: викинги больше не желали тратить время на морские переходы и намеревались начать разбойничать более последовательно и систематично. Обзаведясь перевалочным пунктом, они могли теперь подниматься выше по рекам, проникая в глубь континента и захватывая все новые селения и даже крупные города. Разграбив Руан, Нант и Гамбург, викинги принялись за побережье Бургундии. На следующий год они нанесли удары по Утрехту и Антверпену, а затем прошли вверх по Рейну до Неймегена. Но все эти набеги бледнели перед нашествием, организованным в 845 году по приказу датского короля. Хорик не забыл поддержку, которую франки оказали его сопернику, Харальду Клаку. И час его мщения настал.

Глава 3. Рагнар Кожаные Штаны

Разбитая голова не строит козней.

Древнескандинавская поговорка

Рагнар Кожаные Штаны (Рагнар Лодброк) был определенно самой колоритной личностью при дворе Хорика. Свое прозвище он получил за жесткие кожаные штаны, которые надевал на битву, будучи уверен, что они волшебным образом оберегают от смерти и ран. По одной из легенд, Рагнар изготовил их сам, чтобы спасти свою возлюбленную от державшего ее в плену дракона. Взяв обычные кожаные штаны, он проварил их в смоле и обвалял в песке. Это необычное одеяние защитило его от ядовитых драконьих зубов, и Рагнар отвоевал себе невесту.

Происхождение Рагнара неизвестно[52]. Он стал героем стольких саг, что его подлинные достижения затерялись среди легендарных. Пробелы в его биографии заполнялись преданиями, в большинстве своем очаровательными и, как правило, фантастическими. Согласно этим преданиям, его вторая жена, Аслауг, была столь прекрасна, что пекари сжигали хлеб в печах, засмотревшись на ее красоту, и не уступала Рагнару хитроумием. Все еще оплакивая свою безвременно умершую первую жену, Рагнар согласился взять Аслауг в жены только при условии, что она придет к нему «ни одетой, ни голой, ни голодной, ни сытой, ни со спутниками, ни в одиночку». И Аслауг покорила его сердце: она явилась к Рагнару обнаженной, но распустив свои длинные волосы и закутавшись в них, словно в плащ. По дороге она кусала луковицу, а по пятам за ней бежала собака.

Подобные легенды, без сомнения, льстили Рагнару. Он называл себя прямым потомком самого Одина, намекая тем самым, что годится в правители (на происхождение от Одина претендовал и Хорик). Однако в мире викингов залогом королевской власти была скорее боевая доблесть, чем родословная, так что в 845 году Рагнар повел войско викингов на Париж.

Рагнар был не простым разбойником. Он стал первым из «морских королей»: так называли викингов, которые награбили столько добра и завоевали такую славу в набегах, что поднялись в глазах соплеменников на одну ступень с королями. Степень уважения к военным вождям определялась численностью их войска. Во времена, когда войском называли отряд из нескольких сотен человек, Рагнар командовал пятью тысячами воинов и флотом, насчитывавшим 120 драккаров.

Отплыв на юг от берегов Дании, «морские волки» достигли устья Сены всего за неделю. Направившись дальше, вверх по реке, они разграбили Руан и Кароливенну – городок примерно в 15 км от богатого аббатства Сен-Дени. Пострадали и многие деревни по берегам Сены. Услышав о нашествии норманнов, многие местные жители обратились в бегство. Монахи Сен-Дени тоже бежали, захватив с собой ценности и святые реликвии. Но король западных франков Карл II Лысый[53] попытался остановить поток беженцев, приказав всем возвращаться по своим домам и обителям. Собрав войско, чтобы дать викингам отпор, он начал осторожно продвигаться навстречу Рагнару.

Рагнар поставил франкского короля перед непростым выбором. Было общеизвестно, что викинги предпочитают тактику молниеносных ударов и отступлений, а в настоящую битву вступают только тогда, когда уверены в своем численном превосходстве. Если бы Карл подошел по одному из берегов реки, Рагнар и его люди высадились бы на другом берегу, чтобы избежать сражения. Но Карл хотел покончить с викингами одним ударом, а потому разделил свое войско на две части и повел его по обоим берегам Сены одновременно.

К несчастью для франков, их армия была уже не той, что в славные дни Карла Великого. Дисциплина и боевой дух упали, воины то и дело поддавались панике, игнорируя приказы, или попросту отказывались сражаться. Рагнар обрушил всю свою мощь на меньшую часть франкского войска, а Карлу оставалось лишь бессильно наблюдать за гибелью своих солдат с другого берега. Но худшее было еще впереди. Сто одиннадцать франков, захваченных в плен, перевезли на остров посреди Сены и повесили на виду у Карла, принеся в жертву Одину.

Эта показательная казнь была в равной мере и религиозным обрядом, и средством психологического давления. Современному человеку викинги могут показаться настоящими чудовищами, но жестокость их имела пределы. Например, они обычно не трогали урожай на полях, а в Аквитании, которая регулярно подвергалась грабежам, неизменно щадили виноградники. Они понимали, что куда более выгодно взять с местных жителей выкуп. Что до казни пленных, то Карл Великий в свое время обошелся с саксами куда хуже, обезглавив 4500 человек, чтобы подавить саксонское восстание.

Рагнар добился своего: франки были деморализованы и обратились в бегство. Собрав жалкие остатки своей армии, Карл отступил и укрылся в аббатстве Сен-Дени, которое поклялся защитить любой ценой. Оставлять в тылу вражескую армию в других обстоятельствах было бы опасно, но Рагнар трезво оценил боеспособность Карла и не увидел причин отвлекаться на столь слабого противника. Перед ним лежал Париж, оставшийся почти беззащитным.

Во многих отношениях средневековый Париж представлял идеальную мишень для викингов. Он был не только богат, но и относительно компактен: большая часть его умещалась на острове Сите посреди Сены. И все же Рагнара здесь ожидало разочарование. Как и многие другие викинги, он выбирал для атак праздничные дни, когда в церквах собиралось много народу: такая стратегия упрощала грабителям задачу. Но на сей раз слухи о нашествии норманнов далеко опередили их самих, и парижане в большинстве своем бежали. Ворвавшись в город, викинги рассеялись по улицам в поисках добычи, но, как оказалось, цель не стоила затраченных сил.

Аббатство Сен-Жермен почти не пострадало: монахи заблаговременно покинули его, забрав с собой все самое ценное. Вернувшись уже после нашествия, через шесть недель, они обнаружили, что викинги сожгли лишь несколько наружных построек и нанесли незначительный ущерб часовне. Единственной серьезной потерей стал винный погреб, который налетчикам удалось вскрыть и опустошить.

Сам город обернулся для викингов таким же разочарованием, как и аббатство. Перепуганные горожане разбежались по окрестным деревням, прихватив все, что могло представлять ценность для грабителей. Можно было бы разослать по округе поисковые отряды, но возникала опасность, что Карл со своими войсками переловит их по одному.

Более того, пока Рагнар оставался в Париже, ситуация для него ухудшалась с каждым часом. Все это время король франков собирал подкрепление, и теперь за ним стояла внушительная армия, способная отрезать викингам отходные пути. Вдобавок, в войсках Рагнара вспыхнула дизентерия, грозившая потерей боеспособности. Укрывшись в покинутом монахами аббатстве Сен-Жермен, Рагнар отправил Карлу послание, в котором намекнул, что оставит его земли в покое, если получит достаточно солидный выкуп.

Король франков был не в том положении, чтобы торговаться. Несмотря на пополнение в армии, он не был уверен ни в выучке солдат, ни в преданности командиров. К тому же ему хватало проблем и без викингов: мятежные вассалы, амбициозные родичи и бесконечные бунты, сотрясавшие королевство, не давали расслабиться ни на миг. Итак, посланники с обеих сторон встретились в аббатстве Сен-Дени, и Карл предложил невиданно щедрые условия. Он не только отпускал викингов восвояси со всей награбленной добычей, но и предлагал огромные отступные: около шести тысяч фунтов золотом и серебром.

Это был первый документированный случай того, что в Англии позднее стали называть «данегельд», то есть «датские деньги», – попытки (все менее и менее эффективные) откупаться от викингов, вошедшие в обыкновение у европейских монархов, которые не могли дать налетчикам достойный отпор. Деньги на выкуп поначалу заимствовали у монастырей, а впоследствии – и у простых крестьян и горожан, которых с этой целью обложили специальным налогом. Жертвы набегов теперь вынуждены были еще и доплачивать тем, от кого они пострадали. Мало того, налог постепенно возрастал: данегельд не спасал от новых набегов, а лишь привлекал все больше и больше искателей легкой наживы.

Итак, сколь бы практичными доводами ни руководствовался Карл, передоверив золоту работу стали, в отдаленной перспективе он поступил недальновидно. Единственным плюсом (хотя, возможно, и не очевидным на тот момент) для жителей Парижа оказалось то, что на сбор выкупа у Карла ушло почти два месяца. За это время дизентерия существенно проредила ряды Рагнаровой армии. От болезни умерло так много викингов, что парижане сочли это чудом и заявили, что святой Жермен покарал норманнов (пусть и поздновато) за осквернение его аббатства.

Получив выкуп, Рагнар тотчас погрузил добычу на корабли, прихватив тяжелый железный засов от ворот Парижа – свидетельство того, что город он все-таки взял. Спустившись до устья Сены, викинги еще на некоторое время задержались, чтобы пограбить торговые и рыболовецкие порты на побережье, а затем все же отправились восвояси, как и обещали. В Данию Рагнар и его воины вернулись фантастически богатыми – и в ореоле столь же небывалой славы. Рагнар лично продемонстрировал добычу королю Хорику, похвалившись тем, как легко удалось ее заполучить. Если верить легенде, он добавил, что единственным, кто оказал достойное сопротивление, стал святой Жермен (давно покойный). Казалось, выводы очевидны: дни Карла Великого миновали, и франки больше не представляют угрозы.

Насчет Карла II Лысого Рагнар, возможно, не ошибался, но не все правители франков были так уж и слабы. Людовик Немецкий, могущественный единокровный брат Карла и южный сосед Хорика, узнав о бесчинствах викингов, тотчас отправил к датскому королю послов с требованием вернуть франкам все похищенное имущество. И он не просто сотрясал воздух: по одному слову Людовика в Данию могли бы хлынуть солдаты имперской армии – хорошо обученной и столь многочисленной, что Хорику нечего было и надеяться на победу. К немалому конфузу датского короля, послы восточных франков присутствовали при маленьком спектакле, который устроил Рагнар, после чего ясно дали понять: если Хорик желает избежать войны, ему придется признать себя вассалом Людовика Немецкого.

Хорику ничего не оставалось, как подчиниться. Без сомнения, это было унизительно, однако у всего происшедшего имелась и светлая сторона: теперь Хорик с полным правом мог конфисковать трофеи, принесшие Рагнару огромную популярность среди данов и сделавшие его опасным соперником. Вскоре парижская добыча со всеми христианами, захваченными в плен, была отправлена Людовику, а Хорик вдобавок объявил, что отказывает в поддержке викингам, ходящим в набеги, – хотя на самом деле он не имел такой власти над военными вождями, да и большинство людей Рагнара уже покинули его земли. Выказывая покорность Людовику и регулярно посылая ему дары и посольства, Хорик в действительности преследовал собственные политические цели, избавляясь от потенциальных претендентов на трон. Тех немногих воинов Рагнара, которые остались в Дании, он, по слухам, схватил и казнил.

Сам Рагнар, судя по всему, ушел от расправы, хотя о его дальнейшей судьбе рассказывали по-разному. Франки утверждали, что он умер от дизентерии[54], но, вероятно, они просто выдавали желаемое за действительное: в позднейших английских и ирландских хрониках сохранились упоминания об успешных набегах Рагнара на побережье Ирландского моря, а также на Северную Шотландию и Внешние Гебриды.

По доброй ли воле Рагнар покинул Данию или был изгнан официально, его отъезд стал плодородной почвой для слухов и легенд. О нем сложился настоящий миф как о непобедимом воине, державшем в страхе все Восточное побережье Атлантики (наподобие Френсиса Дрейка, сотни лет спустя наводившего ужас на ее западные берега). Сказочным богатствам Рагнара завидовал всякий уважающий себя викинг. Уже в XII веке некий странствующий ученый оставил надпись на камне древнего надгробия на одном из Оркнейских островов (архипелага у берегов Северной Шотландии): «Надгробие сие сложено прежде [гробницы] Рагнара Лотброка. Сыны его были отважны, хоть и лицами гладки. В давние времена здесь сокрыли великий клад. Счастлив тот, кто найдет его».

Это упоминание о сыновьях – четверых мальчиках, которым предстояло пойти по стопам отца, – вряд ли порадовало бы Рагнара. Согласно одной исландской саге XIII века, он признавал, что его погоня за славой и богатством отчасти объясняется страхом, что сыновья его превзойдут (особенно старший сын, Ивар Бескостный). Быть может, именно это неудержимо подталкивало его к новым победам.

Как бы то ни было, семейству Рагнара вскоре разрешили вернуться в Данию. В 854 году Хорик пал от руки своего племянника, большинство его домочадцев погибли, а изгнанникам открылся путь в родные края. Воспользовался ли этой возможностью сам Рагнар, неизвестно: конец его жизни, так же, как и начало, теряется в туманах истории. Впрочем, почти все предания сходятся на том, что он умер как подобало викингу, – погиб в одном из набегов. По одной из версий, он был убит при неудачном нападении на остров Англси, по другой – пал в стычке с другими викингами у берегов Ирландии. Но самая знаменитая легенда гласит, что Рагнар потерпел кораблекрушение у берегов Англии. Ему с немногими спутниками удалось добраться до берега, но Элла, король Нортумбрии, земли которой часто страдали от набегов викингов, перебил почти всех уцелевших и захватил Рагнара в плен. Чтобы отомстить за все свои унижения, Элла придумал для «морского короля» особую, необычную казнь: Рагнара бросили в яму, полную змей[55]. Но знаменитые кожаные штаны защищали его от укусов, и тогда Элла велел поднять Рагнара из ямы, раздеть догола и бросить обратно. Змеи набросились на него, но перед смертью Рагнар успел пропеть:

Радостно мне, что Один

готовит скамьи для пира.

Скоро поднимем роги,

полные пенного пива.

Герой, идущий в Вальгаллу,

о смерти своей не плачет,

в чертог Отца не войду я

со словом, достойным труса.

Асы меня приветят;

не надобно слез о павшем:

спешу я на зов валькирий;

я смеюсь, умирая!

А согласно исландской саге XIII века, последними словами Рагнара стало предупреждение королю Элле: «Захрюкают поросята, коль дела кабана проведают».

Все эти рассказы не имеют под собой исторических оснований, но в каком-то смысле они все же верны. Набеги на Линдисфарн и Айону были только первыми предвестиями настоящей бури мечей, которая вскоре обрушилась на Англию. Говорят, когда второй сын Рагнара, Бьёрн Железнобокий, услышал о смерти отца, стиснул древко копья с такой силой, что на нем остались следы от пальцев, а третий сын, Хвитсерк, игравший при этом в тавлеи, так крепко сдавил в руке побитую шашку, что из-под ногтей брызнула кровь. Если король Нортумбрии и впрямь убил Рагнара, торжествовать ему оставалось недолго. «Поросята» уже были в пути.

Глава 4. Тургейс-Дьявол

Море извергло потоки чужеземцев на Ирландию: не осталось больше ни гавани, ни пристани, ни крепости, ни форта – все захлестнули волны викингов и морских разбойников.

«Анналы Ульстера», ирландская хроника IX века

Великое нашествие викингов на Британские острова началось с Ирландии. Поколение Хорика и Рагнара искало поживы в королевствах франков, но уже их сыновья заприметили на западе пастбища потучнее.

И дело было вовсе не в том, что франки стали лучше защищаться. Просто запасы франкского золота, когда-то казавшиеся неистощимыми, в конце концов начали иссякать. На протяжении пятнадцати лет после набега Рагнара на Париж викинги осваивали крупные реки Западно-Франкского королевства. Поначалу они следовали старой тактике молниеносных налетов, хватая любые ценные вещи, какие подвернутся под руку. Но довольно скоро многие сообразили, что выгоднее брать заложников. Так, захваченного в плен настоятеля Сен-Дени выкупили у викингов за 680 фунтов золотом и 3000 фунтов серебром – что и говорить, неплохой улов за одного-единственного пленника!

Другие начали предлагать свои услуги в качестве наемников. Когда викинги вновь принялись разорять берега Сены, некий норманн по имени Веланд предложил Карлу Лысому изгнать их за скромную плату: всего 2000 фунтов серебром и некоторое количество домашнего скота. Карл согласился, но потратил столько времени на сбор средств, что Веланд поднял цену до 5000 фунтов. Получив деньги, он взял в осаду викингов, бесчинствовавших на Сене, но сражаться с ними не стал, а отпустил с миром, когда те, в свою очередь, предложили выкуп. Так Веланд разбогател еще на 6000 фунтов серебром – и все это без единого сражения!

К концу IX столетия в закрома викингов перекочевало более 40 тысяч фунтов франкского серебра, и короли франков вынуждены были прибегнуть к девальвации. Побережья опустели: население мигрировало в глубь страны, монахи покидали монастыри в поисках более надежных убежищ. И что еще хуже (с точки зрения викингов), местные жители понемногу учились сопротивляться.

Надо отдать должное и Карлу Лысому: в конце концов он все-таки проявил себя с лучшей стороны. Карл начал систематические работы по укреплению двух своих главных дворцов, расположенных на севере Франции, близ Пикардии. Он построил два укрепленных моста – через Сену и Луару, – которые лишили викингов многих стратегических преимуществ. Мосты легко было оборонять, и они успешно перекрывали дорогу кораблям вверх по реке. Взять их можно было только осадой, а этот способ боевых действий решительно не подходил легковооруженным викингам. В самых уязвимых точках стали возводить замки и крепости. Нашествия прекратились не сразу, но вскоре викинги заметили, что добычи становится все меньше, а разжиться ею – все труднее. Настало время для поиска новых, более легких жертв.

После набега на Линдисфарн викинги занялись империей франков и разоряли ее несколько десятилетий подряд, но теперь их алчные взоры снова обратились к Британским островам. Англия, Шотландия и Ирландия были не так богаты, как франкские королевства, но политическая разобщенность мешала им успешно сопротивляться внешнему врагу. Кроме того, монастырей на Британских островах тоже хватало, особенно в Ирландии, которая и стала первой мишенью нашествий – еще и потому, что этот остров был исключительно богат драгоценными природными ископаемыми, которые вот уже несколько веков экспортировали в большинство стран Северной Европы. В Ирландии имелись залежи золота, серебра и меди; кроме того, там добывали изумруды, сапфиры, топазы и речной жемчуг. Ирландские кузнецы славились качеством своей работы по меньшей мере с начала II тысячелетия до н. э., а так называемые алмазы из Керри – блестящие камни, которые часто находили на прибрежных скалах на юго-западе острова, – использовались в ювелирном деле, для украшения реликвариев и книжных переплетов.

Сочетание этих природных богатств с типичным для кельтов религиозным рвением повлекло за собой небывалый расцвет культуры. Ирландия переживала свой золотой век. Ирландские монастыри были факелами учености, озарявшими тьму, в которую уже погружалась Европа. Монахи создавали великолепные иллюминированные рукописи и отправляли ученых из своей среды в другие страны Западной Европы с миссией просвещения.

В политическом отношении Ирландия медленно, но верно двигалась от разобщенности к единству. Межплеменная рознь все еще сотрясала остров, но постепенно возник ряд небольших королевств, условно объединившихся в две конфедерации. Северной правил король Тары, а южной – король Мунстера. Традиционно Тара считалась самым могущественным из ирландских королевств, и ее правители время от времени носили титул Ard Ri – «верховного короля» Ирландии.

Однако этих зачатков единства было недостаточно, чтобы подготовить остров к обороне от викингов: перед лицом общего врага обнаруживался ряд серьезных проблем. Большинство правителей подчинялись верховному королю лишь номинально, а войско даже под властью сильного короля Тары оставалось практически неуправляемым. Армия состояла из множества племенных отрядов, каждый из которых подчинялся своему вождю и действовал как независимая единица. Сколь бы отважны и опытны ни были отдельные воины, в столкновении с более дисциплинированным противником такое войско оказывалось ненадежным. И даже победа не означала, что ее плодами удастся воспользоваться.

Пока даны разоряли империю Карла Великого, их норвежские братья разведали обходной путь вокруг Северной Шотландии и обрушились на Ирландию. Всего через два года после набега на Линдисфарн они разграбили еще один крупный островной монастырь – обитель Святого Колумбы на Северо-Западном побережье Шотландии. Затем одно за другим последовали нападения на монашескую общину острова Скай и на Келлский монастырь, расположенный примерно в 65 км от Дублина. Викинги истребляли монахов, сжигали постройки и угоняли скот. Не прошло и десяти лет, как они обогнули северные мысы и начали продвигаться на юг, вдоль Западного побережья Ирландии.

Эти первые набеги, как и те, которым поначалу подвергались Англия и империя Каролингов, были не слишком масштабными: викинги приплывали на двух-трех кораблях, проверяя обороноспособность местных жителей. Предпочтение, как обычно, отдавали изолированным мишеням, находящимся в легкой досягаемости от моря. Даже самые богатые и знаменитые ирландские монастыри не успевали оказать сопротивление: местные силы самообороны подтягивались на помощь слишком поздно.

Слухи об успешных набегах привлекали все новых разбойников, и за следующие два десятилетия ирландский ренессанс утонул в крови. Даже Скеллиг-Майкл – казавшийся неприступным монастырь на скалистом острове в 13 км от Юго-Западного побережья Ирландии и в 150 м над уровнем моря – оказался уязвим. В 821 году отряд викингов вскарабкался по крутым скалам, разграбил сокровищницу и похитил настоятеля.

Эта конкретная группа викингов нашла удовольствие в том, чтобы заморить своего пленника голодом, но другие начали подражать данам и требовать выкупа – не только за людей, захваченных в плен, но и за ценные предметы. Особый интерес у викингов вызывали инкрустированные золотом и серебром ларцы, в которых хранились святые реликвии. На первых порах содержимое этих ларцов выбрасывали, не находя в нем ценности. Так же поступали и с книгами: драгоценные переплеты срывали, а страницы с текстом сжигали или выкидывали за ненадобностью.

Но постепенно викинги осознали, что ирландцы ценят реликвии и евангелия выше ларцов и переплетов и готовы платить заоблачные суммы, лишь бы вернуть эти сокровища духа. А еще выше ирландцы, как выяснилось, ценили друг друга. Если же пленник оказывался недостаточно важной персоной и выкупа за него давали, всегда можно было продать его как раба на балтийском или исламском рынке. Викинги переключились на охоту за людьми. Напав на деревню Хоут на северной стороне Дублинского залива, они захватили множество местных женщин; набег на Килдаре принес им 280 пленников, а из Армы увели около 1000 человек[56].

Эта новая тактика так угнетала ирландских монахов, что они начали молиться о плохой погоде. Один ирландский монах IX века записал такие стихи на полях учебника по латинской грамматике:

Этой ночью ветер лютует,

Треплет белые кудри моря.

Нынче викинги не страшны мне:

Не приплыть им по бурным водам.

Набегами на беззащитное побережье дело не ограничилось: до викингов дошли слухи, что дальше от берега можно разжиться еще более ценными трофеями. И в 828 году норвежцы отважились на более серьезную экспедицию. Достигнув Восточного побережья Ирландии, они поднялись по реке Бойн до Лаута и захватили в плен местного короля.

Не все набеги были одинаково успешны. В период, когда викинги еще только исследовали Западное побережье, команду одного из кораблей перебили; в другом случае монахам удалось отстоять свою обитель и прогнать налетчиков. Но эти отдельные победы не спасали положения – напротив, за каждым неудачным нападением следовал новый, более мощный удар. Один монастырь выставил отряд на защиту своего имущества, но тем самым лишь дал викингам понять, что ему есть что защищать. Не прошло и года, как эта обитель подверглась набегам трижды, причем всего за один месяц.

От спонтанных неорганизованных налетов на прибрежные монастыри викинги начали переходить к масштабным и эффективным вторжениям в глубь острова, поднимаясь по рекам к заранее намеченным целям. В канун Рождества 836 года группа викингов отважилась на пеший переход через долину реки Эйвонмор и, одолев более 30 км по пересеченной местности, разграбила главные монастыри Глендалоха и Клонмора. В ту же самую ночь, примерно в 250 км к северо-востоку от этих мест, другой отряд викингов вторгся в Коннахт и захватил самые ценные реликвии тамошнего монастыря, вынесенные из сокровищницы для рождественской службы.

Именно в этом году впервые дал о себе знать Тургейс – самый знаменитый из всех предводителей викингов, действовавших в Ирландии[57]. Он привел с собой столько кораблей, что ирландские хронисты называли их «королевский флот». По-видимому, он принадлежал к какой-то из знатных норвежских семей, но ирландцы считали его вождем всех викингов. В 839 году Тургейс нацелился на самое священное место Ирландии.

Этим, образно говоря, ирландским Иерусалимом была Арма – город на севере острова. Сам святой Патрик избрал Арму духовным центром кельтского христианства, стал ее первым епископом и там же умер и был похоронен. Многие его личные вещи стали священными реликвиями, а вокруг его могилы вырос внушительный комплекс монастырей и школ. Еще в середине V века в Арме появилась каменная церковь, на месте которой впоследствии был воздвигнут собор.

Тургейс возглавил атаку лично. Монахи и ученики, не успевшие вовремя бежать, погибли. Викинги разбили алтари, вскрыли гробницы и реликварии и забрали все ценное, что удалось найти. В довершение всего Тургейс ворвался в церковь Святого Патрика и принес жертву Одину на обломках главного алтаря.

За это святотатство морского короля викингов возненавидела вся Ирландия. В глазах ирландцев он превратился в жестокого, чудовищного слугу Сатаны, богохульника и истязателя невинных, которого следовало остановить любой ценой. Однако Тургейс был не чета другим викингам, с которыми до сих пор сталкивались жители острова. У него были большие планы, не сводившиеся к банальным грабежам. Он провозгласил себя «королем всех чужеземцев Ирландии» и, судя по всему, вознамерился завоевать весь остров.

Время он рассчитал идеально. Не так давно король Мунстера попытался присвоить себе титул верховного короля, но лишь поверг центральные области Ирландии в хаос. Тургейс же, захватив Арму, получил в свое распоряжение ресурсы, необходимые для последовательного продвижения в глубь острова. Вместо того чтобы разграбить монастырь, он объявил себя новым его главой и начал собирать обычные налоги. Настоятелем самого святого монастыря Ирландии стал язычник.

Затем Тургейс отправил корабли вверх по рекам и вдоль берегов, чтобы ослабить сопротивление местных жителей. Флот у него был огромный: монахи жаловались, что на всем побережье не осталось места, свободного от викингов.

Пока его бойцы подтачивали силы местных королей, Тургейс в преддверии зимы начал подыскивать место для лагеря, защищенное лучше, чем Арма. Таковое нашлось на Восточном побережье Ирландии, на берегу глубокого залива Ирландского моря. Там Тургейс и построил лонгфорт – береговую крепость, в которой переждал зиму. Место тоже было выбрано идеально: в непосредственной близости от моря и вместе с тем удобное для обороны. С одной стороны, здесь имелась превосходная естественная гавань, с другой – здесь же находился брод через реку Лиффи. Таким образом, Тургейсу открывались пути одновременно и в глубь Ирландии, и к Западному побережью Британии. На гэльском языке это место называлось “Dubh-Linn”, что значит «черные заводи»; такое же название, «Дублин», закрепилось и за городом, разросшимся на месте форта. Тургейс замостил улицы толстыми досками и построил каркасно-глинобитные дома на скандинавский лад, окружив все это высокой толстой стеной, усаженной сверху деревянными кольями. Дублин стал не просто базой для военных операций, а центром первого государства норманнов в Западной Европе – государства, королем которого провозгласил себя Тургейс[58].

Отсюда он и двинулся в наступление. В 844 году во главе шестидесяти кораблей Тургейс поднялся по реке Шеннон до места, где ныне располагается город Лимерик, а затем, разделив свои силы, отправился грабить святые места по всей Центральной и Западной Ирландии. В этом походе он сжег монастырь Клонферт, а затем напал на аббатство Клонмакнойс, славившееся на всю Европу своей церковной школой.

Здесь Тургейс поступил так же, как в Арме. Перебив монахов и разграбив аббатство, он привел свою жену Оту в главную церковь и помог ей подняться на разбитый алтарь. Ота была вёльвой, то есть провидицей. Восседая на высоком алтаре в ходе обряда поклонения Одину, она в очередной раз продемонстрировала викингам свой дар прорицания.

Ритуальное осквернение двух самых священных мест Ирландии было частью большого замысла. Тургейс стремился утвердить превосходство языческих скандинавских богов над христианским, и намеренно действовал так, чтобы поколебать веру местных жителей. Один монах с юга Ирландии сокрушался, что многие ирландцы отвергли христианское крещение и принялись грабить церкви вместе с «белыми чужаками»[59].

Над Ирландией нависла серьезная опасность: еще немного, и под властью Тургейса оказался бы весь остров. Местные короли были слишком заняты междоусобными войнами, поэтому на защиту от чужаков начали подниматься церковники. Но все усилия были напрасны: настоятель Терригласса, вставший во главе местного ополчения, был убит, а настоятеля Армы викинги взяли в плен вместе с реликвиями святого Патрика. Казалось, окончательная победа Тургейса – это всего лишь вопрос времени.

Поэтому вся Ирландия вздохнула свободно – как в духовном, так и в практическом смысле, – когда в 845 году Тургейса захватил в плен Маэлсехнайлл, верховный король Тары. Как ему это удалось, остается загадкой. В хрониках сообщается лишь то, что Тургейса взяли хитростью, а не в открытом сражении. Так или иначе, ненавистного викинга убили – бросили в озеро, привязав к ногам камни[60].

Смерть Тургейса положила конец мечтам викингов о власти над объединенной языческой Ирландией. Вдобавок среди самих викингов начались разногласия. Поначалу в набеги на Ирландию ходили норвежцы, но затем их примеру все чаще стали следовать даны, и напряженность, возникшая между двумя группами захватчиков, постепенно дошла до точки кипения. С гибелью Тургейса со сцены сошла единственная фигура, к которой обе стороны относились с уважением, и в 850 году между викингами началась междоусобная война за власть над Дублином.

Больше всего от этой борьбы между «черными чужаками» (Dubgaill) и «белыми чужаками» (Findgaill), как называли в Ирландии датских и норвежских викингов соответственно, выиграли сами ирландцы. На первом году войны данам удалось прорваться за стены и разграбить Дублин, но затем норвежцы дали отпор. Кровавое побоище длилось три дня и завершилось поражением данов. Общий хаос усугублялся наличием третьей группы – так называемых галл-гойделов («ирландцев-чужаков»)[61], то есть потомков от смешанных браков между ирландцами и викингами. Галл-гойделы иногда сражались как наемники на той стороне, которая предлагала более ценную награду, но чаще действовали самостоятельно – ради собственной выгоды.

Постепенно ирландцы начали оттеснять викингов обратно к побережьям. Верховный король Маэл разгромил норманнскую армию, пытавшуюся вторгнуться на его земли: потери викингов составили около 700 человек. В том же году один из союзников короля уничтожил отряд, насчитывавший около 200 захватчиков. Стремясь поскорее покончить с викингами, Маэл даже обратился (хотя и безрезультатно) за военной помощью к Карлу II Лысому.

Викингам удалось неплохо закрепиться на побережье: ирландцы атаковали Дублин шесть раз – и всякий раз несли тяжелые потери. Но подлинная угроза их безопасности пришла изнутри. Предводителем норвежцев был Олаф Белый, сын норвежского военного вождя, приплывшего в Дублин в год смерти Тургейса. Во главе данов стоял дальний родич Олафа – Ивар Бескостный, старший сын Рагнара Кожаные Штаны. Когда именно Ивар прибыл в Ирландию, мы точно не знаем, да и во многих отношениях это был самый загадочный из всех сыновей Рагнара. Даже сами викинги не могли договориться между собой о том, что означает его прозвище. Одни утверждали, что Ивар родился без единой косточки в теле, но вырос необычно высоким и сильным, другие – что в ногах у него были только хрящи, а потому в битву его носили на щите[62]. Но поскольку викинги едва ли относились бы с уважением к калеке, да и возглавлять успешные набеги на протяжении стольких лет с таким физическим изъяном было бы невозможно, резоннее будет предположить, что все кости у Ивара были на месте, но суставы гнулись в обе стороны. Подобная гибкость была бы небесполезна в бою, а то обстоятельство, что род Ивара тесно ассоциировался со змеями (в частности, его брата звали Сигурдом Змееглазым), придает этой гипотезе дополнительный вес.

Так или иначе, все саги сходятся на том, что Ивар был необычайно хитроумен. «Он был <…> столь мудрым, что не знали, есть ли больший мудрец, чем он», – утверждается в «Саге о Рагнаре». И его действия в Дублине – наглядное тому свидетельство. Прибыв в Дублин во главе большого войска, он предложил своему сопернику разделить власть над городом, вместо того чтобы истощать силы друг друга в затяжной борьбе. Олаф согласился, и они с Иваром стали соправителями.

В отличие от Тургейса, ни Олаф, ни Ивар даже не мечтали завоевать Ирландию: было очевидно, что это им не под силу. Болота и леса, тянувшиеся в глубь острова, были слишком опасны, да и события последних десятилетий научили викингов не отступать слишком далеко от берега. Однако имелись и другие возможности, куда более перспективные. Дублин, основанный в 841 году, быстро развивался и превращался в один из крупнейших торговых портов норманнского мира. Другие лонгфорты викингов – в Лимерике, Уотерфорде, Вексфорде и Корке – тоже процветали, но ни один из них пока не мог сравниться с Дублином. Кроме того, Дублин был связан морскими путями с главными торговыми городами Норвегии, Англии и франкских королевств и служил основным портом захода для викингов, разбойничавших в Северной Атлантике.

В свете этого неудивительно, что до Ивара вскоре дошли слухи о богатых королевствах к востоку от Дублина. Кроме того, не исключено, что он и впрямь хотел отомстить за отца. Так или иначе, в 865 году Ивар Бескостный решил вторгнуться в Англию.

Глава 5. Великое языческое войско

…язычники, придя из северных земель с флотом в Британию, как жалящие шершни, рассеялись тут и там, как свирепые волки…[63]

«История королей англов и данов»

В отличие от своих злополучных соседей к югу и западу, Англия на протяжении IX века редко привлекала к себе внимание викингов. Время от времени случались отдельные набеги (первым из которых стало нападение на Линдисфарн), но все это были относительно небольшие, локальные операции. Монастыри оставались начеку, и если какой-то из них подвергался нападению, то монахи из окрестных обителей спасались бегством, унося все ценные вещи с собой и лишая викингов возможности как следует поживиться. Например, в 825 году до монахов Айоны дошел слух, что в округе бесчинствуют разбойники. Почти вся община покинула остров, забрав с собой реликвии святого Колумбы и другие сокровища, какие можно было унести в руках. Только настоятель и горстка монахов остались присматривать за монастырской церковью. Через несколько дней викинги действительно напали. Они ворвались в церковь во время богослужения и перебили монахов, но настоятеля оставили в живых и стали допрашивать, куда он спрятал ценности. Тот отказался отвечать; тогда викинги отрубили ему руки и ноги и бросили умирать на ступенях главного алтаря.

Но, при всей своей жестокости, подобные набеги, по счастью, случались нечасто. Отчасти это объяснялось тем, что в плане политической организованности англы превосходили своих соседей-ирландцев. Но, с другой стороны, никакая политическая организованность не уберегла империю Карла Великого, да и Британию она в итоге не защитила от крупных нашествий. В 30-е годы IX века набеги участились. Уже в начале этого десятилетия викинги захватили остров Шиппи близ побережья Кента. На протяжении следующих пятнадцати лет они использовали его как базу для набегов и операций, направленных на ослабление английских королевств. Когда Корнуолл взбунтовался против Уэссекса, викинги пришли на помощь мятежникам. Король Уэссекса Эгберт собрал войско, чтобы подавить бунт, но потерпел сокрушительное поражение. Затем викинги разорили множество городов в Восточной Англии и Кенте и разграбили город Рочестер. В 844 году они добрались до Нортумбрии и там восстановили на троне низложенного короля, убив его соперника.

В 850 году викинги резко сменили тактику (не только в Британии, но и повсеместно), перейдя от сезонных набегов к настоящим завоевательным походам. Осенью того года они захватили остров Тенет у побережья Кента и провели там зиму. Узнав, что в устье Темзы собралось 350 норманнских кораблей, король Уэссекса Этельвульф так обеспокоился, что послал своего сына Альфреда[64] в Рим – просить защиты у Господа.

К счастью для Уэссекса, норманны нацелились (для начала) на другое королевство – Мерсию, которая к тому времени поглотила большую часть земель соседнего Эссекса, уступавшего ей в размерах. После того как викинги разграбили Кентербери и сожгли Лондон, король Мерсии Бертвульф вынужден был созвать ополчение. Обычно викинги избегали полноценных сражений, но на сей раз приняли бой, почувствовав себя уверенно благодаря численному превосходству. Быстро рассеяв боевое построение мерсийцев, они обратили Бертвульфа и его воинов в бегство.

Но преследовать их викинги не стали: вместо того чтобы развить свои успехи в Мерсии, они внезапно повернули на Суррей и вступили в бой с уэссекским ополчением. И здесь удача от них отвернулась. Король Этельвульф с сыновьями разбил их наголову; автор «Истории королей англов и данов» с ужасом сообщает, что погибло «неописуемое множество людей»[65]. Тем не менее на следующий год викинги предприняли еще одну попытку, напав на Винчестер, столицу Уэссекса, но и на сей раз им пришлось отступить.

Из этой кампании викинги извлекли несколько полезных уроков. Во-первых, они пришли к выводу, что потенциальной добычи в Британии предостаточно. Набеги на Лондон и Кентербери в свое время принесли богатые плоды, но теперь стало ясно, что на острове еще полным-полно других, не менее перспективных целей. Во-вторых, выявились сильные и слабые стороны четырех английских королевств. Викинги убедились, что способны выстоять против королевского войска и одержать победу. Все их неудачи объяснялись лишь отсутствием единой стратегии и серьезным численным превосходством противника. Эти ошибки Ивар принял к сведению и твердо вознамерился исправить.

В 865 году старший сын Рагнара выступил в поход на Британские острова, положив начало крупнейшему нашествию из всех, что знала история. Вместе с двумя братьями – Хальфданом и Уббой – и своим соправителем Олафом Белым Ивар отплыл из Дублина, прошел вдоль южного побережья и, не встретив никакого сопротивления, высадился в Восточной Англии. Местные жители тотчас собрали выкуп – и с этого началась история «датских денег» в Англии. Деньги Ивар взял, но повернуть обратно и не подумал. За ним шла такая огромная армия, что англичане называли ее не иначе, как «Великим языческим войском»[66]. И в отличие от предыдущих норманнских войск, это было не просто сборище разрозненных групп захватчиков: армия Ивара была отлично организована. Во главе ее стоял единый военачальник, которому подчинялись безжалостные командующие отрядами. Кроме того, она была исключительно мобильной и могла быстро перегруппировываться, разделяться на части и собираться вновь по мере необходимости.

Для создания такого войска потребовалось долгое и тщательное планирование. Бойцов набирали отовсюду: из Норвегии и с Фризских островов, из Западной Балтии и Дании, – привлекая их не только посулами богатства, но и, впервые за всю историю викингов, надеждами на обретение собственных земель. По-видимому, Ивар твердо решил закрепиться на английской почве и стать могучим королем, способным соперничать с военными вождями Скандинавии. Его соправитель, Олаф Белый, по всей вероятности, с самого начала предполагал вернуться в Дублин, как только поход окончится. Он довольно быстро отделился от основной армии и занялся западным побережьем Шотландии и Уэльса – территориями, которые без особого труда можно было контролировать из Ирландии.

Что до Ивара, то его план состоял в том, чтобы разгромить англосаксонские королевства поодиночке, одно за другим. Но первым делом предстояло собрать припасы для предстоящей кампании. Этой цели Ивар добился легко, запугав и ограбив местных жителей. «История королей англов и данов» за 866 год лаконично описывает его успехи: «…большой флот язычников из Дуная вошёл в пределы Британии и таким образом зазимовал в королевстве восточных англов <…>; там это многочисленное войско обзавелось лошадьми и, разъезжая на них верхом тут и там, брало огромную добычу, не щадя ни мужчин, ни женщин, ни вдов, ни девиц».

В Восточной Англии викинги провели несколько месяцев, систематически опустошая округу. Наконец, ближе к осени 866 года, Ивар (приняв очередной выкуп) приказал своим людям выступать на север по старой римской дороге.

Следующей его целью стало королевство Нортумбрия, что небезынтересно в свете легенд о том, какой смертью погиб отец Ивара. Нортумбрийцами правил тиран Элла, отстранивший от власти своего брата, – тот самый Элла, который, по преданию, казнил Рагнара Кожаные Штаны. И вот сыновьям Рагнара выпала возможность свести счеты.

Однако не стоит полагать, что Ивар забрался бы так далеко на север из одной только сыновней преданности. Викинги были немало наслышаны о самом северном из английских королевств. Главный город Нортумбрии, Йорк, стоял на реке Уз – притоке Хамбера, который впадал непосредственно в Северное море, – и с древних времен оставался важным центром торговли между Англией и остальными странами Европы. Постепенно в городе сложилась межнациональная община купцов, торговавших вином и другими скоропортящимися товарами. К середине IX века среди этих купцов, по всей вероятности, было уже немало скандинавов, которые в данном случае предпочитали торговлю разбою: Йорк был хорошо укреплен и взять его малым отрядом и с помощью обычной тактики не представлялось возможным. Захват этого города принес бы немало преимуществ: Йорк был окружен богатыми пахотными землями и находился на полпути между Дублином и Северо-Западным побережьем Европейского континента. Кроме того, сеть добротных римских дорог соединяла его с портами Западного побережья Британии. Завладев Йорком, викинги получили бы доступ ко многим торговым центрам и были бы избавлены от опасностей, которые таил в себе долгий – протяженностью около 1600 км – обходной путь по морю вдоль Северного побережья Шотландии.

Великое языческое войско подошло к стенам Йорка в День всех святых – 1 ноября 866 года. Сочтя, что осторожность паче доблести, Элла бежал, отступив на земли своего низложенного предшественника и заключив с ним договор о совместном отпоре врагу. Но прежде, чем объединенное войско нортумбрийцев добралось до Йорка, прошло четыре с половиной месяца: за это время викинги успели не только взять город, но и основательно укрепиться за его стенами.

Именно в Йорке Ивар Бескостный впервые продемонстрировал свое хитроумие. Вместо того чтобы вывести войско на открытый бой, он заманил нортумбрийского короля и его брата в город, нарочно оставив часть стены без защиты. Ворвавшись за стену, атакующие угодили прямиком в лабиринт тупиковых ходов и тщательно подготовленных ловушек. В ходе уличных боев нортумбрийское войско было истреблено почти поголовно; король и его брат тоже погибли, а немногие уцелевшие придворные бежали на север, в Шотландию.

Если Элла и впрямь убил Рагнара, надо полагать, что Ивара эти успехи порадовали вдвойне: он не только отстоял захваченный город, но и отомстил за отца. «История королей англов и данов» ограничивается сообщением о том, что Элла и его брат были убиты, но скандинавские саги приписывают королю Нортумбрии куда более страшную кончину, чем смерть в бою. Утверждают, что Эллу захватили в плен живым и привели к Ивару, а тот подверг его мучительной казни, известной под названием «кровавый орел»[67]. Короля раздели до пояса и привязали лицом вниз к воткнутым в землю кольям. Затем ему рассекли ребра и развели их в стороны, наподобие крыльев, через глубокие разрезы по обе стороны от позвоночника. После этого король умер от невозможности дышать или от болевого шока.

Рассказы об ужасной гибели нортумбрийского короля постепенно обрастали зловещими подробностями (так, согласно последнему из них, Ивар велел засыпать в раны Эллы соль), но независимо от их достоверности можно утверждать одно: из всех английских королевств от нашествия викингов больше всего пострадала именно Нортумбрия[68]. Ивар, несомненно, рассматривал ее как стартовую площадку для систематического разорения остальных трех королевств. Чтобы ослабить сопротивление местных жителей и высвободить силы для продвижения на юг, он посадил на трон Нортумбрии знатного англичанина по имени Эгберт. Номинально Эгберт считался королем, но на деле был всего лишь сборщиком дани для викингов. У тех, кто отказывался от добровольных пожертвований на нужды норманнского войска, землю и ценности просто отбирали силой.

Установив некоторое подобие порядка на севере, викинги устремились на соседнее королевство, Мерсию. Ноттингем сдался почти без борьбы, и так же, как в Йорке, Ивар принялся укреплять его стены, чтобы превратить город в опорную базу. О том, насколько твердо он уверовал в свои силы, свидетельствует то, что эту зиму викинги провели далеко от своих кораблей.

Когда слухи о вторжении дошли до мерсийского короля Бургхреда, тот благоразумно обратился за помощью к королю Уэссекса, Этельреду. Эти два королевства не впервые объединяли силы. Договор о военной взаимопомощи они заключили четырнадцатью годами раньше, когда Бургхред женился на сестре Этельреда и отдал в жены одну из знатных мерсиек брату Этельреда, Альфреду. Оба брата тотчас откликнулись на призыв, и большое уэссекское войско выступило на подмогу Мерсии.

Весной следующего года соединенная армия двух королевств подступила к Ноттингему и попыталась взять его штурмом. Такая тактика давала англосаксам больше всего надежд на победу. Числом они заметно превосходили войско Ивара и вдобавок готовы были сражаться не на жизнь, а на смерть, защищая свои дома и семьи. Викинги, со своей стороны, сражались только ради наживы – и стремились уцелеть, чтобы насладиться трофеями. При первом признаке возможного поражения они обращались в бегство. Что было еще лучше (с точки зрения англичан), так это то, что Ивар по недомыслию оставил свои корабли слишком далеко и теперь был отрезан от подкреплений и других боевых отрядов. Не имея возможности пополнять свои войска, Ивар оказался в сложном положении: теперь каждая потеря серьезно затрудняла его продвижение к цели.

Перед Иваром стоял трудный выбор. С одной стороны, он мог пойти в наступление, но риски были очевидны. Его войска, без сомнения, превосходили неприятеля умением, но далеко уступали числом, и даже в лучшем случае открытый бой обернулся бы множеством потерь. С другой стороны, можно было остаться под стенами, но это грозило болезнями и голодом. Вообще говоря, поставки продовольствия – ключ к успеху любой военной кампании, хотя далеко не все это понимают. Как говорил Наполеон, «армия марширует, пока полон желудок». Чтобы прокормить войско в тысячу человек, Ивару требовалось по меньшей мере две тонны зерна и около 455 декалитров воды в день[69]. А ведь помимо людей были еще и животные! Пятьсот английских лошадей, имевшихся в его распоряжении, были не такими крупными, как современные кавалерийские, но каждая из них потребляла в день около 5,5 кг овса[70] и не меньше 6 кг сена. Таким образом, на ежедневный прокорм лошадей в общей сложности уходило более 6 тонн провизии. Кроме того, пятьсот животных, содержавшихся в пределах форта, вызывали серьезные проблемы гигиенического свойства. Едят и пьют лошади много, но мало что из этого надолго задерживается у них внутри. Если животных Ивара кормили как следует, то в день они производили около 130 декалитров мочи и около тонны навоза. Но, несмотря на все эти препятствия, Ивар благоразумно решил остаться под стенами. Те же трудности с продовольствием испытывали и англичане, и призрак голода должен был встать перед ними в полный рост куда скорее, потому что числом они, как уже было сказано, далеко превосходили викингов. Кроме того, англосаксонское ополчение состояло из крестьян, которых призывали на воинскую службу на ограниченный срок: крестьянин не мог надолго покинуть свое хозяйство. Ивар рассудил, что английская армия попросту растает, если ему удастся продержаться на своих припасах достаточное время.

Тактика Ивара сработала блестяще. Вскоре на полях Уэссекса подоспел урожай, и ополченцы потянулись по домам. Ивар сделал ставку на то, что его профессиональные воины смогут вытерпеть скудный рацион дольше, чем их противники-крестьяне, и выказал внушительные организаторские способности, когда дело дошло до распределения припасов. Мерсийская часть ополчения еще держалась, но постепенно редела из-за дезертирства и была серьезно деморализована. Когда боевой дух противника основательно упал, Ивар предложил перемирие. Условия его нам неизвестны, но викинги отступили в Йорк, а Бургхред, вероятно, заплатил выкуп и в той или иной форме признал себя данником Ивара.

По-видимому, неотложные дела призывали Ивара в Дублин: он оставил войско под командованием своего младшего брата Уббы и пустился в обратный путь через Ирландское море. Без него Великое языческое войско не предпринимало новых походов, ограничившись укреплением своей власти в Нортумбрии. Примерно на год воцарился условный мир, и некоторые решили, что наконец-то достигнута своего рода стабильность. Одно из английских королевств было завоевано, другое понесло тяжелые потери, но хотелось надеяться, что викинги на этом остановятся. Однако в 869 году Ивар вернулся в Англию, к своему войску, и приступил к воплощению новых военных планов.

Из двух оставшихся независимых королевств более соблазнительным трофеем казалась Восточная Англия. Захватив ее побережья, викинги получили бы беспрепятственный выход в Северное море, а местные реки (в первую очередь Темза) открыли бы доступ к центральным областям Англии.

Очередную кампанию Ивар начал с того, что разделил свои силы на две части. Его брат Убба выступил из Йорка по римской дороге, а сам Ивар двинулся морем, вдоль побережья, разоряя все поселения, какие встречал на пути. Он намеревался соединиться с Уббой под Тетфордом, столицей Восточной Англии, и вынудить ее короля к капитуляции.

Римская дорога все еще была в отличном состоянии, хотя со времен ее прокладки прошло пятьсот с лишним лет, так что Убба продвигался хорошими темпами. В начале осени он добрался до города Питерсборо и сжег его, перебив всех тамошних священников[71]. Остаток пути Убба проделал по той же дороге через огромные и в других местах почти непроходимые топи, отделявшие Питерсборо от Тетфорда и Кембриджа.

Тетфорд был религиозной и политической столицей Восточной Англии: здесь находился дворец короля Эдмунда, но Кембридж, без сомнения, играл более важную роль. Еще в начале I века н. э. его признавали ключевым пунктом со стратегической точки зрения. Окружающая местность сильно заболочена, но сам Кембридж стоит на твердой земле и держит самую надежную на много миль вокруг переправу через реку Кем. Признав, что город расположен идеально, римляне провели дорогу из Лондона на юге до Йорка на севере именно через Кембридж. Вдобавок, Кембридж был не только крупным торговым центром, но и одним из важнейших портов: река Кем обеспечивала прямой выход к Северному морю. Таким образом, этот город действительно играл ключевую роль как в морских, так и в сухопутных коммуникациях.

Король Эдмунд, по-видимому, созвал крестьянское ополчение сразу же, как только услышал о судьбе, постигшей Питерборо, но собраться в срок войска не успели. Пока Эдмунд готовился обороняться от Уббы, подоспел флот Ивара Бескостного. После краткой стычки между викингами и телохранителями короля Эдмунд бежал и укрылся за стенами тетфордской крепости.

Ивар отправил к нему посланника с обычными требованиями о выкупе и признании подданства. Эдмунд поступил неразумно, хотя и храбро: подчиниться Ивару он согласился лишь при условии, что тот обратится в христианство. Но вскоре стало предельно ясно, что король не в том положении, чтобы торговаться. Ивар послал еще людей, и на сей раз Эдмунда захватили в плен, заковали в цепи и избили железными палками. Затем обнаженного, истекающего кровью короля приволокли к Ивару, но Эдмунд по-прежнему не сдавался и только взывал к Иисусу Христу об избавлении. Ивара это возмутило до такой степени, что он приказал привязать Эдмунда к дереву и пускать в него стрелы, но так, чтобы король не испустил дух раньше времени. И только когда он весь «ощетинился стрелами, словно еж», Ивар избавил его от страданий, велев, наконец, обезглавить. Тело короля оставили лежать, где оно упало, а голову отнесли в лесную чащу и бросили там[72].

Престол Восточной Англии перешел к младшему брату Эдмунда, Эдвольду, но тот благоразумно бежал и подался в отшельники, на чем королевская династия и закончилась. Ивар посадил на трон вассального короля из местных и собрал дань. Три из четырех английских королевств перешли под его руку – оставался только Уэссекс.

Но с Уэссексом Ивар решил погодить: его дублинский соправитель Олаф Белый срочно призывал его на помощь для штурма шотландской крепости Дамбартон-Рок. Оставив своего брата Хальвдана во главе Великого языческого войска, Ивар вернулся в Нортумбрию, взяв с собой лишь отряд ирландских викингов.

Крепость Дамбартон была столицей Стратклайда – древнего королевства, занимавшего большую часть современной Юго-Западной Шотландии. На протяжении многих лет она успешно отражала все нападения: ее гарнизон располагал глубоким колодцем и потому мог выдерживать даже самые длительные осады. Викинги подступили к стенам Дамбартона в конце лета, и защитники крепости имели все основания надеяться, что с ухудшением погоды и истощением припасов осада будет снята.

Силы противника взяли Дамбартон в клещи: флот Олафа поднялся по реке из залива Ферт-оф-Клайд, а Ивар привел своих воинов сухопутным маршрутом из Йорка[73]. Норвежцы и даны, как обычно, без труда договорились о совместных боевых действиях, тем более что Дамбартон обещал богатую добычу, которой хватило бы на всех. Вопреки ожиданиям, осада оказалась сравнительно недолгой. Викинги нашли способ отвести воду из колодца, и уже через четыре месяца защитники, измученные жаждой, сдались. Впрочем, им тут же пришлось сильно пожалеть об этом решении. Викинги пришли за добычей, и пленные их на сей раз не интересовали[74]. Почти весь гарнизон был перебит, а цитадель основательно разграбили, после чего сравняли с землей. Чтобы увезти все трофеи, понадобилось около двухсот кораблей. Немногих уцелевших после бойни перевезли в Дублин, погрузили на работорговые суда и отправили на продажу на мусульманские рынки Испании.

Ивар вернулся в свою ирландскую столицу с триумфом. Он превзошел всех прочих викингов своего времени, стал величайшим из морских королей. В 871 году он принял громоздкий, но внушительный титул: «Король норманнов всея Ирландии и Британии». Олаф, по-видимому, не претендовал на подобную честь. Как и боялся когда-то Рагнар Кожаные Штаны, Ивар затмил своего отца. Два года спустя он мирно скончался, не потерпев ни единого поражения и (как позднее писал Уинстон Черчилль в своем «Рождении Британии») обретя «не только все богатства этого мира, но и благую долю после смерти». Где именно он умер, неясно, но, по крайней мере, одна из легенд гласит, что похоронить себя Ивар завещал в Англии – на земле своего величайшего торжества[75]. С его смертью место предводителя опустело, но способных претендентов на него хватало с избытком. Трон в Дублине естественным путем перешел к Олафу Белому, а Хальвдан и Убба вполне могли продолжить начатое Иваром в Англии. В сущности, они уже и приступили. Решающее наступление на Уэссекс началось еще до того, как Ивар завоевал Стратклайд.

Глава 6. Англия в осаде

…скрыть не умеют

люди в беседах,

что с ними случилось.

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Очередной свой удар викинги направили на единственное английское королевство, еще сохранявшее независимость. Этельвульф, король Уэссекса, умер в 858 году, не совершив никаких славных дел и оставив четверых сыновей, на которых в то время никто не возлагал особых надежд. Старший, Этельбальд, взял в жены свою овдовевшую мачеху, чтобы прочнее утвердиться на престоле, но всего два года спустя скончался. Корона перешла ко второму сыну; после недолгого правления ему посчастливилось перейти в мир иной ровно в том году, когда Великая языческая армия высадилась в Англии. Сразиться с завоевателями предстояло двум оставшимся братьям – Этельреду и Альфреду.

Оба уже сталкивались с викингами лицом к лицу при осаде Ноттингема, тремя годами ранее, и усвоили два полезных урока. Первый заключался в том, что из крестьян получаются плохие воины, если только речь не идет о защите их собственных домов. В Мерсии они сражались так неохотно, что отступить пришлось бы даже в том случае, если бы Этельред приказал стоять до последнего. Второй урок относился к области логистики. Собрать войско куда проще, чем прокормить его, а необходимых для этого организационных навыков пока не хватало ни Этельреду, ни Альфреду. Итак, слухи о Великом языческом войске, вторгшемся в пределы Уэссекса в 871 году под командованием Хальфдана, сына Рагнара, должно быть, повергли все королевство в панику.

Предыдущую зиму Хальфдан потратил на сбор припасов и, возможно, на то, чтобы объединить силы с другими викингами, прибывшими с материка и усердно разорявшими Кент. Поздней осенью он выступил на запад в поисках королевской армии Уэссекса, намереваясь сокрушить ее в одной-единственной битве. Саксы отправили против них местный фирд (новобранцев из крестьян), а сами занялись созывом и подготовкой основного войска.

Вскоре это войско застало врасплох один из фуражирских отрядов Хальфдана, действовавший в окрестностях Рединга, и после короткой стычки викинги отступили. Решив, что они обратили в бегство всю языческую армию, саксы перешли в наступление. Этельред и юный Альфред повели своих воинов на Рединг, у стен которого застали только малочисленную охрану. Надо было воспользоваться моментом – и саксы пошли на штурм.

Биограф Альфреда, валлийский монах по имени Ассер, поведал в своей книге «Жизнь Альфреда, короля англо-саксов» о том, что случилось дальше:

Язычники бились не слабо: как волки, вырвавшись из ворот, они сражались изо всех сил. Долго и жестоко рубились с обеих сторон; но, о горе! христиане были наконец обращены в бегство; язычники удержали поле сражения и победили[76].

Поражение изрядно подорвало боевой дух саксов. Этельред и Альфред чудом избежали плена, ускользнув на другой берег Темзы через малоизвестный брод. Английское войско разбежалось. Король и его брат убедились в том, что викинги были настоящими мастерами в обороне укрепленных лагерей. Продемонстрировав свое искусство обороны еще в Йорке и Ноттингеме, они теперь использовали множественные линии укреплений Рединга для организации молниеносной и эффективной контратаки.

Единственным утешением оставалось то, что войско Уэссекса всего лишь обратилось в бегство, но в своей массе уцелело. Хальфдан, потративший на оборону Рединга больше недели, понимал, что нужно двигаться дальше. Чтобы сокрушить Уэссекс, саксонскую армию необходимо было истребить, а для этого требовалось выследить и догнать Этельреда и Альфреда. Кроме того, приходилось спешить, пока войска противника были морально раздавлены поражением под Редингом и пока к ним не подтянулись подкрепления.

Этельред перегруппировал свои силы в Аббингдонском аббатстве, где можно было пополнить запасы армии и укрепить боевой дух солдат обедней. Хальфдан не смог сохранить свои перемещения в тайне, да он, по-видимому, и не пытался: уже через четыре дня после битвы под Редингом Этельреду донесли, что войско язычников движется на Аббингдон по старой римской дороге.

Сражений на открытой местности Хальфдан избегал, если только не был твердо уверен в победе. Вот и сейчас он старался держаться поближе к Темзе, чтобы не потерять доступ к своим кораблям. Этельред и Альфред выступили на перехват и заняли выгодные позиции неподалеку от римской дороги, близ Эшдауна.

Викинги подошли к месту будущей битвы около полудня. Увидев, что неприятель расположился на возвышенности, Хальфдан разделил свои силы надвое и попытался взять англичан в клещи. Альфред, ожидавший именно такого маневра, попросил у брата дозволения разделить армию таким же образом и ударить по обоим отрядам противника одновременно. Этельреда не пришлось долго уговаривать: поэтому Альфред со своим отрядом тотчас ринулся в бой.

Ярость атаки застала викингов врасплох: ничего подобного они не ожидали. Всего несколькими днями ранее они разгромили то же войско без труда, но теперь удача от них отвернулась. За свои дома и земли жители Уэссекса готовы были стоять насмерть. Викинги начали отступать; Альфред продолжал теснить их – «храбро, как вепрь», – и вскоре проломил их щитовую стену. Потеряв боевое построение, викинги частью были перебиты, а частью «обратились в постыдное бегство».

Англичане восприняли эту победу как настоящее чудо. Биограф Альфреда с упоением вспоминал, как «несколько тысяч язычников разбежались по всему полю Эсцесдун [Эшдаун], поражаемые отовсюду. <…> Все войско язычников бежало целую ночь и до следующего дня, пока они не достигли замка, из которого вышли; христиане преследовали их до ночи и повсюду избивали».

Хоть численность вражеских войск в этом описании явно преувеличена, список погибших языческих графов, приведенный Ассером, свидетельствует о том, каким высоким был процент смертности, когда дело доходило до кровавой рукопашной битвы. Однако единственное, о чем Ассер умалчивает, так это о количестве потерь с другой стороны. Саксы, несомненно, победили, но это была пиррова победа.

Более того, для саксов потери в живой силе составляли более серьезную проблему, чем для викингов, потому что королевское войско набиралось из местных отрядов. Каждое графство предоставляло некоторое количество рекрутов, которые затем сражались под началом местного лорда или ольдермена. Но эти подразделения были заинтересованы главным образом в защите собственных территорий, а когда оговоренный законом срок службы подходил к концу, королевское войско сразу теряло целый отряд. Профессиональных воинов было немного; по большей части саксонская армия состояла из крестьян, при первой возможности возвращавшихся домой, к своим семьям.

Итак, чем дольше шла война, тем меньше становился резерв, из которого можно было черпать свежие силы. И с каждым новым сражением сопротивление саксов слабело.

Именно поэтому – с точки зрения численного состава армии – победа была почти неотличима от поражения. Рассчитывать на подкрепление в случае новой атаки викингов уже не приходилось. У Хальфдана подобных проблем не было: из Ирландии, Франции и Скандинавии постоянно подтягивались новые отряды, пополнявшие Великое языческое войско.

Впрочем, у этой победы была и светлая сторона: по крайней мере, англичанам больше не нужно было беспокоиться о военных припасах. И это (как в свое время, в 216 году до н. э., отметил еще Ганнибал после битвы при Каннах) было так же замечательно, как и сама победа. Саксы собрали богатый урожай оружия и доспехов, восполнив трофеями все, что было потеряно или сломано в бою.

И вскоре это оружие им пригодилось.

Хальфдан отступил к Редингу и стал собираться с силами, отправляя между тем отряд за отрядом на вылазки и опустошая окрестные селения. Через две недели после битвы при Эшдауне один из таких отрядов столкнулся с саксонским войском и после очередного кровопролитного сражения обратил его в бегство. Мало того, на помощь Хальфдану пришел большой флот во главе с викингом по имени Гутрум, благодаря чему численность языческого войска удвоилась. Англосаксонские хронисты прозвали силы Гутрума «Великой летней армией», и ее прибытие в Рединг решило все проблемы с численным составом, какие только могли возникнуть к тому времени у Хальфдана. В марте 871 года объединенное войско викингов выступило в поход и принялось разорять Уэссекс. Накануне Пасхи они снова дали бой англичанам, и именно это, третье, сражение стало решающим.

«История королей англов и данов» ограничивается лаконичным сообщением: «…многие пали как с этой, так и с той стороны, и язычники, одержав победу, завладели полем битвы». Но, судя по всему, одной из жертв стал сам король Этельред: он был смертельно ранен в этой битве или просто истощил силы за пять лет правления, полного опасностей и невзгод. По смерти Этельреда корона должна была перейти к его маленькому сыну, но нужды военного времени взяли свое, и королем был провозглашен брат Этельреда, Альфред, которому на тот момент исполнилось двадцать три года.

Молодой король понимал, насколько отчаянным было положение в действительности. Саксы храбро сопротивлялись, но все равно практически потеряли контроль над восточной частью Уэссекса, а в ближайшие месяцы могли лишиться и западной. Даны напали в очередной раз прямо во время похорон Этельреда, рассеяв остатки английского войска. Альфред ухитрился набрать новую армию, но и ее викинги уже теснили в бесконечных стычках, захватывая все новые и новые территории.

Альфред начал переговоры о мире. Он понимал, что его армия, не сумевшая помешать викингам разграбить могилу брата, долго не продержится. Хальфдан и Гутрум, как ни странно, приняли его предложение. Несмотря на все свои успехи, викинги тоже потеряли немало бойцов, и к тому же многие из них устали от затяжной военной кампании. В сущности, они были не солдатами, а налетчиками, жившими от грабежа до грабежа, а Хальфдан слишком долго принуждал их к сражениям с хорошо вооруженным противником. Приняв от Альфреда большую дань и провозгласив Восточный Уэссекс своего рода датским «протекторатом», Хальфдан отступил и вернулся в Лондон.

Некоторое время он посвятил переоценке приоритетов. Со смертью Ивара положение потомков Рагнара в Ирландии и Нортумбрии пошатнулось. В Ирландии вновь набрали силу выходцы из Норвегии, а в Нортумбрии поднялось настоящее восстание против власти викингов. Проведя в Лондоне год и пополнив припасы, Хальфдан выступил на север, чтобы восстановить контроль над Мерсией. Бургхред, мерсийский король, не стал дожидаться его прибытия: он тайно покинул свою столицу и бежал в Рим, где провел остаток жизни как простой паломник.

Одержав последнюю победу, языческая армия начала распадаться. Она с самого начала была организована гибко и представляла собой не столько полноценную «армию», сколько сообщество военных отрядов, объединенных общими целями. Но прибытие Гутрума и тяжелые потери в Уэссексе подорвали это условное единство, и сразу же после мерсийской кампании армия разделилась пополам. Сыновья Рагнара повели свои войска на север, а Гутрум остался в Уэссексе, собираясь довести завоевание до конца.

Часть армии, ушедшая с Хальфданом, по-видимому, состояла из ветеранов, которые провели в боях последние десять лет. Теперь они мечтали только о собственном клочке земли, да и сам Хальфдан, вероятно, подумывал о том, где бы ему осесть. Поначалу он остановился в Лондоне и начал чеканить свою монету в подражание Уэссексу. Но сыновья Рагнара всегда увереннее чувствовали себя на севере, так что вскоре Хальфдан двинулся дальше, в Нортумбрию. Подавив восстание, он начал распределять земли между своими воинами, как настоящий англосаксонский монарх, а его ветераны, со своей стороны, охотно перековали мечи на орала.

И все-таки оседлая жизнь, пускай и в королевском статусе, пришлась Хальфдану не по нутру: старый морской волк не смог устоять перед соблазном еще одного, последнего приключения. В 875 году он решил захватить Дублин и в этом безрассудном походе потерял за два года поддержку большинства своих воинов, а в конце концов и собственную жизнь. Самая правдоподобная из версий его смерти гласит, что он погиб в морском сражении с норвежским королем Дублина[77].

Отбытие сыновей Рагнара дало Уэссексу долгожданную передышку, которую Альфред использовал для сбора и организации войск. Предвидя очередную атаку, он держал армию на позициях, стараясь перекрыть броды через Темзу. Но хитроумный Гутрум избежал открытого столкновения с саксами, разделив силы своей армии надвое. Меньшая часть его войска, состоявшая из всадников, тайно форсировала реку под покровом ночи и захватила портовый городок Уархем, а основная часть отправилась морем, вдоль побережья. К тому времени, как Альфред обнаружил, что Гутрум покинул Кембридж, викинги уже окопались и приготовились к обороне.

Главные силы противника еще не подоспели, но саксонский король знал по опыту, как опасно атаковать викингов, укрепивших своих позиции. Поэтому он вновь предложил перемирие, и Гутрум, поразмыслив, решил для виду согласиться. Он принял выкуп и обменялся с Альфредом заложниками в знак добрых намерений. Но стоило английским войскам отступить, как Гутрум перебил всех заложников и захватил крепость Эксетер, гораздо более подходящую для обороны. Так викинги заняли исключительно выгодное положение в самом сердце Уэссекса. Гутрум понимал: если он сможет удержать Эксетер, то в его власти окажется бассейн Темзы – основа экономического и духовного благосостояния всей Англии.

Укрывшись за стенами Эксетера, Гутрум перешел к тактике коротких вылазок. Он грабил южные земли, строил укрепленные лагеря и стремился всеми способами подорвать боевой дух противника. Между тем основные силы викингов, шедшие морем, добрались до Уархема и двинулись дальше, разоряя все на своем пути. Если бы две части войска Гутрума успели соединиться, предотвратить его победу стало бы невозможно. Уэссекс обложили бы данью, а Альфреду пришлось бы признать себя вассальным королем. Но у Альфреда не было флота, так что ему не оставалось ничего, кроме как бессильно наблюдать за ходом кампании. Гутрум показал себя блестящим стратегом, и до победы ему оставался буквально один шаг, но вмешалась погода. Огибая один из мысов, корабли викингов попали в жестокий шторм и пошли ко дну: погибло около четырех тысяч человек. А для несостоявшегося завоевателя Эксетер превратился в ловушку: Гутрум оказался на вражеской территории и перед лицом противника, который превосходил числом его малый отряд. Ему ничего не оставалось, как просить о мире, и Альфред, осознававший, что побывал на волосок от окончательного разгрома, решил поступить великодушно. Он позволил Гутруму и остаткам его войска покинуть Эксетер и переправиться через Темзу.

И снова Альфред недооценил силу врага. А между тем викинги уже не раз доказывали, что способны восстанавливать свою численность на удивление быстро. Всего через пять месяцев Гутрум набрал новое войско и выступил в свой последний поход.

На сей раз он прибегнул ко всем излюбленным приемам, которыми викинги пользовались вот уже добрую сотню лет. На крепость Альфреда в Чиппенхэме он напал не просто зимой, а в особую дату – дождавшись праздничной Двенадцатой ночи, когда воины Альфреда будут сидеть по домам со своими семьями или выпивать с товарищами. Молниеносный удар, который он нанес, оказался для короля полной неожиданностью. Тот действительно распустил войско по домам, оставив при себе только личную охрану, которую, разумеется, перебили без труда. Сам Альфред спасся лишь чудом. С небольшим отрядом уцелевших дружинников он бежал на Ательней, лесистый островок в болотах Сомерсета.

Гутрум победил, и с его победой над Уэссексом в руках викингов оказалась почти вся Англия. Оставалось уничтожить последние очаги сопротивления, но не успел Гутрум еще покинуть Чиппенхэм, как в его войско влились свежие силы. Подкрепление привел Убба, сын Рагнара, младший брат Хальфдана и Ивара Бескостного. При нем было Знамя ворона – грозный тотем, даровавший, как верили викинги, благосклонность и помощь Одина. По преданию, дочери Рагнара Кожаные Штаны соткали его за один день. Выглядело оно как треугольный стяг с изображением черного ворона, и говорили так: если ворон на знамени хлопает крыльями, значит, победа близка.

Разумеется, Уэссекс не признал поражения, да и король его еще не погиб, но это были формальности. На деле можно было не сомневаться, что под ударами двух северных молотов – Гутрума и Уббы – последнее королевство англо-саксов вот-вот падет.

Глава 7. Последний король Англии

Что посеешь, то и пожнешь.

«Сага о Ньяле»

Первые месяцы 878 года дались Альфреду нелегко. Как король он представлял жалкое зрелище: изгнанный из собственных владений, покинутый большинством подданных и, казалось, лишенный всякой надежды когда-нибудь отвоевать свой трон. От этого периода сохранилось множество очаровательных легенд, самая знаменитая из которых повествует о том, как король-изгнанник нашел убежище в крестьянском доме. Жена хозяина просит его присмотреть за лепешками, поставленными в печь, но Альфред отвлекается, погрузившись в раздумья о своей нелегкой судьбе. Заметив, что лепешки подгорели и не узнав своего короля в этом грязном оборванце, женщина осыпает его упреками. На крики прибегает муж хозяйки и, тотчас признав Альфреда, молит о прощении, но Альфред великодушно признает, что женщина имеет полное право его бранить. По другой легенде, Альфред проник в лагерь Гутрума, переодевшись бродячим певцом. Развлекая предводителя викингов песнями, он подслушал его планы и на следующий день одержал над ним победу.

Эти истории, почти наверняка вымышленные, но все же позволяют представить, каким был Альфред как человек. Он умел вдохновлять людей и говорить со своими подданными на одном языке – в отличие от своего отца и братьев. Кроме того, он не сидел сложа руки, а разрабатывал стратегию для победы над викингами.

Опыт, накопленный в сражениях, подсказывал ему, что открытых столкновений с вражеской армией следует избегать. Обычная тактика викингов заключалась в том, чтобы занять укрепленные позиции на возвышенности и построить щитовую стену из пехоты. После этого они провоцировали англичан пойти в атаку, которую, как правило, с успехом отражали (напомним, что многие викинги, воевавшие в Уэссексе, были опытными ветеранами), а затем, когда английское войско в смятении отступало, бросались вперед и разбивали противника.

При помощи этой тактики викинги завоевали почти всю Англию, и казалось, что противопоставить ей нечего. Но за месяцы, проведенные в изгнании, Альфред обнаружил слабое место противника. Несмотря на то что викинги могли быстро пополнять свои ряды свежими силами, числом они по-прежнему далеко уступали англичанам. Чтобы одержать окончательную победу над королевством, нужно было полностью уничтожить его армию, а до того, как это случится, завоеватель остается уязвимым. Значит, рассудил Альфред, следует измотать врага короткими стычками, избегая решающего сражения. Засев на болотах, он вел упорную партизанскую войну, которая продолжалась около трех месяцев. Его отрядам неизменно удавалось уходить от погони, нанося точечные удары по врагу, и к Пасхе 878 года Альфред решил, что настало время перейти в наступление.

Его стратегия принесла плоды: викингам к тому времени пришлось рассредоточить войска, чтобы удержать Уэссекс под контролем. Короткими вылазками Альфред постепенно подтачивал их силы и вместе с тем поддерживал боевой дух сопротивления на высоте. Но самым большим ударом для викингов стал неожиданный каприз фортуны, не имевший никакого отношения к Альфреду. Захватив Чиппенхэм, Гутрум отправил Уббу в набег на Девоншир, где тот неожиданно столкнулся с ополчением, которое собрал местный ольдермен. Завязалась битва, в которой Убба погиб, а Знамя ворона было захвачено саксами. Когда Альфред, наконец, покинул свое убежище на болотах, англичане были полны энтузиазма и охотно откликнулись на призыв к оружию. Король собрал силы трех графств и, убедившись в их боевой готовности, выступил на север, к Эдингтону. Его армия насчитывала около четырех тысяч человек, лишь немного уступая силам викингов под командованием Гутрума.

Началась долгожданная для обеих сторон битва, и все понимали, что она решит исход войны. Оба войска построили щитовую стену и двинулись навстречу друг другу. Им предстояло помериться силами в самом прямом смысле слова – но многое зависело от воли к победе. Стороны теснили друг друга попеременно, стремясь прорваться сквозь ряды противника. Кровавое побоище затянулось на много часов – и, наконец, стена викингов дрогнула и распалась.

Как и во всех средневековых битвах, в которых использовалась щитовая стена, ее прорыв решил исход сражения. Викинги бежали с поля боя и укрылись в крепости Чиппенхэма, а саксонское войско последовало за ними. Альфред взял свою бывшую резиденцию в осаду.

Поражение под Эдингтоном далось викингам тем более тяжело. По всей видимости, Гутрум рассчитывал на легкую победу. Он думал, что ему предстоит сразиться с той же потрепанной и деморализованной армией, которую он обратил в бегство четырьмя месяцами ранее. К тому же Гутрум понес большие потери, но не это было для него самым страшным – ведь численность войска всегда можно было пополнить. Самым страшным было то, что он осознал: от Альфреда так просто не отделаться.

В армии викингов были ветераны, приплывшие в Британию еще с Иваром Бескостным, десять с лишним лет назад. Как и большинство викингов, сражавшихся под началом сыновей Рагнара, они жаждали не только трофеев, но и земель. И теперь они увидели, что рано или поздно Уэссекс, быть может, и падет, но на это уйдут годы кровавых сражений за каждый клочок земли. А между тем по ту сторону Ла-Манша и на севере Британии имелись куда более легкие мишени. «Возможно, Уэссекс просто не стоит таких усилий», – решили ветераны и стали уговаривать Гутрума заключить с Альфредом мир. На уговоры ушло не больше трех недель – и по всей вероятности, Гутрум сопротивлялся лишь для виду.

Условия, на которых они с Альфредом столковались, были выгодными для обеих сторон и отражали обоюдное желание покончить с войной. Альфред согласился выплачивать дань и признал за викингами право на остальные три завоеванных ими королевства. Гутрум, со своей стороны, обязался увести войска из Уэссекса, признав его независимость, а также согласился принять христианство в знак доброй воли.

Через несколько недель Гутрум с тридцатью отборными воинами прибыл в крепость Альфреда в Уэдморе и принял крещение[78]. В роли крестного отца выступил сам Альфред, нарекший Гутрума Этельстаном в память о своем старшем брате. Затем новоиспеченный христианский монарх дал согласие на окончательный раздел территории. Уэссекс и западная часть Мерсии отошли к Альфреду, а восточная половина Мерсии и Восточная Англия остались под властью Гутрума. В Уэссексе сохранялись английские законы и обычаи, а на землях викингов устанавливалось датское право. Область датского права, так называемого Денло, просуществовала до конца XII века. Оставшаяся часть Великой языческой армии (впрочем, уже не настолько языческой, как поначалу) обосновалась в Мерсии или отправилась грабить земли на континенте. Гутрум провел остаток жизни в покое и мирно скончался в Восточной Англии в 890 году.

Многие на месте Альфреда остались бы довольны победой над главным своим противником, но для короля Уэссекса на этом борьба не закончилась. Он понимал, что примирение с одним вождем викингов, пусть и самым опасным, еще не означает, что нашествия прекратятся. Предстояло укрепить королевство настолько, чтобы оно смогло отразить и другие атаки, которые неизбежно последуют в будущем. Нужно было превратить Уэссекс в настоящую крепость, способную с успехом противостоять любому языческому войску.

Памятуя о том, что ключ к победам викингов – высокая мобильность, Альфред задался целью лишить их этого преимущества. Он принялся укреплять города, мосты и дороги и возводить крепости. Через пятнадцать лет Уэссекс ощетинился оборонительными сооружениями, как еж – иголками, и теперь дать отпор потенциальным завоевателям можно было практически из любой точки королевства. Вместе с тем Альфред реорганизовал армию: на смену ненадежным рекрутам из крестьян пришли постоянные профессиональные войска, обучавшиеся и содержавшиеся за счет налогов. В какой-то момент Альфред даже попытался оспорить владычество викингов на море и начал строить флот, но результаты его разочаровали[79].

Чтобы стабилизировать положение в стране, Альфред провел денежную реформу. На день его коронации доля серебра в английской монете была слишком мала: деньги почти ничего не стоили. Альфреду удалось повысить содержание серебра в монетах, хотя каким образом – неизвестно: может быть, он воспользовался добычей, конфискованной у викингов, а может, открыл старые римские копи или нашел клад. Источник своего благосостояния он хранил в тайне: историки по сей день ломают голову над вопросом, откуда Альфред смог достать серебро.

Так или иначе, уже через десять лет Альфред почувствовал, что можно расширить свои владения. Он выдворил викингов из Лондона и подписал новый, окончательный договор с Гутрумом, переместив границу с Денло дальше к востоку. Реорганизация армии была не единственной из причин, по которым Уэссекс превратился в серьезную силу, с которой стоило считаться. Король осознал, что большим преимуществом для войска станет грамотность – или, по крайней мере, наличие командиров, умеющих читать. Находиться одновременно повсюду он не мог, поэтому было жизненно важно обзавестись военачальниками, способными прочесть подробные и точные приказы. Альфред распорядился, чтобы все «графы, начальники и министры» научились читать и писать, а в противном случае «немедленно отказа[лись] от своих мест, сопряженных с властью».

Этот приказ обернулся глубоким потрясением для страны, где население почти поголовно было безграмотным[80], и Альфреду пришлось пойти на уступки: тем из местных правителей, которые не могли обучиться чтению «по старости или по заматерелости своего ума», он дозволил держать при себе специально обученных помощников. Но от своего замысла по распространению грамотности в Уэссексе он не отступился. Сам он не получил должного образования – и очень хорошо сознавал, чего был лишен. Поэтому он стремился наверстать упущенное и был убежден, что знакомство с трудами мыслителей, превосходящих его глубиной и тонкостью ума, обогащает душу. Король составил список книг, которые должен прочесть каждый образованный человек, а некоторые из них, согласно легенде, сам перевел с латыни на древнеанглийский. Его излюбленным трактатом было «Утешение философией» Боэция, в духе которого он сочинил себе эпитафию: «Я желал жить достойно, покуда жил, а по смерти оставить память о своих добрых делах тем людям, что придут вслед за мною».

Возрождение учености, к которому так стремился Альфред, сопровождалось и религиозным возрождением, потому что главными центрами образования и хранителями знаний были церкви и монастыри. Монастырская культура восстанавливалась, монахи снова принялись переписывать рукописи. Король провел преобразование законодательства; торговля тоже начала постепенно набирать обороты.

Но все это вновь привлекло к Уэссексу внимание викингов, жадных до поживы, и в 892 году Альфреду пришлось проверить действенность своих реформ на практике. Датский викинг по имени Гастинг привел большое войско и разделил его на две части, ударив по Уэссексу с двух сторон. Викинги прихватили с собой жен и детей, очевидно, намереваясь прочно обосноваться на завоеванных землях. Но осуществить свои планы им не удалось. Через несколько месяцев Альфред благополучно откупился от меньшей группы завоевателей, а его сын Эдуард разгромил лагерь основных сил противника в Эссексе. Двумя годами позже даны предприняли еще одну попытку завоевания, но береговая охрана на Темзе перехватила их и сожгла корабли викингов, севшие на мель.

Альфред скончался в октябре 899 года – в почтенном для той эпохи возрасте пятидесяти лет и совершив воистину невозможное. Он поставил надежный заслон на пути неудержимой волны захватчиков и не дал превратить Англию в колонию викингов. Одним тем, что ему удалось уцелеть и выстоять, Альфред сделал огромный шаг на пути к формированию единого английского государства. Во всей Британии он оставался единственным независимым королем, благодаря чему все королевства англосаксов в конечном счете объединились под короной Уэссекса. Кроме того, Альфред возродил образование, реорганизовал экономику и заложил прочную основу для будущей государственности. Без него англосаксонская цивилизация, скорее всего, исчезла бы со страниц истории еще в I тысячелетии н. э.

Этими достижениями Альфред приобрел себе славу, не померкшую и по сей день. Его называли «Английским Соломоном», «Альфредом Мудрым» и «Альфредом Великим» – именно под последним прозванием он и вошел в историю. И он его определенно заслужил, хоть мы и не обязаны соглашаться с историком Эдвардом Фрименом, который в порыве патриотизма назвал Альфреда «самой совершенной исторической личностью всех времен». Надпись на постаменте статуи Альфреда Великого, которую воздвигли в 1877 году на месте рождения короля, в Уонтидже Ванатинге (совр. Вантедж, Оксфордшир), его викторианские поклонники, гласит: «Альфред увидел, что ученость умерла, – он возродил ее. Образование лежало в руинах – он воссоздал его. Законы были бессильны – он дал им силу. Церковь была в упадке – он поднял ее. Страну опустошали грозные враги – он избавил ее от них. Имя Альфреда будет жить до тех пор, пока род людской будет уважать прошлое».

Глава 8. Королевство викингов на берегах Ирландского моря

На хваленого коня плохая надежда.

«Сага о Греттире»

Из всех достижений Альфреда самым значительным, пожалуй, стало то, что область датского права (Денло) так и не превратилась в полноценное королевство. На момент его смерти она охватывала примерно половину площади современной Англии. Столицей Денло был Йорк – город, обязанный своим существованием и удачным местоположением викингам. Еще в 71 году н. э., римляне построили деревянный форт у слияния рек Уз и Фосс и дали ему название «Эборак». Позже англосаксы переместили поселение дальше от берега и переименовали его в Эофервик – «город дикого кабана». Вплоть до нашествия викингов он оставался одним из второстепенных поселений, однако новые хозяева вернули его на прежнее место и преобразовали в крупный портовый город, сократив название до «Йорвик» или просто «Йорк». К XI веку его население увеличилось примерно до десяти тысяч человек, что составляло около 1/6 совокупного населения Денло.

Под властью викингов Йорк процветал. Он располагался на западной окраине большого северного торгового пути и был крупным центром экспорта: продовольствие и металлы отсюда поступали на рынки многих стран, от Ирландии до Древней Руси. В обратном направлении везли благовония, стекло, шелка, серебро и другие предметы роскоши с восточных рынков. Богатство Англии неудержимо манило ирландских викингов, и они продолжали слетаться на его блеск, словно мотыльки – на огонь. Но постоянные попытки завоевать Англию подрывали силы викингов в Ирландии. Численность гэльских викингов начала сокращаться еще с 870 года, когда переселенцы из Дании и Норвегии устремились на север, в новооткрытые земли Исландии, и вскоре ирландские колонии стали испытывать серьезный недостаток в людских ресурсах. Нашествия на Англию практически прекратились, а в 902 году верховный король Ирландии сумел отвоевать у викингов Дублин. Но долго удержать город не удалось: в 914 году Ситрик Одноглазый, внук Ивара Бескостного, привел корабли в гавань Дублина и разгромил армию верховного короля. Ирландцам пришлось отступить, а викинги снова заняли свои прежние поселения.

Прагматичный Ситрик не пожелал тратить силы на завоевание Ирландии. Вместо этого он решил установить контроль над самыми прибыльными торговыми путями, соединив Дублин с Йорком. Его целью было создание своего рода империи, охватывающей прибрежные земли Ирландии, Англии, Шотландии и Уэльса. Эта мечта наглядно отражала скандинавскую картину мира: в основе географии для викингов лежали моря, а не континенты, поэтому вполне естественно было соединить между собой ключевые точки морских путей. Дублин был отрезан от центральных областей Ирландии болотами и лесами, а северную часть Британии разделяли Пеннинские горы. Однако при помощи морских путей – легких и удобных для викингов – эти территории можно было связать между собой в единое королевство, оседлавшее просторы Ирландского моря, как всадник – коня.

Единственным серьезным препятствием для Ситрика стало сопротивление ирландцев. В 918 году союз правителей малых королевств попытался выгнать его из Дублина, но потерпел поражение. В следующем году они повторили попытку, но она оказалась неудачной: на сей раз потери оказались еще больше. Пожалуй, такого катастрофического разгрома в столкновениях с викингами у ирландцев еще не случалось. Ситрик Одноглазый сокрушил союзную армию и убил нескольких королей. Дублин оказался в руках викингов и в целом позиции северных завоевателей в Ирландии укрепились. Ситрик оставил Дублин на попечение одного из своих родственников и выступил морем на Йорк. Потомки Ивара Бескостного всегда считали Йорк своей вотчиной, и местное население, похоже, не возражало. Ситрика приняли как короля, и следующие шесть лет он посвятил методичной работе в Нортумбрии, расширяя ее влияние и территорию.

К 926 году мечта Ситрика фактически воплотилась в жизнь. Дублин и Йорк стали двумя столицами невероятного королевства, раскинувшегося по берегам Ирландского моря. Не считаться с Ситриком стало невозможно, свидетельством чему стал поступок англосаксонского короля Этельстана: чтобы откупиться от опасного противника, он отдал Ситрику в жены родную сестру. Однако на следующий год Ситрик внезапно умер, и его Англо-Иберская империя распалась.

На протяжении следующих двадцати лет в Йорке сменилось несколько скандинавских правителей, каждый из которых старался удержать напор Этельстана и восстановить морскую державу Ситрика. Ближе всего к этой цели подошел сын Ситрика, Олаф, завоевавший Йорк в 941 году и попытавшийся объединить всю область датского права под своей властью. Если бы ему удалось склонить на свою сторону все датское население севера, Англия оказалась бы разделена между двумя соперничающими королевствами.

Поначалу казалось, что этот кошмарный сон вот-вот станет явью. Нортумбрия, устрашенная армией Олафа, присягнула ему на верность. Но тут подоспели войска короля Эдмунда, народ перешел на его сторону и Олафу пришлось отступить. Англосаксы преследовали его до самого Йорка, где Олаф был вынужден смириться с поражением и заключить мир. Он признал себя вассалом англичан и принял христианство; сам Эдмунд стал его крестным отцом. Вероятно, в скором времени Олаф нарушил свое слово и попытался отвоевать прежние позиции, но в 944 году народ Йорка изгнал его из города. Олаф бежал в Дублин, где снова столкнулся с проблемами, потерпев поражение от верховного короля Ирландии и только чудом сохранил власть. В итоге Дублин оказался серьезно ослаблен, и викингам стало не до Йорка, который тотчас захватили англосаксы.

Но пока ирландские викинги переживали трудный период, Йорком заинтересовались другие искатели поживы. Самым честолюбивым из них был Эрик Кровавая Секира – один из многочисленных сыновей Харальда Прекрасноволосого, первого короля Норвегии. Согласно поздним легендам, Эрик с самого детства проявил себя как будущий завоеватель. В двенадцать лет он покинул родные края и отправился на поиски приключений, а следующее десятилетие провел в набегах на побережья, разоряя города повсюду – от Франции до Северной Руси.

Подобными подвигами он привлек внимание отца, и тот дал понять, что желает сделать Эрика своим наследником. Это не устроило кровных старших братьев Эрика, и когда двое из них стали возражать, Эрик быстро разрешил спор при помощи своей знаменитой секиры. Еще двое братьев выступили против него с войсками, но Эрик жестоко расправился и с этими соперниками, получив в итоге прозвище «братоубийца» и титул короля Норвегии. Однако долго на престоле он не усидел: свирепость, с которой Кровавая Секира прорубал себе дорогу к власти, дала о себе знать в принципах его правления. Превратившись в настоящего деспота, Эрик утратил поддержку и крестьян, и ярлов, а вскоре его младший брат, будущий король Хакон Добрый, изгнал его из страны.

Эрику пришлось вернуться к тому, что удавалось ему лучше всего. Разбойничая на севере Британских островов, он узнал, что йоркцы изгнали Ситрика. Датское население Нортумбрии было недовольно англосаксонским правлением, и Эрик, воспользовавшись ситуацией, захватил Йорк и провозгласил себя его новым королем.

Однако он быстро оказался между молотом и наковальней: новый английский король Эадред был талантливым стратегом и не желал допускать, чтобы в Йорке обосновался очередной викинг. Он начал подстрекать скоттов к набегам на Нортумбрию, а сам в то время выступил на север и пригрозил жителям Нортумбрии суровыми карами, если они не изгонят Эрика. И снова местное датское население не захотело сплотиться вокруг скандинавского монарха: Эрику пришлось покинуть Англию.

После этого Олаф, сын Ситрика, снова решил попытать счастья в Йорке, но всего через три года собственные подданные изгнали его обратно в Дублин. К этому времени стало очевидно, что частая смена правителей подрывает всякое доверие к власти, и давняя мечта Ситрика о соединенном королевстве Йорка и Дублина оказалась обречена. Даны Йоркшира все еще называли детей скандинавскими именами и жили по датским законам, но уже не считали себя викингами. Большая часть данов приняла христианство и превратилась в оседлых землевладельцев. Авантюристов из Норвегии и Ирландии они теперь воспринимали не как земляков и соплеменников, а как опасных нарушителей спокойствия, если не считали их откровенными врагами. Стабильное правление христианских королей Уэссекса устраивало их куда больше, чем власть свирепых морских королей, и с этого периода область датского права начала по-настоящему включаться в состав Английского королевства.

При другом стечении обстоятельств скандинавские короли, вероятно, смогли бы закрепиться в Англии. Первое поколение викингов было слишком беспокойным, чтобы из их числа вышли достойные правители, но их преемники, несомненно, могли бы учиться на их ошибках. И Ивар Бескостный, и Гутрум наделяли своих ветеранов землями и во многом подражали англосаксонским королям. Со временем скандинавское население усвоило религию, обычаи и даже сельскохозяйственные методы англосаксов, что вполне могло бы привести к возникновению сильного государства викингов на севере Англии, подобного тому, которое сложилось в Нормандии.

Этого не случилось лишь потому, что Альфреду и двоим его преемникам хватило предусмотрительности: они позволили викингам Денло сохранить свои традиции, а сами в то же время строили сильное, централизованное Англосаксонское государство. И в конце концов оказалось, что скандинавов Англии объединяют между собой разве что пережитки общего языка и традиционные кулинарные предпочтения. Для поддержания национального единства этого было недостаточно. Жители Денло осознавали, что с южными соседями у них куда больше общего, чем с выходцами из Скандинавии, и с этого момента поглощение датской области Англосаксонским королевством стало лишь вопросом времени.

Викингов хватило лишь на одну попытку отвоевать Йорк. В 952 году Эрик Кровавая Секира вернулся в Англию во главе небольшого войска, разбил союзную армию валлийцев и скоттов и был принят йоркцами как король. Но человеку с таким прозвищем не стоило надеяться на завоевание симпатии населения, разочарованного правлением викингов. Эрик правил настолько жестоко, что всего через два года жители Йорка свергли и убили его, предотвратив попытку набрать еще одну армию из числа своих подданных[81]. Йорк вошел в состав Английского королевства, и викинги навсегда потеряли над ним контроль.

Глава 9. Битва при Клонтарфе

Многих погубила чрезмерная доверчивость.

«Сага о Греттире»

По другую сторону Ирландского моря дела у викингов тоже шли неважно. Дублинское королевство угасало. Отчасти причиной тому были неоднократные попытки отвоевать и удержать Йорк, истощившие силы викингов в Ирландии. Шанс завоевать Ирландию был принесен в жертву фантазиям о морской империи, и Дублину теперь приходилось расплачиваться за эти недальновидные мечты.

После изгнания из Йорка Олаф, сын Ситрика, попытался расширить сферу своего влияния в Ирландии, но столкнулся с серьезным сопротивлением со стороны верховного короля Ирландии – Маэлсехнайла Мак Домналла, который правил в области Миде непосредственно к западу от Дублина. В 980 году Олаф, которому было уже под шестьдесят, решил положить конец этой угрозе, призвав на помощь викингов с побережья Шотландии и Гебридских островов. Две армии сошлись неподалеку от холма Тары – традиционной резиденции верховного короля.

Эта битва обернулась самым тяжелым поражением из всех, какие викинги до сих пор терпели в Ирландии, и фактически положила конец господству Дублина[82]. Старший сын и наследник Олафа был убит, армия викингов рассеялась. Ирландцы захватили Дублин и обложили его жителей тяжелой данью. Олаф либо отрекся, либо был отстранен от власти насильственно, после чего удалился в монастырь на острове Айона, где и прожил остаток своих дней как простой монах. Отныне викинги в Ирландии стали второстепенной силой: соперничающие между собой короли использовали их как союзников, но какой-либо серьезной угрозы коренным ирландцам они больше не представляли. Король Маэл вышел победителем из затяжной борьбы с викингами, укрепив позиции Миде и утвердив статус верховных королей. Единственным реальным соперником Миде оставался Мунстер – юго-западное королевство во главе с честолюбивым Брианом Борумой, о котором шла слава великого воина, очистившего от викингов Западную Ирландию[83].

По существу, Бриан был выскочкой – второразрядным правителем захудалого королевства. Но к этому времени он успел завоевать себе место под солнцем в жестоких мирах политики и войны. Младший из двенадцати сыновей в семье, Бриан пережил в детстве нашествие викингов. Он вырос в одном из монастырей Мунстера, где научился играть на арфе. После его смерти, арфа в память о нем стала символом Ирландии. Кроме того, Бриан изучил несколько языков, в том числе латынь и греческий. Особое впечатление на него произвела история жизни Юлия Цезаря: Бриан почитал его как великого полководца и восхищался его умением заучивать планы сражений наизусть, чтобы их не перехватили враги.

Взойдя на трон Мунстера, Бриан обратил тактику викингов против них самих. Он стал отправлять отряды в короткие молниеносные набеги, нередко используя как прикрытие захваченные корабли противника. Так он взял под контроль весь юго-запад Ирландии, а в 997 году вынудил верховного короля Маэлсехнайла разделить с ним власть. За Маэлом оставался его титул, но Бриан был признан независимым правителем юга. На практике это означало, что Ирландией теперь правили два верховных короля одновременно.

Двум господствующим силам Ирландии впервые удалось объединиться для борьбы с викингами, хоть союз Мунстера и Миде с самого начала был шатким. Вскоре на его долю выпало серьезное испытание: в 999 году Ситрик Шелковая Борода, последний великий военачальник викингов в Ирландии, присоединился к воинам Лейнстера, поднявшим восстание против Бриана. Два верховных короля выступили против врага совместно, загнав мятежников в узкую долину и перебив почти поголовно. Затем они вновь захватили Дублин, и Ситрик усидел на троне только лишь потому, что принес Бриану вассальную присягу. Однако эта победа истощила силы альянса. Маэл и без того досадовал на необходимость делиться властью с мунстерским выскочкой, а на следующий год Бриан нанес ему неприкрытое оскорбление, провозгласив себя верховным королем. С этого началась длинная цепь заговоров и интриг (замысловатых даже для непростой ирландской истории), призванных погубить чересчур прыткого мунстерца.

Ситрик Шелковая Борода разработал коварный план, к исполнению которого втайне присоединился Маэлсехнайл, затаивший злобу на Бриана[84]. В 1005 году к ним присоединились другие ирландские военные вожди, которые были обеспокоены амбициями Бриана. В том же году Бриан Борума совершил паломничество к могиле святого Патрика в Арме, пожертвовал монастырю около 6 килограммов золота и повелел записать в соборную книгу его имя с титулом Imperator Scottorum, «император кельтов». И здесь стало ясно, что он мечтает объединить разрозненные кланы в единую нацию, во главе которой стоял бы один-единственный монарх.

Это означало, что всем остальным правителям пришлось бы отказаться от королевских титулов – добровольно или под давлением. На протяжении десяти лет Борума медленно, но верно шел к этой цели – и тем самым толкал все новых и новых вассальных королей под знамена Ситрика. К 1014 году Ситрик решил, что ему хватит сил бросить верховному королю открытый вызов. Чтобы обеспечить победу повстанцам, он призвал на помощь множество союзников: викингов с острова Мэн во главе с эрлом Бродиром, наемников из Исландии и даже знаменитого авантюриста Сигурда Могучего, правившего на Оркнейских островах и пришедшего на зов Ситрика под грозным Знаменем ворона[85].

Однако великий союз мятежников тут же дал трещину. Испугавшись огромной армии, которую собрал Бриан Борума, Ситрик покинул своих союзников. Маэл, по-видимому, тоже исполнился сомнений и решил не вступать в битву до тех пор, пока не определится более вероятный победитель. Но мятежники сочли, что обойдутся и без двух зачинщиков заговора: союзные войска собрались в Дублине, как и планировалось изначально (хотя теперь это доставило Ситрику изрядные неудобства, мешая разыгрывать роль верного вассала Борумы), и выступили на битву. 23 апреля 1014 года две армии сошлись на равнине близ Клонтарфа, к западу от Дублина.

Битва при Клонтарфе, символичным образом пришедшаяся именно на Страстную пятницу, стала, по мнению многих, самым значительным событием в ирландской истории. Традиционно ее рассматривали как переломный момент в истории двухвекового сопротивления викингам и как решающую победу христианской Ирландии над языческой ордой захватчиков. Бриана Боруму, великого полководца и государя, прославляли как объединителя страны, изгнавшего завоевателей и обеспечившего независимость Ирландии.

Но в реальности дела обстояли несколько сложнее. Битву при Клонтарфе развязали не ради изгнания захватчиков: враждующие стороны просто напросто боролись за титул верховного короля Ирландии. Особых разногласий между викингами, осевшими в Дублине, и коренным ирландским населением к тому времени уже не оставалось. Ситрик Шелковая Борода был в большей степени кельтом, чем викингом[86], и не в меньшей степени христианином, чем Бриан Борума. Он построил первый собор в Дублине, чеканил монету со знаком креста и совершил два паломничества в Рим. Спору нет, он призвал на помощь северных язычников, таких как Бродир с острова Мэн, но ведь и Бриан сделал то же самое! Брат Бродира, Оспак, сражался за верховного короля, как еще несколько отрядов викингов. Более того, сам Бриан Борума не принимал участия в битве: на тот момент ему было уже под восемьдесят. Он лишь наблюдал за сражением с вершины холма, а во главе войска встал его сын Мурхад.

Средневековая война определенно была делом для молодых. Обе армии, примерно равные по численности, выстроились длинными рядами. Воины встали плечом к плечу, подняв копья и прикрывшись щитами внахлест. Затем эти две щитовые стены сошлись в ближнем бою – и вопрос теперь был только в том, кто первый сможет проломить оборону противника. Такая тактика требовала от воинов изрядной физической силы и ловкости: приходилось одновременно и напирать на щиты противника, и отбиваться от лобовых ударов, и следить за тем, чтобы враг не ударил снизу, из-под щита.

Жестокое противостояние длилось целый день: долгое время прорвать ряды неприятеля не удавалось никому. Затем мятежники стали брать верх и значительно потеснили силы Бриана. Но как только развязался рукопашный бой, им пришлось отступить к мостику, что соединял берега реки Лиффи.

К этому времени погибли двое внуков Бриана, но и союзная армия понесла потери: Бродир не устоял и бежал с поля битвы вместе со своим отрядом. К счастью для повстанцев (по крайней мере, если верить красочному описанию битвы, оставленному викингами), на помощь им подоспел Сигурд Могучий под своим вороньим стягом, – и это было исключительным актом отваги с его стороны[87]: викинги верили, что Знамя ворона дарует своему владельцу победу, но лишь ценой смерти того, кто его несет.

Разыгралась сцена, достойная лучших скандинавских саг: Сигурд сошелся в бою с Мурхадом, сыном Бриана. Мурхад (которому, учитывая возраст его отца, было не меньше пятидесяти лет) вооружился двумя мечами и восседал верхом на белом жеребце, подобно герою древнего предания. Одним мечом он сшиб с Сигурда шлем, а другим рассек ему горло. Сигурд умер на месте, но один из его дружинников ударил Мурхада копьем в живот. Мурхад не выжил, но перед смертью успел стащить со своего убийцы кольчугу и трижды вонзить меч ему в грудь.

Битва закончилась внезапно и кроваво – как всегда и бывало в средневековых сражениях. Стоило Сигурду пасть, как щитовая стена мятежников рухнула и войска Борумы набросились на противников, тесня их с поля битвы. Тех, кто пытался бежать, настигали и убивали без пощады; тех, кто пытался переплыть Лиффи, топили в реке. Погибло около двух третей союзного войска, в том числе больше викингов, чем в любой другой, отдельно взятой, битве за всю ирландскую историю. Всех наемников-викингов, которым не удалось бежать, перебили, хотя Дублин смог спастись от расправы только потому, что Ситрику хватило предусмотрительности выйти из союза еще до начала сражения.

Но и со стороны Бриана потери были чудовищными. Верховный король не только потерял своего старшего наследника, двух внуков, племянника, брата и множество клановых вождей, но и сам день битвы при Клонтарфе стал последним для самого Бриана Борумы. Увидев с наблюдательного поста на холме, что викинги дрогнули и обратились в бегство, Бриан в сопровождении единственного слуги удалился в своей шатер – вознести благодарственную молитву. Здесь-то его и застали врасплох викинги, бежавшие с поля боя. По самой распространенной версии, Бриана убил Бродир с острова Мэн, спешивший унести ноги из кровавой битвы и натолкнувшийся на шатер верховного короля по чистой случайности. С Бродиром было еще два викинга, которые приняли короля за священника – тот молился, стоя на коленях и держа распятие; но Бродир узнал Бриана и одним ударом своей боевой секиры раскроил ему череп, а затем бежал, бросив короля умирать[88].

Со временем стало очевидно, что победа при Клонтарфе оказалась пирровой: великая мечта Бриана об объединенной Ирландии умерла вместе с ним. Его младший сын унаследовал «империю», но не смог удержать ее. Всего через несколько лет его владения сократились до территории бывшего королевства Миде, бесконечные междоусобицы возобновились, а Маэлсехнайл снова провозгласил себя верховным королем. Могло сложиться впечатление, что несколько десятилетий, прошедших под властью Бриана Борумы, попросту выпали из хода истории. Все вернулось на круги своя: верховным королем опять стал Маэл, в Дублине по-прежнему правил Ситрик.

За последующие полтора века Дублин постепенно утратил былое значение, попав в зависимость от соседнего королевства Лейнстер. Будущей столицей Ирландии по-прежнему правили викинги, но на деле скандинавское население Дублина уже давно ассимилировалось и не имело ничего общего со своими предками. Последний из скандинавских королей Дублина, Аскульф мак Торкайл, погиб в 1171 году, когда в Ирландию вторглись войска английского короля Генриха II.

Роль, которую викинги сыграли в истории Ирландии, трудно оценить однозначно. С одной стороны, они основали первые на острове торговые города – Дублин, Корк, Лимерик, Вексфорд и Уотерфорд; с другой – всецело оправдали свою репутацию безжалостных разорителей и губителей местной культуры. Они грабили церкви и монастыри, разрушали дома, убивали мирных жителей и обращали пленников в рабство[89].

В наши дни именно обращение пленников в рабство ставят викингам в вину чаще всего. Рабство существовало в Ирландии еще до того, как на остров ступила нога первого викинга (самого святого Патрика однажды захватили в плен ирландские работорговцы), но к VIII веку оно успело сойти на нет. Викинги возродили эту практику. Поначалу они вывозили рабов (трэлей) в Скандинавию или продавали на исламских рынках, но затем стали оставлять пленников у себя в служении. Ирландцы, само собой, восприняли это как непростительное оскорбление и в ответ начали обращать в рабство пленных викингов. Вскоре владение рабами превратилось в символ высокого статуса. Когда же столкновения с викингами сошли на нет, ряды рабов стали пополнять из числа коренных ирландцев.

Церковь сурово осуждала этот обычай, ссылаясь на историю святого Патрика, испытавшего на себе все ужасы рабства, но работорговля только набирала обороты. К 1171 году она достигла такого размаха, что один ирландский клирик приветствовал английских завоевателей, сочтя, что Господь послал их положить конец рабовладению.

Лучшим, что осталось от викингов в Ирландии, стал город Дублин. После Ситрика он временно утратил политическое значение, но в то же время продолжал развиваться как важный торговый центр. Вскоре Дублин превратился в крупный международный рынок золота и серебра, оружия, шелков и лошадей. Именно дублинские викинги первыми в Ирландии стали чеканить монету[90]; именно благодаря им на острове начало формироваться купеческое сословие. Благодаря викингам Дублин вошел в число самых богатых портовых городов Европы и включился в основные торговые маршруты[91]. Столицей какого-либо королевства викингов он не стал только потому, что в обществе викингов сохранялись многие черты родоплеменного строя – так же, как и в самой Ирландии. Одним из главных преимуществ викингов была гибкость и высокая приспособляемость – не только в военном деле, но и в вопросах управления захваченными землями. Обычно они старались опираться на политическое устройство, уже сложившееся на местах. В Англии они столкнулись с традицией сильного централизованного управления и попытались создать собственное королевство, но Альфред, его сын и внук этого не допустили. В Ирландии же ситуация оказалась противоположной: весь остров был поделен между правителями небольших территорий, постоянно соперничавшими друг с другом, поэтому Дублин превратился в очередную пешку на бесконечно меняющейся шахматной доске ирландской политики.

Итак, викинги убедились, что Англия слишком сильна, а Ирландия – слишком хаотична: ни там, ни там создать устойчивое государство не удалось. Зато Франция пришлась в самый раз. Империя Каролингов предоставила викингам плодородные земли, а ее централизованная, но теряющая силу монархия одновременно служила образцом государственности и не препятствовала созданию нового государства по этому образцу. Оставалось только дождаться морского короля, который пожелал бы обосноваться во французских владениях.

Глава 10. Роллон Пешеход

Нету в пути

драгоценнее ноши,

чем мудрость житейская…

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

О происхождении человека, основавшего одну из самых могущественных держав Западной Европы, известно совсем немного. Вероятнее всего, он был родом из Норвегии, а в историю вошел под именем «Роллон» – латинизированным вариантом скандинавского имени «Хрольф» или, возможно, «Хроллейв»[92]. Самая полная биография была составлена уже после его смерти: норманнский историк Дудон Сен-Кантенский написал ее по заказу внука Роллона – английского короля Ричарда I.

Согласно Дудону, отец Роллона был доверенным другом Харальда Прекрасноволосого, первого короля Норвегии, и человеком чрезвычайно гордым и независимым: о нем сказано, что он «не гнул шею ни перед одним королем». Вероятно, зря: незадолго до смерти Харальд Прекрасноволосый назначил наследником своего любимого сына Эрика Кровавую Секиру, который не отличался терпимостью к гордецам. Сразу же после смерти Харальда Эрик захватил владения отца Роллона, а самого Роллона отправил в изгнание.

Подобно многим другим скандинавам, вынужденным бежать из-под власти более могущественных соотечественников, Роллон стал профессиональным викингом. Юные годы он провел в набегах на Англию и Фрисландию. Благодаря могучему телосложению (из-за которого он и получил прозвище Пешеход, потому что ни одна лошадь не могла выдержать его веса) он быстро завоевал уважение среди датских воинов и собрал большой отряд. Так гласят легенды; но как бы ни обстояло дело в действительности, Роллон в конце концов устал от набегов, покинул берега Британии и присоединился к волне переселения норманнов на земли Западно-Франкского королевства. Этот процесс начался после победы короля Альфреда над великим языческим войском. Летом 885 года армия викингов, крупнейшая за всю историю континентальных нашествий (700 кораблей, несших в общей сложности не менее сорока тысяч человек), двинулась на Париж[93]. «Ярость норманнов, – писал один французский клирик, – обрушилась на наши земли». Но единого и признанного всеми вождя у этой орды – в отличие от войска, терзавшего Англию, – не было. Когда парижане послали местного, оседлого викинга на переговоры с захватчиками, тот не сумел найти никого, кто мог бы говорить от имени всего войска. На вопрос, кто они такие и чего хотят, викинги (согласно Дудону) ответили, что они – даны и пришли завоевать Францию. Когда посланник спросил, кто у них король, они встали в позу и заявили: «У нас нет короля, потому что мы все равны!»

Возможно, этот диалог – не более чем вымысел норманнского историка, стремившегося подчеркнуть независимость герцога Нормандии от французской короны, но все же он неплохо передает дух свободы, отличавший викингов IX века. Викинги придавали очень большое значение свободе слова и свободе действий – и не как абстрактным идеям, а в самом буквальном смысле. В большинстве своем это действительно были изгои, не признававшие над собой никакого короля и желавшие собственными усилиями приобретать богатство и славу. Ими двигала страсть к грабежам, а не любовь к родине, не вассальные обязательства и даже не стремление укрепить и защитить родовые или семейные узы.

Если кто-то из них и пользовался в своей среде уважением больше прочих, то это был Сигфред – викинг, который ранее сражался в рядах Великой языческой армии. Через год после примирения Альфреда с Гутрумом он пересек Северное море во главе большого войска и разграбил несколько городов на побережье Фрисландии. Следующие несколько лет он посвятил набегам на города Восточно-Франкского королевства – Маастрихт, Кёльн, Экс и Трир. Наконец, император франков Карл Толстый решил избавиться от викингов и предложил им выкуп.

Сигфред охотно принял предложение и отправился разорять Пикардию и Фландрию. Но три года спустя, весной 885-го, он вернулся во владения Карла и снова потребовал деньги. Карл отказал, и тогда Сигфред привел свои корабли в устье Сены, отмахнулся от войска франков, как от надоедливой мухи, и разграбил Руан. После этого он присоединился к другим военным отрядам, что двигались в глубь страны. В ноябре того же года вся армия завоевателей подступила к Парижу.

В IX веке Иль-де-Франс с берегами Сены соединяло лишь два моста. Северный был узким, но каменным и хорошо укрепленным с обеих сторон большими гарнизонными башнями. Южный мост тоже защищали башни, но сама конструкция была деревянной и более хрупкой.

От этих двух мостов зависело все. Если бы викингам удалось их разрушить, они не только отрезали бы Париж от источников снабжения, но и открыли бы себе доступ в богатые сельские земли, которые простирались за городом. Но если бы парижане удержали мосты, то викинги, в свою очередь, потеряли бы возможность продвигаться дальше и им пришлось бы встретиться лицом к лицу с императорской армией, если та пришла бы на помощь Парижу.

Сначала Сигфред попытался договориться миром. В Париже было лишь около двухсот вооруженных солдат, а Сигфред пообещал, что викинги не тронут город, если им позволят беспрепятственно разрушить оба моста. Парижане отказались, заявив, что сам император доверил им защищать эти мосты и они будут исполнять свой долг до последнего. На следующий день началась осада.

Надеясь застать парижан врасплох, Сигфред бросил все силы против башни на северном берегу Сены, которая защищала каменный мост. Но защитники города оказали достойное сопротивление, поливая врагов кипящим маслом и смолой. Потратив целый день на бесплодные бои и понеся тяжелые потери, викинги отступили. На следующий день они совершили еще один штурм – и обнаружили, что за ночь парижане надстроили к башне еще один этаж, что дало им дополнительное преимущество. Ни таран, ни тяжелая катапульта не помогли викингам переломить ситуацию, и к вечеру они снова отступили с ужасающими потерями.

Стало понятно, что нужно либо выработать новую тактику, либо усовершенствовать осадное снаряжение. Викинги обнесли свой лагерь частоколом и потратили следующие несколько недель на сбор припасов и разработку планов. В последний день января 886 года они нанесли мощный, хорошо скоординированный удар – но уже не по башне, а по самому мосту. Для начала они засыпали защитный ров, бросая в него все, что подвернется под руку, включая хворост и трупы животных. Когда этого оказалось недостаточно, викинги перебили пленных и тоже бросили их тела в ров.

Соорудив таким образом насыпь на дне рва, они смогли приблизиться к оборонительной башне и попытались поджечь ее. Однако и в этот раз ничего не вышло: защитники вновь заставили их отступить. Прибегнув к последнему средству, викинги наполнили три корабля соломой, подожгли их и пустили по реке, чтобы те врезались в башню и мост. Но огонь не причинил вреда каменным опорам, и корабли сгорели без толку.

Эта череда неудач – оплаченных, вдобавок, ценой множества жизней – могла бы подорвать боевой дух викингов, но через несколько дней сама природа преподнесла им подарок: начался зимний паводок, и южный мост просто-напросто смыло в реку. Башня, защищавшая его, стала легкой добычей, после ее осады путь открылся. Оставив небольшую часть войска для продолжения осады, викинги двинулись вверх по Сене и дошли до самой Луары, разоряя все на своем пути.

Парижане слали отчаянные просьбы о помощи, умоляя Карла Толстого прийти к ним на помощь. Император в это время находился в Италии, так что освободительный поход возглавил один из его военачальников – Генрих Саксонский. Вероятно, император внушил ему, что нужно поспешить, потому что Генрих подгонял свою армию изо всех сил. Зимний переход через Альпы дался ему нелегко, и первая же атака на лагерь викингов обернулась кровавой рекой. Не желая искушать судьбу, Генрих отступил и больше не пытался снять осаду.

Единственным лучом надежды, озарившим для парижан эту мрачную зиму, стало то, что Сигфред в конце концов одумался. Его попытка повторить знаменитую осаду Парижа, предпринятую Рагнаром Кожаные Штаны, обернулась лишь фарсом. Он благоразумно рассудил, что нет смысла сидеть под неприступными стенами и ждать, пока добыче взбредет в голову сдаться самой. Придя к выводу, что вся затея с осадой с самого начала была дурацкой, он согласился отступить, приняв смехотворно маленький выкуп – всего шестьдесят фунтов серебром, в сто раз меньше, чем когда-то получил Рагнар.

Однако отступление Сигфреда не означало немедленного прекращения осады. Ведь он был всего лишь одним из многих вождей, и далеко не все викинги согласились с его решением[94]. Осада продолжалась до октября, когда, наконец, до парижан докатились слухи, что Карл Толстый выступил им на помощь со всей императорской армией. Надежда придала им отваги, и защитники города сумели отразить последнюю массированную атаку викингов, которые тоже узнали о приближении Карла и заторопились взять город, пока еще была возможность.

К тому времени, как император добрался до Парижа, под его стенами оставалось уже не так много северян. Императорские войска без труда вошли в город и окружили лагерь противника. Ничто не мешало Карлу покончить с захватчиками одним ударом – но, к изумлению парижан (а возможно, и самих викингов), он предпочел открыть переговоры.

Военачальник из Карла был никудышный, а в Бургундии у него имелся мятежный вассал, которого никак не получалось усмирить. И вот, наконец, Карлу представился случай убить одним выстрелом двух зайцев. Он предложил викингам беспрепятственно переправиться через Сену, чтобы те отправились в Бургундию и разграбили ее в свое удовольствие, тем самым наказав непокорного вассала. Затем они должны будут покинуть земли франков, получив от императора семьсот фунтов серебром.

Узнав об этих условиях, жители города пришли в ярость. Парижане пожертвовали всем, чтобы выполнить свой долг перед императором и защитить проход в глубь страны, а теперь император сам отдает врагам именно то, чего они добивались! В знак протеста они отказались подчиниться условиям договора и перекрыли реку, так что викингам пришлось протащить свои корабли волоком в обход блокады.

Должно быть, Карлу казалось, что он поступил очень умно, однако его расчеты провалились с треском. Многие викинги не сдержали слова и принялись разорять императорские земли. Через три года Карл был свержен, а парижане выбрали новым королем графа Эда, руководившего обороной города во время осады.

Между тем Роллон со своим отрядом продолжал грабить Бургундию и накопил немалое богатство. Как ни удивительно, поражения он терпел только от рук священников. В 910 году один местный епископ прогнал его из захваченного города, собрав ополчение. На следующий год Роллон попытался напасть на город Шартр в Северной Франции, но застать добычу врасплох у него не вышло: корабли Роллона, шедшие по Луаре, были замечены на подходе к городу еще за несколько дней, и епископ Шартрский успел подготовить оборонительные отряды.

Опасаясь, что город не выдержит осады, защитники решили дать викингам бой перед стенами Шартра. В этом сражении Роллон почти взял верх, но епископ и тут увел у него победу из-под носа: наблюдая за битвой с городской стены, он подал сигнал, и из ворот хлынула целая орда вооруженных жителей Шартра. Благодаря численному превосходству горожане переломили ход сражения и к ночи окружили викингов на холме к северу от города.

Сражаться ночью в Средние века мало кто рисковал: отличить своих от чужих в темноте было почти невозможно. Поэтому франки благоразумно отступили в свой лагерь, выставив часовых для того, чтобы викинги не проскользнули под покровом ночи. Но, как оказалось, именно на это Роллон и рассчитывал. Викинги, не в пример прочим, часто атаковали врага после захода солнца, нанося точные, заранее спланированные удары, сея панику в рядах неприятеля и отступая на исходные позиции. Роллон прождал почти до рассвета, чтобы все, кроме часовых, уснули, а затем отправил нескольких человек прямо в гущу лагеря франков. По сигналу они принялись дуть в боевые рога, как будто сражение уже шло полным ходом. Полуодетые франки выскочили из палаток и в панике заметались по лагерю, а Роллон, воспользовавшись смятением врага, повел свой отряд к кораблям.

Так викингам удалось добраться до берега Луары, но взойти на корабли они не успели: франки опомнились и уже гнались за ними по пятам. На ходу сменив тактику, Роллон приказал своим воинам перебить всех вьючных животных, какие имелись в отряде, и сложить стену из мертвых туш. Когда подоспела конница франков, их лошади почуяли запах крови и уперлись. Так Роллон выиграл немного времени, но это был еще не конец. Франкская армия под началом короля Карла Простоватого, подоспевшая к месту сражения, перекрыла викингам отходной путь, и те оказались в ловушке. Выбор был невелик – или погибнуть в сражении с императорской армией, или умереть от голода. Но вместо того, чтобы атаковать северян, король внезапно предложил им мир на исключительно выгодных условиях.

К тому времени Карл возглавлял Западно-Франкское королевство уже более десяти лет. И вопреки своему прозвищу, он был далеко не глуп[95]. Он понимал, что бесконечные попытки откупиться от викингов серьезно истощили их казну: в руки захватчиков перешло уже около трети всех монет, отчеканенных во Франции, а общая сумма выкупов составила более ста двадцати тысяч фунтов серебром. Средств на ведение полноценной военной кампании не оставалось, да и Карл прекрасно осознавал пределы своих возможностей. Уничтожать отдельные отряды врага в открытом бою – это одно дело, но положить конец непредсказуемым и молниеносным набегам, которыми викинги терзали всю страну, – совсем другое. И Карл решил, что необходимо сосредоточиться на обороне внутренних областей, а охрану берегов препоручить кому-то другому.

Это означало, что присутствие викингов на Сене следует не просто терпеть, но и поощрять всеми способами. Если удастся убедить северных разбойников, что в их же интересах – охранять побережье, а не грабить, то вся береговая линия королевства окажется под самой надежной защитой. А добиться этого можно было лишь одним способом: наделить викингов землей.

Примерно за двадцать лет до этих событий на такой же смелый шаг отважился Карл Толстый. Викинги уже более полувека разоряли Фрисландию и почти столько же держали ее под контролем, будучи правителями де-факто. Чтобы навести порядок на землях фризов, Карл Толстый вступил в переговоры с одним из предводителей викингов, Годфридом, и предложил ему во владение большую часть Фрисландии в обмен на согласие принять христианство. Годфрид согласился и был крещен, но отречься от Тора было не так-то просто. Вместо того чтобы заняться консолидацией вверенных ему земель и созданием единого государства, Годфрид отправился грабить Саксонию. А когда Карл Толстый напомнил ему о договоре, Годфрид лишь потребовал себе новые земли – виноградники на Рейне. Убедившись, что эксперимент провалился, Карл Толстый приказал убить Годфреда.

Карл Простоватый, к своей чести, понял, что ошибка заключалась не в самом замысле сделать из викингов береговой щит, а лишь в том, что Годфред был неподходящим для этого человеком. Другое дело – Роллон, который, как оказалось, подошел идеально.

По всей вероятности, этот викинг впервые вышел в море еще подростком и провел в набегах всю свою жизнь. Теперь ему было лет сорок пять – пятьдесят. За это время он порядком разбогател (судя по численности его отряда) и уже достиг возраста, в котором людям обычно хочется остепениться и наслаждаться плодами своих трудов. И вот Роллону представился случай осесть и вознаградить своих последователей самым ценным ресурсом для той эпохи – земельными владениями.

Встретившись на дороге из Руана в Париж, король и предводитель викингов подписали Сен-Клер-сюр-Эптский договор, условиями схожий с тем, который в свое время был заключен с Годфредом. Роллон принимал христианство и получал за это в ленное владение земли на побережье в районе Сены, с центром в Руане. Он обязался жить в мире с христианским королем, защищать вверенные ему земли и при необходимости оказывать королю военную помощь[96].

Роллон и его люди приняли крещение, что обернулось конфузом для всех участников. Когда викинги поняли, что после крещения каждому выдают новую белую тунику, некоторых поймали на попытках креститься повторно. Скандал удалось замять, но когда дело дошло до вассальной присяги, случилось кое-что серьезнее. Согласно одному позднему (сомнительному) нормандскому источнику, Роллон не пожелал целовать королю ногу, как того требовал обычай, и препоручил эту унизительную для вождя церемонию одному из своих людей. Тот оказался невежей. Вместо того чтобы припасть к монаршим стопам, он схватил Карла за ногу и потянул ее ко рту. Изумленный король франков при этом опрокинулся на спину[97].

Но несмотря на все эти недоразумения, Сен-Клер-сюр-Эптский договор стал одним из самых важных соглашений, заключенных за всю средневековую историю. В результате этого договора образовалась Terra Normanorum, «Земля северян», более известная сегодня под названием «Нормандия». Роллон с самого начала отнесся к своим обязанностям серьезно. Он восстановил разграбленные викингами аббатства и церкви, укрепил нормандские города и составил свод законов, защищавший жизнь и имущество его подданных. И что самое главное, он разделил землю между лучшими из своих людей, превратив военную аристократию викингов в сословие землевладельцев.

Судя по всему, Роллон хранил Карлу Простоватому верность. Когда в 923 году короля свергли мятежники, Роллон, как и требовала вассальная присяга, пришел ему на помощь. При этом ни сам Роллон, ни его ближайшие преемники не перестали поддерживать и укрывать викингов (норманны предоставляли им убежище вплоть до XI века), но в целом эксперимент Карла Простоватого увенчался успехом. Земли в окрестностях Сены больше не подвергались серьезным нападениям, да и сама Нормандия стала постепенно перенимать французские обычаи.

Сам Роллон во многом подавал пример своим подданным и наследникам. При крещении он принял имя Роберт, взял в жены пленницу из франков и поощрял смешанные браки. Уже через поколение скандинавский язык и обычаи почти забылись, а на смену им пришли французские.

Не исключено, что Роллон был христианином лишь формально[98], однако многие его потомки проявляли себя рьяными защитниками веры. На фундаменте, что заложили викинги, выросло государство смешанного типа: культура и религия французов соединились с неуемной энергией скандинавов. И это достижение, пожалуй, следует признать самым важным из всего, чего добились викинги.

Однако триумф Роллона был признаком того, что мир начал меняться. Старые «охотничьи угодья» – земли западных франков, Ирландия и Англия – были практически потеряны для викингов: за многие десятилетия нашествий они либо истощили свои ресурсы, либо научились давать разбойникам отпор. Чтобы сохранить свой прежний образ жизни, им следовало отправиться на поиски новых земель, суливших достойную добычу. Так для викингов началась эпоха географических открытий.

Путешественники

Глава 11. Викинги на Ривьере

Они подняли знамена, подставили ветру паруса и, словно проворные волки, ринулись терзать и рвать на части Божью паству, проливая кровь людскую во имя Тора, своего божества.

Гийом Жюмьежский, «Деяния герцогов Нормандии»

Если Роллон и правда участвовал в осаде Парижа, то бок о бок с ним сражался Хастейн – первый из самых значительных скандинавских путешественников и первооткрывателей. В 885 году богатая на события карьера Хастейна уже близилась к концу: он успел принять участие почти во всех крупных военных кампаниях викингов IX столетия. Он воевал с Альфредом как один из предводителей Великой языческой армии, а после заключения Уэдморского мира отправился во Францию. Происхождение Хастейна не вполне ясно: одни утверждают, что он был сыном Рагнара Кожаные Штаны, другие – что Рагнар нанял его учителем для своего младшего сына Бьёрна. Так или иначе, Хастейн обеспечил двенадцатилетнему Бьёрну суровую школу жизни, взяв его с собой в поход по Луаре.

К тому времени Хастейн уже давным-давно наводил на франков ужас. Нормандский монах Дудон Сен-Кантенский впоследствии опишет его как «проклятого упрямца, жестокого и грубого сверх всякой меры», а затем – опасаясь, что без дальнейших пояснений читатель не поймет, о чем речь, – добавит, что Хастейн был «зловредный, пагубный, дикий, свирепый, бесчестный, неверный, наглый и беззаконный гордец, душегубец и бесстыдник, мятежный предатель и злодей, двуличный лицемер и безбожник, спесивый и безрассудный искуситель, развратный, разнузданный и вздорный негодяй». Спору нет, Рагнар выбрал своему сыну прекрасного наставника.

Хастейн и Бьёрн учинили такой переполох на севере Франции, что король Карл Лысый попытался подкупить их, передав Хастейну под контроль город Шартр. Но Хастейну это было ни к чему: перепродав город соседнему графу, он продолжил грабить соседние земли[99].

Однако вскоре он утратил бдительность, и армия под началом герцога Роберта Сильного застала его врасплох[100]. Хастейн спасся лишь чудом, успев забаррикадироваться в церкви со своими людьми. Не желая разрушать священное здание, Роберт решил уморить их голодом и приготовился к осаде. Но день был жаркий, и Роберт снял доспехи, полагая, что сражаться больше не придется. Хастейн, скрытно наблюдавший за ним из окна, воспользовался случаем и повел своих людей на прорыв. Герцог Роберт был убит в схватке, а викинги вернулись к своим кораблям.

Грабежи в долине Луары приносили большую добычу, но в 859 году Хастейн и Бьёрн задумали более смелый поход. До них дошли слухи о невиданных богатствах на западе, которые находятся за пределами христианского мира. Мавританское королевство в Испании (когда-то входившее в состав огромного халифата, который тянулся на восток через Северную Африку и вплоть до Ирана) чуть ли не лопалось от золота.

На мысль о походе в Испанию Хастейна навела судьба другой, неудачной экспедиции, что была предпринята еще в прошлом десятилетии, в 844 году. Викинги тогда выступили с тридцатью кораблями, добрались до Севильи и разрушили часть городской стены. Сломив не слишком серьезное сопротивление, они принялись грабить богатые дома аристократов и торговцев шелком. Тех горожан, которые годились в рабы, грузили на корабли и отправляли на мусульманские рынки.

Севилья настолько приглянулась захватчикам, что они решили использовать ее как базу для дальнейших набегов. За следующие шесть недель викинги нанесли еще два удара – по Лиссабону и Кадису. Но рука об руку с богатыми трофеями шли огромные риски. Большинство викингов, принявших участие в том походе, не вернулись на свои корабли. Они так увлеклись грабежами, что мавры успели собрать силы для контратаки, и вскоре эмир Кордовы застал северных чужаков врасплох. Пленных было взято столько, что виселиц на всех не хватило, и маврам пришлось использовать окрестные пальмы. Затем головы предводителя и двух сотен викингов, сражавшихся под его началом, отправили в дар эмиру Танжера.

Но несмотря на такой печальный финал, экспедиция 844 года доказала, что Испания уязвима, и дальше, за ее пределами, смельчаков и ожидали более сказочные сокровища. Пройдя через Испанию, викинги вышли бы в Средиземное море и открыли бы себе дорогу к богатствам легендарного Рима. Соблазн был слишком велик. Летом 859 года Хастейн погрузил две тысячи четыреста человек на шестьдесят два корабля и выступил в поход, которому предстояло увенчать его бессмертной славой.

Поначалу дела шли неважно. Хастейн и Бьёрн направились в Севилью, надеясь повторить успех своих предшественников. Но за минувшие с тех пор пятнадцать лет местный эмир успел построить собственный флот и расставить дозорные посты вдоль побережья Атлантики. Предвидя надвигающуюся угрозу, он укрепил город. И когда корабли викингов подошли к стенам, мавританский гарнизон пустил в ход огнеметы, заливая палубы противника горящей маслянистой смесью[101]. Бьёрн и Хастейн были вынуждены отступить и решили просто обогнуть Северное побережье Испании, ограничившись краткими набегами для пополнения припасов. Пройдя мимо мысов будущей Португалии, они высадились у испанского города Альхесирас, сожгли местную мечеть и захватили некоторое количество рабов и съестных продуктов, но в целом остались разочарованы: грабить здесь, в сущности, было нечего.

Неудачи преследовали их и в дальнейшем плавании. Шторм помешал кораблям Хастейна войти в Гибралтарский пролив и отнес их к югу вдоль Западного побережья Африки. Но большую часть флота удалось спасти, и викинги привели корабли к североафриканскому городу Надор. Здесь, наконец, фортуна им улыбнулась. Восемь дней они разоряли Надор и его окрестности и захватили немало экзотических «синих» и чернокожих рабов[102]. Затем Хастейн повел свои корабли обратно к побережью Испании, по пути совершив набеги на Балеарские острова – Форментеру, Майорку и Минорку.

Приближалась зима, и пора было отсыкать подходящее для лагеря место на юге Франции. Поднявшись по реке Тер, Хастейн и Бьёрн разграбили монастырь в Перпиньяне, совершили набеги еще на несколько городов и, наконец, столкнулись с оборонительными войсками франков в Арле. Пришлось повернуть и отправиться зимовать на один из островов близ Лазурного берега – современной Французской Ривьеры. Тот климат пришелся скандинавам по вкусу: на Ривьере было тепло даже зимой[103]. Дождавшись весны, они двинулись в Италию и разграбили Пизу. Очевидно, от местных пленников Хастейн узнал, что от Пизы уже рукой подать до Рима.

Великая столица древней империи была несбыточной мечтой для многих поколений викингов. Хастейн понимал: если удастся разграбить Рим, его имя навсегда останется в памяти потомков. И он решился на набег.

Продвигаясь вдоль западного побережья полуострова, викинги заметили крупный город Луни – итальянский центр торговли мрамором – и по ошибке приняли его за Рим[104]. Хастейн ввел корабли в гавань. Но город был хорошо укреплен, и взять его приступом оказалось невозможно. Под покровом ночи, вероятно, викинги еще могли бы проскользнуть незамеченными, но при свете дня никаких шансов на это не было. Часовые заметили флот за несколько миль и ударили в колокола, тем самым поднимая тревогу. Городские ворота захлопнулись у викингов прямо перед носом.

Но там, где не могла помочь грубая сила, на выручку нередко приходила знаменитая северная смекалка. Хастейн распорядился встать на якорь и отправил в город посольство под мирным флагом. Послы заявили, что их предводитель умирает и желает перед смертью принять крещение. В доказательство они предъявили самого Хастейна: тот лежал на носилках и громко стонал. Итальянцы оказались перед непростой моральной дилеммой. Как христиане они не могли отказать кающемуся грешнику на пороге смерти, но, с другой стороны, они не доверяли викингам и ждали подвоха. Местный граф, посоветовавшись с епископом, нехотя согласился принять Хастейна, но распорядился приставить к нему надежную охрану. Целый отряд солдат отправили за Хастейном и его маленькой свитой, а прочие викинги остались снаружи, под стенами крепости. Несмотря на опасения, жители Луни высыпали на улицы: всем хотелось посмотреть на такую диковинку, как ужасный северный варвар, который вошел в город с миром. По дороге к собору викинги вели себя примерно, храня почтительное молчание. На протяжении всей службы, которая продлилась несколько часов, Хастейн усердно благоговел, изображая умирающего, которому наконец открылся свет истины. Епископ провел церемонию крещения; сам граф исполнил роль восприемника и нарек Хастейна новым именем. Когда обряд завершился, викинги подняли носилки и чинно понесли своего предводителя обратно к кораблям. Той же ночью у ворот вновь появился посланник от викингов и с прискорбием сообщил, что новообращенный только что скончался, но перед смертью выразил просьбу отслужить по нему заупокойную службу и похоронить его тело на соборном кладбище, в освященной земле.

На следующий день торжественная процессия вступила в город: пятьдесят викингов в длинных траурных одеяниях несли к собору гроб с телом своего покойного вождя. Большая часть горожан присоединилась к шествию. Навстречу им вышел епископ в окружении монахов и священников с зажженными свечами в руках. Он окропил гроб святой водой и впустил процессию в храм.

Но как только он приступил к заупокойной службе, призвав прихожан с надеждой ожидать дня воскресения, Хастейн восстал из гроба, живой и здоровый. Он пронзил епископа мечом, а остальные викинги выхватили спрятанное под плащами оружие. Несколько человек бросились к двери и заложили ее засовом, а остальные устроили в храме кровавую бойню.

В то же самое время – вероятно, по сигналу соборного колокола – Бьёрн Железнобокий провел остальных викингов в город, и те рассыпались по улицам в поисках поживы. Грабежи продолжались целый день. Захваченное добро грузили на корабли, горожан безжалостно истребляли, щадя лишь молодых, которых можно было продать в рабство. Наконец, наступил вечер, и Хастейн приказал отступить. Викинги подожгли разоренный город и отплыли прочь[105]. Еще два года они бороздили Средиземное море, нападая и грабя то Африканское, то Европейское побережье. По слухам, они попытались даже разграбить Александрию Египетскую, но не сумели взять ее ни силой, ни хитростью.

К 861 году Хастейн и Бьёрн решили, что с них довольно скитаний и пора возвращаться домой. Но на подходе к Гибралтарскому проливу их поджидал мавританский флот. Мавры были новичками в мореплавании: то был их первый флот, построенный с единственной целью – перехватить викингов. Норманнские суда превосходили их и скоростью, и маневренностью, да и правили ими опытные моряки. Не сомневаясь в победе, Хастейн повел свои корабли на сближение и в атаку.

Но тут викингов ожидал неприятный сюрприз: мавры захватили с собой переносные огнеметы. Как только первая линия драккаров приблизилась на расстояние выстрела, на них обрушился ливень горящего масла. Просмоленные деревянные палубы мгновенно вспыхнули, и боевое построение распалось. В итоге из шестидесяти кораблей Хастейна войти в пролив и ускользнуть от противника смогли только двадцать: остальные погибли.

И Хастейн, и Бьёрн уцелели, но этот эпизод изрядно испортил удовольствие от богатого на добычу похода. Чтобы возместить потери, они решили разграбить несколько городов на Северном побережье Испании. На этот раз их целью стала Памплона – столица маленького христианского королевства Наварра. Во время набега викингов король Наварры, Санчо Гарсес, оказался в городе и был захвачен в плен. Получив за него выкуп – круглую сумму в семьдесят тысяч золотых монет, – викинги почувствовали себя отомщенными и, наконец, вернулись на Луару.

Здесь два предводителя расстались: Бьёрн отправился в Скандинавию, где и прожил остаток своих лет в довольстве и славе, как знаменитый морской король. Хастейн же снова взялся за старое: он принялся разорять долину Луары и добиваться откупных от короля франков, Карла Лысого. В 885 году он принял участие в осаде Парижа, а когда та обернулась неудачей, пересек Ла-Манш и вторгся в Англию (к тому времени ему было уже под шестьдесят).

Однако Уэссекс был уже не такой легкой добычей, как когда-то. Потратив пять лет на почти что бесплодные набеги, Хастейн навсегда исчез со страниц истории. Впрочем, за сорок лет грабежей и бесчинств он сделал поистине блистательную – для викинга – карьеру, превратившись в одного из самых грозных людей своей времени. Во времена, когда путешествия и сообщение между странами были делом весьма нелегким, Хастейн добился того, чтобы имя его внушало страх повсеместно – от Африки до Британских островов. Французы, чаще всего страдавшие от его жестокости, называли его «кровожадным разорителем Луары и Сомы».

Надо полагать, и Бьёрн, и Хастейн (как и другие сопровождавшие их ветераны) любили рассказывать о своих приключениях, чтобы скоротать зимний вечер в тепле и уюте пиршественного зала и развлечь слушателей кровавыми подробностями набегов и битв. Их поход и впрямь был дерзкой авантюрой, потребовавшей немало храбрости и по праву закрепившей за ними репутацию неустрашимых воителей. Но повторить этот подвиг – в отличие от нашествия Рагнара на Париж – никому не хотелось. Западное Средиземноморье было слишком далеким, а на его берегах обитало слишком много организованных и хорошо вооруженных врагов. Для успешных походов викингам нужно было строить крепости – промежуточные базы, позволявшие постепенно расширять зону набегов. Но ни исламские халифаты, ни империя франков не допустили бы на своих землях ничего подобного. Отказавшись от мечты о Средиземноморье[106], викинги сосредоточились на Англии и Франции. Однако то было лишь начало великой эпохи открытий: когда Хастейн и Бьёрн отправились на поиски Рима, норвежцы стали прокладывать себе дорогу на запад.

Глава 12. Передовой рубеж

Глупый надеется

смерти не встретить,

коль битв избегает.

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Большинство своих открытий викинги совершили, переплывая с острова на остров. Так, под конец VIII века они открыли Шетлендские острова – архипелаг примерно в 100 км к северу от побережья Шотландии. По всей вероятности, эту группу из трехсот с лишним каменистых необитаемых островов первыми обнаружили норвежцы, поскольку она расположена почти прямо к западу от Бергена – крупнейшего западного порта Норвегии. На этих островах викинги стали разводить скот (в основном овец и коров), чтобы пополнять здесь запасы по дороге на юг.

Примерно полвека спустя викинги открыли еще один архипелаг в 275 км к северо-западу от Шетлендского – Фарерский, состоящий из семнадцати безлесных островов. Архипелаг стали использовать с той же целью – для разведения скота и производства шерсти и солонины.

Продвигаться дальше на запад будто не имело смысла. Даже Фареры лежали сильно в стороне от основной цели викингов – Британских островов, а искать в океане еще какие-то крохотные скалистые островки казалось бесполезным, да и опасным – учитывая частые туманы, сгущавшиеся над Северным морем, и внезапные бури.

Именно поэтому Исландия была открыта по чистой случайности. Викинги ориентировались в море на основе внимательных наблюдений и методом проб и ошибок так как сложных навигационных инструментов у них не было. О близости суши викинги судили по цвету воды, по переменам в полете птиц и по наличию плавника. Географическую широту днем определяли по положению солнца в полдень, а ночью – по звездам. Если же и днем, и ночью было пасмурно, оставалось полагаться лишь на интуицию.

Северные мореходы были на редкость прагматичными. В «Саге о людях из Лососьей долины» приводится рассказ об Олафе Павлине, который безнадежно заблудился в тумане и дрейфовал без цели день за днем. Когда туман, наконец, рассеялся, моряки принялись спорить, в какую сторону вести корабль дальше. После долгих разговоров они сошлись на одном решении и сообщили Олафу, своему предводителю, о своем выборе. Но прожженный морской волк не принял их решения и предоставил выбор опытному кормчему. «Я хочу, чтобы решение принадлежало тем, кто разумнее других, – заявил он. – Потому что я считаю, что совет неразумных людей тем менее нам пригоден, чем больше их соберется вместе».

Примерно в середине IX века норвежец по имени Наддод заблудился по пути к Фарерским островам и промахнулся на целых 650 километров. Когда его корабль, наконец, пристал к неизвестному берегу, Наддод приказал своим людям отыскать какое-нибудь поселение, чтобы понять, куда они попали. Но следов человеческого жилья поблизости не нашлось. Тогда Наддод поднялся на гору, осмотрел окрестности и не увидел ничего, кроме огромной ледяной равнины, – ни домов, ни дыма, шедшего из труб. Придя к выводу, что эта земля необитаема, норвежцы вернулись на свои корабли. Как раз в это время повалил густой снег, и Наддод решил назвать свою находку Снэландом – «Снежной землей».

Без сомнения, викинги были разочарованы, что в новых краях не нашлось богатых и беззащитных монастырей, но, возвратившись в Норвегию, Наддод и его товарищи рассказали всем, что к северо-западу лежит ничейная земля, пригодная для заселения. Слухи об этом достигли Швеции, и один местный купец по имени Гардар решил отправиться к неизведанным берегам. Ухитрившись пройти тем же путем, что и Наддод[107], он достиг восточных берегов Исландии, но высаживаться не стал, а вместо этого отправился вдоль побережья, чтобы выяснить, насколько велика эта новая земля. Убедившись, что перед ним не материк, а остров, Гардар распорядился пристать к берегу, поскольку погода к тому времени сильно испортилась. Вместе со своими людьми он построил дом на северном побережье, где викинги переждали суровую зиму, питаясь яйцами чаек и дарами моря. Не обнаружив на острове ни людей, ни крупных хищников, Гардар назвал его в свою честь – «Гардарсхольм», то есть «Остров Гардара» – и пустился в обратный путь[108]. Но, как гласит предание, по меньшей мере один из его спутников – некто Наттфари («Ходящий в ночи») – предпочел остаться на острове в обществе раба и рабыни и стал первым постоянным поселенцем в Исландии.

Вскоре у него появилась компания. В конце IX века норвежский викинг по имени Флоки отправился в Исландию с явным намерением заселить новую землю. Согласно легенде, он взял с собой семью, друзей и домашний скот, также прихватил трех воронов, которых время от времени выпускал по одному. Когда один из воронов не вернулся, Флоки понял, что птица нашла сушу, и повел корабль в ту сторону, куда она полетела. За это его прозвали Вороньим Флоки.

Пройдя вдоль южного побережья острова, Флоки и его люди высадились в месте, которое позже стали называть Озерным фьордом, и основали поселение. Летом в Исландии было хорошо, солнце светило почти круглые сутки, пастбищ хватало с избытком, а кое-где даже росли березы, пригодные для постройки домов. Но затем наступила зима, а с ней пришли беды. Поселенцы не успели заготовить достаточно сена, и весь их скот за зиму погиб. Отплыть домой они тоже не могли, потому что льды перегородили выход из фьорда. Выбраться из ледовой западни удалось только к лету, и разочарованный Флоки вернулся домой, в Норвегию. Когда его расспрашивали о новой земле, он утверждал, что та территория непригодна для жилья, и называл ее Исландией – «Страной льдов».

Однако ни его неудача, ни дурные отзывы не отпугнули других колонистов[109]. Всего через год или два другой норвежец, Ингольф Арнарсон, повторил его попытку, и в этот раз все получилось.

Едва ли кто-нибудь, кроме викинга, нашел бы Исландию привлекательной. С точки зрения европейцев IX века, это был бесплодный одинокий остров на краю света. Исландия лежит у самого Полярного круга и, в целом, пригодна для жизни, но едва-едва. Западное, юго-западное и отчасти северо-западное побережье омываются водами теплого Северо-Атлантического течения, но многие фьорды, как и значительная часть береговой линии, большую часть года перекрыты айсбергами и плавучими льдинами. Из-за этого подойти к берегу было нелегко: обшивка кораблей была тонкой, всего 2–3 см в толщину, и пробить ее мог даже небольшой айсберг. А подходящей древесины для ремонта могло и не найтись: Исландия в основном безлесная страна, хотя и превосходит по площади Англию, Уэльс и большую часть Шотландии, вместе взятые. Большая часть ее покрыта вулканическими нагорьями и ледниками, которые тянутся через весь остров, почти на 500 км. Для поддержания хозяйства и нормальной жизни пригодны лишь прибрежные зоны – около 15 % всей территории Исландии.

Первые норвежцы, что заглянули во внутренние области острова, наверно, подумали, что перед ними – прообраз Рагнарёка, последней битвы, в которой древние инеистые и огненные великаны уничтожат мир пламенем и льдом. Исландия с ее вулканами, ледниками и долгими беспросветными зимами должна была казаться наглядным предзнаменованием этих грядущих событий.

Под поверхностью острова проходит Срединно-Атлантический хребет – линия расхождения Евразийской и Северо-Американской тектонических плит, – чем и объясняется обилие гейзеров и действующих вулканов. Вулканы регулярно извергают лаву, от которой подтаивают ледники, и образуются облака пепла, выпадающие по всему острову[110]. Пепел губит растения, сводя на нет попытки систематического разведения скота: у животных, питающихся загрязненной травой, страдают зубы и десны (из-за высокого содержания сульфидов в вулканических осадках), что в большинстве случаев влечет за собой гибель. В подобных случаях викингам-колонистам приходилось забивать большую часть скота, а запасов мяса хватало не надолго, поэтому сытые годы нередко чередовались с голодными[111].

Итак, выживать на новой земле было непросто – даже скандинавам, привыкшим к непростым условиям жизни на побережьях Северной Атлантики. От всех поселенцев требовалось слаженное сотрудничество, а слабые попросту погибали. Перефразируя лозунг другого основателя другой колонии, «кто не работал, тот не ел».

Причины, по которым викинги переселялись в Исландию, были разнообразны, но в целом их можно разделить на две категории. Кто-то бежал от угнетателей (король Харальд Прекрасноволосый держал Норвегию в ежовых рукавицах), а кто-то не мог устоять перед соблазном завладеть новой, незанятой землей. В некоторых случаях играло роль и то и другое. Ингольф Арнарсон, основатель первого постоянного поселения, был вовлечен в кровную месть (что, увы, слишком часто случалось среди викингов) и в то же время искал, где трава зеленее. Услышав об острове Вороньего Флоки, он отплыл в Исландию со своим троюродным братом, женой и всем хозяйством.

Троюродный брат Ингольфа, Хьёрлейв, тоже хотел оставить прошлое позади. Убив человека в Норвегии, он отправился в набеги на Ирландию, чтобы выждать время, пока родственники убитого успокоятся. Домой он вернулся с десятью рабами-кельтами и каким-то мечом, который нашел в ирландском кургане, – по словам Хьёрлейва, этот клинок некогда принадлежал самому Рагнару. Но владение знаменитой реликвией не спасло его от кровной вражды, и Хьёрлейв счел за благо отправиться с Ингольфом в Исландию.

Когда впереди показалась земля, Ингольф предоставил богу Тору указать подходящее место для причала к берегу. С собой у него была пара деревянных столбов из домашнего святилища Тора; Ингольф бросил их в воду и дал обет поселиться там, где вода прибьет столбы к берегу. Течение принесло их в небольшой залив у юго-западного побережья. Ингольф причалил к берегу и послал двух рабов отыскать столбы. Вокруг поднимался пар от горячих источников, и Ингольф, недолго думая, назвал эту местность Рейкьявиком, что значит «Дымящийся залив». Затем он построил себе дом на месте, куда море вынесло священные столбы, а сами столбы поставил в пиршественном зале, по обе стороны от своего почетного сиденья во главе стола.

Хьёрлейву, родичу Ингольфа, повезло меньше. Он не стал полагаться на прихоть богов и поселился на первом же месте, которое показалось ему более подходящим. Но вскоре ему пришлось заплатить за свою надменность слишком дорогой ценой: рабы Хьёрлейва взбунтовались, и он был убит в стычке. Остальные викинги вынесли из этого простой урок: почитай богов – и будешь процветать, презирай богов – и погибнешь.

Выбор места для поселения превратился в настоящую церемонию, и в дальнейшем многие колонисты следовали примеру Ингольфа, предоставляя право выбора морским течениям[112]. Почти все они почитали Тора превыше всех богов. Верили, что Тору подвластны морские бури и туманы, дождь и небеса, именно поэтому мореходам было жизненно важно заручиться его благосклонностью. Даже те, кто обратился в христианство, по-прежнему чтили Тора. В ответ на вопрос, какому богу он поклоняется, один исландец X века, Хельги Тощий, заявил: «На суше – Христу, но на море я всегда молюсь Тору»[113].

И помощь Тора (или хотя бы толика доброй удачи) действительно была не лишней. Плавание в Исландию от Западного побережья Норвегии занимало от семи до десяти дней, за которые кораблю нужно было преодолеть около тысячи километров. Обычный маршрут пролегал между островами: от Шетлендского архипелага – к Фарерскому, а оттуда – в Исландию. И на этом пути мореходов часто поджидали шторма и другие опасности.

Для таких путешествий использовались не драккары, а корабли другого типа – так называемые кнорры. Кнорр составлял около 25 м в длину и вмещал несколько десятков пассажиров. Помимо дорожного запаса воды и пищи первые поселенцы везли с собой коров и овец, лошадей и свиней, а также оружие и все необходимые приспособления и инструменты для земледелия. Строительных материалов они с собой не брали, полагаясь на березовые рощи, которые изредка встречались вдоль побережья Исландии.

При всей своей суровости новая земля все же не была лишена ряда преимуществ. Там имелись обширные пастбища, крупных хищников не водилось, да и насекомых практически не было. Зато было полным-полно тюленей, моржей и прочих морских млекопитающих, а на прибрежных скалах гнездились стаи чаек, гагарок и тупиков. В море у берегов ходила огромными косяками североатлантическая треска, которую можно было замораживать и заготавливать впрок для долгих морских путешествий. Правда, злаки, фрукты и овощи приходилось завозить (эту проблему викинги так и не решили до конца), но в целом можно было устроиться вполне прилично.

История одной из первых колонисток, Ауд Мудрой, наглядно показывает, какой властью могла обладать женщина в раннем исландском обществе. Она была женой Олафа Белого – того самого, который правил в Дублине вместе с Иваром Бескостным. После смерти мужа и сына Ауд снарядила корабль, и сама повела его в Исландию. Ей удалось доставить всю команду и груз в целости и сохранности, что по тем временам было достойно восхищения и наивысшей похвалы. Прибыв на место, Ауд заявила права на огромный участок, освободила своих рабов и разделила землю между всеми своими спутниками. Затем она построила себе усадьбу, поселилась в ней и прожила остаток дней как глава рода, устраивая пиры и выдавая замуж внучек. В знак почтения ее похоронили в ладье, по торжественному обычаю викингов. Ни в какой другой стране Европы в то время женщине не позволили бы владеть землей и тем более править на этой земле самостоятельно.

Подобное стало возможным из-за суровых условий, сформировавших жесткое, закаленное общество, члены которого были готовы отстаивать свою независимость до последнего. Большинство первопоселенцев прибыли в Исландию в поисках свободы и новой жизни – и устанавливать новую тиранию они не собирались. Так возникла своего рода вольная республика на передовом рубеже: в Исландии не было ни городов, ни армии, ни налогов, ни королей, ни централизованного правительства. Были только самостоятельные усадьбы, в каждой из которых проживала большая семья – от пятнадцати до нескольких сотен человек.

Когда возникали споры, за помощью и посредничеством обращались к местному годи – мудрому человеку, которого уважали за добрый нрав, великодушие и знание традиционных законов. Но формальной власти годи не имел. Исландцы помнили об опасностях деспотизма и были твердо настроены не допустить ничего подобного. Годи не были знатными людьми и не могли передавать свою должность по наследству, а если кто-то из них плохо выполнял свои обязанности, его могли заменить. И в целом разделения на крестьян и знать в Исландии не было: все свободные люди считались равными[114].

Когда в какой-либо местности требовалось принять коллективное решение по тому или иному вопросу, исландцы созывали народное собрание – тинг. Все свободные люди приходили на тинг и голосовали, после чего решение принималось большинством голосов. Если же спорный вопрос касался внешней политики или жизни всего острова в целом, созывалось всенародное собрание – альтинг, на который отправляли представителя от каждой усадьбы.

Единственным, кто обладал реальной властью общенародного масштаба, был законоговоритель, которого выбирали из числа годи на трехлетний срок. Каждый год во время альтинга он должен был подтвердить свою профессиональную пригодность, встав на особый камень и прочитав по памяти третью часть всех исландских законов. Другие годи стояли вокруг и следили, не допустит ли он ошибку. Любой исландец, желавший объявить об основании усадьбы, заключении брака или делового партнерства, делал это на альтинге, в присутствии других свободных людей острова.

Способность прочитать наизусть свод законов свидетельствовала как о простоте исландского законодательства, так и о необычайно развитой памяти, которой отличались многие исландцы. Это искусство оттачивали долгими полярными ночами, когда заняться было нечем и оставалось лишь сидеть у огня и рассказывать занимательные истории. В эпоху викингов Исландия славилась своей поэзией. Скальды – странствующие поэты – умели вдохнуть жизнь в предания о героях и окрасить их яркими красками. Каждый король и каждый искатель приключений считали необходимым держать под рукой скальда, который сможет достойно воспеть их подвиги. И многие исландцы приобретали богатство и славу как поэты при дворах скандинавских вождей.

Исландия была скудна ресурсами, но исландское общество было по-своему уникальным – и именно таким, создать которое могли только викинги. Поскольку не до каждого поселения можно было добраться по суше, единственным способом поддержания связи и чувства общности кое-где оставались морские переходы. Жизнь на острове была, без сомнения, суровой, но сама идея самоуправления привлекала очень многих. Даже самый низкородный викинг из Норвегии или Ирландии мог получить здесь земельный надел и жить как ярл, не рискуя жизнью и здоровьем в битвах со свирепыми кельтами или англосаксами. И население новооткрытого острова быстро росло.

Через полвека после того, как на побережье Исландии высадился Ингольф Арнарсон, численность ее жителей достигла десяти тысяч, а свободной земли не осталось. Новые поселенцы, в первую очередь изгнанники из Норвегии, продолжали прибывать, но остров отчасти утратил свою прежнюю привлекательность. Многие стали вновь украдкой поглядывать на море и отходить все дальше от берегов – в надежде на новые открытия. Поползли слухи о том, что далеко на западе за туманами скрывается какая-то неизведанная земля. Вдобавок, всегда находились такие свободолюбцы, которым было тесно даже в таком прогрессивном обществе, как исландское. И этих искателей свободы тоже манил к себе запад.

Глава 13. Западные острова

Рано встает,

кто без подмоги

к труду приступает;

утром дремота

работе помеха —

кто бодр, тот богат.

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Острова, что лежали дальше к северо-западу, были открыты тем же способом, что и сама Исландия. Предание гласит, что первым викингом, увидевшим издалека эти новые земли, был норвежец Гуннбьёрн Ульвссон. По пути из Норвегии в Исландию он угодил в бурю и после долгого плавания заметил неизвестные ранее скалистые острова, которые и назвал в свою честь – Гуннбьёрновыми шхерами. Кроме того, ему показалось, что еще дальше на западе находится более просторный массив суши. Гуннбьёрн повернул обратно и рассказал дома о своих находках, но те никого не заинтересовали: в Исландии пока еще хватало свободной земли.

Прошло около века, прежде чем викинги решили, что в Исландии началось перенаселение (по крайней мере, по их собственным меркам). И в 978 году исландский мореплаватель Снэбьёрн Боров решил пройти тем же путем, что и Гуннбьёрн, в поисках таинственной новой земли. Собрав команду, он достиг Гуннбьёрновых шхер и, к своему удивлению, обнаружил, что те уже заселены, хоть и неплотно. Снэбьёрна опередили другие викинги, которым было тесно в Исландии[115]. Они-то и подтвердили, что на западе действительно есть какая-то большая земля.

Настойчивость Снэбьёрна принесла плоды: через несколько дней плавания он достиг восточных берегов Гренландии – огромного вулканического острова, что превосходил размерами Скандинавию. Снэбьёрн основал здесь колонию, но почти сразу же случилась беда. Место, которое он выбрал, было непростым: Восточное побережье Гренландии вообще малопригодно для проживания. Но настоящей причиной катастрофы стали ссоры и стычки между колонистами. Во время одной из таких стычек, вспыхнувшей по неизвестному поводу, обе стороны схватились за оружие, и Снэбьёрн был убит в драке. Без предводителя колония быстро погибла, и только двое выживших вернулись в Исландию.

Но несмотря на чудовищный провал, которым обернулась попытка колонизации Гренландии, путешествие Снэбьёрна доказало, что новая земля на западе есть и исландцам под силу до нее добраться. Вторая попытка состоялась лишь четыре года спустя. В этот раз экспедицию возглавил пылкий норвежец по имени Эрик Торвальдссон, более известный как Эрик Рыжий. Казалось, будто безрассудство текло у него в крови. Его отец, Торвальд, был изгнан из Норвегии за непредумышленное убийство, а Эрик продолжил семейную традицию: несколько лет спустя он тоже «кого-то убил» и был осужден и отправлен в изгнание. Бежав в Исландию, он занял участок земли на Северо-Западном побережье – в надежде, что ему удастся здесь осесть.

Однако неприятности, похоже, шли за ним по пятам. Рабы из его усадьбы нечаянно вызвали оползень, повредивший имущество его соседа. Тот потребовал компенсации; разразилась ссора, Эрик опять убил человека (носившего прелестное имя «Эйёльф Грязный») и снова был вынужден бежать. Он поселился на одном из островков у побережья Исландии – подальше от родичей Эйёльфа, которые жаждали его крови. Но и на новом месте ему не повезло. Вскоре Эрик снова затеял ссору и на этот раз убил не только соседа, но и его сыновей, за что был приговорен к изгнанию на три года[116].

Изгнанный отовсюду, откуда только было возможно, Эрик понял, что остается только лишь искать новые земли – и желательно такие, где нет никаких законов. Поразмыслив, он купил корабль Снэбьёрна, нанял в проводники тех двоих, что пережили первый поход в Гренландию, и отправился на запад. Морякам из команды Снэбьёрна удалось повторить предыдущий маршрут, и все три года своего изгнания Эрик потратил на исследование побережья и поиски подходящего места для колонии. Обогнув скованную льдами южную окраину того, что теперь называется мысом Прощания, он обнаружил на Западном побережье, примерно на одной широте с Исландией, два фьорда, пригодных для заселения. По-видимому, Эрик не знал, что новая земля – это не материк, а большой остров: льды помешали ему обойти Гренландию кругом. Однако он заметил, что здесь не водилось хищников – ни людей, ни животных[117].

Придя к выводу, что затея с колонией может увенчаться успехом, Эрик отплыл обратно в Исландию и начал привлекать поселенцев. Как и все хорошие продавцы, Эрик осознавал важность рекламы и потому дал новой земле привлекательное имя «Гренландия», что означало «Зеленая страна». Это сработало; помогло и то, что Эрик был красноречив и убедительно описывал, как богата Гренландия дичью и рыбой. В результате пятьсот с лишним человек пожелали отправиться на освоение новой колонии.

Свою роль, несомненно, сыграло и то, что Гренландия была необитаемой: те времена, когда в Исландии можно было занять хороший участок, остались в прошлом. Остров уже демонстрировал первые, но недвусмысленные признаки экологического упадка. В поисках новых пастбищ поселенцы вырубили все березовые леса, из-за чего в нагорьях началась эрозия почвы. Многие новые усадьбы терпели серьезные убытки, потому что с каждым годом земля родила все хуже. И вот в 985 году Эрик отправился в путь с двадцатью пятью кораблями, которые были загружены всем необходимым для того, чтобы начать жизнь с чистого листа.

Плавание за тысячу миль через бурные моря оказалось нелегким, хотя те, кто отважился на него, знали, что рискуют всем. Лишь восемнадцать из двадцати пяти кораблей добрались до Гренландии, а когда путешественники вышли на берег и огляделись вокруг, их постигло страшное разочарование.

Теперь стало очевидно, насколько Эрик перехвалил новую землю. Если Исландия была пригодна для жизни лишь с натяжкой, то Гренландия оказалась откровенно неподходящей. Большей частью она лежала за полярным кругом – и почти за пределом технических и практических возможностей, которыми располагали викинги. Свободной земли тут и вправду было хоть отбавляй – шутка ли, две тысячи сто семьдесят пять квадратных километров, самый большой остров на планете! – но мест, подходящих для обитания, почти не было. Большую часть внутренней территории покрывал огромный ледник, и только вдоль побережья тянулась унылая гористая полоса земли – шириной от силы километров восемьдесят. Переселенцы сразу поняли, что дерева и железа здесь совсем мало, а теплое время года длится слишком недолго, так что ни пшеницу, ни другие основные сельскохозяйственные культуры выращивать не получится. Если жизненно важные запасы истощатся, их придется завозить из Исландии, а в X веке это было трудным и ненадежным занятием.

К счастью, морская живность водилась у берегов в изобилии, так что голодная смерть колонистам не грозила. Кроме того, здесь можно было добывать на продажу предметы роскоши – тюленьи шкуры, моржовую кость, меха песцов, зайцев и белых медведей. Спрос на них в Исландии был высок, а при благоприятном стечении обстоятельств эти товары можно было доставлять даже на рынки континентальной Европы.

Колонизация началась довольно бодро. За три года, проведенных в изгнании, Эрик успел присмотреть себе место для жилья и теперь точно знал, куда следует направляться. Он обосновался на участке, рядом с которым сходилось несколько длинных фьордов, и назвал свою усадьбу «Братталид», что значит «крутой косогор». Поместье вышло лучше всяких похвал. Защищенное от ледяных арктических вод берегами фьорда, носящее имя самого Эрика, оно и по сей день остается одним из лучших земельных участков во всей Гренландии. Лабиринт островов и перешейков в водах фьорда обеспечивал вдоволь пастбищной земли для скота (поголовьем которого викинги измеряли богатство), так что остальные колонисты обосновались в окрестностях усадьбы Эрика.

Благодаря некоторым хитроумным нововведениям – таким как система ирригации, защищавшая урожай от холодов, – колония постепенно разрослась до 4000 жителей[118]. Переселенцев стало так много, что было принято решение основать вторую колонию, в 275 км к северо-западу от первой[119]. Эрика, естественно, выбрали на должность годи Восточного поселения, и в Братталиде был построен дом для тингов, на которые собирались жители со всего острова.

В летние месяцы, когда погода благоприятствовала, некоторые колонисты отправлялись на север и проходили до полутора тысяч километров в поисках промысловых животных – моржей, тюленей и выброшенных на берег китов[120]. Эти походы приносили столько добычи, что Эрик вскоре разбогател – несмотря на все трудности морских путешествий.

В Исландию и Норвегию плавали нечасто, но связь все же поддерживали. Помимо непрерывного потока иммигрантов, которые покинули Скандинавию и обнаружили, что Исландия переполнена, были также родственники, что приезжали в гости, и колонисты, которые сдались и вернулись в родные края. Хотя сам Эрик больше не покидал Гренландию, его дети унаследовали страсть к путешествиям и совершили несколько поездок на родину. Жена Эрика, Тьёдхильд, родила ему по крайней мере троих сыновей, старший из них, Лейф, летом 999 года совершил опасный морской переход из Гренландии в Норвегию. С какой целью он туда отправился, неизвестно, но он взял с собой жену, возможно, решив покинуть Гренландию навсегда. Король Олаф Трюггвасон принял Лейфа в свою дружину: он как раз нуждался в таких людях. Кампания по насильственной христианизации Норвегии шла полным ходом, но сломить сопротивление язычников было не так-то просто. В конечном счете король потерпел неудачу в своем предприятии, а заодно и лишился жизни, однако Лейф и его жена зимой 999 года приняли новую веру, что сыграло важную роль в дальнейшем развитии событий.

Незадолго до смерти Олаф убедил Лейфа вернуться в Гренландию в качестве проповедника и насадить христианство в колониях. Лейф согласился, но на обратном пути попал в бурю и сильно сбился с курса. Когда ветер утих, а туман рассеялся, Лейф увидел землю – но не тот бесплодный скалистый берег, которого он ожидал, а зеленые, густо поросшие лесом холмы. Сообразив, что очутился где-то ближе к западу от Гренландии, он развернул корабль и поплыл обратно. Сам того не зная, Лейф Эрикссон увидел край Нового Света.

Однако на тот момент его куда больше занимала жизнь вечная. Вернувшись в Братталид, Лейф приступил к проповеди и для начала сосредоточился на Восточном поселении. Многие охотно откликнулись на его призыв, но Лейфу пришлось заплатить за это расколом в собственной семье. Его мать, Тьёдхильд, стала набожной христианкой, но Эрик Рыжий, гордый язычник, пришел в ужас при виде того, во что превратился его сын. Тьёдхильд построила церковь в Братталиде и заявила мужу, что не станет делить с ним ложе, пока он не отречется от своих богов, и как утверждают саги, то стало тяжким испытанием для его нрава[121].

К счастью, отношения в семье скоро наладились, потому что Лейф объявил о новой затее, которая отвлекла внимание от религиозных разногласий. Он вспомнил, что на западе есть неизведанная страна, и решил ее исследовать. Эрика он тоже позвал с собой (по-видимому, как талисман на удачу, – помня о его успехах при заселении Гренландии), но отец семейства был уже слишком слаб здоровьем[122].

Лейф Эрикссон был не первым викингом, заметившим Америку. Эта честь принадлежала Бьярни Херьюльфссону, сыну второго по богатству жителя Гренландии. Херьюльф, один из первых поселенцев, сдружился с Эриком еще в Исландии. Самому Херьюльфу жилось там неплохо, но его сын оставался в Норвегии и все никак не соглашался последовать за отцом. Вероятно, дело было в том, что Бьярни отлично преуспевал в торговле и не хотел начинать все сначала на перенаселенном острове. Впрочем, он согласился каждый год навещать своих родителей, и, судя по всему, твердо держал слово. Однако в 986 году, прибыв в Исландию с ежегодным визитом, Бьярни обнаружил, что отца и след простыл: ходили только слухи, что Херьюльф отправился в Гренландию.

Бьярни тотчас решил последовать за ним, но столкнулся с серьезной навигационной проблемой. Ни он сам, ни кто-либо из исландцев никогда не бывал в Гренландии; знали только, что она находится где-то на западе, но как туда добраться, никто не знал. Не было ни карты, ни компаса, ни даже описания того, как выглядит гренландское поселение. Тем не менее Бьярни набрал команду добровольцев, отправился в путь – и, естественно, заблудился.

С первого же взгляда на землю, круглившуюся лесистыми холмами, он понял, что прошел мимо цели. Людей, всю свою жизнь проведших в Исландии и ожидавших увидеть каменистое Гренландское побережье, такое изобилие деревьев поразило до глубины души. Деревья были повсюду: сплошная чаща, которая тянулась от кромки воды до пологих холмов в отдалении. Викинги назвали эти края Маркландом – «Землей деревьев» – и двинулись дальше на север, не пожелав задерживаться и исследовать новую местность[123].

Затем они добрались до острова, покрытого странными плоскими камнями – настолько большими, что двое могли улечься на одном таком камне один за другим и даже не достать до краев. Никакой живности здесь они не заметили, кроме песцов, которые бросились врассыпную от корабля, когда тот подошел к берегу. Этому острову викинги дали название Хеллуланд – «Земля плоских камней»[124].

Бьярни и здесь не задержался: ему не терпелось разыскать родителей. На сей раз удалось поймать попутный восточный ветер, и четыре дня спустя корабль, наконец, достиг гренландских берегов. Воссоединившись с отцом и не желая больше испытывать удачу на море, Бьярни решил остаться в Гренландии навсегда. Его рассказ о землях к западу выслушали с любопытством, но желания исследовать новые края поначалу никто не изъявил.

Бьярни тоже не жаждал открытий. В конце концов, он был торговцем, а не путешественником: грузы и доходы интересовали его куда больше, чем перспектива обустройства новых колоний или войны с аборигенами. После смерти отца Бьярни унаследовал его усадьбу и занялся хозяйством.

Десять лет спустя, когда Лейф Эрикссон объявил о своем намерении плыть на запад, Бьярни по-прежнему не желал пускаться в путь, но продал Лейфу свой корабль и указал ему на выживших членов своей команды, большинство из которых согласились участвовать в новом плавании[125]. В общей сложности набралось тридцать пять человек – немало для одного-единственного судна. Лейф надеялся не только отыскать подходящее место для нового поселения, но и, что намного важнее, найти источники сырья. Если новая земля и впрямь окажется так богата деревьями, как утверждал Бьярни, то это решит все проблемы с ресурсами, что тяготили гренландцев, – так рассудил Лейф. Он еще не догадывался, что на карту поставлено само выживание гренландских колоний.

Глава 14. Винланд

Чужая беда – тебе в назиданье.

«Сага о Ньяле»

Земля, которую искал Лейф, была соблазнительно близка: в ясный день можно было подняться на самую высокую гору Западного поселения и (если знать, куда смотреть) увидеть туманные берега Североамериканского континента – там, где сходились в линию горизонта серые субарктические небеса. Добраться туда было намного проще, чем вернуться в Исландию; к тому же в команде были опытные моряки, отлично знавшие дорогу. Лейф решил повторить плавание Бьярни в обратном направлении. Старая команда без труда восстановила маршрут, путешествие прошло гладко, и уже через несколько дней корабль Лейфа бросил якорь у берегов Хеллуланда. Лейф с небольшой группой отправился на лодке к берегу, но с первого же взгляда стало понятно, что эта земля для заселения совсем не годится. Здесь не было ни травы, ни другой растительности – только пологий сланцевый холм, который тянулся вдаль до самых ледников, или «ледяных гор», как называли их викинги[126].

Вернувшись на корабль, Лейф посоветовался с товарищами и принял решение плыть на юг – в надежде, что им попадется земля получше[127]. Вскоре на юго-западе показались лесистые холмы и белоснежные пляжи Маркланда, но викинги прошли мимо. Через два дня они заметили еще один остров и, поскольку погода была хорошей, подошли к берегу на лодке. При виде пышной зеленой растительности, настолько непохожей на привычные ледяные пустоши, первооткрыватели пришли в восторг и стали восклицать, что в жизни не пробовали ничего слаще росы на этой густой траве. Подыскав безопасное место, где можно было вытащить корабль на берег, Лейф и его люди принялись разбивать лагерь. Несмотря на то что осень только начиналась, они приняли решение провести здесь зиму. Лейф предложил систематически исследовать окрестные земли. Команда разделилась на две группы по шестнадцать человек; Лейф присоединялся то к одной из них, то к другой. Каждый день одна группа выступала на разведку в новом направлении, а другая оставалась в лагере. Единственное правило состояло в том, чтобы не заходить слишком далеко и возвращаться в тот же день. Команда должна была держаться вместе любой ценой.

Остров (вероятно, современный Ньюфаундленд) на удивление оказался изобилен. Древесины здесь было хоть отбавляй, реки так и кишили лососем (и куда более крупным, чем викингам доводилось видеть в родных краях), а леса – дичью. Зимы, похоже, были более мягкими (по крайней мере, Лейф потом утверждал, что за все время морозы не ударили ни разу), а пастбищ хватало, чтобы содержать домашний скот, не заготавливая сено. Самым удивительным для викингов стало то, что светлое время суток в зимнюю пору здесь оказалось намного длиннее, чем в Исландии или Гренландии. Одним словом, новая земля была богатой и многообещающей.

Еще более волнующее открытие случилось уже после того, как Лейф и его люди освоились и привыкли к новому ритму жизни. Однажды вечером Тиркер, приемный отец Лейфа, оторвался от своей группы и заблудился. Лейф немедленно собрал поисковый отряд из двенадцати человек, но не успели они выступить в дорогу, как Тиркер объявился сам – причем в отличном расположении духа. Как выяснилось, он нашел на острове какую-то разновидность дикой пшеницы, а затем наткнулся на некие «винные ягоды». Слово, которое он использовал, традиционно переводилось как «виноград», что привело к путанице, поскольку так далеко на севере виноград не растет. Но на самом деле викинги называли все ягоды «винными». Должно быть, Тиркеру попалась клюква или крыжовник. Так или иначе, скандинавы тут же принялись сбраживать их, а когда получилось крепкое вино, напились от души, поздравляя друг друга с прекрасной находкой.

После этого случая викинги сосредоточились на сборе припасов для возвращения домой. Разведывательные походы прекратились: теперь одна группа собирала ягоды, а другая рубила лес и загружала его на корабль. Новая земля, которую Лейф назвал Винландом – в честь тех самых «винных ягод», – далеко превосходила Гренландию и даже Исландию. Остров был не только очень богат ресурсами, но и явно необитаем. Загрузив корабль под завязку древесиной, а лодку (которую теперь тянули на буксире) – ягодами, викинги выступили в обратный путь. Несколько дней они уверенно шли под попутным ветром, а уже у самых берегов Гренландии заметили на скалах нескольких человек, которые цеплялись за камни. Подойдя ближе, Лейв узнал, что это были исландские моряки: они по ошибке прошли мимо Гренландии и потерпели крушение на скалах. Каким-то чудом он разместил на борту пятнадцать уцелевших моряков и даже ухитрился спасти остатки груза с погибшего судна.

Эти моряки наверняка уже потеряли всякую надежду на спасение – учитывая, что население Гренландии было совсем невелико, а в том направлении, где разбился исландский корабль, никто обычно не плавал, да и трудно было представить, что кто-то заметит крошечную скалу, до которой им удалось добраться. Поэтому Лейфа, который чудом пришел им на выручку, благодарные исландцы прозвали «Счастливым», и вскоре история об этом разлетелась по всей Гренландии.

Лейф намеревался вернуться в Винланд и основать колонию, но такой возможности ему не представилось. За время его плавания – вероятно, зимой – умер его отец, Эрик Рыжий. Причина не вполне ясна, но в 1002 году несколько новых колонистов из Исландии принесли с собой чуму, и Эрик, вероятно, стал одним из многих, кто погиб от болезни. Теперь гренландской колонии требовался новый предводитель, и выбор естественным образом пал на Лейфа. Новые обязанности не позволяли Лейфу покидать Гренландию надолго, так что в Северную Америку он так и не вернулся. Ответственность за дальнейшие исследования и колонизацию легла на его братьев.

Лейф отдал свой корабль своему брату Торвальду, и тот собрал добровольцев, чтобы основать колонию в Винланде. Торвальд был не так харизматичен, как его отец или брат, и за ним пошло всего около сотни человек, но все они были преисполнены больших надежд.

Поначалу все шло хорошо. Торвальд без труда отыскал старый лагерь Лейфа и провел там зиму, занимаясь рыбной ловлей и заготовкой леса. Весной он снарядил лодку и начал исследовать западное побережье, тщательно отмечая в своих записях возможные места для поселения. Но на одном из островов недалеко от берега он обнаружил деревянный домик, по-видимому, служивший для хранения зерна. Было очевидно, что построили его не викинги, но никаких других признаков человеческого жилья вокруг не было, так что Торвальд и его люди вернулись в лагерь. Эта находка их насторожила. Стало ясно, что кто-то открыл эту землю еще до них. Но остались ли эти первооткрыватели где-то поблизости или нет – неизвестно.

Ответ был получен следующим летом, когда Торвальд отправился изучать побережье в противоположном направлении. Внезапный шквал ветра выбросил корабль на берег, повредив киль. Тогда викинги двинулись вдоль побережья пешком и вскоре заметили подходящую гавань. Место было достаточно приятным, и Торвальд решил, что оно идеально подходит для поселения. Но, возвращаясь к кораблю, они заметили на берегу три холмика, которых раньше не было. Подойдя ближе, они поняли, что это перевернутые лодки, а точнее, каноэ, под каждым из которых пряталось три человека очень странного вида. После короткой стычки восьмерых незнакомцев викинги захватили в плен, но одному удалось спастись на каноэ.

Никто из пленников не понимал по-скандинавски, так что викинги прозвали их скрелингами, то есть «крикунами», из-за странных звуков, которые те издавали[128]. Перебив пленных, Торвальд и его люди поднялись на ближайший высокий холм, огляделись вокруг и увидели вдалеке небольшое поселение.

Пока викинги изучали окрестности, сбежавший скрелинг вернулся, приведя с собой «несметное множество каноэ». Обе стороны бросились друг на друга, но после первого же столкновения скрелинги обратились в бегство. Единственной жертвой среди викингов стал Торвальд, раненный стрелой в подмышку. Стрелу удалось вытащить, но рана оказалась смертельной, и Торвальда похоронили на том самом берегу, где он собирался основать колонию.

В целом экспедиция была достаточно успешной, но гибель Торвальда (приобретшего сомнительную славу первого европейца, погибшего насильственной смертью в Северной Америке) подорвала моральный дух его товарищей. Викинги провели зиму, собирая дрова и ягоды, но как только позволила погода, отправились обратно в Гренландию, чтобы сообщить о случившемся.

Вскоре стало очевидно, что вся удача в этой семье досталась на долю Эрика и Лейфа: остальным везло куда меньше. Мысль о том, что тело Торвальда осталось гнить на далеком берегу, показалась его землякам нестерпимой, и младший из братьев, Торстейн, решил его вернуть. Он отправился в плавание с командой из двадцати пяти человек, но почти сразу безнадежно заблудился и около месяца дрейфовал без цели. С началом зимы корабль, наконец, вынесло на сушу, и Торстейн понял, что все это время скитался у берегов Гренландии, добравшись лишь до Западного поселения.

Участников экспедиции приютили местные поселенцы, но Торстейн с женой решил перезимовать на борту своего корабля, и этот суровый опыт стоил ему жизни. После смерти Торстейна уже не нашлось никого, кто захотел бы продолжить его дело. Но если спасение тела Торвальда и потеряло свою привлекательность, то сам Винланд все еще манил викингов богатством и новыми возможностями. Гренландские колонисты нуждались в пастбищах, древесине и других ресурсах, а западная земля обещала простое и быстрое решение всех этих проблем. Так что летом 1009 года Лейф дал добро на еще одну попытку колонизации.

Новый поход возглавил родственник Лейфа – Торфинн Карлсефни, женившийся на вдове Торвальда, Гудрид. Во все времена и в любом обществе были люди, которым казалось, что трава за морем зеленее, но Торфинн не стал полагаться на случай: набирая команду, он рассказывал всем о «винных ягодах», в изобилии растущих на берегах Винланда. Эта перспектива соблазнила многих, и к Торфинну присоединилось более двухсот человек. Чтобы поместились все, пришлось снарядить три корабля. Среди пассажиров была единокровная сестра Лейфа – Фрейдис, внебрачная дочь Эрика Рыжего, унаследовавшая пылкий нрав и властность отца в большей степени, чем любой из его сыновей. Не желая упустить шанс на богатство и славу, которые сулила эта экспедиция, Фрейдис заставила своего мужа последовать за Торфинном и твердо намеревалась сделать его одним из предводителей похода, желал он того или нет.

И вновь викинги нашли старый лагерь Лейфа и обосновались там на зиму. Но зима выдалась особенно суровой, и большая часть скота, который они привезли с собой, погибла. Да и «винных ягод» оказалось далеко не так много, как обещал Торфинн: во всяком случае, на «обильные пиры с вином» их явно не хватало.

Единственной радостью, скрасившей зиму Торфинну, стало то, что Гудрид родила ему первенца. Маленький Снорри, так назвал его отец, оказался первым европейцем, появившимся на свет в Северной Америке[129].

С наступлением весны колонисты разделились на две группы: одна вернулась в Гренландию, а другая переселилась на новое место[130]. Торфинн построил частокол – вероятно, зная о том, что в округе обитают скрелинги; впрочем, те казались достаточно мирными. Через некоторое время появилась группа туземцев, желавших торговать, и Торфинн охотно согласился, сделав лишь одно исключение: продавать скрелингам оружие он запретил под страхом смерти.

Некоторое время колонисты вели с местными жителями мирный обмен, но через три недели целая орда скрелингов внезапно высыпала из леса и напала на лагерь[131]. Атакующие быстро прорвались через частокол, но затем увидели нечто такое, что привело их в ужас.

Во-первых, на глаза им попался бык, что был заперт в загоне, – единственный самец, переживший прошлую зиму: он яростно ревел, возбудившись от шума битвы. Скрелинги никогда еще не видели такого животного, и это зрелище заставило их призадуматься. А затем произошло кое-что еще. Викинги, застигнутые врасплох, не понимали, то ли сражаться с нападающими, то ли бежать. Но тут вышла Фрейдис, потрясая мечом, точно свирепая валькирия, и грозными криками побуждая мужчин дать врагу отпор. Придя в себя, викинги быстро построили щитовую стену и ринулись в атаку. Скрелинги разбежались и скрылись в лесу.

Колония была спасена, но все понимали, что повторное нападение неизбежно – это был лишь вопрос времени. Торфинн попытался избежать очередной стычки, перебравшись на новое место, но зима вновь выдалась суровой, и колонисты сдались. Даже Торфинн решил, что с него достаточно. Как только позволила погода, викинги пустились в обратный путь.

Что по этому поводу подумала Фрейдис, неизвестно, но, скорее всего, она сочла своего земляка слабаком. Так или иначе, она пришла к выводу, что рассчитывать на мужчин не стоит: основывать колонию в Винланде придется своими силами. От мужа, как и прежде, не было проку: ему не хватало ни воображения, ни предприимчивости, чтобы собрать команду. Но, к счастью для Фрейдис, тем же летом, когда она вернулась в Гренландию, из Норвегии прибыли двое братьев – Хельги и Финнбоги, – у которых уже имелись свои люди. Фрейдис пригласила их в гости и принялась потчевать историями о легкой поживе, которую сулила западная земля.

Не прошло и месяца, как братья согласились попытать счастья в Винланде. Они пообещали предоставить свой корабль и справедливо делить любую добычу, которая достанется участникам похода; договорились, что на борту каждого судна будет не больше тридцати человек.

Однако стоило им добраться до Винланда, как договор распался. Братья первыми прибыли в лагерь и обосновались в старом доме Лейфа. Когда Фрейдис стала возражать, Хельги и Финнбоги указали, что она сама нарушила соглашение, спрятав пятерых лишних мужчин на своем корабле. Началась долгая перебранка; в конце концов, братья взяли своих людей и переселились на другое место. К началу зимы отношения настолько испортились, что два лагеря прекратили любое общение. Наконец, Фрейдис решила устранить своих соперников типичным для викингов способом – хитрым и жестоким в равной степени. Однажды рано утром она пришла к Финнбоги и предложила ему помириться. Она заявила, что хочет вернуться в Гренландию, и спросила, не продаст ли ей Финнбоги свой корабль – тот, мол, побольше ее собственного. Финнбоги великодушно согласился, и Фрейдис вернулась к себе.

Забираясь обратно в кровать, она нечаянно разбудила мужа, и тот спросил, почему у нее такие холодные ноги. Фрейдис ответила, что ходила помириться с братьями, но те не стали слушать ее, а попросту взяли и избили. Разгневанный муж собрал всех своих людей и ворвался в лагерь Хельги и Финнбоги.

Те были застигнуты врасплох. Всех их домочадцев схватили, связали и выволокли во двор, где и убили на глазах у Фрейдис. В живых остались только пять женщин, которых мужчины не пожелали убивать, как бы ни умоляла их Фрейдис. Тогда она стала насмехаться над мужем за его слабость, а когда он все же отказался, схватила топор и сама зарубила пленниц.

Этот чудовищный поступок, возможно, доставил свирепой Фрейдис удовольствие, но теперь колония была обречена. Поселенцев осталось слишком мало, чтобы выдержать зиму. Фрейдис с мужем вернулись в Гренландию, пригрозив убить любого, кто расскажет о том, что произошло, и на этом все попытки колонизировать Новый Свет прекратились.

Впрочем, есть свидетельства, что викинги время от времени плавали к западной земле за сырьем. В одной исландской хронике за 1121 год упоминается путешествие «на поиски Винланда», а в XIV веке гренландцы посетили Маркланд, чтобы запастись древесиной[132].

Однако невозможность создать постоянную базу в Винланде обрекала Гренландию на прозябание. Этот остров был слишком скудным, чтобы поддерживать европейский образ жизни, основанный на животноводстве. Не хватало пастбищ, древесены, железа и сельскохозяйственных угодий.

Винланд прекрасно бы решил эту проблему. В самом узком месте Девисова пролива Гренландию от Баффиновой Земли отделяет чуть более 300 км. А немного дальше раскинулся огромный континент, изобилием ресурсов превосходящий не только Исландию и Скандинавию, но и Европу в целом. Однако викингам просто не хватало людей, чтобы противостоять коренному населению Америки[133]. В итоге гренландская колония попала в полную зависимость от торговли со Скандинавией. Пока морские короли викингов правили своей обширной северной империей, поддерживать такую торговлю было, по крайней мере, возможно. Но уже к XI веку торговые пути начали меняться.

В то же время климат Гренландии постепенно портился. С середины XIV века среднегодовая температура стала падать, сократились и без того небольшие площади пахотных земель. Спасаясь от надвигающихся ледников, в Гренландию мигрировали инуиты из Северной Канады.

Последние годы жизни гренландских викингов оказались не из приятных. Группа скелетов, эксгумированных на территории Западного поселения, рисует картину умирающей цивилизации. Половина из тех, кто дожил до восемнадцати лет, умерли еще до тридцати, а средний рост мужчин и женщин составлял лишь около полутора метров. Голодали теперь куда чаще, чем прежде; исландская «Книга о заселении земли» сообщает, что старых и беспомощных попросту «убивали и сбрасывали со скал». По мере глобального похолодания сообщение между двумя колониями на острове ухудшалось. После долгих лет молчания житель Восточной колонии по имени Ивар Бардарсон попытался связаться с Западной – и записал в дневнике, что не нашел «никаких людей, ни христиан, ни язычников, – только множество одичавших овец».

Восточное поселение продержалось немного дольше. Оно сильно пострадало от чумы, а в 1379 году «скрелинги (инуиты) совершили на него набег, убив восемнадцать человек и уведя двух мальчиков в рабство». Последняя запись о живых обитателях Восточной колонии – пугающе краткое упоминание в исландской хронике: «В 1410 году от Рождества Христова… Сигрид Бьёрнсдаттер вышла замуж за Торстейна Олафссона». После этого исландские корабли перестали ходить на запад, и воцарилась тишина[134].

Гренландские колонии во всем зависели от торговли, и, по иронии судьбы, викинги сами перерезали этот волосок, на котором висела жизнь их товарищей. Нашелся другой источник предметов роскоши, которые поставлял отдаленный остров, – моржовой кости, мехов и тюленьих шкур. Этот источник располагался гораздо ближе к скандинавским рынкам, на территории современной России. Следовательно, больше не было нужды рисковать жизнью и здоровьем в опасных путешествиях по бурным северным морям. Все экзотические товары, о каких только мог мечтать богатый морской король, теперь поступали с Востока.

Торговцы

Глава 15. Рюрик

Они подобны пальмам, румяны, красны…

Ибн Фадлан о викингах

В отличие от тех своих скандинавских собратьев, которых манили Британские острова и побережье Фрисландии, шведские викинги устремляли взоры в другом направлении – на обширные лесистые земли по ту сторону Балтики. Уже в середине VIII века – за сорок лет до того, как норвежские разбойники разграбили Линдисфарн, – шведы начали исследовать речные системы Западной Руси. Их привлекал не грабеж, а торговля. Здесь не было ни богатых монастырей, ни беззащитных городов: только березовые и сосновые леса, а за ними – бескрайние восточные степи. Поначалу викинги плавали сюда за сырьем: у прибалтийских финнов они покупали мед и воск, а у саамов (лапландцев), живших дальше к северу, – янтарь и меха.

Славянские племена, обитавшие во внутренних областях современной территории России, мало что могли дать охотникам за легкой поживой, не считая рабов, которых увозили в Скандинавию или продавали на невольничьих рынках юга. В этих ранних набегах на славян вместе с викингами участвовали и финны, называвшие Швецию Ruotsi[135]. В искаженном виде это слово превратилось в «Русь», как в конце концов стали называть восточных шведов в Византии и странах ислама. Викинги всегда были «народом воды» – именно по рекам и озерам они проникли на территорию нынешней России. В 753 году н. э. они захватили крепость Старая Ладога. Она располагалась на берегу Ладожского озера близ устья реки Волхов и давала доступ к двум великим речным системам: Волге и Днепру. Обе реки, в свою очередь, открывали путь к обильным источникам серебра и шелка – товарам, что были высоко востребованны в Скандинавии. Волга вела на восток от исламского мира, а Днепр – на юг, в православную Византию.

Маршрут, проходивший по Днепру, был чрезвычайно опасным, и первыми, кто успешно освоил его, стали русы[136]. Путь начинался от главной базы русов, Старой Ладоги, на юг, затем нужно было подняться по реке Волхов к верховьям Днепра. Дальнейший путь протяженностью около 920 км пролегал через двенадцать порогов, которые обходили посуху: ладьи с грузом тянули волоком вниз по течению, до места, откуда можно было продолжить плавание. Во время таких сухопутных переходов отражать нападения было нелегко, а между тем по берегам Днепра обитало грозное племя печенегов, которые часто устраивали засады. А купцам, благополучно избежавшим всех этих опасностей, предстояло пройти еще более 550 км вдоль берегов Черного моря до Константинополя.

Маршрут по Волге был гораздо более легким, и ему обычно отдавали предпочтение. По этой широкой, плавно текущей реке купцы выходили в Каспийское море, откуда было рукой подать до богатых рынков Багдада. Такие плавания приносили огромную прибыль – и благодаря одной лишь торговле, безо всяких набегов. Но для прохода по Волге требовалось разрешение хазар – могущественного племени, которое господствовало над землями в нижнем течении реки. Полукочевой народ хазар пришел на берега Волги из Центральной Азии и в VIII веке принял иудаизм[137]. Они контролировали торговлю по всей южной части Волжского бассейна, а столица Хазарского каганата, Итиль, располагалась неподалеку от Каспийского моря.

Хазары не только сами покупали товары с севера, но и предоставляли русам-шведам доступ на еще более доходные рынки мусульманского мира, где, в частности, можно было продать рабов. Именно по Волге и Каспию русы доставляли в Багдад невольников – в основном захваченных при набегах на славянские земли.

О масштабах и прибыльности работорговли можно судить по количеству серебра, с которым купцы возвращались в Швецию. В скандинавских кладах, найденных археологами, сохранилось в общей сложности более 10 тысяч исламских серебряных монет – и это наверняка лишь малая доля от совокупной прибыли. Арабский географ Ибн Руста утверждал, что русы не привозили почти ничего, кроме живого товара: «Они нападают на славян, подъезжают к ним на кораблях, высаживаются, забирают их в плен, везут в Хазаран и Булкар и там продают».

На арабов русы производили неоднозначное впечатление. Путешественник Ибн Фадлан утверждал, что ему не встречалось людей, более совершенных телом: «Они подобны пальмам, румяны, красны», – писал он. Но он же считал их «грязнейшими из тварей Аллаха» – по крайней мере, по мусульманским меркам[138].

К тому времени русы начали перенимать обычаи хазар. Их вожди окружали себя наложницами, подражали знатным хазарам в одежде, заимствовали их обряды и даже стали называть себя каганами. Но к середине IX века волжский маршрут начал терять свою привлекательность. Багдад вступил в период упадка в результате религиозных распрей, культурного застоя и междоусобных войн, источники серебра иссякли, и русы стали искать другие места, где можно было бы поживиться. И первым делом они вернулись к старым привычкам, принялись беспощадно грабить исламские города и поселения на берегах Каспия. «Русы проливали кровь, хватали детей и женщин, грабили… разрушали и жгли… народ приготовился к войне… но русы напали них, и тысячи мусульман погибли…» – жаловался мусульманский хронист.

Итак, звезда Багдада закатилась, но Хазарский каганат по-прежнему был силен, и совершать набеги без его разрешения не дозволялось никому. Так, в 913 году большой флот русов (пятьсот кораблей, согласно одному мусульманскому источнику) спустился по Волге и заключил с хазарами сделку, договорившись поровну разделить с ними любую захваченную добычу. Разграбив несколько городов на Южном побережье Каспийского моря, русы повернули на север и вскоре очутились в незнакомом и странном краю, который назвали «горящей землей».

Спустя три дня пути по этой сюрреалистической местности викинги разорили город Баку – столицу современного Азербайджана. Добычи было так много, что даже самому алчному викингу не пришло бы в голову жаловаться. Баку оказался не только крупным центром нефтедобычи (а нефть была одним из главных ингредиентов греческого огня – топлива для военных машин Византии и мавританской Испании), но и не менее крупным религиозным центром. Неподалеку от города бил из-под земли источник природного газа, который когда-то в древности подожгли – и он продолжал гореть. Персы-огнепоклонники построили святилище, которое год за годом привлекало паломников, в том числе и из далекой Индии, и служило основой благосостояния для всего города.

Казалось, поход увенчался успехом, но запомнился он не столько обилием золота и рабов, добытых при разорении Баку, сколько тем, что произошло с викингами на обратном пути. Добравшись до Волги, русы угодили в засаду, которую устроили их мнимые хазарские союзники, и были перебиты. Это яркий пример опасностей, которые подстерегали русов даже тогда, когда они объединялись в огромное войско. Вдали от родных мест они постоянно рисковали превратиться из налетчиков в жертв разбоя.

Еще более серьезную проблему представляло то, что доходы от торговли на Волге неуклонно падали. Вдобавок, неприятности начались и ближе к дому: «Повесть временных лет» – летопись XII века, написанная монахом Киево-Печерского монастыря, – сообщает, что в середине IX века несколько славянских племен изгнали русов из крепостей на берегах озера Ладога. Однако, в той же летописи следует совершенно неправдоподобное заявление: будто бы славяне после этого принялись враждовать между собой и через несколько лет, отчаявшись решить свои споры миром, позвали викинга по имени Рюрик, чтобы тот пришел и стал ими править.

Это первое историческое упоминание о человеке, который вошел в историю как основатель трех современных государств – России, Белоруссии и Украины. К 862 году викинг Рюрик (вариант скандинавского имени Эрик) обосновался к югу от Ладожского озера в укрепленном торговом городе Хольмгерде (более известном сейчас как Новгород). Из своей столицы на реке Волхов Рюрик отправил двух знатных викингов, Аскольда и Дира, обеспечить доступ к Днепру[139]. На западном берегу Днепра, где равнина переходила в возвышенность, стоял город Киев – аванпост Хазарского царства. Послав своих людей взять этот город, Рюрик переориентировал русов на юг, что повлекло за собой важные последствия, как для русской, так и для европейской истории.

Опасности южного торгового пути были общеизвестны. Маршрут длиной в 1300 км пролегал по враждебным территориям, и зачастую путешественники оказывались беззащитны перед агрессивными местными племенами и коварными порогами, что поджидали их на реке. Риск был серьезным, но и потенциальная выгода – не в пример выше. В конце пути ожидал Константинополь – величайшая по тем временам столица на планете, золотой город, который особенно ярко блистал на фоне всеобщей бедности. Население западных столиц исчислялось тысячами, а в Константинополе проживало около миллиона человек. Это был физический и духовный центр государства, корни которого уходили в эпоху античности. Византия же была не просто одним из многих царств и княжеств, а являлась восточной половиной легендарной Римской империи, безупречным и совершенным бриллиантом, венчавшим корону Рима. Византийские императоры все еще именовались кесарями, а их подданные называли себя римлянами. Император с императрицей по-прежнему председательствовали над колесничными состязаниями на римском ипподроме, так же как их предшественники на протяжении пяти последних веков. Границы империи простирались от острова Сардиния (у побережья Италии) до Черного моря и северных берегов современной Турции, и на защите этих границ по-прежнему стояли легионы, наводившие ужас на потенциальных захватчиков.

Для средневекового человека Константинополь был городом чудес. Проходы за высокие стены, укрепленные самыми грозными оборонительными сооружениями из всех, какие знала история, открывались через девять ворот. Самыми знаменитыми из них были церемониальные Золотые ворота – римская триумфальная арка с тремя огромными пролетами, обшитая сверкающими драгоценными металлами и увенчанная изваяниями слонов, влекущих за собой колесницу победителя. За аркой открывался широкий проспект, по сторонам которого возвышались беломраморные дворцы, а дальше раскинулись просторные площади и базары, где прилавки ломились от экзотических товаров с трех континентов.

Взоры приезжих поражали великолепные мозаики и потрясающие произведения искусства – памятники античности, ушедшей в небытие. На общественных площадях стояли знаменитые классические статуи[140]; в золотых и порфировых саркофагах покоились останки легендарных императоров. Но самой потрясающей достопримечательностью был великий собор Святой Софии, гордо возносивший свой гигантский купол к небесам.

Другого такого здания и по сей день не найти в мире. В эпоху приземистой, тяжелой архитектуры эта церковь Премудрости Божьей изумляла своими изящными и грациозными линиями. Взору того, кто вошел в ее огромные врата – инкрустированные серебром и, по преданию, изготовленные из древесины, сохранившейся от Ноева ковчега, – представали разноцветные мраморные стены и просторный интерьер, который поражал воображение своими размерами. Массивный центральный купол, который на протяжении тысячи лет оставался самым крупным соборным куполом в мире, поднимался на 55 метров от земли, а потолок покрывала золотая мозаика общей площадью около 16 квадратных метров. В солнечном свете, заливавшем здание, купол казался невесомым, парящим в воздухе, «словно подвешенным к небу на золотой цепи», по словам одного из первых очевидцев[141].

А если даже всех этих чудес было недостаточно, чтобы разжечь жадность русов, то к их услугам были базары, что кипели жизнью и сулили несметные прибыли. Еще в VI веке византийцы добыли секрет производства шелка, отправив двух монахов осмотреть китайскую шелковую мастерскую. Ознакомившись с тонкостями шелководства, монахи ухитрились похитить несколько шелкопрядов, спрятав их в полой бамбуковой трости и положив туда много шелковичных листьев, чтобы ценные насекомые не умерли по дороге от голода. Вернувшись в Константинополь, монахи посадили первые в городе шелковицы, и так было положено начало самому прибыльному из всех византийских производств.

Шелк, который русы покупали в Багдаде, был импортным, с обычной для привезенных товаров наценкой. Но в Константинополе шелком торговали без посредников, так что перепродавать его в Скандинавии было куда выгоднее. Торговый маршрут был опасным, но зато русам не приходилось спрашивать разрешения на проезд и делиться с кем-либо прибылью.

Одним словом, Константинополь, который викинги называли «Миклагард», то есть «Великий город», определенно стоил риска. Судя по хроникам, они впервые посетили столицу Византии в 838 году (хотя, вероятно, знали о ее существовании еще раньше) и, надо полагать, были потрясены ее нескончаемым богатством. Впрочем, не меньшее впечатление должны были произвести на них и городские стены. Константинополь был окружен тремя линиями обороны. Первая состояла изо рва 20-метровой ширины, обнесенного двухметровым частоколом. Если бы нападающие прорвались через эти укрепления, им пришлось бы штурмовать внешнюю стену около 9 м высотой, а защитники города смогли бы отступить через многочисленные малые ворота. Последняя линия обороны была самой внушительной: массивная внутренняя стена высотой 12 м и толщиной около 6 м. Отряды защитников могли без труда перемещаться по верху этой стены в любую нужную точку. Кроме того, стена была укреплена 96 башнями, из которых лучники могли посылать стрелы практически в любом направлении. Все эти оборонительные сооружения в сочетании с хорошо подготовленными войсками означали, что город, по существу, неприступен. И мало кто отважился бы проверить его оборону на прочность[142]. Но русы, по-видимому, усмотрели в этом вызов. Пускай Константинополь и был величайшим городом мира, пускай он и давал отпор любым захватчикам на протяжении последних четырех сотен лет, но все же он стоял на полуострове. С трех сторон его окружала вода, а вода была для викингов родной стихией.

Они выступили в поход из Киева, где Аскольд и Дир подготовили и снарядили около 200 кораблей. Добравшись до Черного моря, викинги скрытно прошли вдоль побережья: имперские дозорные ничего не заметили. 18 июня 860 года, на закате дня, флот северян приблизился к массивным стенам Константинополя. По счастливой случайности – или по дальновидному плану – время для атаки было выбрано идеально. Император был в отъезде, никто не ожидал нападения, и «Великий город» стал для викингов легкой добычей.

Глава 16. Миклагард

…ужас и тьма лишили вас рассудка…

Патриарх Фотий

Византийская империя, которая уже много лет враждовала с исламом, не так давно переломила ход борьбы. Отчасти это объяснялось временным упадком халифата, а отчасти – благоразумной стратегией византийских императоров, в результате которой удалось вернуть часть территорий, потерянных за последние два столетия. Нынешний император пожинал плоды этих успехов, но, потерпев несколько поражений на полях битв, стремился доказать свою доблесть и заглушить пошедшие в народе слухи о его трусости. Как только представилась возможность отвоевать кое-какие земли на границе с арабами, этот император, Михаил III (более известный потомкам под прозвищем Михаил Пьяница), выступил в поход.

С собой он взял большую часть флота – что было вполне разумно. Мусульмане были сильны на суше, но в морских сражениях уступали противнику, а вдобавок императорский флот можно было использовать для снабжения армии продовольствием. Константинополь остался беззащитным, но Михаила это не беспокоило: за все время существования города со стороны Черного моря опасаться было нечего. Но тем более сильным потрясением обернулось для горожан нашествие викингов.

Византийцы всегда считали, что к северо-востоку раскинулись безлюдные, неосвоенные земли, которые служили надежной преградой на пути вражеских племен, обитавших по ту сторону этой дикой местности. В тех краях не было ни городов, ни крупных поселений, в которых армия могла бы пополнить припасы, ни верфей, где могли бы построить флот. И тем не менее именно с той стороны появились чужеземные корабли, украшенные резными драконами и несущие на себе грозных воинов.

В отсутствие императора и большей части армии задача обороны города легла на патриарха Фотия. Константинополь был парализован страхом. «Вы застыли, как пораженные громом, – позже писал Фотий, обращаясь к своим согражданам. – Ужас и тьма лишили вас рассудка. Вы, захватившие столько добычи у стольких врагов, приходивших из Европы, Азии и стран Леванта, теперь дрожите при виде копья в руке грубого варвара, который вот-вот обратит в добычу вас самих!»

И действительно, горожане могли только с ужасом смотреть, как русы грабят и разоряют беззащитные пригороды столицы. Те, кто не успевал бежать, гибли от меча или огня, когда викинги поджигали разграбленные поселения. Затем корабли русов повернули к островам у побережья – а жители города наблюдали за ними из императорской гавани. Эти так называемые Принцевы острова издавна служили прибежищем для отшельников и местом заточения для политических заключенных. Там дожили свой век несколько императоров, свергнутых и ослепленных соперниками в борьбе за трон, и там же сейчас находился предшественник Фотия. Высадившись на островах, викинги пришли в восторг: здесь оказалось множество монастырей, которые сулили большую поживу.

На то, чтобы разграбить их все, ушло несколько недель, а Фотий за это время продумал план обороны города. Патриарх был поистине выдающимся человеком, сочетавшим обширную эрудицию[143] с необычайной политической изворотливостью. Первым делом он призвал монахов, что охраняли самую святую реликвию Константинополя – покров пресвятой Богородицы, – и велел пронести ее вокруг городских стен. Не то чтобы это произвело какое-то впечатление на русов, но определенно подняло дух населения, напомнив горожанам, что они находятся под божественной защитой.

И похоже, столицу Византии действительно хранил сам Господь. Что произошло после этого, неизвестно: единственный источник того времени об этом умалчивает, а более поздние хроники говорят невнятно. Но, скорее всего, у берегов Константинополя разыгрался шторм, и в то же время на помощь городу подоспели императорские корабли[144]. Северяне обратились в бегство, буря разбросала их корабли, и на этом поход на Византию окончился.

Русы убедились в том, что Константинополь и впрямь неприступен: не случайно они не рискнули напасть на город даже в отсутствие императорской армии. Византийский флот тоже внушил им нешуточные опасения. До сих пор викинги еще не сталкивались с противником, способным превзойти их на море. По итогам похода стало ясно: чтобы одолеть Византию, необходимо собрать куда более крупный флот, – или же получить доступ к ее богатствам другими путями, не как завоеватели, а как наемники и торговцы.

Византийцы, со своей стороны, тоже были озадачены не на шутку. Это неожиданное нападение ясно показало, что почивать на лаврах больше нельзя. На северо-востоке появилась некая новая сила, игнорировать которую было невозможно. Вскоре византийские послы прибыли в Киев и заключили договор, позволявший русам вести торговлю в Константинополе. Если русы ставили это своей целью – а так оно, скорее всего, и было, – то они преуспели.

На этой победной ноте загадочный Рюрик исчезает со страниц истории. Он стал (или, по крайней мере, прославился) основателем первого централизованного государства на территории Руси, цари которой впоследствии считали себя его потомками. На протяжении семи столетий на власть могли претендовать лишь те, кто мог доказать свое происхождение от Рюрика[145].

Однако будущее его государства определил не Новгород, которым он правил. Преемник Рюрика, Хельги (более известный под славянским именем Олег), переместил столицу в Киев и принял титул «великого князя Киевского». Первые несколько лет он посвятил закреплению своей власти, расширяя территорию на юг и устанавливая контроль над процветающими торговыми городами на Днепре.

К 907 году Хельги почувствовал себя достаточно уверенно для крупной военной кампании – похода на Константинополь. В отличие от предыдущего похода, это была уже не проба сил, а полномасштабное вторжение, которое всецело опиралось на поддержку князя[146]. Хельги тщательно изучил маршруты византийского флота и приложил все усилия, чтобы подойти к городу незаметно. Вход в константинопольскую гавань преграждала гигантская железная цепь, так что Хельги пересадил своих людей на лодки и направился к наименее защищенному участку стен – северо-восточному, где стена пересекала долину. Здесь, чрезвычайно довольный собой, он повесил свой щит на одни из ворот Константинополя и стал дожидаться императорской армии. Это был великолепный блеф. Хельги не был дураком: разумеется, он и не надеялся взять один из самых защищенных городов мира без осадных машин. Но его предшественник доказал, что русы владеют сильным флотом, а теперь сам Хельги продемонстрировал, что его войско не оплошает и на суше.

Чего он хотел на самом деле, так это официального договора, закрепляющего за его купцами льготы, – и византийское правительство решило, что проще будет уступить ему в такой малости. Русы получили разрешение на торговлю в привилегированном районе Константинополя, были освобождены от некоторых налогов и повинностей (хотя на ассортимент товаров по-прежнему накладывались строгие ограничения) и даже были допущены в городские бани. Но самое главное – византийцы разрешили им служить наемниками.

Со временем наемная воинская служба стала главным родом занятий для викингов на Востоке. Византия оказалась единственным государством во всей Европе того времени, способным регулярно платить наемникам и – как со временем выяснилось – платила очень хорошо. Русы и рекруты непосредственно из Скандинавии в свою очередь приносили немало пользы византийским императорам. Самый знаменитый эпизод с их участием относится ко времени правления Никифора II Фоки: в 961 году этот император решил отвоевать у мусульман Крит. Предыдущие три попытки провалились с треском, но Никифор, блестящий полководец, привел с собой отряд викингов. Их стремительная атака на побережье навела на противника такой ужас, что они укрылись за стенами столицы и больше не рисковали сражаться. Через девять месяцев осады критяне сдались.

Однако все это не означало, что между Византией и Киевом утвердился мир. Из договора 907 года русы извлекли один важный урок: если повторять вторжения через каждые несколько лет, то можно последовательно добиваться более выгодных условий. Преемник Хельги, Ингвар, более известный под славянским именем Игорь, совершил два похода на Константинополь – в 941 и 944 годах.

В обоих случаях русы понесли огромные потери – в основном из-за секретного супероружия византийцев, которое вошло в историю под названием «греческий огонь». Это была горючая жидкость на основе нефти, воспламенявшаяся контактным путем. Изобрели греческий огонь в VII веке – и с тех пор способ его изготовления оставался государственной тайной[147]. Описывали его только образно: так, в военном трактате императора Льва Мудрого утверждается, что этот огонь возгорался «со страшным грохотом и густым дымом». Сыновья Рагнара Кожаные Штаны уже сталкивались с разновидностью этого оружия в походе на мусульманскую Испанию, но византийский вариант был не в пример эффективнее. Византийцы метали греческий огонь в глиняных горшках, поджигая вражеские суда, и устанавливали на носу собственных кораблей огнеметы, извергавшие жидкое пламя. Погасить его водой было невозможно; спастись с горящего корабля, спрыгнув за борт, тоже получалось не у всех: греческий огонь растекался по поверхности воды, образуя пленку, которая продолжала гореть.

Византийцы расходовали это средство экономно[148], но знали, как нанести с его помощью сокрушительный удар. Во время нашествия Ингвара императорские корабли были оснащены бронзовыми сифонами-огнеметами, которые располагались ниже ватерлинии, и поджигали суда противника из-под воды. Для очевидца это выглядело так, словно пожар охватил само море: «При виде пламени русы прыгали за борт, – писал он, – предпочитая смерть от воды. Одни потонули под тяжестью своих кирас и шлемов; другим так и не удалось уйти от огня».

Около века русы терпели одно поражение за другим, прежде чем, наконец, поняли, что не смогут взять Константинополь ни силой, ни хитростью. Несмотря на беспокойство, которое причиняли горожанам все эти нашествия, упрямая настойчивость русов производила сильное впечатление. Поэтому их охотно принимали как наемников, а в 988 году император Василий II создал специальное подразделение, которое впоследствии стало самым знаменитым – и самым выгодным для викингов – местом службы на Востоке.

Василий боялся потерять трон, а потому отчаянно нуждался в хороших бойцах. Несмотря на свою безупречную родословную – происхождение от Константина Великого, – тридцатилетний император столкнулся с другим претендентом на престол: самый талантливый полководец империи, Варда Фока, поднял против него восстание. Впоследствии Василий прославился как свирепый и могущественный воитель[149], но в 988 году он являлся новичком на троне и вынужден был иметь дело с ненадежной армией и скептически настроенным двором.

Мятежный полководец прошел маршем через Малую Азию, не встречая сопротивления и разоряя на своем пути все города, что хранили верность императору. Дойдя до Босфора – узкого пролива, отделяющего Азию от Европы, – он короновался, возложив себе на голову такой же венец, как у Василия, и надел пурпурные туфли, носить которые дозволялось только императорам. Почуяв, куда дует ветер, многие поспешили к Варде с поздравлениями и изъявлениями поддержки. Согласно одному хронисту, армия повстанцев к этому моменту увеличилась вдвое.

Василий до сих пор участвовал лишь в одной военной кампании, но и то потерпел поражение, угодив в засаду. В Константинополе при нем оставалась лишь небольшая гвардия, а рассчитывать на верность армии он не мог. Ситуация была непростая, но император не пал духом. Когда мятежная армия подступила к Босфору, послы Василия были уже на пути в Киев. Внук Ингвара, Владимир, ответил на просьбу о помощи дерзким предложением. Пообещав отправить в Византию шесть тысяч викингов из Скандинавии, взамен он попросил руки царевны Анны, сестры Василия.

Надо полагать, послы вернулись в Константинополь в полной уверенности, что провалили свою миссию. За всю историю империи ни одну царевну из правящей династии не выдавали замуж за варвара. Сама идея вызвала громкое возмущение при дворе: ведь Владимир был не просто варваром, а еще и язычником до мозга костей. Он убил родного брата, насильно взял в жены его невесту и узурпировал власть. К 988 году у Владимира было уже семь жен и около восьмисот наложниц. Одним словом, отдать ему в жены целомудренную христианскую царевну было невозможно – даже в такой критической ситуации.

Но император – к ужасу придворных и своей бедной сестры[150] – твердо вознамерился получить обещанных наемников. Он согласился на сделку, но добавил свое условие: Владимиру предстояло принять христианство и отказаться от некоторых своих возмутительных привычек. Обе стороны свое слово сдержали: Владимир крестился, недовольную невесту отправили на север, а шесть тысяч викингов прибыли в Константинополь.

Василий зря времени не терял. Под покровом ночи он преодолел узкую полоску воды, за которой стояла лагерем армия мятежников, и с первым лучами солнца повел своих наемников в атаку. У повстанцев не было ни единого шанса. Сонные и полураздетые, они высыпали из своих палаток и тут же столкнулись с ордой северных варваров, вопящих и размахивающих огромными боевыми топорами. Добивая последних мятежников, викинги уже шли по колено в крови. А тех немногих, кто уцелел в этой бойне, постигла еще более страшная участь: императорские корабли дали залп греческим огнем и заживо сожгли всех беглецов, которым удалось добраться до берега.

Эта победа не только помогла Василию закрепиться на троне, но и окончательно убедила его в том, что сестрой он пожертвовал не зря. Другой на его месте сказал бы наемникам спасибо, расплатился и отпустил бы их на все четыре стороны, но у Василия были на них дальнейшие планы. За годы борьбы с повстанцами он пришел к выводу, что византийскую армию необходимо преобразовать, и викингам предстояло стать ядром новых вооруженных сил империи.

Скандинавы были верны не людям, а золоту, но Василий платил регулярно и щедро. Они присягнули на верность трону и с тех пор стали называться варягами – то есть «верными обету»[151]. В мирное время они выполняли функцию императорской стражи, а в военное – штурмовых отрядов[152]. Они были главной ударной силой империи, наследниками преторианской гвардии Древнего Рима. Они сражались за Византию во многих битвах – от Сирии до Сицилии.

Для честолюбивого скандинава не было вернее пути к богатству, чем служба в варяжской страже. Договор с императором гарантировал регулярную оплату и возможность грабить чужие города, не тратя сил на самостоятельную подготовку и планирование[153]. Императорские военные кампании не только давали больше шансов уцелеть, чем традиционные набеги, но и были чрезвычайно прибыльными. В одном византийском источнике утверждается, что после смерти императора варягам разрешалось посетить государственную сокровищницу и взять столько золота, сколько они смогут унести на себе за один раз.

За следующие несколько столетий некоторые из самых знаменитых викингов Скандинавии успели послужить в варяжской страже. Норвежские конунги и русские князья, ирландские ярлы и исландские берсерки – все добивались престижа и богатства этим путем.

Многие варяги, которые позже сменили род занятий, вспоминали службу в Византии как одно из главных достижений своей жизни. Участие в успешных кампаниях приносило не только почет и уважение мужчин, но и внимание женщин. Болли, сын Болли, герой «Саги о людях из Лососьей долины», вернулся из Греции так называемым новым Адонисом: где бы он и его спутники ни остановились на ночлег, «женщины оставляли все свои дела и только смотрели на Болли и на его великолепие, и на его сотоварищей».

Свидетельства службы викингов в Византии встречаются по всему югу Европы. В Афинах на боку мраморного льва, который охраняет вход в Пирей, городскую гавань, сохранилась руническая надпись; в соборе Святой Софии по меньшей мере двое скучающих стражников вырезали руны на парапете балкона второго этажа. Счета за службу тоже иногда записывали рунами.

В Скандинавии сохранилось немало камней с надписью Vard daudr i Grikkium – «умер среди греков». Некоторые не возвращались просто потому, что им пришелся по вкусу более теплый климат. В одном только Константинополе поселилось столько «варваров с топорами», что им потребовался собственный квартал, а служба в варяжской страже нередко становилась наследственной. Византийская царевна Анна Комнина, которая жила через сто с лишним лет после Василия Болгаробойцы, писала: «Что же до варягов, носящих мечи на плечах, они рассматривают свою верность императорам и службу по их охране как наследственный долг, как жребий, переходящий от отца к сыну; поэтому они сохраняют верность императору, и не будут даже слушать о предательстве».

Но со временем варяжская стража начала меняться. После 1066 года начался активный приток англосаксов, бежавших из-под ига норманнского завоевания. Одновременно численность рекрутов из Скандинавии стала падать и к началу XIV века практически сошла на нет[154].

Перемены коснулись не только национального состава стражи, но и характера самих русов. Те не просто порвали со своим кочевым и разбойным прошлым, а перешли к оседлой жизни за стенами укрепленных городов. Да, они все еще считали себя викингами (или, по крайней мере, потомками скандинавов), но уже превращались во что-то совершенно новое. Русы становились русскими.

Глава 17. Влияние Византии

Если повадится волк к овцам, то выносит все стадо, пока не убьют его.

«Повесть временных лет»

В некоторых отношениях удивительно, что русы так долго сохраняли свою прежнюю национальную идентичность. Разбойники из Скандинавии, бесчинствовавшие на Волге и Днепре, были не столь уж многочисленны. Обширные территории, которые им удалось завоевать, – от Новгорода на северо-западе до Киева, столицы современной Украины, – были населены славянами, а скандинавы оставались не более чем привилегированным воинским сословием. Они брали в жены местных жительниц и постепенно ассимилировались со славянскими народами, несмотря на постоянный приток переселенцев из Швеции.

Этот неспешный процесс нашел отражение в именах киевских князей. После Хельги (более известного под славянским именем Олег) власть перешла к Ингвару, но уже за ним последовали князья, носившие славянские имена от рождения, – Святослав и Владимир. Одежда и обычаи тоже начали меняться. В одной византийской хронике сохранилось описание внешности Святослава, посетившего императора Иоанна Цимисхия в 971 году. Святослав предстает, скорее, как славянский хан, чем как морской король викингов. Он приплыл на ладье, сидя на веслах как один из простых дружинников, но на этом сходство со скандинавскими военными вождями заканчивалось. Святослав был среднего роста, голубоглазый и курносый, с кустистым бровями. Голова его была выбрита наголо, не считая длинного клока волос с одной стороны, заплетенного в косицу как признак знатности. По словам хрониста, простая белая одежда князя отличалась от одеяний его спутников только лишь чистотой, а единственным его украшением была золотая серьга в ухе.

Контакты с Константинополем ускорили ассимиляцию викингов на славянских землях. Договор 945 года распахнул перед русами ворота Константинополя, ослепив северян блеском и роскошью православной империи, и в конечном счете именно обращение в христианство, стало главной движущей силой этого великого перехода – преображения русов в русских. Потребовалось некоторое время, чтобы новая вера прижилась. В полной мере ее приняли лишь через несколько поколений, но в итоге именно православие вовлекло нарождающееся Русское государство в культурную орбиту Византии.

Как ни странно, косвенной причиной этого стало разгромное поражение, которое византийцы нанесли русам с помощью греческого огня в 40-е годы XI века. После неудачной попытки взять Константинополь князь Игорь вернулся в Киев изрядно ослабленным. Некоторые племена, которые платили дань русам, решили воспользоваться случаем и подняли мятеж.

Больше всего беспокойства Игорю причиняли древляне – восточнославянское племя, занимавшее часть территории современной Украины. Узнав о поражении Игоря, они решились на провокационный шаг и перестали отсылать в Киев положенную дань. Принять ответные меры немедленно Игорь не мог, и проблема древлян некоторое время оставалась нерешенной.

Наконец, волнения в Киеве прекратились, и появилась возможность разобраться с мятежным племенем. Игорь потребовал всю просроченную дань, пригрозив суровым наказанием, если древляне утаят хоть малую часть. Но поскольку это требование было предъявлено не сразу, древлянский князь Мал решил, что Игорю не хватит сил привести угрозу в исполнение, и ответил, что равный равному не платит дани.

Киевский князь тотчас же выступил с войском на Искоростень, столицу древлян (современный город Коростень в Украине), и при виде его отрядов Мал тут же растерял храбрость. Принеся официальные извинения, он вручил Игорю требуемое золото. Более мудрый правитель этим бы и удовольствовался, но Игорь на обратном пути в Киев внезапно решил, что древляне наказаны недостаточно: раз они посмели бросить вызов его власти, то должны за это заплатить. Отправив дружину с собранной данью в Киев, он повернул назад во главе небольшого отряда.

Услышав, что Игорь требует еще больше золота, князь Мал попросил о небольшой отсрочке: ему, мол, нужно осмотреть сокровищницу и собрать нужную сумму. Между тем он собрал своих приближенных на совет, и один из них сказал: «Если повадится волк к овцам, то вынесет все стадо, пока не убьют его». Мал прислушался к этим словам. По его приказу древляне вышли из города, перебили дружинников Игоря и захватили киевского князя в плен.

Согласно византийскому источнику, Мал подверг своего врага такой эффектной казни, которая наверняка пришлась бы викингам по душе. Согнув до земли две молодые березы, пленника поставили между ними и привязали за ноги к стволам. Затем деревья отпустили, и те распрямились, разорвав несчастного надвое.

Утрата молодого вождя была настоящей трагедией для любого средневекового общества. Преемник в таких случаях обычно оказывался слишком юным, и если регенту не удавалось быстро захватить и упрочить власть, начинались междоусобицы со всеми ужасами, типичными для гражданской войны. Такая судьба постигла бы и Киев, поскольку единственный сын Игоря был еще младенцем, но киевлянам очень повезло с княгиней – женой Игоря, Ольгой. Эта примечательная женщина не только заручилась поддержкой знати, но и показала себя более эффективной правительницей, чем ее покойный муж – как свидетельствует о том красочный рассказ из «Повести временных лет». Казнив Игоря, древлянский князь отправил в Киев двадцать сватов, предлагая Ольге выйти за него замуж. По тем временам такой поступок был далеко не таким возмутительным, каким может показаться сейчас. В Средние века знатные вдовы входили в число самых завидных невест. И многие из них торопились выйти замуж снова, чтобы избежать народных волнений и междоусобиц, а жениху подобный брак нередко сулил головокружительный взлет на вершину политической карьеры.

Неуместным было не само предложение, а дерзость, с которой повели себя сваты. Резонно рассудив, что овдовевшая Ольга чувствует себя уязвимой и охотно примет нового мужа, древлянский князь решил не обходить тактичным молчанием свою роль в гибели Игоря, а прямо признать ее устами своих послов. Представ перед Ольгой, древляне заявили горюющей вдове, что Игорь был как хищный волк и определенно заслуживал смерти. Но теперь, добавили они, у Ольги есть возможность стать женой настоящего благородного князя.

Княгиня, как ни странно, не подала и виду, что эти слова ее оскорбляют. Муж не вернется из мертвых, сказала она, а то, какой смертью он умер, не так важно. Затем она попросила день на размышление, однако всем своим видом дала понять, что это лишь пустая формальность. Довольные послы условились о новой встрече на следующее утро и удалились в свой лагерь.

Как только древляне ушли, Ольга приказала выкопать глубокую яму прямо перед своим теремом. К утру все было готово, и когда послы вернулись – облачившись в лучшие одежды в знак уважение к женщине, которой предстояло стать их княгиней, – Ольга велела схватить их, бросить в яму и закопать живьем.

Не успели слуги засыпать яму, ставшую могилой для древлянских сватов, как Ольга уже отправила Малу послание, в котором заверяла, что выйдет за него с радостью, если он пришлет по-настоящему достойных сватов. Из тех двадцати посланников, которых он уже отправил, не выйдет роскошной свиты, какой заслуживает женщина ее положения. Ольга соглашалась приехать в Искоростень – но лишь при условии, что ее будут сопровождать лучшие мужи, какие найдутся среди древлян.

Достоинство, с которым она держалась, произвело на князя Мала впечатление: он собрал самых знатных людей и составил из них торжественное посольство. Когда те добрались до Киева, Ольга предложила им помыться в бане после долгого путешествия. Но стоило послам зайти внутрь, как слуги княгини заперли за ними дверь и подожгли баню: древляне сгорели заживо.

Угли на пожарище еще тлели, когда Ольга села писать Малу в последний раз. Теперь она просила у него дозволения провести тризну по умершему мужу, когда прибудет в Искоростень. Древлянский князь, все еще не подозревая неладное, ответил согласием. Когда Ольга с небольшой свитой приблизилась к стенам Искоростеня, Мал выехал ей навстречу, приветствовал ее и спросил, где его сваты. Ольга ответила, что так торопилась увидеться с женихом, что поспешила вперед, а остальные прибудут позже. Удовлетворившись этим, князь ввел ее в город, где уже был приготовлен богатый пир. Ольга вела себя в точности так, как подобает счастливой невесте, но втайне от Мала и его приближенных приказала своим людям, воздержаться от выпивки. Когда древляне напились, мстительная вдова подала знак, и ее слуги перебили всю дружину Мала, включая и его самого.

Покинув город, Ольга со своими людьми присоединилась к войску, которое скрывалось неподалеку, после чего вернулась под стены Искоростеня. Перепуганные древляне, лишившиеся своего князя, взмолились о пощаде, и Ольга, к огромному их облегчению, будто сменила гнев на милость. Дань, которой она их обложила, оказалась на удивление скромной: вместо меда или мехов киевская княгиня попросила лишь прислать ей птиц: по три голубя и по три воробья от каждого дома. Древляне и не догадывались, что это был старый трюк, хорошо известный викингам. Заполучив птиц, Ольга велела привязать им на лапки трут, а затем поджечь и выпустить на волю. Птицы полетели обратно в свои гнезда, и город вспыхнул. Горожане в панике выбежали за стены, где их уж поджидали киевские воины, не знавшие пощады. Многих древлян убили на месте, остальных схватили и продали в рабство. К утру от Искоростеня осталась лишь черная, выжженная пустошь – и только теперь Ольга наконец утолила свою жажду мести.

Действительно ли Ольга была такой хладнокровной и расчетливой, как следует из этой легенды, или нет – неизвестно, однако правительница из нее вышла отменная. Она не только сохранила трон для своего сына, но и укрепила власть и авторитет Киевского княжества. Вести о том, что с новой княгиней Киева шутки плохи, разлетелись быстро, но Ольга, к ее чести, не стала покорять соседей огнем и мечом. Ей хватило прозорливости понять, что зависимые племена копят смертельную ненависть к Киеву из-за того, что им приходится платить ежегодную дань. Золото для выплат местные князья обычно брали из личных сокровищниц, из-за чего не могли по достоинству вознаграждать собственных дружинников и постепенно теряли их лояльность. Все это означало, что данники только и ждут удобного момента, чтобы взбунтоваться и вырваться из-под власти Киева.

Чтобы превратить потенциальных врагов в надежных союзников, Ольга отменила ненавистную дань, заменив ее полюдьем – податями, которые взимались с каждого домохозяйства[155]. Правителям зависимых земель, освобожденным от финансового бремени, было дозволено самостоятельно решать все административные и судебные вопросы местного значения. Киевская власть перестала держаться на принуждении. Из мятежных подданных Ольга, в сущности, сделала полноправных членов правительства. Кроме того, при ней было построено множество торговых центров и появились первые каменные здания в Киеве, Новгороде и Пскове. Созданная княгиней система работала безупречно и заложила прочную основу для процветания Киевской Руси.

Вплоть до совершеннолетия сына Ольга с успехом уклонялась от других брачных предложений и неуклонно укрепляла власть Киева. Но оставалась одна проблема, которую никак не удавалось решить посредством политической интеграции: зависимые племена по-прежнему отделяли себя от киевлян. У них был общий правитель, но не было общей идеи, на основе которой отдельные города могли бы объединиться в целостное государство.

В попытке исправить эту ситуацию Ольга предприняла самый смелый шаг за всю свою жизнь, полную отважных поступков. В 957 году она отправилась в Константинополь – якобы для укрепления торговых связей, но в действительности для того, чтобы официально принять христианство. Церемония состоялась в золотой церкви Святой Софии, а крестным отцом стал сам император Константин VII[156]. Желая выказать уважение к его супруге Елене, Ольга выбрала христианское имя в ее честь.

Обращение княгини в христианство помогло скрепить союз между Киевской Русью и Византией и, возможно, выжать из Константинополя дополнительные торговые привилегии, но если Ольга и надеялась, что народ последует ее примеру, то быстро поняла, что этому не бывать. В Киеве имелась маленькая христианская община, но подавляющее большинство населения оставалось языческим: подданные Ольги поклонялись скандинавским и славянским богам. Среди знати было много приверженцев Тора, и если бы Ольга потребовала от них принять новую веру, то лишь подорвала бы стабильность, над укреплением которой трудилась с самого начала своего княжения[157].

Тем не менее она делала все, чтобы христианство постепенно распространялось среди ее подданных. Из Константинополя она привезла с собой Библии, священников, иконы и церковные облачения. Более того, княгиня распорядилась построить церкви в нескольких городах и открыто посещала их, но все ее усилия были напрасны. Аристократы, в особенности новоприбывшие из Скандинавии, оставались рьяными противниками новой религии, как и все родные самой Ольги. Ее сын, Святослав, отказался от христианства наотрез, заявив, что кроткие добродетели терпения, прощения и милосердия – признаки слабости, за которую его собственные люди подняли бы его на смех.

Итак, утвердить христианство в поколении своего сына Ольге не удалось, но она посеяла семена, которые взошли поколением позже. Святослав, сознательно отвергнув курс на поддержание мира с Византией, предпринял последний в истории русов крупный военный поход на Константинополь. Он повел свое войско по суше (еще один признак того, что обычаи викингов уходили в прошлое!), оставив мать управлять Киевом и воспитывать троих его собственных сыновей – Ярополка, Олега и Владимира.

С обеими этими задачами она справилась превосходно, хотя плоды ее воспитания дали о себе знать не сразу. В последнем известном нам эпизоде ее биографии Ольга вновь предстала успешной военачальницей: в 969 году она отразила разбойное нападение на Киев. Несколько месяцев спустя она умерла, прожив жизнь, достойную не столько христианской святой, сколько скандинавской валькирии – божественной девы, даровавшей отвагу в сражениях[158].

Княжение Ольги положило начало великим переменам в европейской истории. Своим обращением в христианство Ольга сделала выбор между Европой и Азией в пользу первой – и этот выбор предопределил дальнейшую судьбу Киевской Руси. Со временем византийское влияние на Киев пересилило наследие викингов, и связи с Константинополем стали настолько тесными, что три современных государства, восходящих к династии Рюрика, – Украина, Беларусь и Россия – по сей день считают себя наследниками Древней Греции и Рима[159].

Разумеется, Ольга не догадывалась о том, какие последствия повлечет за собой ее поступок, и, возможно, до конца своих дней считала, что ее затея не удалась. Но православная вера, которую она принесла на Русь, в конечном счете все же легла в основу национального единства и сыграла важнейшую роль в формировании Российской империи.

Глава 18. От Руси к России

Святослав восхищался своей матерью и в знак уважения распорядился похоронить ее по христианскому обряду, но это вовсе не означало, что Киев был готов отказаться от языческих богов. Все ближайшие соседи – Польша, Дания, Норвегия, Венгрия – уже поддались проповедникам новой веры, но Святослав оставался убежденным язычником. Его боги требовали побед – и только они могли обеспечить ему верность киевской знати.

Первый свой поход, еще при жизни матери, Святослав предпринял против хазар, власть которых негласно признавали и Ольга, и Игорь. В ходе ожесточенной кампании, продлившейся шесть лет, Святослав разгромил хазарские войска и захватил Итиль, столицу каганата. Судя по всему, он унаследовал от матери мстительный характер: город был разорен дотла. Арабский писатель X века Ибн-Хаукаль, посетивший Итиль вскоре после этих событий, заметил, что «не осталось в городе том ни винограда, ни изюма».

Воодушевленный этой победой, Святослав направил войска на запад и, перейдя Балканы, присоединил к своим владениям земли Болгарского царства. За первые десять лет княжения он создал крупнейшее во всей Европе государство, протянувшееся от современной Румынии до Казахстана. Это был триумф старых богов – наглядное свидетельство того, что они превосходят Христа могуществом.

Столкновение с Византией – великим оплотом новой веры – стало неизбежным, но, к несчастью для Святослава, Византия как раз переживала новое возрождение. Императора-книжника, крестившего мать Святослава, сменил на троне воинственный Иоанн I Цимисхий. Одержав несколько побед над войсками русов, Иоанн вынудил Святослава отступить и укрыться за стенами старой римской крепости на Дунае. Через два с лишним месяца осады киевский князь капитулировал и в знак смирения лично отправился на переговоры.

Император Иоанн встретил его в парадных золотых доспехах, увенчав голову тяжелой короной Византии и восседая на своем любимом белоснежном коне. Он принял предложение о мире, но лишь на том условии, что русы выведут войска с Балкан и откажутся от своих последних завоеваний. Но худшее было впереди. На обратном пути в Киев Святослав угодил в засаду у днепровских порогов. Возможно, подстерегавшие его печенеги были подкуплены византийским императором, не поверившим в мирные намерения русов. Так или иначе, Святослав пал в бою с печенегами: те отсекли ему голову и в устрашение русам сделали из его черепа чашу для питья[160].

Смерть Святослава повергла киевлян в панику. Между его сыновьями вспыхнула междоусобная война, затянувшаяся почти на десять лет. Младший из них, Владимир, вынужден был бежать за море, опасаясь гибели от руки братьев.

Славянизация русов шла полным ходом, но связи со Скандинавией оставались тесными, поэтому неудивительно, что Владимир решил искать убежища в Швеции. Шведский король принял его радушно, отдал ему в жены одну из своих дочерей и согласился помочь войсками.

С помощью шведских и норвежских викингов Владимир вскоре захватил несколько крупнейших городов Киевской Руси. Затем он отправил послов к своему брату Ярополку, предлагая совместное княжение. Но когда Ярополк прибыл на переговоры, воины Владимира напали на него из засады и убили.

Не удовольствовавшись победой над братом и захватом власти, Владимир направился в монастырь, где укрылась вдова Ярополка. Настоятельница пыталась защитить ее и заперла ворота, но слуги Владимира разнесли их топорами в щепы. Отыскав вдову брата в одной из келий, Владимир взял ее силой, а затем вынудил вступить с ним в брак, чтобы ослабить сопротивление со стороны недовольных новым режимом.

Как политический ход это сработало, так что Владимир обошелся таким же образом с женами еще шестерых своих врагов, собрав между делом (как утверждает «Повесть временных лет») около восьмисот наложниц и поселив их в разных городах Руси, чтобы не испытывать недостатка в женском обществе во время поездок.

Честолюбие Владимира не уступало его феноменальному распутству. Он расширил и укрепил границы Киевской Руси, разгромив племена, населявшие территорию современной Словакии, и подчинив болгар и литовцев. Своими военными успехами он изрядно встревожил правителей соседних стран. Польский король Болеслав поспешил заключить с Владимиром союз, чтобы предотвратить нашествие русов на Польшу.

Но самым впечатляющим признанием его могущества стали события 988 года, когда византийский император Василий II попросил Владимира предоставить шесть тысяч варягов для помощи в подавлении мятежа и предложил ему в жены свою сестру. Правда, Василий поставил обязательным условием, чтобы Владимир принял христианство, но для киевского князя это не стало преградой. У язычества, с его точки зрения, были свои недостатки: обширный пантеон слишком уж точно отражал политические реалии Киевской Руси, в которой каждый местный правитель имел собственную крепость и дружину и в любой момент мог объявить себя независимым. Сотня мелких божков, объединившись, могла лишить власти верховного бога – точь-в-точь, как бояре совместными усилиями могли свергнуть киевского властителя и поставить нового князя.

К тому времени Владимир уже предпринимал попытку решить этот вопрос, закрепив место верховного божества за славянским богом Перуном, но потерпел неудачу. Он построил в Киеве большое святилище, поместив идол Перуна в центре. Но люди сочли это оскорблением в адрес других богов. Вспыхнул мятеж, в котором погибли два человека[161]. Владимир упорно держался за культ Перуна, но понимал, что эта битва проиграна.

Его недовольство языческой верой нашло отражение в легенде, запечатленной в «Повести временных лет». Придя к выводу, что его княжество нуждается в новой религии, Владимир якобы разослал послов, чтобы те разузнали подробности о трех крупнейших вероисповеданиях – христианском, мусульманском и иудейском. Ислам он отверг, не желая отказываться от спиртного[162] и подвергаться малоприятной (особенно во взрослом возрасте) процедуре обрезания. Иудаизм был тоже отвергнут – на том основании, что у евреев не было собственной земли: для средневекового мышления это был веский аргумент «против». Оставалось только христианство, и встал вопрос, какое из двух его направлений предпочесть: западное, католическое, или восточное, православное. Но выбрать оказалось нетрудно. Послы Владимира, отправившиеся в Константинополь и посетившие литургию в Святой Софии, с восторгом донесли князю: «Не знаем, на земле ль мы были или на небесах. Только то знаем, что Бог там жив».

Возможно, это всего лишь легенда, но она передает суть решения, принятого князем. Киев и так уже тяготел к Византии, а христианство, особенно православное, казалось гораздо привлекательнее родного язычества. У христиан был только один бог – и, вдобавок, бог всемогущий. Византийское самодержавие было организовано по образцу этого божественного всевластия: на небесах – единый Бог, на земле – единый император. Бог не спрашивал разрешения у ангелов и не нуждался в их сотрудничестве. Все свершалось по его велению – стоило только отдать приказ. Такую же модель правления Владимир хотел навязать Киеву.

Были и другие причины, побуждавшие его к союзу с Константинополем. Князь остро осознавал пределы своей власти, с одной стороны, и глубокие корни великой Византийской империи, – с другой. Каким бы могущественным он ни казался своим соседям и подданным, он помнил походы своего отца и извлек из его судьбы урок. Русь не могла соперничать с Византией в войне такого типа, в которой Святослав потерпел поражение на Балканах. Не хватало организации, бюрократии, мощной и разветвленной иерархии. Без них власть Киева оставалась эфемерной: в любой момент его могла постичь участь многих восточных государств-однодневок, ненадолго расцветавших, но вскоре исчезавших без следа.

За решением Владимира принять христианство стояло осознание того, что как союзник Константинополя он сможет добиться гораздо большего, чем как военный вождь, правивший по образцу скандинавских морских королей. И этим решением он обрывал духовные и культурные связи с наследием викингов.

Циничный наблюдатель (каких и в те времена имелось немало) наверняка заявил бы, что со стороны князя это был сугубо политический ход, но, как ни странно, с обращением в новую веру Владимир и впрямь изменился. Человек, который когда-то изнасиловал жену своего брата, теперь принялся за добрые дела. Он стал ежедневно кормить нищих и больных, накрывая для них столы и приказывая развозить по домам хлеб и рыбу, мед и овощи. Он отпустил всех наложниц и жен, кроме византийской царевны, и отменил смертную казнь (что особенно удивительно – с учетом того, сколько крови он пролил за свою жизнь). В нескольких городах были открыты школы, а из ежегодного оброка стали выделять часть средств на помощь неимущим.

Если судить по детям Владимира, то его просветительская деятельность принесла впечатляющие плоды. От различных жен и наложниц у него родилось множество дочерей, которых он с успехом выдавал замуж за монархов по всей Европе. Киевская знать даже начала жаловаться (надо полагать, не слишком громко) на недостаток невест: мол, всех киевских княжон отдают иноземцам. И не последним достоинством этих киевских княжон была образованность. Одна из внучек Владимира, Анна, стала женой французского короля Генриха I, а после его смерти – регентом при малолетнем сыне Филиппе. Один документ, относящийся к началу ее регентства, испещрен крестами и тому подобными пометками, которые ставили вместо подписи благородные, но неграмотные французские аристократы. Одна-единственная полноценная подпись на этом пергаменте принадлежит королеве Анне, собственноручно вписавшей свое имя кириллицей.

Впрочем, не все обычаи викингов отошли в прошлое. Владимир намеревался сделать Киев христианским городом и не собирался терпеть возражений. По возвращении в столицу он первым делом сжег тот самый храм, который когда-то воздвиг языческим богам. Идол Перуна привязали к конскому хвосту, протащили по улицам, символически избили палками и сбросили в Днепр. Затем всех жителей города копьями согнали к реке – для массового крещения.

В городе Овруч Владимир построил церковь в честь святого Василия Великого, именем которого сам князь был назван при крещении. Остаток своего правления он посвятил укреплению церковной инфраструктуры Киевской Руси. Ко времени его смерти для заботы о духовных нуждах княжества требовалось уже не менее семерых епископов.

Но, пожалуй, самым важным следствием обращения в христианство стало принятие кириллического алфавита[163]. Владимир нуждался в письменности, а скандинавские руны не годились для записи сложных текстов. Кириллица открыла русам доступ к богатой литературной традиции Константинополя и укрепила культурные связи с Византийской империей. Первый свод законов Киевской Руси, составленный при сыне Владимира, Ярославе, был записан кириллицей и основан на византийских, а не на скандинавских прецедентах.

Киевское княжество начинало напоминать своего южного союзника даже внешне. Владимир пригласил византийских мастеров, и деревянные дома по образцу скандинавских стали уступать место каменным зданиям. Почти во всех городах поставили ворота из кирпича и мрамора и церкви с луковичными куполами – в подражание константинопольским[164].

Сами города разрослись; появились крупные центры с населением более 60 тысяч человек. Славяне, проживавшие в этих городах, превратились из потенциальной военной добычи в христианских подданных, которых следовало защищать. Даже традиционный для викингов охотничий промысел был отвергнут в пользу сельского хозяйства, а в военном деле вместо щитовой стены стали использовать кавалерию. Ностальгические связи с Севером сохранились – и Владимир, и его сын принимали в гостях скандинавских правителей[165], – но русы определенно стали считать себя самостоятельной нацией. Они больше не говорили по-скандинавски и даже не брали скандинавских имен[166], а еще поколение спустя шведы превратились для них из союзников в торговых конкурентов.

Не прошло и ста лет после смерти Владимира, как викинги окончательно утратили влияние на Киевскую Русь. Несмотря на важную роль, которую они сыграли в создании централизованного государства, от них сохранилось лишь название страны – «Русь», а впоследствии «Россия», – и печать Владимира на гербе Украины. Процесс сближения с Восточной Римской империей стал необратимым и продолжался до 1472 года, когда племянница последнего византийского императора вышла замуж за Ивана Грозного.

Впрочем, русы не только славянизировались сами, но и преобразили славян: они, как уже было сказано, основали первое централизованное государство и первую устойчивую династию на территории славянских племен. Они принесли порядок на эти беспокойные земли и заложили основание будущей Российской империи.

Тому, что влияние викингов быстро сошло на нет, не приходится удивляться: скандинавы всегда составляли крошечное меньшинство от населения Руси. Кроме того, во времена Владимира перемены претерпевал и мир викингов: дни бесшабашных авантюристов и хищных морских волков отошли в прошлое. Скандинавия стала страной королей.

В родных краях

Глава 19. Короли викингов

С острия стряхнул ты

Капли трупа. В лапы

Бросил снеди гусю

Ран. Выл волк на взгорье.

«Сага о Харальде Суровом»[167]

Об эпохе викингов нередко судят по ее влиянию на другие культуры. Ее помнят как время разрушений, жестоких набегов на монастыри и грабежей, от которых пострадали и Англия, и Ирландия, и империя франков. Но рука об руку с разрушением шло созидание. Викинги основали колонии в Исландии и Гренландии, создали герцогство Нормандское, обеспечили процветание таких крупных торговых городов, как Дублин и Йорк, и способствовали возникновению первого централизованного государства в Древней Руси. Кроме того, стоит задуматься о том, как повлияла эпоха викингов на их родные земли, на страны Скандинавии.

Самым очевидным плюсом от походов викингов (с точки зрения их соотечественников) было ошеломляющее изобилие трофеев – золота, серебра, доспехов и рабов. Согласно различным хроникам франков, за один лишь IX век викингам выплатили в общей сложности сорок пять тысяч фунтов серебра, и эта сумма составляет по меньшей мере треть от всего, что им удалось награбить.

В X веке набеги стали еще более прибыльными. Англосаксонский король Этельред Неразумный потратил сто восемьдесят тысяч фунтов серебра (примерный эквивалент сорока миллионов английских серебряных пенни) на подкуп викингов, чем во многом и объяснялась его непопулярность в народе[168].

Серебро текло рекой не только из Англии, но и из Ирландии и двух франкских королевств, не говоря уже о прибыльной торговле, которую викинги вели повсеместно от Гренландии до Византии. Доступность драгоценных металлов повлекла за собой переход от бартера к денежной системе, что способствовало дальнейшей интеграции Скандинавии в общеевропейский рынок. В крупных скандинавских торговых городах, таких как Хедебю и Бирка, даже стали чеканить собственную монету по образцу франкских, византийских и англосаксонских.

Большая часть всех этих богатств попадала в страны, где господствовала воинская культура и превыше всего ценилась личная доблесть. Удачливые военные вожди строили себе роскошные палаты и щедро одаривали дружинников. Их называли «кольцедарителями», хотя конунги наделяли своих людей не только браслетами и гривнами (шейными кольцами), но оружием, доспехами и слитками золота, серебра и железа. Драгоценные металлы шли на изготовление украшений, служивших признаком статуса и копившихся ради укрепления репутации. Рынки предметов роскоши росли под давлением постоянного спроса, а это, в свою очередь, побуждало викингов осваивать новые торговые пути.

Это обстоятельство, в свою очередь, повлекло за собой другие, еще более глубокие перемены. За два с половиной века, которые продлилась эпоха викингов, скандинавы так или иначе вступили в контакт с самыми разными культурами. Таких обширных связей, пожалуй, не было ни у одного другого народа на Земле. В англосаксонской Англии, а затем и в Византийской империи викинги обнаружили модели централизованного управления – и начали создавать в Скандинавии государства по этому образцу. Возвращаясь домой, морские короли осознавали, что накопленные богатства можно использовать не только для поддержки личного статуса, но и для содержания постоянных дружин. Эти дружины постепенно объединялись в королевские армии, что наряду с системой управления по византийскому типу еще больше укрепляло централизованную власть. С ростом благосостояния росли и возможности для истинно королевских дел – таких как строительство каменных зданий, возведение городских стен и украшение дворцов.

К концу X века этот процесс почти завершился. Военные вожди превратились в правителей крохотных королевств, соперничавших за контроль над богатыми торговыми городами Скандинавии. Старинная мечта викингов о господстве на море уходила в прошлое, уступая место борьбе за земли и власть на суше.

Как ни странно, первой из скандинавских стран единства достигла Норвегия – несмотря на огромную длину своей береговой линии. Легенда об основании Норвегии – это не что иное, как история любви (в отличие от преданий о зарождении большинства других государств). Около 860 года Хальвдан Черный, правивший землями к юго-востоку от современного Осло, умер, оставив свое королевство десятилетнему сыну, Харальду Прекрасноволосому. «Круг земной» – исландский цикл саг о королях Норвегии – повествует о том, как мальчик влюбился в принцессу соседнего королевства, но та отказалась выходить за него замуж, пока Харальд не станет королем всей Норвегии. Харальд поклялся не стричь и не расчесывать волосы до тех пор, пока не добьется цели, и начал постепенно расширять свою территорию.

Гораздо более вероятно, что в действительности властолюбивый Харальд просто продолжил процесс, начавшийся несколькими десятилетиями ранее. Его особая заслуга – в том, что он подключил к этому делу флот. Одерживая победы над другими морскими королями, он присоединял их корабли к своему флоту, и тот становился все сильнее. Решающее сражение произошло при Хаврсфьорде: Харальд сокрушил союз объединившихся против него вождей и захватил всю Западную Норвегию. Власть его, по-видимому, ограничивалась Южным и Западным побережьями, но после этой победы впервые появилось такое понятие, как королевство Норвегия[169].

В интересах Харальда было положить конец старинной традиции летних походов, потому что именно из-за нее появлялись новые морские короли, с которыми он так долго и упорно боролся. Он постановил, что отныне все набеги должны совершаться либо по его приказу, либо с его разрешения. Многие опытные морские волки возмутились и покинули Норвегию, отправившись на поиски более вольного житья – в Исландию, на Оркнеи или на Фарерские острова. Если допустить, что Харальд и впрямь завоевал Норвегию ради любви к женщине, то это был самый большой брачный выкуп за всю его жизнь. К пятидесяти годам у него, как утверждают, накопилось две сотни жен и столько сыновей, что он уже и не понимал, куда их пристроить. Даже три поколения спустя чуть ли не каждый первый норвежский ярл мог не без оснований заявить о своем родстве с первым королем страны.

Но та же невероятная плодовитость в итоге свела на нет многие его труды. Из всех своих сыновей Харальд выбрал в наследники Эрика Кровавую Секиру и несколько лет даже правил с ним совместно. Возможно, из этого и мог бы выйти толк, но только если бы на трон было не так много претендентов, а Эрик вел бы себя более сдержанно. Наследник сделал все, чтобы проредить ряды семейства (немалая часть крови на его секире принадлежала братьям по отцу), а заодно и разделаться с бесчисленными ярлами, которые пытались противостоять ему[170]. Но когда в Норвегию прибыл с войском младший из его единокровных братьев, Хакон Добрый, воспитывавшийся в Англии (подальше от братнего топора), Эрик уступил ему трон без борьбы. Норвегия надоела ему не меньше, чем – он Норвегии, и Эрик с радостью отправился в Англию, на вольные пастбища.

Хакон, младший в семье, родился, когда отец его был уже стар. Он оказался гораздо более способным правителем, чем брат, и к тому же талантливым и хитроумным военачальником. Когда в Норвегию вторглись сыновья Эрика, Хакон разбил их наголову на холме, который после этой бойни прозвали Кровавым. Два года спустя племянники явились вновь, и на сей раз Хакон пошел на хитрость: он раздал своим людям десять знамен и приказал встать на гребне холма подальше друг от друга, чтобы издалека казалось, будто по ту сторону холма собралось огромное войско. Увидев это, захватчики обратились в бегство, не посмев вступить в бой.

Среди прочего, Хакон попытался обратить Норвегию в христианство, полагая, что оно изменит страну к лучшему. С его точки зрения, новая вера (к которой его, должно быть, приобщили в Англии) имела немало достоинств. Она не только задавала образец централизованного государства (еще киевский князь Владимир оценил, что христианский Бог не терпит соперников на небесах), но и способствовала просвещению. Грамотный король или, по крайней мере, король, содержащий грамотных советников, получал возможность объявлять свою волю издалека, не встречаясь лицом к лицу со всеми и каждым. Личная харизма простиралась не дальше, чем ее обладатель мог добраться физически, тогда как письменное слово было гораздо легче на подъем. Кроме того, с грамотностью рука об руку шли единообразные законы, письменные договоры и официальные документы, то есть тот самый клей, на котором держится государственное управление.

Однако Хакон не учел, что страну населяли убежденные язычники. Своими попытками насадить христианство король лишь оттолкнул от себя подданных. Быть может, со временем он бы и преуспел, но в 961 году его племянники вернулись в Норвегию с большим войском. Армия Хакона одержала победу, но сам король был смертельно ранен в сражении.

Новым королем стал старший сын Эрика, Харальд Серый Плащ, но реальной власти у него было немного. Пока норвежцы отбивались от захватчиков, на юге сформировалось новое, могущественное объединенное королевство – Дания. К ее-то правителям и обратились за помощью сыновья Эрика: войско, с которым они вторглись в Норвегию, было датским. Харальд Серый Плащ завоевал себе трон, но в уплату за помощь был вынужден признать себя вассалом датского короля. Независимая Норвегия продержалась меньше столетия, прежде чем снова была повергнута в хаос.

Глава 20. Харальд Синезубый

…Харальд завоевал всю Данию и Норвегию и сделал датчан христианами.

Из надписи на руническом камне из Еллинга

Средневековая Дания занимала гораздо бо́льшую площадь, чем современная: она включала в себя части Германии, Швеции и Норвегии, а по плотности населения далеко превосходила остальные скандинавские королевства. Своим могуществом она во многом была обязана выдающейся королевской династии X века, правившей всей страной из Еллинга (на востоке Ютландии).

Родоначальником династии был Горм Старый, начавший свою карьеру как типичный морской король, но сумевший истребить или нейтрализовать конкурентов и объединить под своей властью почти всю Ютландию[171]. Этот викинг старой закалки, верный почитатель Одина, Тора и Фрейра, притязал на происхождение от Рагнара Кожаные Штаны и каждое лето ходил в набеги.

К христианам Горм относился в целом недоверчиво (вероятно, из-за того, что южным его соседом была христианская Германия) и, как говорят, преследовал их с большой жестокостью. Причин для беспокойства на этот счет ему хватало: в результате миссионерской деятельности, развернутой веком ранее Людовиком Благочестивым, императором франков, на Ютландском полуострове сложилась небольшая христианская община, и ее существование грозило стать отличным предлогом для вторжения германского короля Генриха Птицелова.

Под этим ли предлогом или под каким-то другим германские войска действительно прорвались через Даневирке и вынудили Горма признать себя вассалом Генриха. Впрочем, это не помешало датскому королю продолжать набеги, хотя германские земли он с тех пор обходил стороной. В большинстве этих набегов Горма сопровождал его старший сын Кнуд, такой же свирепый грабитель, как и отец, и вдвоем они разорили немало поселений на побережье Северной Франции и на Британских островах. Младший сын Горма, Харальд Синезубый[172], оставался с матерью, Тирой, которая тоже была грозной воительницей и в свое время возглавила датское войско в борьбе с германцами. Тиру христиане уважали больше, чем ее мужа, и не исключено, что именно она познакомила сына с новой верой, хотя сама оставалась язычницей.

В последние годы жизни на Горма обрушились несчастья. Он овдовел и тяжело переживал свою потерю. В память о Тире он поставил большой камень с рунической надписью, в которой покойная королева именовалась «украшением Дании»[173]. Впрочем, легенда гласит, что коварство жены свело его самого в могилу: под старость лет Горм стал опасаться за жизнь своего любимого сына и поклялся убить любого, кто принесет ему весть о том, что с Кнудом случилось какое-нибудь несчастье. Когда стало известно, что Кнуд погиб при попытке захватить Дублин, никто – по понятным причинам – не горел желанием сообщить об этом королю. Но в конце концов Тира придумала, как выйти из положения[174]. В отсутствие Горма она приказала завесить тронный зал траурными полотнищами. Вернувшись, король тотчас понял, что произошло, и воскликнул: «Мой сын умер!» Поскольку эти слова первым произнес он сам, казнить было некого, но смерть все равно явилась за своей долей: сердце Горма было разбито, и два дня спустя он умер от горя.

Разумеется, это всего лишь легенда, но без предательства в том или ином виде все же не обошлось: Кнуд был убит стрелой в спину, когда смотрел на какие-то игры, и для викинга это была не самая естественная смерть. Харальд при этом был вместе с братом, и многие после шептались, что кровь Кнуда – на его руках. Но Скандинавия X века была суровой страной, и такой некрасивый поступок легко могли простить и забыть, если новый король обеспечит эффективное руководство. Так или иначе, первым делом нужно было позаботиться о теле Горма. Харальд устроил отцу великолепное погребение и возвел над его останками огромный курган из необтесанных камней. Внутри кургана он устроил деревянную камеру, украшенную резьбой и наполненную вещами, которые были дороги сердцу первого датского короля. И наконец, Харальд установил камень с рунической надписью, увековечившей память его родителей.

Отдав дань своему предшественнику, новый король с чистой совестью занялся утверждением собственной власти в стране – и вскоре далеко превзошел отца. Горм Старый создал лишь Датское королевство, но его сын, Харальд Синезубый, выковал нацию датчан. Он объединил разрозненные племена Ютландии в единый народ, к которому временно примкнуло население нескольких областей Южной Норвегии и Швеции.

Чтобы укрепить узы между подданными, требовалась какая-то объединяющая идея: общего короля или общих законов было недостаточно. И такую идею Харальд нашел в христианстве, которое официально принял в 965 году. Надо полагать, это было хорошо продуманное решение: Видукинд, саксонский историк того времени, отмечал, что Харальд «был скор на слушание, но медлителен в беседе»[175].

Далее хронист живописует дискуссию, по итогам которой Харальд Синезубый решил обратиться в христианство. Как и следовало ожидать, перспектива отречения от старых богов вызвала жаркие споры, вылившиеся в ожесточенную перепалку между несколькими приближенными Харальда и германским миссионером по имени Попо. Знатные датчане охотно признавали Христа одним из богов, но далеко не таким могущественным, как Тор или Один. Попо же утверждал, что последние два – всего лишь идолы, а Христос – единственный Бог. Харальд Синезубый слушал их перебранку молча, но когда противники схватились за мечи, вмешался и предложил Попо пройти испытание, которое подтвердит его слова.

Клирик согласился без колебаний. Король велел раскалить на огне докрасна кусок железа, а потом приказал Попо взять это железо голой рукой. Тот воззвал к силе своего Бога, схватил железо из огня и спокойно понес его по залу на глазах у всех. Наконец, король разрешил ему положить железо, и тогда Попо показал всем руку – та осталась цела и невредима. Король был так поражен этим чудом, что тут же объявил себя христианином.

Другая, не менее убедительная причина для крещения имелась непосредственно к югу от границ Харальда. Сын Генриха Птицелова, Оттон I, посетил Рим и стал коронованным императором новой «Римской империи». Помимо германских земель он владел Северной Италией, Нидерландами, некоторыми областями Франции и значительной частью Центральной Европы. На тот момент он был еще не стар и уверенно завоевывал себе прозвание «Великий», под которым и остался в истории[176]. Человек такого склада просто не мог не думать о дальнейшем расширении своих владений – и были все основания полагать, что следующим блюдом в его императорском меню может стать Дания. От добропорядочного императора даже ждали, что он вот-вот понесет благую весть о Христе северным язычникам.

Приняв христианство по собственной воле, Харальд Синезубый ловко выхватил у Оттона из-под носа очевидный предлог для вторжения. Христианские монархи не воевали между собой (по крайней мере, если на то не имелось папского благословения), а Харальд объявил о своем обращении во всеуслышание. В своей столице, Еллинге, где до сих пор сохранились языческие погребальные курганы, Харальд построил деревянную церковь. Он эксгумировал останки своего отца и велел завернуть их в дорогую ткань, шитую золотом, и перенести в крипту новой церкви.

Кроме того, на руническом камне, поставленном в память об отце, Харальд приказал вырезать изображение Христа в окружении сплетенных терновых ветвей и клубящихся змей – символов языческой религии[177]. Этот образ воплотил в себе самую суть правления Харальда: король мечтал о том, что Дания вступит в новую эру, освободившись от груза прошлого и ведомая в будущее славной новой династией.

Радикальные перемены никогда не бывают быстрыми, так что старая вера сохранялась еще не один десяток лет, но все же обращение Харальда в христианство стало поворотной точкой в истории Дании и всей Скандинавии[178]. В отличие от норвежского короля Хакона Доброго, Харальд Синезубый остался тверд в новой вере и сумел в значительной мере преодолеть сопротивление язычников.

Удалось ему это, возможно, благодаря тому, что Харальд не стеснялся демонстрировать грубую силу. Остаток своего правления он посвятил грандиозным проектам, призванным, среди прочего, устрашить потенциальных завоевателей. Старинную «военную дорогу», Хэрвайн, тянувшуюся по водоразделу Ютланского полуострова и доходившую до самого Гамбурга с его знаменитыми рынками, примерно в 10 км к югу от Еллинга пересекал фьорд Вайле. Чтобы обеспечить своим войскам легкую переправу, Харальд приказал построить огромный мост через реку и топь. Масштабы его поражали воображение. Длиной почти в километр и шириной более 6 метров, он выдерживал вес около 6 тонн и покоился на тысяче с лишним массивных деревянных опор, для которых пришлось вырубить не одну дубраву. Одна лишь попытка возвести такое сооружение говорила о невообразимом могуществе. Ведь даже самая плотная древесина быстро гниет в болотистой почве, и с самого начала было понятно, что долго этот мост не простоит. Но он и не строился на века: это была сиюминутная демонстрация силы. Никто из предшественников и современников Харальда определенно не был на такое способен.

Могущество Харальда росло, и правители окрестных государств обратили на это внимание. Внук Роллона, герцог Ришар Бесстрашный, в середине X века был изгнан из своих владений и обратился за помощью к датскому королю. И Харальд не только помог Ришару вернуть свои земли, но и поддержал его снова через двадцать лет, когда в Нормандию вторгся один из соседей Ришара.

Но самая выгодная просьба о военной помощи поступила из Норвегии. Когда-то Харальд Синезубый выдал свою сестру замуж за Эрика Кровавую Секиру, а когда того свергли, сын Эрика, Харальд Серый Плащ, отправился за поддержкой в Данию. Харальд Синезубый выделил племяннику войска в обмен на вассальную присягу. В 961 году, когда нелегкий труд по захвату власти был завершен, датский король лично приехал в Норвегию и заставил Серого Плаща признать его верховенство.

Однако племянник оказался куда более способным правителем, чем ожидал (или надеялся) Харальд Синезубый. Установив контроль над торговыми путями, пролегавшими вдоль восточного побережья, Серый Плащ распространил влияние на земли современной Финляндии и России и ослабил свою зависимость от Дании. Стерпеть это молча было невозможно, так что в 970 году Харальд Синезубый подослал убийц к своему амбициозному племяннику, захватил Западную Норвегию и назначил более покорного наместника.

Этот триумф на севере стал кульминацией всего правления Харальда. Казалось, что опасность вторжения с юга миновала в 973 году, когда Оттон Великий умер от старости. Но Харальд Синезубый сам навлек на себя беду. Годами он осторожно умасливал своего южного соседа, посылая в Германию дань, но смерть Оттона и победа в Норвегии очевидно вскружили ему голову. И когда от молодого Оттона II прибыли послы, Харальд наотрез отказал им в очередной выплате.

Как выяснилось, он жестоко просчитался. У императора Германии имелись в распоряжении такие ресурсы, о каких новорожденному Датскому королевству приходилось только мечтать. Кроме того, германская армия была более дисциплинированной и организованной. И несмотря на то, что первые сражения прошли для викингов успешно, императорская армия вскоре оттеснила войска Харальда за Даневирке, и датскому королю пришлось начать переговоры о мире.

Казалось бы, Харальду удалось избежать худшего и не допустить германцев в Данию, но он продемонстрировал самый тяжкий в мире викингов порок, а именно слабость. Норвежский король, рьяный почитатель Тора, ненавидевший Харальда и за его завоевательную политику, и за приверженность христианству, взбунтовался, и датчане потеряли контроль над Норвегией. Все стало рушиться разом: пока Харальд готовился выступить на юг, против германцев, его старший сын, Свен Вилобородый, задыхавшийся под властью отца, поднял мятеж. Харальд, не ожидавший такого удара, бежал и укрылся в крепости Йомсборг на южном берегу Балтийского моря.

Лучшего убежища ему было не найти. Йомсвикинги, державшие эту крепость, издавна славились как лучшие воины во всей Скандинавии. Это было крепкое воинское братство, в которое принимали только самых отважных мужчин в возрасте от 18 до 50 лет[179]. Йомсвикинги клялись следовать особому кодексу чести и несмотря на то, что были ревностными язычниками, верно служили всякому, кто им платил. Их крепость, стоявшая в гавани с выходом на море, была практически неприступна.

Тем не менее использовать Йомбург как базу для вылазок Харальду не удалось. Вскоре он был ранен в стычке под стенами крепости и через несколько дней умер. Его останки перевезли в Еллинг и погребли в церковной крипте. Эпитафию себе он сочинил сам, и очень давно – тогда же, когда установил рунические камни в Еллинге. Надпись на камне, поставленном в память его родителей, в действительности – как и большинство других деяний Харальда – была призвана прославить его самого. «Король Харальд, – утверждала она, – приказал сделать эти камни в память <…> о том, что сам Харальд завоевал всю Данию и Норвегию и сделал датчан христианами».

Оба заявления были чрезвычайно спорными. Норвегию он завоевал лишь частично, да и то ненадолго, а старые боги по-прежнему жили в сердцах датчан, но эта надпись говорит о том, каким Харальд хотел запомниться потомкам. Он создал нацию датчан при помощи завоеваний и обращения в христианство, и его примеру вскоре последовали соседние государства – Швеция и Норвегия. Харальд был еще жив, а шведский военный вождь Эрик Победоносный уже собрал и объединил земли вокруг поселения, на месте которого впоследствии вырос город Стокгольм. Эрик и его сын и преемник, Олаф Шётконунг, были признаны первыми королями Швеции и, подобно Харальду, использовали обращение в христианство для объединения разрозненных племен в единую нацию[180].

Парадокс, однако, в том, что успехи Харальда Синезубого и его народа означали, что эпоха викингов подошла к концу. Дни, когда морские волки свободно рыскали по волнам, уходили в прошлое, и Скандинавия теряла свою предприимчивость и неукротимую мощь. В летнюю пору теперь чаще можно было увидеть королевских сборщиков налогов, чем отряды молодых воинов, отправляющихся в ежегодные набеги. Три королевства викингов догоняли остальную Европу, постепенно превращаясь в централизованные монархии. Не столь цивилизованные места еще оставались – в частности, Норвегия пока не приняла ни христианство, ни идею королей-самодержцев, – но солнце былой славы уже неумолимо клонилось к закату.

Глава 21. Зов английского серебра

Всходам ранним

не должно нам верить,

ни сыну до срока:

погоде для сева

и сына уму

доверять не дерзай.

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Избавившись от отца, Свен Вилобородый взошел на трон. Номинально он был христианином, как и Харальд, но славился прежде всего как доблестный воин, совершивший немало набегов на земли христиан.

И за этим стояла не только верность традициям викингов. Такими строительными достижениями, как укрепление Даневирке и возведение мостов и крепостей, равно как и возможностью щедро одаривать дружинников, Харальд Синезубый был обязан неиссякаемому притоку серебра в свои владения. К X веку викинги стали настоящими экспертами по этому драгоценному металлу и хорошо знали, чем отличаются западные его образцы от исламских и византийских. Среди различных серебряных монет самыми качественными – как по весу, так и по чистоте – были арабские дирхемы. И миллионы таких монет, стекавшихся в Ютландию, помогли сначала Горму Старому, а затем и Харальду Синезубому стать «кольцедарителями» подлинно королевского размаха. Фактически Датское королевство поднялось на арабском серебре.

Однако в середине X века поток доходов с Востока начал иссякать, да и качество самого арабского серебра существенно ухудшилось. Когда викинги только начали торговать с арабами, в дирхеме содержалось около девяноста процентов серебра, но к XI веку эта цифра понизилась до жалких пяти процентов. Чтобы не ударить в грязь лицом и удержаться на той высоте, которой достигли его дед и отец, Свену требовался новый источник серебра. И, по счастью, такой источник сыскался в местах, хорошо знакомых викингам.

Англия, оправившись от бесчинств Великого языческого войска, переживала бурный расцвет. Альфреду Великому наследовали его сын и внук. Оба были выдающимися правителями: они восстановили королевство и даже захватили Шотландию, на краткое время принудив скоттов к повиновению. Из правителей Уэссекса они превратились в королей всей Англии. Прозвания, которые дали в народе этим королям, наглядно свидетельствуют об их успехах в создании стабильного и процветающего государства. На смену Эдмунду Справедливому пришел Эдвиг Честный, а того сменил на троне Эдгар Миролюбивый.

Англия стала одним из самых богатых королевств Западной Европы, далеко превзойдя остатки рассыпавшейся империи Каролингов[181]. Четыре поколения потомков Альфреда обеспечили подданным редкое по тем временам чувство защищенности, и англосаксонская Англия вступила в свой золотой век. Но вскоре на горизонте появилась нешуточная угроза: викинги заметили потенциальный источник дохода и вновь устремились на добычу.

Неприятности начались со смертью Эдгара Миролюбивого, оставившего после себя двоих сыновей. Старшего, тринадцатилетнего, короновали, и он вошел в историю под именем Эдуарда Мученика; но в северной части страны многие не признали его королем, заявляя, что он родился вне брака. Вскоре Эдуард был убит при неясных обстоятельствах[182], и на трон взошел его единокровный брат, десятилетний Этельред Неразумный.

С самого начала пошли слухи, что к этому убийству приложили руку приверженцы Этельреда (хотя, по всей видимости, без его приказа или согласия). Тело убитого короля просто закопали безо всяких церемоний, не удостоив его положенных «королевских почестей». Ясно одно: ни Эдуард, ни Этельред не контролировали ситуацию. Власть, как это нередко бывает, сосредоточилась в руках жадных и амбициозных придворных, действовавших от монаршего имени. Стабильность и твердый государственный курс остались в прошлом.

Прозвище, под которым запомнился потомкам Этельред, – одно из самых обидных во всей английской истории. Древнеанглийское слово rad означает «совет», так что имя короля можно было бы перевести как «благородный совет». Что же до прозвища, Unræd, то в более точном переводе оно значит «лишенный совета» и, вероятно, относилось не столько к умственным качествам самого короля, сколько к недостатку хороших советников в его окружении. С другой стороны, оно могло намекать на то, что Этельред стал выказывать признаки по-настоящему сильного и самостоятельного государя. За первые десять лет своего правления он сумел сосредоточить власть в собственных руках и больше не желал прислушиваться к чьим бы то ни было советам.

Но Этельреду не повезло: он только-только начал осваивать механизмы правления, когда в Англию вернулись викинги. Начало второй волне завоевания, как в свое время и первой, положили норвежцы. В 991 году к берегам Британии прибыл флот под предводительством Олафа Трюггвасона[183], насчитывавший более 90 кораблей. Местные жители не смогли дать ему отпор, и викинги принялись разорять Эссекс. Наконец, в августе против них выступила королевская армия под командованием опытного полководца по имени Биртнот. Английский военачальник любезно, хотя и весьма недальновидно разрешил викингам переправиться на побережье с островка, на котором они находились. Воспользовавшись этим, викинги напали раньше условленного срока. Часть королевских воинов в панике бежала, а те, кто остался и начал сражаться, были перебиты.

Из этой катастрофы Этельред сделал вывод, что на армию полагаться нельзя, и решил до поры до времени просто откупиться от норвежцев. После этого серебро стало утекать сквозь пальцы в огромных количествах, свидетельствовавших одновременно и о богатстве Англии, и о неэффективности выбранной стратегии. Этельред выплатил викингам десять тысяч фунтов серебром, но Олаф Трюггвасон, даже приняв выкуп, все равно продолжал разбойничать, а к нему присоединился со своей датской дружиной Свен Вилобородый, недавно ставший королем. Вдвоем они устремились на юг и захватили все крупные города, кроме Лондона, у стен которого им дали жестокий отпор. Несмотря на эту маленькую победу, Этельред снова прибег к традиции «датских денег», выплатив викингам еще шестнадцать тысяч фунтов и потребовав взамен, чтобы викинги не только убрались с его земель, но и приняли крещение. Тут выяснилось, что оба предводителя северян уже обращены в христианство, и крещение пришлось заменить конфирмацией, на которой Этельред выступил посаженным отцом Олафа.

Довольные викинги разъехались по домам. Особенно радовался Олаф: он мечтал стать королем Норвегии, и благодаря английскому серебру эта мечта теперь могла воплотиться в жизнь.

Свен Вилобородый, который был лишь ненамного младше Олафа, внимательно следил за успехами своего старшего союзника. Надо полагать, эти успехи внушали ему тревогу – и не напрасно. В 997 году Олаф воссел на трон Норвегии, вырвав страну из-под власти датского короля, и основал новую столицу в Трондхейме. Одним из первых его строительных проектов стала церковь (первая в Норвегии), немало поспособствовавшая насильственному обращению норвежцев в христианскую веру.

Новоявленный король, уже стяжавший славу могучего воина, наводил ужас на многих. Он не только принудил своих ярлов принять христианство, но и насадил новую религию по всей стране, а к 1000 году христианскими стали даже дальние острова – Фареры, Оркнеи и Исландия. Вскоре к ним присоединилась Гренландия: в том же году к ее берегам отплыл для миссионерского служения Лейф Эрикссон.

Но не религия погубила Олафа Трюггвасона, хотя многие подданные ненавидели его именно за насаждение христианства. Несколькими годами раньше Свен Вилобородый просватал свою сестру Тиру за вождя одного из прибалтийских племен. Но Тира вопреки воле брата бежала в Норвегию, где Олаф Трюггвасон не только приютил ее, но и взял в жены. Этот недальновидный поступок окончательно убедил датского короля, что Олаф ему враг.

Свен давно уже опасался своего бывшего союзника. Огромный боевой корабль Олафа под названием «Великий Змей» ходил вдоль побережья и по фьордам, демонстрируя королевскую власть и наводя ужас на местных жителей[184]. Ни для кого не было секретом, что Олаф стремится расширить свои владения. Он уже попытался взять в жены овдовевшую королеву Швеции, а теперь, по общему мнению, надеялся стать королем всей Скандинавии, породнившись с датской династией.

В результате датчане заключили союз со шведами, собрали флот из семидесяти кораблей и напали из засады на Олафа, плывшего из Дании в Норвегию. У норвежцев было всего одиннадцать кораблей, и десять из них вскоре были захвачены. Только «Великий Змей» продолжал сопротивляться. Наконец, Олаф понял, что ему не устоять, и прыгнул за борт, прихватив с собой тяжелый щит, чтобы сразу пойти ко дну.

Отпраздновав победу, Свен Вилобородый разделил Норвегию со своими союзниками, забрав себе большую часть южных земель. Теперь, вернув себе почти все территории, которые контролировал его отец, Свен превратился в самого могущественного из скандинавских властителей. И тот же момент, когда Свен находился на пике славы, Этельред Неразумный совершил худшую за все свое правление ошибку.

Пока скандинавские короли воевали между собой, Этельред тщетно пытался остановить натиск викингов. Выкуп, который он заплатил Свену и Олафу, только лишний раз доказал, что английского короля можно с успехом шантажировать, и за последующие годы Этельреду пришлось еще не однажды откупаться от захватчиков. В общей сложности в руки викингов перешло около 108 тысяч фунтов серебра[185]. Отчаявшись, Этельред начал подозревать, что его собственные подданные на севере, в области датского права, привечают викингов и помогают им в набегах. Поддавшись этим параноидальным идеям, он уверовал в существование некоего датского заговора и, опасаясь за свою жизнь, 13 ноября 1002 года приказал истребить всех датчан в королевстве.

Так называемая резня данов в день святого Брайса стала одним из самых глупых поступков Этельреда за всю его жизнь[186]. Население Денло, возможно, и сохранило какие-то пережитки скандинавских обычаев, но еще со времен Этельредова деда неоднократно выказывало преданность английской короне. Среди тысяч погибших в той резне оказалась родная сестра Свена Вилобородого, Гуннхильд, жившая в Англии со своим мужем. Таким образом, Этельред не только испортил отношения с собственными подданными, но и навлек на себя гнев датского короля, как раз достигшего вершины могущества.

Свен даром времени не терял. Уже на следующий год он прибыл в Англию с войском и принялся разорять западные области королевства. Впрочем, продвижению его помешали неожиданно стойкое сопротивление местных жителей и неурожай, из-за которого прокормить армию оказалось трудно. Пока Свен подтягивал свежие силы, на Англию обрушились другие скандинавские вожди. Йомсвикинги под предводительством Торкелля Длинного, совершили успешный набег на Кентербери, обошедшийся Англии еще в 48 тысяч фунтов серебра. Викинги могли бы получить и больше, потому что им удалось захватить в плен архиепископа Кентерберийского – того самого, который несколькими годами раньше провел конфирмацию Олафа и Свена. Но упрямый клирик заявил, что от его прихода разбойники не получат ни пенни, и разозленные викинги попросту его убили[187].

В 1013 году Свен Вилобородый собрал достаточно людей и вернулся в Англию с огромным войском – уже не ради денег, а для того, чтобы свергнуть Этельреда. Злополучный английский король, правление которого поначалу было столь многообещающим, обнаружил, что почти никто из вассалов не желает его поддержать. Правнук Альфреда Великого с позором бежал в Нормандию, бросив свое королевство на растерзание викингам. В декабрь Лондон капитулировал, и на Рождество 1013 года Свен Вилобородый был провозглашен королем Англии.

Так он добился того, чего не удалось в свое время даже свирепому Ивару Бескостному. Но долго наслаждаться триумфом ему не пришлось. Всего через несколько недель Свен тяжело заболел и в феврале следующего года скончался. Юный сын Свена, Кнуд, приказал обмыть и забальзамировать его тело, после чего отправил его в Данию для погребения. Великая мечта викингов о завоевании Англии рассыпалась в прах.

Но, по иронии судьбы, именно сейчас, когда боевой дух викингов уже почти угас и слава морских волков клонилась к закату, на сцену вышел самый успешный – и вместе с тем самый недооцененный – из всех морских королей.

Глава 22. Император Севера

Moribus inclutus facet hic rex nomine Cnutus

(Здесь лежит король Кнуд, стяжавший славу своими нравами).

Эпитафия Кнуда Великого

Свен Вилобородый носил две короны, но одну из них ценил куда выше, чем вторую. В результате его любимый старший сын Харальд II стал королем Дании, а на долю младшего, Кнуда, выпала незавидная задача укрощать Англию, покоренную лишь отчасти. Правда, внешность этому юноше досталась подлинно королевская. В одном из самых ранних описаний упоминаются его «необычайно высокий рост, могучая сила, густые светлые волосы и глаза ясные и проницательные». Только нос, «тонкий и крючковатый», немного портил картину.

Подданные новоиспеченного короля уже были сыты по горло датским правлением. Жители Денло приняли его как законного суверена, но в остальных областях страны дело обстояло иначе. Возможно, англичане и боялись его отца, но сын не внушал им трепета. Решившись избавиться от захватчика, они направили посольство к Этельреду Неразумному – просить его вернуться на родину.

Опозоренный англосаксонский король, три с половиной десятилетия разрушавший свою репутацию, оказался реабилитирован всего за несколько месяцев. Бежав от датского вторжения со своей женой Эммой и двумя сыновьями, он нашел пристанище в Нормандии, при дворе герцога Ришара Доброго, брата Эммы. Однако англичане не то чтобы приветствовали его с распростертыми объятиями. Его звали обратно на определенных условиях: Этельред должен был пообещать, что не станет наказывать никого из тех, кто поддержал Свена Вилобородого, а также провести ряд реформ, которых требовала знать[188].

Этельред согласился и пересек Ла-Манш во главе армии, состоявшей из нормандцев и англичан. Кнуд заблаговременно взял заложников из знатных английских семей, но возвращение Этельреда застало его армию врасплох и та разбежалась в панике. Видя, что его положение безнадежно, Кнуд бежал на южное побережье, где в гавани Сандвича стояли его корабли. Но перед тем, как отчалить восвояси, он изувечил заложников и бросил их истекать кровью на берегу, чтобы отомстить своим неверным подданным.

Этельред вернул себе королевство без единого сражения, и это наверняка стало часом его торжества и настоящим бальзамом на раны после стольких лет унижений. Но счастье оказалось недолгим. Не прошло и года, как его сын, Эдмунд Железнобокий, поднял мятеж и захватил область Датского права. Вернуть его к повиновению Этельред так и не сумел.

Но куда опаснее было другое: Кнуд на самом деле не сдался и не признал себя побежденным. Покинув Англию, он направился прямиком ко двору своего брата. Харальд II принял его радушно и помог собрать войско для отвоевания Англии. Правда, причиной тому была не столько братская любовь, сколько желание держать потенциального соперника подальше от трона. Но, так или иначе, уже через два года Кнуд обзавелся флотом из 200 кораблей и десятитысячной армией.

Очередное вторжение, последовавшее так скоро за его триумфом, потрясло стареющего короля Англии до глубины души. Он отказался участвовать в обороне королевства, препоручив эту обязанность сыну, Эдмунду Железнобокому, и зятю, Эдрику Стреоне (чье прозвище в буквальном переводе с древнеанглийского означало «Хвататель»). С Эдмундом Англия, по крайней мере, оказалась в надежных руках. Эффективной защитой Лондона он заслужил восхищение отцовских подданных, и когда Этельред несколько месяцев спустя скончался, народ единодушно избрал Эдмунда королем всех земель, которые еще оставались под англосаксонским контролем.

На закате дней Этельреду довелось испытать еще одно, последнее унижение. Его зять Эдрик Стреона открыто перешел на сторону Кнуда – и запомнился потомкам как самый бесчестный предатель за всю историю Англии. Даны и англосаксы, пошедшие за Эдриком, оттеснили Эдмунда Железнобокого в Уэссекс, где разыгралось два сражения, не принесших окончательной победы ни одной из сторон[189].

Кнуд отступил на земли Мерсии, а Эдмунд Железнобокий, как ни удивительно, решил его преследовать. Викингам пришлось отступить еще дальше, и эта небольшая победа заставила Эдрика Стреону переметнуться обратно на сторону англичан. Эдмунд принял его – в основном ради людей, которых он с собой привел. Но свежих сил по-прежнему не хватало, и Эдмунд направился в Эссекс, чтобы пополнить ряды своего войска новобранцами. Здесь-то Кнуд и подстерег англичан, застав их врасплох. Битва оказалась трудной и кровавой, а в решающий момент Эдрик Стреона снова предал своих соотечественников и преподнес победу датчанам.

Эдмунд Железнобокий был ранен и потерял почти всех своих знатных соратников. Увидев, что битва проиграна, он бежал с остатками армии на островок в Глостершире и заключил с Кнудом мирный договор, по которому Англия к северу от Темзы отходила датчанам, а за Эдмундом оставались южные земли. Одно из условий договора гласило: тот из двух королей, который переживет другого, получит во владение всю Англию, и потомки его будут править воссоединенным королевством.

Такой договор был равнозначен безусловной капитуляции. Все прекрасно понимали, что Эдмунд Железнобокий тяжело ранен и не протянет долго, а Кнуд, со своей стороны, здоров, молод и полон сил. Не исключено, что это молчаливое соглашение о том, чтобы избавить английского короля от унизительной ссылки, было данью уважения его храбрости.

Так или иначе, Кнуду не пришлось долго ждать. Всего через несколько недель Эдмунд скончался от ран, и 6 января 1017 года Кнуд был провозглашен королем Англии. Альфред Великий разгромил викингов всего сто с лишним лет назад – и вот его потомки уступили королевство тем же заклятым врагам.

Если история чему-то и научила Кнуда, так это тому, что английская корона плохо держится на головах скандинавов. Он уже видел, как англичане предпочли чужеземному властителю местного – пусть даже и крайне непопулярного. Справедливо полагая, что нравы его новообретенных подданных ничуть не изменились, он принялся утверждать свою власть силой. Все, кто представлял потенциальную опасность, были беспощадно уничтожены. Младшего брата Эдмунда Железнобокого Кнуд приказал казнить – наряду со многими другими знатными англосаксами, поддерживавшими покойного короля. Казнил он и Эдрика Стреону (проявив благоразумие, в отличие от двоих своих предшественников) и выставил его голову на Лондонском мосту[190].

Впрочем, пострадали не все из былых сторонников Эдмунда. Один полудатчанин по имени Годвин был непоколебимо верен английскому королю, так что его присягу Кнуду восприняли скептически. Новый король спросил, почему он должен доверять человеку, который до недавнего времени оставался его непримиримым врагом. Но Годвин резонно ответил, что само его постоянство – гарантия надежности. Подозревать, добавил он, следует тех, кто во время войны переходил на сторону врага. Он же, Годвин, хранил верность даже тогда, когда стало очевидно, что английский король обречен. Кто еще из английских подданных Кнуда мог бы сказать о себе такое, не покривив душой?

На Кнуда эта речь произвела сильное впечатление. Он сделал Годвина первым эрлом Эссекским и даже отдал ему в жены сестру своего зятя. Так безвестный и не самый родовитый воин стал самым могущественным аристократом Англии.

Чтобы закрепить за собой права на трон, Кнуд решил связать себя узами брака с местной королевской династией. Вдова Этельреда Неразумного, нормандка Эмма, была еще сравнительно молода и охотно отреклась от своих сыновей ради возможности снова стать королевой. На то обстоятельство, что у Кнуда уже была жена-англичанка, Эльфгифу из Нортгемптона, деликатно закрыли глаза. Благоразумная Эльфгифу уступила супруга Эмме, и новый брак оказался удачным: вскоре Эмма родила сына, Хардекнуда. А поскольку у Кнуда уже было двое сыновей от первой жены – Свен и Харальд Заячья Нога, – беспокоиться по поводу наследника больше не приходилось.

Сокрушив всех противников, Кнуд распустил армию, оставив при себе лишь сорок кораблей с экипажами. Но чтобы расплатиться с ветеранами, ему требовалось собрать гигантскую сумму: семьдесят две тысячи фунтов серебром, то есть почти половину от того, что Этельред Неразумный выплатил викингам за все время своего правления. И Кнуду это удалось – что немало говорит как о твердости его руки, так и о финансовой стабильности королевства Английского. Занятно, что он использовал ту же систему, при помощи которой его предшественник собирал деньги для откупов. Все те же сборщики налогов отправились по городам и весям, в последний раз взимая датские деньги с англичан – чтобы заплатить той самой армии, которая их завоевала. Впрочем, о роспуске армии Кнуд объявил лишь после того, как скончался его старший брат – Харальд II, король Дании.

У Кнуда осталась лишь небольшая дружина, состоявшая из англичан. С ней и с немногочисленными новобранцами из викингов он отправился в Данию, чтобы заявить права на освободившуюся корону. В этом была изрядная ирония судьбы: Дания и Англия наконец поменялись ролями. Два с лишним столетия датчане разоряли и грабили английские земли – и вот теперь английское войско пришло покорять Данию. С эрлом Годвином и другими знатными англосаксами Кнуд проложил дорогу к датской столице, Еллингу, сметая все сопротивление на своем пути[191]. С этой кампании началась долгая череда завоеваний, не имевшая себе равных во всей истории викингов. Не прошло и года, как Кнуд был признан королем Дании и самым могущественным властителем на всем Скандинавском полуострове.

Швеция и Норвегия пытались противостоять датчанам, набиравшим силу, но это было нелегко: как раз тогда же обе эти страны вошли в период упадка. В 1026 году в сражении при Хельгео Кнуд разгромил объединенный норвежско-шведский флот и был провозглашен королем Норвегии и значительной части Швеции.

Вернувшись в Англию, Кнуд покорил и привел к вассальной присяге троих шотландских королей (в том числе Макбета, впоследствии прославленного Шекспиром) и, предположительно, правителя Дублина, все еще находившегося под властью викингов. Битва при Клонтарфе разыгралась в 1014 году, когда Кнуд еще только готовился к завоеванию Англии. Господство викингов в Ирландии пошатнулось, и Кнуд воспользовался этим, подчинив западные колонии, располагавшие ценными торговыми связями.

Кнуд поднялся на такие высоты, о каких не смели и мечтать участники первых набегов, устремлявшиеся на поиски богатств и славы в VIII веке. В его руках сосредоточилась власть над огромной империей, протянувшейся от Балтийского моря до Ирландского, от Скандинавии до Оркнейских и Шетлендских островов и острова Мэн. Он стал величайшим из всех морских королей – единственным за всю историю правителем Северной морской империи.

Одними завоеваниями Кнуд не довольствовался. Он мечтал объединить свои разрозненные владения в единую державу. В Скандинавии чеканили деньги в английском стиле, так что купцы расплачивались похожими монетами что в Лондоне, что в Копенгагене. Вдобавок, надеясь интегрировать свои земли в более обширный европейский рынок, Кнуд привел систему мер и весов в соответствие с той, которая использовалась в Константинополе[192].

К 1027 году статус Кнуда как одного из ведущих европейских монархов был признан самим папой римским, когда тот лично пригласил его на церемонию коронации Конрада II, очередного императора Священной Римской империи. И хотя Кнуд отправился в Рим без особой помпы, как «простой паломник», эта поездка стала настоящим триумфом пиара. Император оказался его ровесником, и они быстро поняли, как это использовать. Во всех процессиях Кнуд и Конрад шествовали бок о бок и на публике всегда садились рядом. Германский Шлезвиг – сухопутный мост между Германией и Данией – уже не первое поколение оставался поводом для конфликтов между двумя королевствами. В знак приязни к новообретенному августейшему брату Конрад подарил эту спорную территорию Кнуду, а тот просватал свою дочь Гунхильду за сына Конрада.

Сама коронация произвела на Кнуда огромное впечатление. Вернувшись в Англию, он тотчас заказал реплику императорской короны и в дальнейшем старательно культивировал правление по имперскому образцу. В общей сложности он правил Англией почти двадцать лет, и в целом мудро и эффективно. Умер он в 1035 году – и оплакивали его вполне искренне. Тело покойного короля перевезли в Винчестер и погребли в крипте собора.

По справедливости, его должны были бы запомнить как одного из величайших английских монархов, но, как ни странно, этого не случилось. Одна из причин наверняка состояла в том, что держава Кнуда рассыпалась вскоре после его смерти. Не прошло и десяти лет, как все его дети уже были мертвы, а от обширной империи остались одни воспоминания. В Англии снова воцарилась местная династия, а Данию завоевал норвежский король.

В некотором отношении Кнуд всю свою жизнь провел между двумя мирами. Языческие скальды не пожелали обессмертить его имя, потому что он был слишком близок христианству, а христиане не признали его своим героем, потому что в нем оставалось слишком много от язычника. Кроме того, этот могущественнейший из викингов на самом деле не был викингом в полном смысле слова. Он изо всех сил старался быть справедливым и разумным правителем и совершил два паломничества в Рим. В отличие от своих предков, грабивших церкви и заслуженно прозывавшихся морскими волками, Кнуд поддерживал монастыри и щедро одаривал церкви по всей своей империи, жертвуя им драгоценные чаши, кресты и иллюминованные манускрипты.

Самый знаменитый эпизод его жизни связан не с воинской доблестью и не с ролью великодушного дарителя: Кнуд запомнился потомкам в образе великого короля, восседающего на троне и тщетно приказывающего волнам прилива отступить от берега. И мания величия тут ни при чем: то был ответ на лесть и подхалимство придворных. Кнуд наглядно продемонстрировал, что человеческая власть не безгранична, даже если ты – величайший из королей. Поклонения заслуживает лишь всемогущее божество.

Но несмотря на все свои благочестивые деяния, дары, освобождения от налогов и строительство церквей[193], Кнуд так и не избавился от репутации язычника. Когда он сделал щедрое пожертвование одному франкскому собору, тамошний епископ удивился: он думал, что Кнуд – «языческий принц». Кровавые битвы, которые вел император Севера, и слухи о его двоеженстве усугубляли проблему, и в итоге хвалебных жизнеописаний Кнуда сохранилось не так уж много. Английские подданные ценили его, но так и не признали за своего.

Неоднозначное место Кнуда в английской истории соответствовало положению, в котором теперь находились викинги. Мир их стремительно менялся. Бурные времена приключений, грабежей и экспедиций в неизведанные края, из которых молодые авантюристы подчас возвращались прославленными морскими королями, отошли в прошлое. И хотя Христос пока еще не везде одолел Одина, морские разбойники уже превратились в купцов, а скальды – в священников. Вчерашние корабелы теперь возводили великолепные деревянные церкви, а северные земли наполнились миссионерами и христианскими проповедниками[194].

Политические перемены почти не уступали религиозным. Когда-то викинги гордились своей независимостью. Те же люди, которые некогда с гордостью заявляли франкскому послу, что не признают над собой королей, теперь исправно платили налоги монархам и служили в королевской армии. По мере укрепления королевской власти тяга к открытиям угасала. Колония в Винланде была заброшена, связи с Гренландией прервались, и Скандинавия постепенно утратила господство на море. Искры былого огня по-прежнему горели только на западе Норвегии, не укрощенном до конца[195].

Глава 23. Конец эпохи

…был мощный князь злосчастлив в смерти.

«Сага о Харальде Суровом»[196]

Трудно представить себе лучший символ перемен, чем история двоих единокровных братьев: Олафа Святого и Харальда Сурового. Они были сыновьями замечательной женщины Асты Гудбрандсдоттир, которая вышла замуж за одного местного правителя, вскоре овдовела и почти сразу же нашла себе нового мужа.

Олаф был сыном от ее первого мужа, более родовитого, – потомка Харальда Прекрасноволосого, первого короля Норвегии. Харальд Суровый, младший сын Асты, родился от более скромного и мирного отца, Сигурда Свиньи. Харальд был честолюбив и непокорен, унаследовав эти качества от матери, но на старшего брата смотрел снизу вверх[197]. Олаф ушел из дома в тринадцать лет – отправился в набеги на Балтику – и оказался способным воином. В 1014 году он возглавил атаку на Лондон, подорвав власть Кнуда, недавно взошедшего на трон, и вынудив его спасаться бегством[198]. Затем молодой викинг пересек Ла-Манш и перезимовал при дворе герцога Нормандии Ришара Доброго, где принял христианство и был крещен в Руане (герцог стал его крестным отцом).

Домой новоиспеченный христианин вернулся с мечтой объединить Норвегию под эгидой новой веры – подобно тому, как его предок, Харальд Прекрасноволосый, объединил страну на политической основе. Поначалу все шло хорошо. Олаф сокрушил всех врагов и всего за год сосредоточил под своей властью больше земель, чем до сих пор удавалось кому-либо из норвежских правителей. Он установил прочный контроль над Оркнейскими островами, изгнал знатных датчан из Норвегии и женился на одной из внебрачных дочерей шведского короля. В то же время он организовал эффективную административную систему, обеспечившую надежное управление всей страной.

Однако среди своих подданных Олаф был не слишком популярен. Несмотря на свой острый ум, поэтический дар и талант полководца, он был болезненно честолюбив и высокомерен. Выстроить отношения со знатью, не привыкшей к единоличной власти короля, ему не удалось, а попытки обратить народ в новую веру встречали сопротивление. Действовал Олаф жестоко: одному человеку, отказавшемуся креститься, он велел отрезать язык, другому – выколоть глаза. Поползли слухи, что им движет не столько благочестие, сколько алчность. И не хватало только искры, чтобы хворост всеобщего недовольства вспыхнул пожаром мятежа.

Искру эту поднес Кнуд, раздосадованный успехами Олафа. Он начал снабжать мятежников деньгами, и в 1028 году разразилось восстание, в результате которого Олаф был свергнут.

Король-изгнанник бежал на Русь, ко двору своего родича по браку – Ярослава Мудрого. В течение года он собирал наемников под свои знамена и, наконец, в 1030 году попытался вернуть себе трон. Во главе войска, в которое входили и датские, и шведские, и даже немногочисленные норвежские викинги, Олаф приплыл в Швецию, где его встретил единокровный брат Харальд Суровый, которому недавно исполнилось пятнадцать. Харальд привел с собой еще шесть сотен бойцов.

Если Олаф надеялся, что бывшие подданные примут его с распростертыми объятиями – или, по крайней мере, устрашатся при виде его грозного войска, – то он серьезно просчитался. 29 июля, неподалеку от усадьбы Стикластадир, путь ему преградило норвежское войско, состоявшее из родовой знати и крестьян.

Самая знаменитая битва в истории Норвегии началась во тьме, внезапно наступившей при затмении солнца (по крайней мере, если верить кровавому и живописному описанию в саге Снорри). Воины Олафа сражались храбро, но противник, судя по всему, значительно превосходил их числом. Сам Олаф, бросившийся в гущу битвы, был ранен в ногу выше колена. Отступив, он оперся о камень и выронил меч, и тут один из врагов вонзил ему копье в живот, а еще один добил его третьим, роковым ударом в шею.

Со смертью короля наемники утратили боевой дух и бросились врассыпную с поля битвы. Победители преследовали их и убивали до самого вечера, пока не стало слишком темно. Ближайшие соратники Олафа вынесли его тело с поля боя и тайно похоронили на берегу реки. Те из его воинов, которым удалось скрыться от погони, вернулись к обычной жизни, даже не попытавшись отомстить за короля.

Но, как ни удивительно, нелюбимый в народе Олаф после смерти начал набирать популярность. Страна, изнывавшая под игом чужеземцев, реабилитировала своего соотечественника. Не прошло и года, как тело Олафа эксгумировали и обнаружили, что его не коснулось тление. Смерть, постигшую его при затмении солнца, стали сравнивать со смертью самого Христа на Голгофе и принимать за доказательство святости. В том же году с благословения папы римского Олаф был причислен к лику святых[199]. На месте его погребения возвели церковь, поместив под алтарем тот самый камень, на котором он погиб.

После смерти Олаф обрел такое могущество, о каком при жизни мог только мечтать. Он стал истинным «львом веры», покровителем бедняков и угнетенных и великим защитником мореплавателей и купцов. Все неудобные подробности – наподобие того, что войско, возглавляемое Олафом в битве при Стикластадире, состояло в основном из чужеземных язычников, что его убили сами норвежцы, а сам он был жадным и жестоким правителем, падким на женщин, – забылись и отошли на второй план. Монарх-изгнанник стал rex perpetuus Norvegiae, «вечным королем Норвегии», святым покровителем страны и символом нации.

Совсем иная судьба была уготована Харальду Суровому, единокровному брату Олафа. Настоящий исполин среди людей (если верить сагам, росту в нем было семь с половиной футов, то есть 2 метра 30 см), он был могуч и как личность. От матери он унаследовал честолюбие и хитроумие, которое и помогло ему выжить в битве при Стикластадире. Пятнадцатилетний Харальд сражался храбро, но был тяжело ранен. Ему хватило смекалки спрятаться в яме под грудой тел и дождаться темноты, чтобы затем покинуть поле битвы незамеченным. Затем он укрылся в доме одного крестьянина, жившего в лесу, вдали от людей, и выждал время, пока его рана не исцелилась. Слухи о его спасении все же вышли на свет, и Харальд отправился на восток, ко двору Ярослава Мудрого, как только достаточно окреп для путешествия. Дорога была опасной, а шансы на восстановление власти казались призрачными, но Харальд, как ему это было вообще свойственно, не унывал. По пути он сочинил такие стихи:

Вот плетусь из леса

В лес – немного чести —

Как знать, не найдет ли

И нас в свой час слава[200].

В Киеве, на службе у великого князя, Харальд провел несколько лет. Ярослав нуждался в опытном военачальнике (и в тех пяти сотнях викингов, которых он привел с собой), так что Харальд оказал ему немалую помощь, возглавив несколько походов против поляков и степных кочевников. Желая упрочить свои позиции еще больше, Харальд попросил у Ярослава руки его дочери, но встретил холодный отказ. Одних лишь побед над врагами Киева было недостаточно, чтобы удостоиться такой чести.

И Харальд понял, что искать славы, достойной его амбиций, следует в других краях. Собрав свою дружину, он рискнул перейти днепровские пороги и двинулся на юг, в Константинополь. Викинги называли его «великим городом» – и не напрасно, как убедился Харальд в 1034 году, достигнув цели своего путешествия. Только недавно со всей подобающей пышностью на престол взошел новый император, Михаил IV. Город полнился слухами о грядущей военной кампании, и пополнение варяжской гвардии пятьюстами закаленными воинами оказалось весьма кстати.

Если Харальд и встречался с императором лицом к лицу, тот, скорее всего, не произвел на него впечатления. Михаил IV был сыном крестьянина с Южного побережья Черного моря и до восшествия на трон работал менялой – а если верить слухам, был, вдобавок, искусным фальшивомонетчиком. Своим возвышением он был полностью обязан миловидной внешности и помощи старшего брата – могущественного придворного евнуха, который представил его недавно овдовевшей царице Зое. Зоя влюбилась без памяти, и хотя была старше Михаила на тридцать с лишним лет, взяла его в мужья и посадила на трон. Неблагодарный Михаил сразу же отстранил ее от власти, фактически заточив на женской половине дворца.

Он оказался талантливым правителем и способствовал экономическому подъему Византии. Но возглавлять войска в сражениях он не мог, поскольку страдал эпилепсией. Это было серьезной проблемой, потому что империю осаждали враги со всех сторон. Сербы на Балканах вышли из-под контроля Византии, Северная Греция страдала от набегов, в Малой Азии арабы разграбили несколько городов. Михаилу срочно требовались толковые военачальники, так что прибытие Харальда стало для него настоящим подарком небес.

Константинопольский период стал одним из самых успешных в жизни Харальда: наниматель отчаянно нуждался в его услугах и при этом располагал чуть ли не безграничными средствами. Правда, возникла некоторая заминка в связи с его родовитостью: византийцы неохотно принимали в варяжскую стражу скандинавских королевских особ. Но это обстоятельство было не так уж и трудно скрыть, да и Михаил был не в том положении, чтобы придираться к мелочам. Как и следовало ожидать от того, кто вошел в историю как «последний из викингов», Харальд первым делом развернул боевые действия на море. Византийскому флоту предстояло очистить Восточное Средиземноморье от арабских морских разбойников, и Харальд справился с этим поручением блестяще. Затем Михаил направил его в Малую Азию – изгнать арабов из имперских земель.

В этих походах Харальд проявил немалую отвагу, завоевал уважение в варяжской страже и вскоре был назначен ее начальником. Его «вороний стяг», позднее получивший имя «Опустошитель Страны», всегда реял в самой гуще сражения.

На службе у императора Харальд побывал в самых отдаленных уголках известного мира – по всей империи и далеко за ее пределами. Всего за каких-то пять лет он успел провести целый ряд кампаний от Сирии до Кавказа, подавить болгарское восстание (за что был прозван «бичом болгар»), повоевать в Северной Африке и на Кикладских островах и даже посетить Иерусалим в составе посольства и омыться там в водах реки Иордан. Если верить хронистам, он захватил около восьмидесяти арабских крепостей и остановился, только дойдя до Евфрата.

Такие победы не прошли мимо внимания императора: тот вознаградил начальника своей варяжской стражи, пожаловав ему титул и приказав выбить особую монету в его честь. В том же году Михаил IV развернул самую амбициозную из своих кампаний – вторжение на Сицилию, в результате которого он надеялся изгнать арабов и вернуть остров под контроль империи. Византийский полководец, поставленный во главе кампании, – Георгий Маниак, славившийся необычайно высоким ростом и могучим сложением[201], – не собирался рисковать. Он собрал огромную армию наемников, в которую вошли и варяги, и отряд норманнов под командованием Вильгельма Железной Руки[202]. Даже в составе большого войска Харальд Суровый вскоре сумел отличиться. Маниак не только использовал варягов как ударную силу для лобовых атак, но и часто отправляя их на вылазки, которыми надеялся измотать сицилийских арабов. Благодаря этому Харальд смог лично захватить несколько городов, действуя то прямым натиском, то хитростью. Один хорошо укрепленный город он не рискнул брать штурмом, но обратил внимание на птиц, свивших себе гнезда на соломенных крышах домов. Каждое утро птицы вылетали в окрестные поля за пропитанием, а под вечер возвращались в город. Харальд решил повторить военную хитрость княгини Ольги: он приказал своим людям наловить как можно больше птиц – чем, должно быть, немало удивил и позабавил жителей осажденного города, наблюдавших, как викинги носятся вокруг лагеря с сетями. Но смеялись горожане недолго: Харальд распорядился привязать на спины птицам сосновые стружки, смазанные воском, и поджечь. Перепуганные птицы полетели прямиком в свои гнезда, и вскоре весь город заполыхал пожарами.

Но несмотря на отдельные победы, сицилийская кампания не увенчалась успехом. Георгий Маниак сперва поссорился с норманнами из-за какого-то пустяка, а затем совершил еще более неприятную ошибку – ударил по лицу одного из командиров, который оказался зятем императора. В результате военачальник был с позором отозван в Константинополь, и все завоевания вскоре были потеряны.

Харальд Суровый избежал обвинений, но и в гору идти перестал. Приступы эпилепсии у Михаила IV участились и стали тяжелее: к тому времени, как Харальд вернулся в столицу, всем уже было очевидно, что императору осталось недолго. Михаил распух от водянки и не интересовался больше ничем, кроме поисков духовного и физического облегчения от своих недугов. Наконец, в декабре 1041 года он умер. Даже в последние месяцы жизни он по-прежнему отказывал жене в просьбах о встрече, но заставил ее усыновить своего племянника, который и взошел на трон под именем Михаила V.

Новый император оказался не столь благосклонен к Харальду, как предыдущий, а Харальд, со своей стороны, уже не мог обуздать возросшие аппетиты и начал попадать в неприятности. Его бросали в темницу по меньшей мере дважды, подвергая довольно причудливым наказаниям. В первый раз по приказу императора его «отдали льву за бесчестье, нанесенное благородной женщине». Как и подобало варяжскому богатырю, Харальд задушил льва голыми руками, и потрясенные стражники его отпустили. Причина для второго ареста была более серьезной – и вполне правдоподобной: Харальда обвинили в том, что он захватил из добычи долю больше положенной[203].

Однако Харальду повезло: Михаил V продержался на троне лишь четыре месяца, после чего стал жертвой кровавого переворота. В общей суматохе Харальд сбежал из тюрьмы, присоединился к мятежникам и, по слухам, собственноручно ослепил императора в отместку за арест.

После этого Харальд Суровый решил, что Византии с него достаточно, и возвратился в Киев во всем блеске славы, чтобы снова просить у Ярослава руки его дочери[204]. Княжна Елизавета прождала своего жениха почти десять лет, но оно того стоило: все это время Харальд регулярно пересылал Ярославу на хранение свою добычу и под конец накопил баснословное богатство. Статус его тоже возрос: теперь великий князь отдал за Харальда дочь без единого возражения, что само по себе значило немало. Другие дочери Ярослава состояли в браке с королями Франции и Венгрии, а сын был женат на дочери византийского императора.

Новообретенное уважение со стороны князя Киевского во многом объяснялось все тем же богатством: когда Харальд стал грузить свое золото на корабль, тот чуть не пошел ко дну. Сами викинги говорили, что «нет для него ничего невозможного, всякий раз достается ему победа, когда он сражается, а золотом так богат, что ни один человек не видывал подобного»[205]. Но все же немаловажную роль сыграла и военная слава Харальда, слухи о которой распространились далеко на север. Теперь он почти ни в чем не уступал высочайшим монархам своего времени: не хватало только короны.

Чтобы исправить это досадное упущение, Харальд отправился с молодой женой в Норвегию, где правил его племянник Магнус. В типичной для викингов манере он приветствовал родича требованием уступить ему половину казны и страны, а когда Магнус ответил отказом, радостно поднял своего «Опустошителя Страны» и развязал борьбу за власть[206]. Магнус в отчаянии перепробовал всё, что мог, лишь бы остановить своего дядю, и даже подослал к нему убийц, чтобы те зарезали его во сне. Но предусмотрительный Харальд держал у себя в кровати полено, закутанное в одеяла, а сам спал на полу, и с легкостью расправился с убийцами, пока те тыкали ножами в деревяшку. К счастью, гражданская война продлилась всего два года: Магнус внезапно умер, не оставив сыновей, – и ему хватило сострадания к подданным назначить своим преемником Харальда[207].

Так началось девятнадцатилетнее царствование Харальда, которое и принесло ему прозвище Суровый. За время службы в Византии он не только накопил значительные богатства, но и усвоил принципы чисто аристократического правления, которые теперь намеревался воспроизвести в Норвегии. Единокровный брат Харальда, Олаф, был свергнут мятежной знатью, но сам Харальд держал своих ярлов в ежовых рукавицах. Не одному из упрямцев довелось свести близкое знакомство с его топором, а «Опустошитель Страны» по-прежнему приносил королю победу за победой. Харальд уничтожал всех, кто дерзал выступить против него или не спешил выказать повиновение. Среди прочего, он разорил Хедебю, крупный торговый центр Дании, и устрашенные купцы прозвали его Молнией Севера.

Впрочем, несмотря на всю свою суровость, Харальд был не только разорителем. В Византии он понял, как много значит королевское покровительство и как важны проявления щедрости. Когда исландцев постиг неурожай и голод, Харальд послал им на помощь несколько кораблей с провизией, завоевав тем самым популярность в народе (хоть и ненадолго) и громкие похвалы скальдов. Но этот милосердный жест отнюдь не означал, что король размяк. В том же году Харальд жестоко подавил восстание в горах Норвегии, а в 1050 году основал в устье реки Ло новый город – Осло, будущую столицу Норвегии, ставшую символом королевского могущества.

Что касается частных мероприятий, то основным занятием Харальда стало, как ни странно, строительство церквей. Сам он был не слишком ревностным христианином, но его жена, Елизавета Ярославна, отличалась глубокой религиозностью. Она привезла с собой в Норвегию православных священников и миссионеров. Харальд поддерживал ее и стал покровителем церкви, несмотря на то, что своим богатством был во многом обязан разграблению монастырей.

Единственной юношеской склонностью, которую Харальд так и не перерос, оставалась жажда приключений. Обычно он утолял ее в битвах, но время от времени отправлялся и в исследовательские походы. За двадцать лет своего правления он покорил Оркнейские, Гебридские и Шетлендские острова и предпринял по меньшей мере одну далекую экспедицию на Запад. Еще много лет спустя после его смерти исландские скальды пели о том, как Харальд «хотел выяснить величину Северного океана, однако, увидев туманные пределы угасающего мира и исполинскую бездну, едва уцелев, повернул назад»[208].

Когда именно Харальду удалось выкроить время для путешествия на север, непонятно, потому что не проходило и года, чтобы он с кем-нибудь не воевал. Сменив на троне Магнуса, он попытался присоединить к своим владениям Данию и потратил добрых пятнадцать лет на бесплодную вражду с ее королем, Свеном Эстридссоном. Но к 1064 году Харальд, наконец, устал от затяжного противостояния. Свен оказался на редкость увертливым противником: он ухитрялся изматывать норвежские войска, не доводя дело до масштабных сражений. Ежегодные набеги норвежцев не подрывали власти Свена и не приносили Харальду особой выгоды. В конце концов Харальду это надоело, и они со Свеном заключили мир, договорившись уважать владения друг друга и воздерживаться от военных действий. Возможно, одна из причин, по которым Харальд пошел на примирение, заключалась в том, что его внимание уже привлекла к себе Англия, где доживал свои последние дни король Эдуард Исповедник. Детей у того не было, и Харальд полагал, что может с полным правом притязать на английский трон. Ничто так не манило к себе викингов, как возможность завладеть Англией, и устоять против такого соблазнительного шанса было невозможно.

Обычно викинги не давали себе труда придумать – хотя бы задним числом – формальный повод для вторжения, но в данном случае у Харальда такой повод имелся, и, надо полагать, это еще больше разжигало его аппетит.

С точки зрения норвежцев, Эдуард вообще не должен был стать королем. Двумя десятилетиями раньше бездетный сын Кнуда Хардакнуд назвал своим преемником норвежского короля Магнуса, оговорив, что в дальнейшем корона должна перейти к наследникам Магнуса. Но Эдуард с помощью могущественного эрла Годвина захватил английский трон первым. У Магнуса не хватало ресурсов выступить против узурпатора, но его прав на престол Англии это не отменяло. А поскольку преемником Магнуса стал Харальд Суровый, то и права на английскую корону перешли к нему.

Разумеется, англосаксы не горели желанием вручить власть викингам (а тем более Харальду с его устрашающей репутацией), так что после смерти Эдуарда, скончавшегося 5 января 1066 года, они короновали Гарольда, сына эрла Годвина.

Харальду об этом сообщил, по всей видимости, брат новоиспеченного короля, Тостиг: того изгнали из Англии, и теперь он набирал войска, намереваясь вернуться и свергнуть Гарольда. Весной 1066 года Тостиг побывал при норвежском дворе и убедил Харальда заявить о своих правах, пообещав ему – разумеется, на пустом месте, – единодушную поддержку англосаксов. Собрав огромный флот – двести сорок кораблей, укомплектованных девятью тысячами воинов, – Харальд переплыл Северное море, совершил набег на берега Шотландии и, снова выйдя в море, двинулся дальше на юг, вдоль побережья Нортумбрии.

На Английскую землю викинги ступили в девяти милях от Йорка, где их встретила наскоро собранная англосаксонская армия во главе с двумя юными эрлами.

После короткой и кровавой битвы англосаксы обратились в бегство, хотя оба их предводителя уцелели. Харальд беспрепятственно вошел в Йорк, неся перед собой «Опустошителя Страны», но грабить город не стал – вероятно, по совету Тостига. До своего изгнания Тостиг был эрлом Нортумбрии и хотел сохранить свои владения неприкосновенными. Так или иначе, Харальд лишь потребовал встречи с представителями городских властей, чтобы обсудить условия сдачи.

Недолго посовещавшись, отцы города согласились выдать Харальду заложников, но попросили отсрочку на несколько дней, чтобы собрать откупные. И заложников, и деньги они пообещали передать викингам неподалеку от Стамфорд-Бриджа – удобной переправы через реку Дервент. Удовлетворившись этим, Харальд вернулся на корабли, чтобы дать своим войскам отдохнуть и пополнить припасы.

Когда настал день передачи заложников, Харальд решил разделить свою армию, оставив треть войска охранять корабли, а с оставшимися двумя третями направился к Стамфорд-Бриджу, до которого предстояло пройти несколько миль. День выдался жарким, и большинство викингов оставили доспехи и часть оружия на кораблях.

Приблизившись к переправе, норвежцы увидели, что над дорогой, ведущей к Йорку, поднимается облако пыли. Тостиг наивно заверил Харальда, что это местное население идет на поклон к победителю. Когда англосаксы подошли ближе, стали ясно видны отблески металла, сверкающего на солнце. Тостиг, до последнего желавший верить в лучшее, предположил, что они несут дань, но вскоре стало очевидно, что к месту встречи движется англосаксонская армия во главе с королем.

Марш-бросок Гарольда Годвинсона из Лондона до Стамфорда вошел в историю как одно из величайших военных деяний Средневековья. Услыхав о вторжении, король немедленно собрал войско и выступил на север, одолев более 300 км всего за четыре дня. Более того, он принял меры предосторожности и выставил на больших дорогах заслоны, чтобы слухи о продвижении армии не дошли до викингов. Так ему удалось застать Харальда Сурового врасплох.

Ситуация, в которой оказался Харальд, не приснилась бы ему и в страшном сне: его люди были отрезаны от кораблей, лишены доспехов и значительной части вооружения, да и строить их в боевом порядке было уже некогда. Пока Харальд старался сомкнуть ряды вокруг «Опустошителя Страны», группа англичан отделилась от основного войска и направилась к нему. Во главе переговорщиков ехал сам Гарольд Годвинсон – маленький, щуплый человечек по сравнению с великаном Харальдом. Английский король предложил своему брату Тостигу совместное правление, пообещав отдать половину страны, если тот перейдет на его сторону. Тостиг спросил, что достанется Харальду, и услышал в ответ: «Шесть футов английской земли – или чуть побольше, коль скоро он такой высокий».

И началась битва, ставшая кульминацией всего 250-летнего противостояния викингов и англичан. Харальд послал трех скороходов привести людей, остававшихся на кораблях (дорога в оба конца составляла около 25 км), а сам взревел и ринулся в атаку, схватив в каждую руку по огромному боевому топору.

Поначалу викинги казались неуязвимыми – даже несмотря на недостаток оружия и доспехов. Англичане ударились об их щиты и откатились назад, понеся тяжелые потери. Воспользовавшись краткой передышкой, Харальд возглавил тактическое отступление через мост и восстановил щитовую стену на другом берегу реки[209].

В тот момент казалось, что викингам хватит мужества одолеть англосаксов, пусть даже и превосходивших их числом. Харальд Суровый устремился на врага, словно волк-одиночка – на свору охотничьих псов. Но только он замахнулся своими боевыми топорами, как английская стрела пронзила ему горло. «Молния Севера» пала, и волна англосаксов тотчас поглотила и погребла под собой «Опустошителя Страны»[210], уничтожая остатки норвежского войска. Кровь полилась рекой. Лишь немногим счастливчикам удалось добраться до кораблей: почти все остальные пали в бою или утонули, пытаясь переплыть через реку. Чтобы доставить уцелевших в Норвегию, хватило лишь десятой части кораблей, с которыми Харальд пришел завоевывать английскую корону.

Битва при Стамфорде стала достойным завершением эпохи викингов. После трех беспощадных столетий суровой северной зимы наступил Рагнарёк, и старые боги остались лежать в крови и грязи, на поле последней битвы. Валькирии унесли души героев (и Харальд Суровый, несмотря на свое номинальное обращение в христианство, наверняка оказался в их числе), и прежнему миропорядку пришел конец.

Никто не смог бы воплотить в себе дух уходящей эпохи чем этот стареющий угрюмый король. Харальд Суровый объездил весь мир, известный викингам, – от Киева на берегах широкого Днепра до блистательного Константинополя. Он не раз посещал легендарный дворец византийских императоров, лучащийся золотом и пронизанный тайными ходами. Он прошелся по апельсиновым рощам Сицилии, омылся в мраморных фонтанах Палестины и повидал окутанные туманами острова Северной Атлантики.

Харальд познал мир викингов таким, каким мало кому довелось его видеть, – во всем закатном великолепии его сумерек. Его прозывали не только Суровым, но и Полководцем, Иерусалимцем и Поэтом – и таким собранием титулов мог бы по праву гордиться любой викинг. И когда его тело предали земле в Тронхейме, тогдашней столице Норвегии, солнце эпохи викингов закатилось навсегда.

Эпилог. Наследие викингов

День хвали вечером.

«Старшая Эдда, Речи Высокого»

Мир, который викинги оставили после себя, радикально отличался от того, в который они ворвались тремя столетиями ранее. Роль, которую они сыграли в этой трансформации, была по большей части разрушительной. Даже сегодня, спустя почти тысячу лет с того дня, когда Харальд Суровый погиб при Стамфорд-Бридже, при слове «викинги» нам представляются кровожадные варвары с топорами, рыщущие на своих кораблях-драккарах в поисках поживы.

Но хотя они и впрямь были воинственны – и воевали с такой свирепостью, на какую их жертвы были неспособны, – все же разрушения, которые они несли, в конечном счете нередко меняли мир к лучшему. Как заметил по этому поводу один историк, если выжечь сорняки, почва станет плодороднее. Викинги преображали политический и экономический ландшафт повсюду, куда приходили, и сыграли решающую роль в формировании многих европейских государств – от Ирландии до России. Викинги испытали на прочность империю Карла Великого и обнажили фундаментальные изъяны в ее организации. И когда она рассыпалась под ударами их топоров, на смену ей пришли более компактные и эффективные государственные образования. Из пепла городов, сожженных викингами, восстали четыре великие средневековые державы: Франция, Англия, Священная Римская империя и Сицилийское королевство.

Все эти четыре государства родились благодаря эпохе викингов, а три из них были основаны или укреплены непосредственно викингами и их потомками. До нашествия скандинавов Англия оставалась всего лишь мозаикой мелких разрозненных королевств. И только после того, как викинги уничтожили все эти королевства, кроме одного, уцелевшая династия Уэссекса сумела создать объединенную нацию англосаксов.

Шотландии набеги викингов тоже в конечном счете пошли на пользу. Когда викинги истребили основные местные народы – пиктов, стратклайдских бриттов и нортумбрийцев, – на первый план неожиданно выступили скотты, гэльскоязычные переселенцы из Ирландии, которые в конце концов и объединили северную треть Британии.

Во Франции викинги основали герцогство Нормандское, которое со временем перекроило всю карту Европы. Всего через два дня после гибели Харальда Сурового на берега Британии высадился Вильгельм Завоеватель – пра-пра-пра-правнук викинга Роллона. Он разгромил Гарольда Годвинсона в битве при Гастингсе и, став королем Британии, способствовал интеграции острова в общий западноевропейский контекст. Наследники Вильгельма вторглись в Ирландию (великолепная монастырская культура которой изрядно пострадала от викингов) и включили в политическую повестку Западной Европы Шотландию и окрестные малые острова.

Другие норманны устремились на юг и на запад, в Испанию и Северную Италию. На Сицилии они основали самое богатое средневековое королевство Запада, соперничавшее с могущественным Константинополем. А скандинавские купцы на Востоке между тем создавали рынки и прокладывали торговые маршруты, благодаря которым римские обычаи и уклад распространились далеко за пределы земель, некогда входивших в состав Римской империи. Киевская Русь, сплоченная благодаря усилиям викингов, дала начало трем современным государствам – Украине, Беларуси и России.

Одним словом, морские волки были не просто грубой силой. Они были законодателями – и благодаря им в Англии появился суд присяжных. Они были искусными корабелами – драккары викингов могли пересекать океан и ходить по рекам и фьордам. Благодаря этому чуду технологии, одному из величайших для той эпохи, скандинавы создали огромную и разветвленную торговую сеть, раскинувшуюся от Багдада до берегов Северной Америки.

Но, пожалуй, главное преимущество викингов заключалось не в воинских достижениях и не в искусстве мореплавания, а в их удивительной приспособляемости. Встречаясь с местными традициями, они впитывали все, что могло пойти им на пользу, и придавали заимствованиям новые, более динамичные формы. Во Франции эти «сквернейшие из Божьих тварей» создали образцовое рыцарское государство, в Исландии – республику, основанную на правах личности, а в России – самодержавную власть, опирающуюся на православное христианство.

Там, где местного фундамента для государственности не находилось, викинги охотно экспериментировали с новыми формами правления, неизменно придерживаясь самого практичного подхода. «Нету в пути драгоценней ноши, чем мудрость житейская!» – так, по вере древних скандинавов, утверждал сам Один. И один из ярких тому примеров – история Исландии: когда экологическая обстановка изменилась, исландцы поняли, что некоторыми правами и свободами придется пожертвовать. Они проголосовали и добровольно перешли под власть норвежской короны. Таким же образом, путем общего голосования, они приняли христианство, чтобы избежать религиозной войны, – хотя многие из них по-прежнему оставались язычниками. Те же исландцы, которые обратились в христианство искренне, продолжали бережно хранить языческое наследие, записывая древние мифы и сказания о подвигах своих предков.

Столь же прагматично к политическим вопросам подходили и на исконных землях викингов. Кнуд распорядился чеканить в Скандинавии монету по англосаксонскому образцу, а для того, чтобы ввести ее в оборот, воспользовался византийской моделью. Сельскохозяйственные методы и способы государственного управления, с которыми викинги познакомились в южных странах, повлекли за собой еще больше перемен, чем награбленное в походах богатство. Но самые глубокие изменения последовали за принятием христианства, которое скандинавы заимствовали из самых разных континентальных источников, от Рима до Киевской Руси. Разнообразие физических источников отражалось и в открытости различным подходам к религии. У святого Олафа имелись родичи по всей Европе; он крестился в католической церкви Руана и нашел убежище в православном Новгороде.

Культурное своеобразие, которое наследники викингов сохраняют и по сей день, – наглядное свидетельство их адаптивности. Современные скандинавские страны – образцовые демократии, известные своей стабильностью, порядком и вниманием к социальной обеспеченности граждан. На флаге каждой из этих стран горделиво красуется крест, а вместо того, чтобы разорять другие государства набегами, скандинавы теперь раздают премии миротворцам. Они и впрямь далеко ушли от свирепых и кровожадных языческих воинов, державших в страхе весь средневековый мир.

И все же есть нечто чарующее в той ушедшей эпохе, в которой экзотическая красота неразрывно сплеталась с жестокостью. Хитроумные морские разбойники и вольные, неукротимые искатели приключений по-прежнему будоражат наше воображение. «Викингами» называют и круизные лайнеры, и космические аппараты НАСА; влияние викингов сохранилось и в морской терминологии, и в топонимике – например, в названиях французских городов, заканчивающихся на – bec, и английских, заканчивающихся на – by[211]. Три из семи дней недели в английском языке носят названия в честь скандинавских богов[212], а имя одного из скандинавских королей, Харальда Синезубого, получила широко распространенная в наши дни технология Bluetooth (букв. «синий зуб»), служащая для беспроводной связи между компьютерами и смартфонами.

Возможно, так проявляется ностальгия по минувшему, которое, выражаясь словами из древнеанглийской поэмы «Скиталец», «скрылось, как не бывало, за покровами ночи»[213]. А возможно, нам хочется чувствовать в себе нечто общее с теми смельчаками, которые бросили вызов всему миру и в течение двух с половиной веков стойко держались одни против всех. Но, так или иначе, сами викинги были бы довольны, что слава их живет по сей день. Как любили повторять они сами, «смертен ты сам; но смерти не ведает громкая слава деяний достойных».

Литература

Основные источники

1. Adam, and Francis Joseph Tschan. History of the Archbishops of Hamburg-Bremen. New York: Columbia UP, 1959.

2. Airt, Seán Mac, and Gearóid Mac Niocaill. The Annals of Ulster (to A.D. 1131). Dublin: Dublin Institute for Advanced Studies, 1983.

3. Attwood, Katrina C., George Clark, Ruth C. Ellison, Terry Gunnell, Keneva Kunz, Anthony Maxwell, Martin S. Regal, Bernard Scudder, and Andrew Wawn, trans. The Sagas of Icelanders: A Selection. New York: Penguin, 2000.

4. Flodoard, Bernard S. Bachrach, and Steven Fanning. The Annals of Flodoard of Reims, 919–966. Peterborough, Ont.: Broadview, 2004.

5. Rimbert, Hans Olrik, and Frederik Nielsen. Ansgars Levned. Kjøbenhavn: Wroblewsky, 1885.

6. Savage, Anne, ed. The Anglo-Saxon Chronicles. Trans. Anne Savage. Wayne: BHB International Inc., 1997.

7. Sturlason, Snorre. Heimskringla or The Lives of the Norse Kings. Trans. A. H. Smith. New York: Dover Publications Inc., 1990.

Дополнительные источники

1. Barker, Adele Marie, and Bruce Grant. The Russia Reader: History, Culture, Politics. Durham, NC: Duke UP, 2010.

2. Baker, Alan. The Viking. Hoboken, NJ: J. Wiley, 2004.

3. Byock, Jesse L. Viking Age Iceland. London: Penguin, 2001.

4. Foote, Peter, and David M. Wilson. The Viking Achievement; a Survey of the Society and Culture of Early Medieval Scandinavia. New York: Praeger, 1970.

5. Kendrick, T. D. A History of the Vikings. New York: C. Scribner’s Sons, 1930.

6. Peddie, John. Alfred: Warrior King. Thrupp, Stroud, Gloucestershire: Sutton, 1999. Stenton, F. M. Anglo-Saxon England. Oxford: Clarendon, 1971.

7. Wolf, Kirsten. Viking Age: Everyday Life during the Extraordinary Era of the Norsemen. New York: Sterling, 2013.

Примечания

1

Хастейн (IX век) – военный вождь викингов, о происхождении которого почти ничего не известно. Его родство с Бьёрном не доказано. (Прим. ред.).

2

Здесь и далее меры длины при переводе преобразованы в метрические. (Прим. перев.)

3

Здесь и далее «Старшая Эдда» цитируется в переводе А. Корсуна. (Прим. перев.)

4

Англ. heathens, собственно скандинавские язычники, в отличие от более универсального понятия pagans – язычники вообще, приверженцы многобожия. (Прим. перев.)

5

Эта гипотеза пользовалась у историков особой популярностью. Довольно поэтично ее выразил Уилл Дюрант: «Плодовитость женщин <…> превзошла плодородие земель».

6

Более известная версия этой молитвы – «Господи, избавь нас от ярости северян» – в IX веке не использовалась.

7

«Августов мир», или Pax Romana (лат. букв. «Римский мир») – продолжительный период мира, спокойствия и процветания в пределах Римской империи, начавшийся под властью императора Октавиана Августа в 13 году н. э. и завершившийся со смертью Марка Аврелия в 180 году н. э. (Прим. перев.)

8

Эти три иллюминированные рукописи (и в особенности Евангелие из Линдисфарна) многие причисляют к величайшим достижениям британского средневекового искусства.

9

Палатинская академия стала прообразом Парижского университета.

10

Монастырь Святого Павла в Джарроу на северо-востоке Англии, крупный центр учености, где жил и работал один из самых знаменитых англосаксонских ученых – Беда Достопочтенный (672/673 – 735). (Прим. перев.)

11

Реликварии – ларцы для мощей святых.

12

Точнее, так называемой сотни – административной единицы, объединявшей около ста крестьянских хозяйств.

13

Земли франков, пострадавшие от набегов викингов, в наши дни принадлежат Бельгии.

14

Общее число островов у побережья Норвегии – около 150 тысяч.

15

Хневтавль – игра, похожая на шахматы и направленная на захват вражеских фишек, и кватрутавль – игра наподобие нард. (Прим. авт.)

В переводных источниках обе эти игры нередко фигурируют под общим названием «тавлеи». (Прим. перев.)

16

Из «Саги о сыновьях Магнуса Голоногого», пер. М. Стеблин-Каменского. (Прим. перев.)

17

Этот человек, Эльвир Детолюб, был родичем первооткрывателя Исландии. Рассказ о нем содержится в средневековой исландской «Книге о занятии земли».

18

По крайней мере, по меркам своего времени. Тем не менее арабский путешественник Ибн Фадлан писал о шведах, которых наблюдал в Древней Руси, что это «грязнейшие из тварей Аллаха», и приводил отвратительные подробности: они, мол, «не очищаются от испражнений», совокупляются прилюдно и моются той же водой, в которую сморкаются и плюют.

19

Богатые мужчины нередко брали по нескольку жен. В целом браки устраивались родителями, и к обычаю испрашивать родительского благословения на брак викинги относились серьезно. Согласно «Книге об исландцах» (XII век), родители девушки имели законное право убить мужчину, который попытается взять ее в жены против их воли.

20

Тем не менее мужчина, пожелавший развестись с женой, должен был привести для этого веские причины – иначе родственники жены получали право покарать его смертью. К числу достаточных причин относилось переодевание в одежду противоположного пола: если женщина носила штаны, ее муж мог потребовать развода, и, схожим образом, жена могла отказаться от мужа, если тот надевал рубаху с глубоким вырезом.

21

Пожалуй, лучший пример того, какой самостоятельности могли достичь женщины в скандинавской культуре, приводит арабский историк Хасан ибн Дихья, писавший о мусульманских послах, приехавших в Дублин, когда тот находился под властью викингов. Когда послы прибыли, Торгильс оказался в отъезде, но его жена Одда сама приняла посольство и «исполнила все, что полагается королю».

22

Иногда случались неприятности, потому что хозяин пира фактически мог заставлять гостей пить против воли. Герой «Саги об Эгиле» однажды попал в такую ситуацию: сколько он ни пил, хозяин велел подносить ему полный рог снова и снова. В конце концов Эгиль не выдержал: он подошел к хозяину дома, прижал его к спинке скамьи и изверг рвоту прямо ему в лицо, от чего тот едва не задохнулся.

23

Ближайшее по смыслу слово в древнескандинавском языке – siðr, что значит «обычай».

24

Вдобавок среди викингов встречались «безбожники», отрицавшие существование богов и не верившие в загробную жизнь. Но это явление было не слишком распространенным: практически во всех захоронениях викингов обнаруживаются предметы, предназначенные для использования умершим в загробной жизни.

25

По мнению большинства исследователей, эти сверхъестественные существа составляют единую группу: свартальвы («темные эльфы») часто упоминаются в текстах как синоним двергов («карликов»). (Прим. перев.)

26

«Сага о людях с Песчаного берега» повествует о человеке по имени Торольв Скрюченная Нога – свирепом и нелюдимом. После смерти он начал вставать из могилы по ночам и досаждать своим родичам и соседям. Так продолжалось всю зиму. В конце концов сын Торольва выкопал тело отца при свете дня, чтобы перезахоронить понадежнее; Торольв, как пишет автор саги, «еще не разложился и вид имел наимерзейший» и «отяжелел настолько, что они не могли его толком никуда сдвинуть» [пер. А. Циммерлинга, С. Агишева].

27

Например, Один считался прародителем королей из датской династии Скьёльдунгов.

28

Имена этих воронов означают «мысль» и «память».

29

Ради победы Один не брезговал и обманом. Один из примеров тому – его состязание в мудрости с инеистым великаном Вафтрудниром. Загадав Вафтрудниру множество загадок и убедившись, что великан не уступает в познаниях ему самому, Один спросил его: «Что я шепнул на ухо своему мертвому сыну, когда тот лежал на погребальном костре?» Разумеется, на этот коварный вопрос не смог бы ответить никто, кроме самого Одина.

30

Знаменитое описание похорон у викингов – объятый пламенем корабль, уплывающий в Вальгаллу, – оставил арабский писатель, наблюдавший обряд погребения одного из шведских викингов на Волге. Кремация практиковалась наряду с погребением в кургане, но последнему, по-видимому, отдавали предпочтение.

31

В действительности эту ошибку допустил не Плиний, а Птолемей в своей «Географии», написанной столетием позже. В «Естественной истории» Плиния упоминается большой северный остров «Скатинавия», а у Птолемея на его месте – маленький островок под названием «Скандия». К названиям племен, известных греческим географам, эти термины не имеют отношения. (Прим. перев.)

32

Корнелий Тацит. «О происхождении германцев и местоположении Германии»/ пер. А. Бобовича. (Прим. перев.)

33

Алфавит викингов состоял из 24 рун (в буквальном переводе слово «руна» означает «тайна»), восходящих в конечном счете к латинскому и греческому письму. Руны предназначались для резьбы на твердых материалах, а не для скорописи и, следовательно, не для литературы. Эпические поэмы скандинавов были записаны значительно позднее, а в тот период скальды – странствующие поэты – заучивали их наизусть и пересказывали слушателям.

34

Это первое упоминание о Скандинавии как «стране полуночного солнца».

35

На основании некоторых римских источников можно предположить, что уже в III веке скандинавы начали использовать небольшие паруса, но не все исследователи разделяют это мнение. Большинство историков полагают, что паруса вошли в употребление у викингов лишь в середине VIII века.

36

Правда, на постройку «длинного корабля» уходило много времени. По современным оценкам, опытные ремесленники тратили около семи месяцев (около 40 тысяч часов работы) на один корабль.

37

Дуб растет по всей Скандинавии, но особенно часто встречается в Дании. Из одного-единственного дубового ствола с толстыми ветвями можно было смастерить киль и шпангоут. Это сокращало затраты на строительство, потому что викинги не пользовались пилами: они расщепляли дерево вдоль волокон, благодаря чему оно сохраняло большую прочность.

38

Это само по себе звучит угрожающе, потому что для плавания вдоль берегов Скандинавии особой нужды в мелкой осадке не было: фьорды, которыми изрезаны ее берега, и так на удивление глубоки. Например, Согне-фьорд в Норвегии сохраняет глубину в 1,3 км ниже уровня моря даже в нескольких километрах от линии побережья. Для сравнения, средняя глубина Северного моря – всего 95 метров. Так что «длинные корабли» определенно предназначались для чужеземных берегов.

39

При этом корпуса были тонкими: от поверхности воды моряков отделяло лишь 2–3 сантиметра древесины.

40

Что и продемонстрировал в 845 году Рагнар Кожаные Штаны. А в 1893 году реплика гокстадского корабля викингов с командой, насчитывавшей всего 12 человек, прошла от Бергена (Норвегия) до Ньюфаундленда за 28 дней.

41

Эта вымышленная история приводится в «Деяниях Карла Великого», сборнике народных легенд, составленном швейцарским монахом по имени Ноткер Заика для правнука Карла Великого – Карла III Толстого, которому довелось узнать викингов не понаслышке.

42

Современные Вейк-бей-Дюрстеде в Нидерландах и Ла-Калоттери во Франции.

43

Западная Римская империя распалась в V веке, после 476 года, когда последний император, Ромул Август, был вынужден отречься от престола.

44

Во многих подобных проектах масштабы замыслов Карла превосходили технические возможности его инженеров. Работы по строительству канала вскоре были прекращены, а корабли, так и не пригодившиеся для дела, остались гнить в гаванях.

45

Некоторые историки предполагают, что Годфред, пытаясь сосредоточить власть над Данией в своих руках, вынудил других, более слабых правителей обратиться к морскому разбою, с чего и начались нашествия викингов.

46

Ныне самый западный из городов Германии.

47

Пер. М. Стасюлевича. (Прим. перев.)

48

За свои заслуги по распространению христианства Ансгар впоследствии был причислен к лику святых и прозван Апостолом Севера.

49

Мятежный сын Людовика, Лотарь, подарил Харальду остров в награду «за великий ущерб, причиненный его отцу».

50

Впрочем, все его усилия оказались напрасны. Через несколько лет родичи Хорика, изгнанные из Дании за измену, вернулись во главе большого войска, и Хорик погиб в сражении.

51

Город на территории современной Бельгии.

52

Рагнар – историческое лицо, однако некоторые историки полагают, что многие сложенные о нем легенды не имеют оснований.

53

Младший сын Людовика Благочестивого.

54

Эти слухи породили гипотезу о том, что прозвище «Кожаные Штаны» связано со смертью от диареи: якобы от фекалий его штаны почернели и задубели так, словно их выварили в смоле.

55

Исполнителям, должно быть, пришлось постараться: ядовитые змеи в Англии – большая редкость.

56

Пожалуй, самый знаменитый пленник викингов – ирландский святой Финтан. Викинги похитили его и перевезли на Оркнейские острова, но Финтану удалось бежать. После этого он долго скитался по континентальной Европе и, наконец, поселился в Швейцарии, где и провел последние 27 лет своей жизни.

57

В таком виде его имя вошло в ирландские анналы; изначальная древнескандинавская форма имени – Торгильс или Торгест.

58

Северный округ традиционного графства Дублин по сей день носит название «Фингал», что значит «область белых чужаков» (как ирландцы называли викингов).

59

«Фрагментарные анналы Ирландии», хроника X века, составленная в королевстве Осрайге (современное графство Килкенни).

60

Простое утопление казалось слишком банальной смертью для такого заклятого врага, как Тургейс, поэтому ирландцы сочинили историю поинтереснее. Легенда гласит, что верховный король заманил викингов на остров посреди озера Лох-Оуэл, пообещав Тургейсу и пятнадцати его воинам прекрасных невест. Но под видом девушек на место встречи отправились ирландские воины, переодетые в женское платье. Когда викинги высадились на остров, мнимые невесты напали на них и перебили, а тела сбросили в озеро.

61

От этого слова происходит названием современного графства Галлоуэй.

62

Это объяснялось проклятием: по легенде, сам Один велел матери Ивара, Аслауг, подождать три дня после свадьбы, прежде чем разделить ложе с Рагнаром. Но Рагнар не пожелал ждать, из-за чего у него и родился увечный ребенок с хрящами вместо костей.

63

Рус. пер. И. Дьяконова. (Прим. перев.)

64

Будущего короля Альфреда Великого.

65

Впрочем, на франков эта победа над викингами не произвела особого впечатления, что и неудивительно. Франкский хронист ограничился лаконичным сообщением о том, что викинги «были разбиты с Божьей помощью».

66

По современным оценкам, это войско насчитывало около 3000 бойцов, хотя от года к году численность его варьировалась в широких пределах.

67

Историческая достоверность этой казни сомнительна. Поскольку о ней не сохранилось ни одного упоминания, относящегося ко временам викингов, некоторые считают ее выдумкой позднейших авторов.

68

При этом местные жители не уступали в жестокости захватчикам. В нескольких городах Юго-Восточной Англии на дверях церквей вывесили кожи, содранные с пленных викингов живьем. Легенда гласит, что такие же кошмарные украшения одно время висели даже на стенах Вестминстерского аббатства в Лондоне (хотя это почти наверняка неправда).

69

И это – абсолютный минимум. Если держать солдат на диете из холодной каши и воды, на высокий боевой дух рассчитывать сложно.

70

Овес в качестве корма для лошадей завезли в Британию римляне во время завоевательного похода в 43 году н. э., при императоре Клавдии.

71

Согласно местной хронике, один священник все-таки выжил: он был захвачен в плен, но сумел бежать, когда Убба отвлекся.

72

По легенде, голову Эдмунда Мученика нашли местные жители, услышавшие из лесу вой огромного волка. Голова лежала нетронутой между лапами зверя, и тот не помешал забрать ее и воссоединить с телом. Из людей, увы, не получилось таких же надежных хранителей: в XIII веке голову Эдмунда похитили какие-то французские рыцари.

73

Как он ни торопился, а все же успел по дороге разграбить очередной монастырь. По преданию, монахини при виде подступающего войска отрезали себе носы и губы, чтобы потерять привлекательность в глазах разбойников и уберечь свое целомудрие. Но Ивар попросту сжег монастырь со всеми монахинями.

74

Исключение сделали для короля Стратклайда: его увезли в Дублин и потребовали за его голову выкуп, соответствующий королевскому статусу. К несчастью для короля, выкуп заплатил один из его политических противников – чтобы беспрепятственно убить его, как только представится случай.

75

Утверждают, что тело его перевезли из Дублина и погребли на Английской земле. В XVII веке в Рептоне раскопали захоронение, в котором обнаружился практически целый скелет необыкновенно рослого мужчины (по слухам, около 2,7 метра ростом) в окружении расчлененных останков 250 викингов. Установленная дата погребения и все признаки того, что покойный при жизни обладал высоким статусом, наводят некоторых исследователей на мысль, что эти кости (простите за невольный каламбур) принадлежали Ивару Бескостному.

76

Здесь и далее цит. в пер. М. Стасюлевича. (Прим. перев.)

77

А самая живописная версия – что Хальфдан с боями проложил себе путь на земли Древней Руси, где в конце концов попал в плен к славянам. Когда ему предложили самому выбрать способ, каким он желает умереть, Хальфдан по необъяснимым причинам попросил сжечь его заживо.

78

Уже в следующем поколении потомки тех самых викингов, которые убили короля Эдмунда, стали чтить его как святого.

79

Известен случай, когда девять английских кораблей пустились в погоню за шестью драккарами викингов. Три из этих шести ускользнули от преследования, два сели на мель, и только одно норманнское судно удалось захватить в целости. Когда же к берегам приближался настоящий вражеский флот, саксы обычно даже не рисковали выходить в море.

80

Примерно такая же ситуация возникла бы в наши дни, если бы каждого современного политика обязали сдать экзамен по высшей математике.

81

Впоследствии неизвестный скальд сочинил о нем стихотворение «Речи Эйрика», где описывается торжественное вступление Эйрика в Вальгаллу и в сонм богов.

82

Ирландские викинги уже ассимилировались – так же, как их английские соплеменники. Среди викингов с Гебридских островов были и такие, которые сражались за верховного короля, а викинги нового поколения, родившиеся в Ирландии, стали называть себя «easterners», то есть «жители Востока».

83

По преданию, он убил в поединке Ивара из Лимерика, правнука Ивара Бескостного.

84

Некоторые историки полагают, что «мозгом» заговора в действительности была мать Ситрика, Гормлет. Эта кровожадная ирландская принцесса состояла в родстве – кровном или через брак – со всеми основными участниками событий.

85

Если верить преданиям, Бродира и Сигурда призвала на помощь Гормлет. Бриан бросил ее в темницу, а Гормлет поклялась выйти замуж за того, кто освободит ее и убьет Бриана, а впридачу отдать этому герою Дублин. Что по этому поводу думал Ситрик, неизвестно.

86

Точнее говоря, ирландцем на три четверти: по матери и по бабке со стороны отца.

87

Впрочем, от человека, отца которого звали Торфинн Раскалыватель Черепов, трудно было ожидать меньшего.

88

Согласно скандинавской «Саге о Ньяле», ирландский воин по имени Ульв Пугало догнал и схватил Бродира, после чего подверг его жестокой казни: «…вспорол ему живот, привязал конец его кишок к дубу и стал водить его вокруг, пока все кишки не намотались на дерево. Лишь тогда Бродир умер. Всех людей его тоже перебили».

89

Хотя на самом деле преувеличивать их бесчинства не следует. То был жестокий век. За первые двадцать пять лет нашествий с севера ирландские хронисты зафиксировали двадцать шесть нападений викингов на монастыри. Однако от рук своих соплеменников монахи страдали гораздо чаще: за тот же период сами ирландцы нападали на монастыри 87 раз.

90

Ирландское название пенни, pingin, происходит из языка викингов.

91

А заодно стал крупнейшим со времен падения Римской империи центром работорговли в Западной Европе.

92

Родословная Роллона остается спорной, хотя большинство исследователей признают его норвежцем. В некоторых источниках его упоминают как датчанина, однако это, скорее всего, объясняется тем, что многие авторы не давали себе труда различать группы викингов разного происхождения. Между тем историки, писавшие прежде всего о данах (такие как Саксон Грамматики), о Роллоне умалчивают, что само по себе показательно.

93

По свидетельству самих норманнов, Роллон участвовал в этом походе. Веских причин сомневаться в этом нет, хотя до первых надежных сведений о Роллоне на тот момент оставалось еще четверть века. В 885 году ему было лишь двадцать с небольшим.

94

Чтобы убедить викингов в бесплодности дальнейшей осады, он спровоцировал еще одну, заведомо обреченную атаку на северный мост. Сигфред надеялся, что неудачный штурм докажет его правоту лучше всяких слов. Но его твердолобых соплеменников, уже не один месяц проведших под стенами Парижа в мечтах о богатой поживе, это лишь раззадорило.

95

Это прозвище подразумевало, что он прямолинеен и не склонен ходить вокруг да около.

96

Любопытно, что при этом Роллону негласно разрешили продолжать грабить Бретань – возможно, чтобы дать выход остаточным разбойным наклонностям. Карл Простоватый неявно хотел повторить ошибку своего предшественника.

97

И это было весьма символично – учитывая дальнейшие отношения между герцогами Нормандии и их номинальными французскими сеньорами.

98

На склоне дней Роллон постарался обеспечить себе счастливую загробную жизнь во что бы то ни стало: он передал в дар церкви сто фунтов золотом и принес сто пленников в жертву Одину.

99

Куда более полезный выкуп предложил граф Бретани, передавший Хастейну пятьсот коров, чтобы тот прекратил разорять его территорию.

100

Роберт был прадедом Гуго Капета и, следовательно, родоначальником династии Капетингов, которая правила Францией с 987 по 1328 год.

101

Это был мавританский вариант «греческого огня» – супероружия византийцев.

102

«Синими», по-видимому, были туареги – берберское племя, в котором было принято наносить татуировки на все тело. Чернокожие, скорее всего, были пленниками местных мавров, захваченными у границ Сахары.

103

На месте, выбранном викингами для зимовки, впоследствии появился один из первых зимних курортов. В XVIII веке здесь отдыхали многие британские аристократы. У викингов губа явно была не дура.

104

По крайней мере, так гласит легенда. Но учитывая, насколько тщательно викинги всегда выбирали свои цели, трудно себе представить, что они вправду допустили такую оплошность.

105

Это всего лишь легенда: достоверно известно, что в какой-то момент город Луни был разграблен викингами, но каким образом викинги смогли проникнуть за городские стены, точно неизвестно. Так или иначе, подобные легенды рассказывали не только о Хастейне, но и чуть ли не обо всех знаменитых викингах того времени, включая датского короля Фродо, норвежца Харальда Сурового и норманна Роберта Гвискара.

106

Или, по крайней мере, от попыток нападать на него с запада. В конце концов викинги добрались до средиземноморских стран с востока, через Константинополь.

107

И, судя по всему, тоже заблудившись в тумане.

108

В древнейших ирландских источниках утверждается, что ко времени появления викингов на острове жили несколько ирландских монахов. Добрались они туда с большими трудами – на крошечных лодках, обтянутых кожей. Судя по всему, эти монахи искали тихого пристанища вдали от мира – и благоразумно бежали с острова, когда викинги начали его заселять.

109

Да и сам Флоки позже вернулся в Исландию и прожил там до конца своих дней.

110

За последние несколько столетий извержения случаются в среднем раз в пять лет.

111

Такое время от времени случалось вплоть до XIX века. Например, в 1783 году из-за извержения вулкана Лаки погибло 50 % крупного рогатого скота, 80 % овец и 75 % лошадей на всем острове. В течение трех последующих лет около трети населения голодало.

112

Что касается истории об основании Рейкьявика, то это, возможно, всего лишь легенда, хотя некоторые исландцы до сих пор в нее верят. В 1974 году, когда праздновали тысячелетие города, в море у Юго-Восточного и Южного побережий Исландии бросили больше сотни специально помеченных столбов. Но ни один из них не принесло течением в тот залив, на берегу которого стоит Рейкьявик.

113

В эпоху викингов огромное количество исландцев (по некоторым данным, до четверти всего мужского населения) получали имена в честь Тора. Позже этот обычай вышел из моды, но и в наши дни в Исландии хватает Торов, Торгильсов, Торбергов и так далее.

114

У викингов было три сословия: рабы (трэли), вольноотпущенники и свободные. Вторая из этих групп не обладала всеми правами свободных.

115

Население Гуннбьёрновых шхер даже в лучшие времена не превышало восемнадцати усадеб. Жить на этих каменистых островках было возможно лишь благодаря горячим источникам: колонисты купались в них и готовили мясо и хлеб на разогретых камнях. Но та же геотермальная активность в конце концов погубила крошечную колонию: в 1346 году случилось извержение вулкана, после которого Гуннбьёрновы шхеры исчезли без следа.

116

Из двух возможных наказаний это было более легким. Более тяжкие преступления карались смертью.

117

Инуиты начали заселять Гренландию лишь в XIV веке.

118

При замерзании вода выделяет небольшое количество тепла – около 80 калорий на грамм замерзшей воды. Викинги обратили внимание, что растения способны пережить даже самую суровую зиму, если поливать их постоянно.

119

Эти два поселения стали называть Восточным и Западным, хотя оба они находятся на Западном побережье Гренландии (а потому уместнее были бы названия «Северное» и «Южное»). Предполагают, что между ними возникла и третья колония, но, возможно, это была всего лишь часть Западного поселения.

120

По некоторым свидетельствам, они добирались до залива Диско – в 300 с лишним километрах к северу от полярного круга.

121

Усилия Лейфа в конце концов увенчались успехом, и Гренландия обратилась в христианство, но из-за нехватки священников на острове сложились кое-какие странные обычаи. Например, если человек умирал, его хоронили прямо в его же усадьбе, в неосвященной земле. Грудь ему протыкали колом и оставляли в таком виде до приезда священника (подчас на целый год, а то и дольше). Затем кол вынимали, в отверстие вливали святую воду и проводили обряд погребения, как полагалось.

122

Согласно скандинавским сагам, Эрик согласился отправиться с сыном, но по дороге на корабль упал с коня, счел это дурным предзнаменованием и решил остаться дома.

123

Вероятно, это было побережье Лабрадора.

124

Скорее всего, то была Баффинова Земля. На этом острове впоследствии нашли скандинавские орудия труда, пряжу и гвозди.

125

Если судить по дошедшим до нас сагам, Бьярни постигла печальная участь. Жизнь в дальних колониях зачастую полна невзгод, но с Бьярни судьба обошлась особенно жестоко. Однажды в его дом ворвались вороруженные люди, убили его единственного сына и похитили жену. Передав свой корабль Лейфу, Бьярни покончил с собой.

126

Инуиты называют эту местность «Ауюиттук» – «земля, которая никогда не тает».

127

Хотя Лейф так и не основал колонию на Баффиновой Земле, память о викингах сохранилась в названиях нескольких гор на этом острове. Самая высокая его точка – гора Один, по соседству с которой возвышается Асгард – гора с двойной вершиной. Но самая знаменитая из возвышенностей Баффиновой Земли – огромная гранитная гора Тор в форме лежащего на боку молота бога-громовержца. На западном склоне этой горы отмечен самый большой на Земле перепад высот – около 1250 м (это почти как четыре Эйфелевы башни, поставленные друг на друга). Первая успешная попытка восхождения на гору Тор заняла 33 дня.

128

Вероятно, это были индейцы из племени алгонкинов.

129

До рождения второго прошло пять с половиной веков.

130

Его точное местонахождение неизвестно; известно только, что Торфинн назвал его «Страумфьорд».

131

Почему они так поступили, остается загадкой. По одной из гипотез, скрелинги попробовали выменянные у викингов кисломолочные продукты, с которыми прежде не были знакомы, и решили, что пришельцы хотят их отравить.

132

Исландцы бережно собирали и хранили сведения о западной земле. В 1477 году Колумб, по собственному его свидетельству, посетил Исландию, чтобы изучить эти записи.

133

Для сравнения: численность населения Джеймстауна – при гораздо более благоприятном климате и преимуществах, которые давало колонистам огнестрельное оружие, – сократилась с 381 до 90 человек всего на третью зиму.

134

О гренландских поселенцах забыла даже Скандинавия. В 1712 году датский король смутно припомнил, что читал что-то о Гренландии, и сообразил, что тамошняя колония, должно быть, слыхом не слыхивала о Реформации. Протестантский миссионер, посланный исправить упущение, обнаружил, что колония была заброшена почти три столетия назад.

135

«Гребной путь».

136

Византийский император, писавший в X веке о днепровских порогах, перечислил их скандинавские названия.

137

Список их царей живо напоминает какую-нибудь родословную из Ветхого Завета: Давид, Иосиф, Аарон, Обадия и т. д.

138

Гигиенические стандарты у всех народов были различными. Например, в странах континентальной Европы презирали обычай викингов париться в бане, считая его недостойным мужчин. После знаменитой резни в день святого Брайса в 1002 году (когда король Этельред Неразумный разрешил убивать всех данов, живущих в Англии) английский хронист Джон из Уоллингфорда осудил данов за излишнюю чистоплотность. Среди прочего, он вменил им в вину привычку ежедневно расчесывать волосы, принимать баню по субботам и часто менять одежду.

139

Предполагают, что Аскольд был внуком Рагнара Кожаные Штаны.

140

В том числе монументальная статуя Афины из Парфенона, перевезенная в Константинополь ранее X века.

141

Даже византийцам собор казался чудесным. Древняя легенда гласит, что проект его принес ангел, спустившийся с небес, когда строители ушли обедать. Ангел застал лишь мальчика, оставшегося стеречь инструменты, и отправил его передать зодчим план будущего собора, пообещав постоять на страже, пока он не вернется. Выслушав мальчика, зодчие поняли, что их и впрямь посетил ангел. Чтобы оставить его при соборе, они изгнали мальчика из города, и ангел, пообещавший дождаться возвращения своего посланника, вынужден был стать вечным стражем Святой Софии.

142

Даже Аттила, предводитель гуннов, при виде этих стен счел за благо оставить Константинополь в покое.

143

Фотий составил каталог всех прочитанных им книг (ныне большей частью утраченных) с заметками о том, что он думает по поводу каждой. В сущности, он создал первое в мире книжное обозрение.

144

Босфор известен своими коварными и непредсказуемыми штормами, но, согласно одному более позднему византийскому источнику, эту конкретную бурю патриарх Фотий вызвал при помощи магии: взяв плащ, принадлежавший, по преданию, великому римскому поэту и чародею Вергилию, Фотий принес его на берег моря и обмакнул в воду.

145

Основанная им династия прекратила свое существование лишь в 1598 году, со смертью царя Фёдора Ивановича.

146

В «Повести временных лет» мы находим абсурдное утверждение, что в походе участвовало две тысячи кораблей и восемьдесят тысяч человек. Византийские источники – по вполне понятным причинам – делают вид, что этого нашествия не было вовсе.

147

Секрет охраняли так ревностно, что он до нас не дошел.

148

Если бы они пользовались греческим огнем слишком часто, враг мог бы разгадать тайну его изготовления (как до некоторой степени разгадали ее испанские арабы).

149

Василий вошел в историю под прозвищем Болгаробойца. Утверждают, что после одного сражения он приказал выдавить глаза пятнадцати тысячам пленных.

150

Анна заявила, что брат продает ее, как рабыню.

151

Происхождение слова «варяги» вызывает немало споров, и его связь со скандинавским vár («верность, обет») – лишь одна из многих гипотез. (Прим. перев.)

В дальнейшем варяги действительно хранили верность трону, а не тому, кто его занимал. В ситуациях, когда власть переходила из рук в руки силой, клятва обязывала их подчиняться новому императору, не пытаясь отомстить за предыдущего.

152

Именно варяги, среди прочего, хранили ключи от всякого города, который посещал император.

153

Для викингов это было что-то вроде современного круиза, только немного опаснее: путешествуй в свое удовольствие, не мороча себе голову бронированием отелей и поисками ресторанов!

154

В документе того периода «варяжским языком» уже именуется английский.

155

Это была первая система налогообложения в Восточной Европе за пределами Византийской империи.

156

В книге, которую он написал для своего сына, сохранился подробный рассказ об этом событии.

157

Одним из показателей благополучия, которого Киев достиг при Ольге, был постоянный приток новых переселенцев из Скандинавии.

158

Тем не менее за свою ревностную приверженность христианству она была причислена к лику святых. В 1547 году православная церковь объявила Ольгу «равноапостольной» – подобной чести, кроме нее, удостоились за всю историю лишь четыре женщины.

159

Константинополь называли Вторым Римом, поскольку он был столицей Восточной Римской империи. В 1453 году он пал, после чего русские православные христиане объявили Москву Третьим Римом.

160

Судя по всему, Святослав своим мужеством произвел на этих варваров сильное впечатление. По преданию, вождь печенегов поднял на пиру эту чашу-череп со словами надежды на то, что его сын вырастет таким же отважным, как павший киевский князь.

161

Впрочем, согласно другому источнику, этих людей Владимир сам принес в жертву для освящения храма Перуна.

162

По словам летописца, Владимир заявил: «Руси есть веселие пить: не можем без того быть».

163

Свое название кириллица получила в честь святого Кирилла – миссионера, в сотрудничестве со своим братом Мефодием создавшего новый алфавит для старославянского языка, прежде не имевшего письменности. В основу кириллицы лег греческий алфавит.

164

Один самых ярких примеров – Софийский собор в Новгороде, построенный при Ярославе.

165

По меньшей мере троих – Олафа Святого, Магнуса Доброго и Харальда Сурового.

166

Несколько скандинавских имен в русском языке сохранилось, но в искаженной форме (например, «Игорь» вместо «Ингвар» или «Олег» вместо «Хельги»).

167

Пер. А. Гуревич. «Гусь Ран» – ворон. (Прим. перев.)

168

Рассчитывать курсы валют в исторической перспективе очень трудно, однако по приблизительным оценкам в середине X века за один серебряный пенни можно было купить нескольких кур или дюжину буханок хлеба.

169

Добившись своего, косматый король наконец подстригся и получил прозвище «Прекрасноволосый».

170

Согласно позднейшим сагам, Эрик убил восемнадцать или девятнадцать своих единокровных братьев.

171

Он был также известен под прозвищами «Горм Сонный» и «Горм-Червь». Согласно преданию, Горм был зятем Харальда Клака – военного вождя, обратившегося в христианство, чтобы заручиться помощью франков.

172

Полагают, что свое прозвище Харальд получил из-за гнилых зубов.

173

Это первое упоминание о Дании как о самостоятельном государстве: его можно считать «свидетельством о рождении» страны.

174

Очевидно, что в этой легенде хронология событий смещена: в действительности Тира к тому времени уже умерла.

175

Видукинд Корвейский, «Деяния саксов», III. 65. Пер. Г. Санчука. (Прим. перев.)

176

Когда Харальд обратился в христианство, Оттону было пятьдесят три года – и впереди у него оставалось еще одиннадцать лет правления.

177

Это первое известное изображение Христа в Северной Европе воспроизводится на современных датских паспортах.

178

Лучше всего это заметно по захоронениям викингов. Датчане стали располагать тела умерших головой на восток (в ту сторону, откуда явится Христос при втором пришествии), но в камеры курганов по-прежнему помещали изображения молота Тора и другую утварь, которая могла пригодиться в Вальгалле. Традиция погребения в ладье тоже сохранялась, как свидетельствуют встречающиеся в захоронениях железные гвозди, которыми скрепляли доски при постройке ладьи.

179

Исключение сделали только однажды – для двенадцатилетнего мальчика, которому удалось победить йомсвикинга в поединке.

180

В наши дни прозвище Харальда у всех на слуху: название Bluetooth (англ. «синий зуб») получила технология беспроводной связи между электронными устройствами. Разработанная в 1994 году компанией «Эрикссон», она обеспечивает обмен информацией между телефонами и компьютерами вне зависимости от операционной системы и производителя устройств. Как датский король X века объединил враждующие племена, так и самсунговский смартфон при помощи Bluetooth может обмениваться данными с компьютером производства «Эппл». Две руны, из которых составлен логотип Bluetooth, представляют собой инициалы Харальда Синезубого.

181

К X веку империя Карла Великого раскололась на три части: Западно-Франкским королевством правил Карл Простоватый, Восточно-Франкским – Людовик Дитя, а Срединным королевством – Людовик Слепой.

182

Эдуарда закололи кинжалом в его собственном дворце в Дорсете.

183

Искателя приключений и одного из многочисленных правнуков Харальда Прекрасноволосого, первого короля Норвегии.

184

Длина эта корабля составляла 45 метров, а на веслах сидели 68 гребцов.

185

Масштабы катастрофы проясняет тот факт, что в Скандинавии при раскопках было найдено в шесть раз больше англосаксонских монет, чем в самой Англии. Самый большой клад с английским серебром обнаружили в Стокгольме.

186

Останки некоторых жертв этой бойни, сброшенные в ров, были найдены в 2008-м в Оксфорде.

187

Случилось это на пиру: люди Торкелля, вышедшие из повиновения, забили архиепископа обглоданными костями. Торкелля этот поступок так возмутил, что он бросил своих соратников и перешел на службу к Этельреду.

188

То было первое в истории соглашение между английским королем и его подданными – предтеча Великой хартии вольностей и конституционной монархии.

189

Во втором из двух этих сражений силы Эдмунда брали верх, пока Эдрик Стреона не пошел на хитрость. Приметив человека, очень похожего на английского короля, Эдрик зарубил его и начал размахивать его окровавленной головой, выкрикивая, что Эдмунд пал в бою. Англичане пришли в смятение и едва не бежали с поля битвы, но Эдмунд, который на поверку оказался жив и здоров, сумел предотвратить худшее.

190

В одном английском источнике сообщается, что поводом для казни стала игра в шахматы. Эдрик поставил королю мат и, пренебрегая намеками придворных, отказался взять свой ход обратно.

191

Эрл Годвин отличился в этом походе, проведя дерзкую ночную вылазку против одного из врагов Кнуда.

192

По существу, он создал прообраз евро и Общего рынка.

193

Кнуд взял за правило строить церковь или часовню на месте каждого крупного сражения – в память о павших на этом поле боя.

194

Крест, украсивший собой все скандинавские флаги, свидетельствует о том, как глубоко в конце концов пустила корни новая вера.

195

Вдобавок для поддержания власти на море скандинавам не хватало населения. В результате к XIV веку Ганзейский союз захватил Копенгаген и установил торговую монополию почти на всей территории Скандинавии.

196

Пер. А. Гуревича.

197

Позже он заявлял, что его отец тоже был потомком Харальда Прекрасноволосого. Разумеется, нельзя исключать, что это правда, но почти наверняка Харальд просто пытался обосновать свои притязания на власть.

198

По преданию, Олаф приказал своим людям привязать ладьи веревками к Лондонскому мосту и грести против течения до тех пор, пока вся конструкция не обрушилась. Скорее всего, это выдумка, но предполагают, что именно на ее основе возникли детские стишки, известные и по сей день («Падает, падает Лондонский мост…»).

199

Вопросы канонизации в то время обычно решались на местах. Но Олаф завоевал восхищение Рима своей борьбой за насаждение христианства в одной из самых «варварских» областей Скандинавии.

200

Пер. А. Гуревича.

201

Рядом с этим гигантом миниатюрный император явно проигрывал в глазах Харальда. Греческий хронист Михаил Пселл рассказывал о Георгии Маниаке, что «его манеры не были мягкими или приятными, но напоминали о буре; его голос звучал как гром; а его руки, казалось, подходили для того, чтобы рушить стены или разбивать бронзовые двери».

202

Это прозвище – а с ним и вечную славу – Вильгельм завоевал в поединке с эмиром Сиракуз. Позднее один из его братьев, Роберт Гвискар, возглавил военный поход на Константинополь, а еще один брат, Рожер, завоевал Сицилию и основал на этом острове могущественное Сицилийское королевство.

203

В более поздней скандинавской саге утверждается, что истинная причина была другой: в Харальда якобы влюбилась императрица Зоя (которой было уже за шестьдесят). Харальд отверг ее, и оскорбленная женщина велела бросить его в темницу.

204

Согласно «Саге о Харальде Суровом», он придумал хитрый способ, чтобы покинуть гавань Константинополя, выход из которой был перекрыт железными цепями. Сначала он велел своим людям перейти на корму, от чего нос корабля высоко задрался и прошел поверх цепей. Затем Харальд приказал всем перебежать на нос, и корабль благополучно соскользнул с цепей по другую сторону.

205

Сильное впечатление своими богатствами Харальд произвел и на датского короля, Свена Эстридссона. За образец для датского серебряного пенни Свен взял одну из монет, привезенных Харальдом, – золотую нумисму Михаила IV.

206

По одной из версий, поводом для гражданской войны стало само это боевое знамя. На вопрос датского короля Свена Эстридссона, какая вещь в его владении самая ценная, Харальд ответил: «Опустошитель Страны», – и объяснил, что под этим знаменем он еще не проиграл ни одной битвы. Свен, однако, усомнился и заявил, что поверит Харальду только тогда, когда он нападет на какого-нибудь по-настоящему сильного врага (вроде Магнуса) и одержит три победы подряд.

207

Магнус, вошедший в историю под прозвищем «Добрый», велел составить свод законов, получивший название «Серый гусь» – по цвету пергамента, на котором тот был записан. Это на удивление просвещенный образец законодательства, включающий в себя широкий спектр указов – от регламентации мер и весов до правил оказания помощи бедным и больным. Благодаря Ганзейскому союзу с этим законодательством познакомились другие страны Европы, и оно легло в основу современного европейского морского права.

208

В действительности эти строки принадлежат не исландским скальдам, а Адаму Бременскому, хронисту и миссионеру из Любека. (Прим. перев.)

209

Отступление прикрывал один могучий норвежец: если верить преданиям, он перегородил мост, сложив стену из трупов убитых им врагов. Но в конце концов один хитрый англичанин с ним разделался, незаметно проплыв под мостом и нанеся норвежцу смертельный удар снизу.

210

Два таких же «вороньих знамени» изображены на знаменитом гобелене из Байе.

211

Bekk на древнескандинавском языке означает «река», а окончание – by часто встречается в названиях скандинавских населенных пунктов.

212

Среда (Wednesday) – в честь Одина (Водана), четверг (Thursday) – в честь Тора, пятница (Friday) – в честь Фрейи. (Прим. авт.)

Вторник (Tuesday) тоже назван по имени скандинавского бога – Тюра, а воскресенье (Sunday) и понедельник (Monday) – в честь Солнца и Луны (Сунны и Мани), которые носят схожие имена во всех германских языках. Единственное исключение – суббота (Saturday), название которой (в честь древнеримского бога Сатурна) заимствовано из латыни. (Прим. перев.)

213

Пер. В. Тихомирова. (Прим. перев.)

Content

Ларс Браунворт
Морские волки. История викингов

Кто есть кто в мире викингов

Географические названия

Другие термины

Введение. Молот Севера

Пролог. Заря викингов

Морские разбойники

Глава 1. Викинги у себя дома

Глава 2. Слезы Карла Великого

Глава 3. Рагнар Кожаные Штаны

Глава 4. Тургейс-Дьявол

Глава 5. Великое языческое войско

Глава 6. Англия в осаде

Глава 7. Последний король Англии

Глава 8. Королевство викингов на берегах Ирландского моря

Глава 9. Битва при Клонтарфе

Глава 10. Роллон Пешеход

Путешественники

Глава 11. Викинги на Ривьере

Глава 12. Передовой рубеж

Глава 13. Западные острова

Глава 14. Винланд

Торговцы

Глава 15. Рюрик

Глава 16. Миклагард

Глава 17. Влияние Византии

Глава 18. От Руси к России

В родных краях

Глава 19. Короли викингов

Глава 20. Харальд Синезубый

Глава 21. Зов английского серебра

Глава 22. Император Севера

Глава 23. Конец эпохи

Эпилог. Наследие викингов

Литература

Примечания