Жанна Вишневская

Дети Воинова

Издание книги «Дети Воинова» пришлось на момент страшной эпидемии, которая косила людей на всех широтах. В это трагическое для мира время ушел из жизни мой брат, замечательный художник Михаил Иофин.

Наше детство прошло на улице Воинова, ныне Шпалерной. Миша очень любил рисовать Питер и хотел, чтобы одна из его картин иллюстрировала книгу.

Дорогой брат, твоё желание выполнено. Образ Гришки списан с тебя. Светлая память!

(Все деньги с продажи первого тиража пойдут на памятник Михаилу Иофину.)

Нашим дорогим бабушкам и дедушкам посвящается

Предисловие

Я не знаю, так ли назову этот роман, я даже не уверена, что мне удастся его закончить. Он будет создаваться глава за главой, чередой отдельных, но взаимосвязанных историй, в которых переплетутся судьбы невымышленных героев под вымышленными именами.

Со всеми персонажами этого романа я когда-то где-то встречалась. Они были или есть мои родственники, а может быть, просто знакомые. В какой-то степени этот роман автобиографический. Суждено его написать мне потому, что из детей Воинова, которые еще что-то помнят, я осталась последняя.

Глава первая

Как на lamina cribrosa поселился crista galli…

Дом наш был одним из первых кооперативных домов в Ленинграде и назывался в народе «домом еврейской бедноты», к коей лишь с большой натяжкой можно было отнести проживавших там зубных врачей, гинекологов, музыкантов и работников торговли. Более соответствовали инженеры, учителя и непривилегированные врачи, в частности моя мама, Вера Михайловна, простой участковый врач, к которой бегали все от мала до велика в любое время суток. Удобство заключалось в том, что тысячеквартирный дом был одновременно маминым участком: работая на полторы ставки, она обслуживала почти все парадные: чуть больше тысячи двухсот человек. Помню, как она умудрялась ставить бульон на маленький огонь и шла на вызовы, забегая в перерывах заправить суп или перевернуть жаркое. Неудобно было в основном мне. Мало того что все время под неусыпным контролем, так еще, помню, однажды я чуть не сгорел от стыда, когда в переполненном автобусе какая-то мамаша с передней площадки, увидев нас, прокричала с гордостью: «Вера Михайловна, вы знаете, а у нас вчера вот такой глист вышел!» Мне тогда казалось, что весь автобус смотрит на меня с брезгливостью, как на того самого глиста.

Квартира была двухкомнатная, жили мы в ней втроем, a переехали туда, когда я уже пошел в школу. А вот начиналось мое детство в коммуналке в центре города, между Литейным проспектом и Летним садом, на узкой и загадочной улице Воинова, где жили мои покойные бабушка и дед, дяди, тети, сестры и братья – вся наша большая и дружная семья, от которой остались одни воспоминания.

Именно туда впервые привела мама моего отца.

Историю их любви я узнал от своего деда Миши, легендарного танкиста, прошедшего всю войну без единой царапины и одним из первых расписавшегося на стене Рейхстага.

Вернулся он с таким иконостасом, что все ахнули – полный кавалер ордена Славы, кавалер ордена Красной Звезды, на медали не хватало даже дедовой огромной груди, на которой с воплями и слезами и повисла моя бабушка Геня. Шестилетний сын Сенька хныкал и путался под ногами. Дед с недельку попил водки с соседями, успев в промежутках сделать себе и бабушке дочь Веру, мою будущую маму, которая родилась аккурат через девять месяцев после его прихода с фронта. А еще через неделю дед нацепил ордена и медали и пошел на какой-то секретный завод. Был без звука принят – хоть и еврей, но количество наград, видимо, лишило начальника отдела кадров дара речи и возможности отказать. Начальник этот, кстати, потом неоднократно указывал деду на свою лояльность и всякий раз бывал так же неоднократно послан по известному адресу моим крутым, незамутненным еврейскими интеллигентными штучками дедом.

Вскоре дед получил две комнаты на улице Воинова, куда немедленно вселился со всей семьей и по доброте душевной прописал еще и потерявшую в войну мужа бабушкину сестру с двумя малолетними детьми. Огромную коммуналку перегородили стеной, и получилась почти отдельная квартира с маленькой узкой комнатой, которую почему-то называли нишенкой.

Бабушка и дедушка с детьми оказались в сорокаметровой комнате с лепными амурами под потолком и старинным камином, в котором, по слухам, граф, живший в доме до революции, спрятал несметные сокровища. Подпитанные этими слухами и начитавшиеся приключенческих книг дети целыми днями возились у камина, простукивая его. Сенька однажды попытался с помощью самодельного устройства пробраться в дымоход, но сорвался. Разбуженный грохотом, бабушкиными и Сенькиными воплями дед, не разбираясь после ночной смены, накидал сыну по шее, а разобравшись, накидал и по другим частям тела – за глупость.

Верочка, поплакав за компанию, стала залечивать брату раны, полученные не на поле, так на камине брани, и увлеклась настолько, что не могла остановиться до конца школы, благо Сенька с его умением влипать во все возможные и невозможные неприятности был просто неистощимым источником ран, синяков и порезов. Болели, правда, в основном не травмы от падений, а увечья, нанесенные не ведающей жалости рукой деда, который Макаренко за отсутствием времени не читал и в тонкостях воспитания разбирался мало.

* * *

Если бы не вечные попытки залечить раны хулигана-брата, – кто знает, возникло бы у мамы желание стать врачом и появился ли когда-нибудь на белый свет ваш покорный слуга? Но желание возникло, училась мама, в отличие от Сеньки, хорошо и поступила вроде бы без проблем, благо на дворе стояла хрущевская оттепель. Правда, дед пару недель до поступления приходил домой поздно и сильно навеселе. Говорил, что встречался с однополчанами. Как потом он обмолвился, один из них был заведующим военной кафедрой в том самом мединституте, а второй – какой-то номенклатурной шишкой в обкоме.

Так или иначе, получив четверки и даже одну пятерку – по химии, мама в институт поступила и, как все, была немедленно сослана на морковку, где и перезнакомилась со своими однокурсниками и влюбилась в простого русского парня Сашу Иванова, которому в дальнейшем и суждено было стать моим отцом. Саша был старше, после армии, не то чтобы красив, но в плечах широк, в меру остер на язык, слыл эрудитом и у дам пользовался популярностью. Верочке с ее заурядной внешностью, хрящеватым носиком и многозначительной фамилией вроде и не светило. Она исправно дергала морковку, выполняя дневную норму, чтобы заслужить поощрение бригадира, коим единогласно избрали Александра Иванова – в силу возраста и умения командовать. Вечерами, как положено, пекли картошку, бренчали на гитаре и знакомились теснее в близлежащих стогах, хоть нравы были и построже нынешних. Впрочем, и стогов было немного. Верочку посмотреть на звезды не звали, да она бы и не пошла, помня крутой нрав деда.

После колхоза началась нормальная студенческая жизнь – с зубрежкой, обмороками в анатомичке, студенческими вечеринками, сплетнями, поцелуями в подъездах и прочими обязательными в студенческой жизни атрибутами.

Преподавателя по анатомии еще до них прозвали Тампоном. Этот невысокий старичок заслужил такое прозвище благодаря сплошь белой, как вата, голове. Сдать экзамен ему было трудно, и зубрили студенты, не жалея сил и используя переходящие из поколения в поколение стишки-запоминалки. Так, держа в руках анатомию Воробьева и бубня: «Как на lamina cribrosa поселился crista galli…», Верочка и воткнулась прямо в своего тайного возлюбленного и будущего мужа Сашу Иванова.

– Как ты сказала? Здорово, я уже запомнил. А дальше?

– Впереди foramen caecum, сзади os sphenoidale… – боясь поднять глаза, пробормотала Верочка.

– Гениально! – восхитился Сашка. – А Воробьева где взяла? Это же лучший атлас! У тебя череп есть?

Череп у Верочки, может, и был, но, поскольку мозг из него улетучился при виде Саши, фразы она выдавала короткие и не в такт.

– Череп дома.

Что в переводе означало, что второй номер атласа по анатомии находится на полке в родительской комнате. Иванов, однако, все понял, взял атлас под мышку, Веру под локоток и доставил обоих домой, где их встретила моя бабушка, накормила вкусно, говорила мало и вообще не мешала. Саше, видимо, это понравилось, поэтому заходить он стал часто: ел много, угощение хвалил и анатомию под Верочкины стихи запоминал резво.

До тех пор пока не заметил, что глаза Верочки хороши необыкновенно и смотрит она этими глазами влюбленно.

– Как там, Верочка, про череп? – спросил он однажды, когда дома никого не было.

– Как на lamina cribrosa…

Кто поселился на lamina cribrosa, Верочка сказать не успела, потому что губы, руки и голова переключились на практические занятия по изучению человеческого тела. Освоив анатомию, они с Сашей занялись физиологией и преуспели настолько, что вскоре им понадобилась помощь специалиста в лице докторицы из женской консультации.

Получив доходчивое объяснение некоторым неожиданным явлениям в Верочкином организме, они отправились к ее родителям. Бабушка вытащила форшмак, а дедушка – водку. Верочка налегала на соленое – бабка с дедом переглянулись. По воспоминаниям бабки, дед налил стакан водки себе, потом Саше. Не чокнувшись выпили. Верочка замерла. Бабушка убрала из-под дедовой руки нож.

Несмотря на свою крайнюю необразованность и столь же крайнюю необрезанность, дед был евреем и выдать свою единственную дочь хотел все-таки за еврея. Саша Иванов в семью Липшицов вписывался плохо. Но тут вмешался мой дядя, единственный дедушкин сын, нещадно поротый и беззаветно любимый. О чем он говорил с дедом, история умалчивает, но дед смирился и даже перестал смотреть на будущего зятя сквозь прорезь оптического прицела. Бабушка же, всегда смотревшая деду в рот, возразить хоть и желала, но не посмела.

Так в нашем доме появился мой отец, безнадежно русский Александр Иванов, который по иронии судьбы много лет спустя станет великим знатоком еврейской религии и будет читать лекции об иудаизме по всему миру. Но это уже совсем другая история.

Глава вторая

Спелый прыщ на любимой попе

После моего рождения приехали из Риги родители Саши – мои другие, не менее заслуженные бабушка и дедушка.

Папа мой в медицинский тоже попал не случайно. Все-таки вырос в семье фронтового хирурга, ныне флагманского хирурга Балтийского флота, и операционной медсестры.

Сашино первое знакомство с медициной произошло в возрасте семи лет, когда он нарыл у деда вышеупомянутый атлас Воробьева. Сначала он листал его без интереса и заметно оживился лишь на семнадцатой странице, где красовалась голая женщина в разрезе. Ознакомившись с подробностями ее строения, он за небольшую мзду стал приглашать любопытных одноклассников. За этим занятием он и был застукан бабушкой Серафимой. Бывшая фронтовая, а ныне операционная сестра голос имела зычный, сложение крепкое, а руку твердую. Саше пришлось переключиться на страницу двадцать пять, чтобы понять, на какую из трех существующих ягодичных мышц он уже целую неделю не может сесть. Усвоив основы анатомии в школьном возрасте, поступить в медицинский было несложно, тем более что разговоры за столом скорее напоминали консилиум. Дед имел обыкновение набрасывать схемы предстоящих операций на кухонных салфетках. Пятна клубничного варенья придавали реалистичности. Так как убирать со стола входило в Сашины обязанности, он изучил желудочно-кишечный анастомоз по Иванову раньше, чем познакомился в школе с теоремой Пифагора.

Осип Иванов был не просто рядовым хирургом. По единодушному мнению хирургического персонала Военно-морского госпиталя, он был Богом. На его виртуозные операции приезжали аспиранты из Москвы, Киева и Ленинграда. Бабушка Серафима краснела от гордости и подавала не глядя инструменты. Руки дедушки Осипа летали над операционным полем. Чуть выше порхали сердца студенток-медичек, безнадежно влюбленных в гениального хирурга, который любил только Серафиму и хирургию. Правда, хирургию он побаивался чуть меньше.

* * *

Четверо моих бабушек и дедушек сошлись на сорокаметровой территории – и тут же все заболели тяжелой, хронической, неизлечимой болезнью, для которой не придумал лекарства ни великий Гиппократ, ни другие не менее именитые лекари всех времен и народов. Эта страшная зараза поражает без разбора всех бабушек и дедушек, всех мастей и страстей, под всеми широтами. Нет ничего страшнее и прекраснее этого недуга: он лечит и калечит, он делает нас сильными и слабыми, он помогает и мешает, он ранит и исцеляет. Все зависит от стадии и тяжести заболевания. Имя этого недуга – любовь к внукам.

Мои бабушки и дедушки подхватили ее в самой страшной и безнадежной форме. Разум все четверо утратили окончательно и бесповоротно. За право меня пеленать, мыть, кормить, петь мне колыбельные шли нешуточные бои без правил. Даже до смертоубийства один раз чуть не дошло. Жертвой стала моя двоюродная тетушка Хая, которая тоже проживала с нами, в маленькой нишенке с окном-эркером. Что пришло в ее рыжую буйную голову, когда однажды она увидела коляску со мной около почты? Дедушка Миша, по-видимому, отлучился на минутку взять газету. В те времена это было безопасно. Выйдя через секунду на крыльцо, он коляски с младенцем не увидел.

Дедушка помертвел. Если бы еще секунду спустя он не увидел на другой стороне улицы мою тетку, призывно махавшую ему одной рукой, придерживая коляску другой, у меня стало бы на одного деда меньше. Когда я вырос и мне рассказали эту историю, я потом долго приставал к тетке, что же такого мог сказать ей дед, что бабушка рассталась со своими единственными золотыми часами, чтобы загладить его вину. Тетка стыдливо отмалчивалась и краснела. По рассказам очевидцев, она еще долго не могла выйти на улицу – над ней улюлюкали даже вороны. Любознательные соседские гопники по памяти записывали и сверяли друг с другом текст, чтобы блистать знанием фольклора на сходках любого уровня. Авторитет деда в глазах местной шпаны вознесся до небес. К нему даже посылали гонцов с просьбой повторить на бис, но, видимо, такая цыганочка с выходом удается только однажды.

* * *

Но вернемся назад, в комнату, где даже у амуров на потолках слипались крылья от приторных эпитетов, которыми называли меня совершенно утратившие чувство реальности бабушки и дедушки.

Через неделю идиллия была неожиданно нарушена: на глянцевой попке младенца вскочил прыщ. Женщины стенали, обвиняя мужчин – мол, те недостаточно старательно брились перед тем, как благоговейно приложиться грубыми непростерилизованными губами к священному заду. Все взоры обратились к хирургу. Только его годами накопленный опыт мог спасти младенца. Младенец, правда, чувствовал себя прекрасно, громко орал, хорошо ел, сладко спал и не подозревал о надвигающейся неминуемой гибели.

Дедушка, вооружившись хирургическими пособиями, срочно доставленными из библиотеки на такси, штудировал сложнейшие полостные операции. Бабушка Геня, случайно подсмотревшая ход операции по ампутации нижних конечностей, свалилась в долговременный обморок. Из обморока ее вывело только чувство долга. Срочно кипятили воду. По мобилизации были призваны все многочисленные родственницы женского пола. Дом отдраили до блеска. Танкисту доверили обработку ангелов на потолке, чтобы ни пылинки не упало на детскую попку в ореоле мученика. Что там сражение под Прохоровкой!

Дымоход доверили опытному дяде Сене. Квартира сияла. Мыли окна, двери. Соседи любопытствовали и предлагали услуги. В аптеках были скуплены недельные запасы йода, бинтов, ваты и валидола. Бабушка Серафима стерилизовала инструменты. Папу, зачем-то стырившего с кафедры нейрохирургии трепанатор черепа, с позором разжаловали из ассистентов в санитары. Дедушка Осип звонил коллегам из Москвы и Киева, чтобы получить последние консультации. Те сочувственно отмалчивались.

Наконец час пробил.

На стерильной пеленке лежал не менее стерильный младенец.

Созревший прыщ, размером с недоношенную горошину, призывно синел на розовой попке. Бабушка Серафима еще раз залила йодом прыщ и паркет. Дедушкино лицо не в гамму побелело.

Танкист, бравший Берлин, запивал на кухне валидол водкой. Смех бессердечного дяди Сени глушил младенческие вопли и рыдания мамы и бабушки Гени. На лестнице некурящий папа зажег сигарету с фильтра.

Не растерялась только бабушка Серафима. Выхватив из дрожащих рук флагманского хирурга Балтийского флота скальпель, она ловко проткнула созревший прыщ и залепила микроскопическую ранку пластырем. Я жадно присосался к заботливо подставленной материнской груди. На мое младенческое лицо капали слезы бабушек и пот дедушки-хирурга, так и не справившегося со спецзаданием.

На следующий день ранка на попке затянулась, чего нельзя сказать о душевных ранах бабушек и дедушек, которым суждено было кровоточить до конца их жизни. А все потому, что преданы они были мне так беззаветно, как не был предан больше никто и никогда в моей жизни, и подарили столько любви и нежности, что запаса этого мне хватает и по сей день.

А вот как дедушке Осипу удалось восстановить подорванную репутацию совершенно неожиданным для хирурга способом, я расскажу в следующий раз.

Глава третья

Игра в ножички

Несколько дней деда Осип пристыженно молчал, безропотно снося ехидные подколы деды Миши и Семёна. Обстановка начала накаляться, женщины стали недовольно греметь кастрюлями на кухне. Бабка Серафима не могла снести неуважительного отношения к Осипу и огрызалась по поводу и без повода.

Мои рижские родственники потихоньку стали собираться домой. Их вяло и неубедительно удерживали.

Разжалованного деда поставили на глаженье пеленок. В его руках это унизительное занятие превращалось в поэму. Он отпаривал их с двух сторон, потом складывал вдвое, наводил стрелочку, как на форменных брюках, опять складывал и опять гладил со всех сторон. Пеленок было много, и это занятие по эффективности напоминало сизифов труд.

Еще в его обязанности входил поход за молоком в знаменитый «низок» на углу Чайковского и Фурманова. Низок его называли потому, что магазин располагался в полуподвале и от двери его вели вниз несколько ступенек.

В тот день дед взял бидончик, вышел из прописанной мартовскими котами парадной и углубился под арку. Облитый матом и помоями, он вежливо извинился перед дворничихой и вышел на улицу Чайковского. Тут его, видимо, осенила очередная творческая идея, как закрыть кровоточащую печень сальником. Прокручивая в голове ход операции, он медленно миновал «низок» и проследовал дальше, в сторону Соляного садика. Там его и отловил еще один мой дядя, а точнее, муж еще одной моей тети, Мирры, Моня, личность в нашей семье тоже по-своему легендарная. Славен он был не только чином майора авиации, но и успехами у женского пола. Ни одна юбка не могла пройти рядом без риска быть смятой, поглаженной, а то и задранной. Возраст Моню не смущал – он интересовался женщинами в период полового созревания, цветения, увядания и, соответственно, гниения. Он умудрялся даже обменяться соленым словечком с девяностовосьмилетней Зельдой, пребывающей в стадии полового компоста. В свободное от женщин и завода время он ошивался в Соляном садике, где играл в шахматы и с проворством дикого зверя отслеживал очередную половозрелую жертву. Поговорив о женщинах и о погоде с Моней, дед Осип развернулся в сторону «низка», и вдруг его внимание привлекла группа пацанов, возившихся тут же, на куске оттаявшей ленинградской земли. Мальчишки орали, матерились и оживленно махали руками.

Дед приблизился. В центре кодлы сидел на корточках Гришка, сын Мони. В его руке был ржавый перочинный нож, который он с размаху всаживал в землю. Иногда ножик падал плашмя в лужу и тогда по праву переходил к другому играющему. Это была знаменитая у всех дворовых пацанов игра в ножички. Дед заинтересованно остановился. Гришка с усмешкой посмотрел на родственника и вытер нож о штаны.

– Ты неправильно держишь нож, – сказал дед. – Его надо держать тремя пальцами, как скальпель, тогда он будет слушаться твоей руки и никогда не сделает неверную линию.

– Попробовать не желаете? – с издевкой протянул нож Гришка.

Хулиган он был еще тот. Это потом он станет знаменитым пианистом – тогда же он с большим успехом играл не на приобретенном за дикие деньги рояле, а на родительских нервах.

– Можно и попробовать, – невозмутимо сказал дед и оглянулся, куда бы пристроить бидончик.

Взяв тампон из подозрительно-желтоватого снега и по привычке промокнув операционное поле аккурат там, где Волга впадает в Каспийское море, он представил себе расстояние между аортой и легочной артерией и ахнул ножик точно между ними, попав прямо в Астрахань. Герои Соляного садика превратились в соляные столпы. Дед Осип метал с левой и с правой руки, от бедра и с закрытыми глазами. Аорта-Волга обливалась кровью и весенними ручьями, а сердца посрамленных дворовых мальчишек – слезами. Тощие весенние голуби зависли над сквером, от удивления перестав гадить на задремавшую на лавочке Зельду.

А тем временем на улице Воинова били тревогу. По прошествии часа Сеню отправили в «низок», откуда он явился с известием, что деду Осипа там не видели. Вместе с папой они бросились прочесывать дворы и подвалы. Женщины стали обзванивать морги и больницы. Кульминацией был бодрый голос дежурной по городу, которая равнодушно посоветовала бабке Серафиме не волноваться, – ей, мол, обязательно сообщат, в каком морге лежит ее муж.

Прошло еще часа два – следов деда нигде не обнаружилось. Валерьянка и терпение кончились.

– А что, Сима, – вдруг спросил дед Миша, – не было ли у Осипа проблем с этими?.. – И он многозначительно кивнул в сторону Литейного проспекта.

Дело в том, что улица Воинова упиралась прямиком в Литейный, 4. Шутка, что это самое высокое здание в Ленинграде и с его крыши виден даже Магадан, была очень в ходу.

Бабка побелела и простонала только одно слово:

– Самуил…

Когда ее сбрызнули водой, она сквозь слезы поведала историю дружбы Осипа и Самуила. Еще в войну они работали вместе в военно-полевом госпитале. Самуил Герштейн был акушером-гинекологом, но в войну, как водится, работал военно-полевым хирургом, в перерывах между ампутациями потроша военно-полевых жен и принимая роды у благодарного местного населения.

После войны оба оказались в Риге, заведующими, соответственно, гинекологическим отделением и отделением военно-полевой хирургии. Сарра, жена Самуила, работала учительницей в местной школе.

Когда дело врачей дошло и до их госпиталя, началась чистка по доносам. Надо ли говорить, что на Самуила донесла старшая медсестра, которую он спас при родах, сделав уникальный поворот ребенка в утробе за ножку? Самуила сняли мгновенно, высылка и арест были неизбежны. Справедливости ради, персонал гинекологического отделения старшую не поддержал. Вечно поддатая санитарка Глаша, прославившаяся тем, что во время обхода на вежливое замечание главного о плохо помытом поле повернулась к нему тылом и объявила: «Хочешь, жопу покажу?» – так вот, эта самая Глаша шваркнула воняющую сортиром тряпку старшей в рожу и сказала, что в следующий раз засунет эту самую тряпку туда, откуда старшей заведующий выковырял ребенка, и так же поперек. Старшая ждать этого не стала, тихо в одночасье уволилась и исчезла.

Так вот, тогда дед Осип и пошел к первому секретарю обкома. Видимо, там он намекнул, что если тот не поможет Самуилу, то больница и город узнают, как его шестнадцатилетней доченьке Самуил ночью втихаря делал аборт. Довод был более чем убедителен, и миссия завершилась успешно. Самуила не восстановили, конечно, но всего-то сослали в Очаков, куда Осип и Серафима ездили потом отдыхать ежегодно. Несколько лет назад Самуил с семьей перебрался в Ленинград, и деда Осип уже навещал его несколько раз. Жил Самуил на Салтыкова-Щедрина, и дорога к его дому лежала мимо Литейного, 4. Все это помертвевшая бабка Серафима и выложила на одном дыхании.

Деда Миша посидел еще с минуту, встал и вернулся со стремянкой. Приставил ее к камину, забрался на последнюю ступень, ударом кулака вышиб третью с краю плитку и достал наган. Сенька застонал. Дед передернул затвор, спустился и тяжелым шагом направился к входной двери. Женщины с воплями кинулись ему в ноги. Неизвестно, чем бы закончилась попытка деды Миши взять с наганом Литейный, 4, если бы в эту самую минуту не раздался звонок в дверь. На пороге стоял деда Осип в грязном пальто, без шляпы, с пустым бидоном. Рядом восторженно голосил Гришка, которого держал дядя Моня. Женщины, обнимавшие колени деды Миши, не поднимаясь, как мусульманские наложницы, воя на той же ноте, ухватились за колени деды Осипа.

Через час все угомонились, выпили, закусили, опять выпили, снова поплакали. Моня и Гришка так живописали умение хирурга владеть ножом, что сомнения в его профпригодности улетучились вместе с напряженной обстановкой в семье. А окончательная реабилитация произошла неделями позже на Кузнечном рынке, но это уже совсем другая история.

Глава четвертая

Пасхальные страсти на Кузнечном рынке

Надо ли говорить, что никуда бабушка Серафима и деда Осип не уехали и остались еще на пару недель?

Приближалась Пасха. Времена были не то чтобы лихие, но в синагогу ходить открыто опасались. Поговаривали, что в домах напротив синагоги на Лермонтовском проспекте постоянно дежурят мальчики с голубыми глазами.

Посылали Сеньку: он знал ленинградские проходные дворы лучше ленивых местных участковых милиционеров и уйти мог от любой слежки. Справедливости ради, это ни разу не понадобилось. Видимо, наша рабочая еврейская семья была не слишком интересна органам.

В этот раз Сенька брал мацу и на семью дедушкиного друга Самуила, с которой, естественно, все уже познакомились, и праздновать Пасху решили вместе.

Какая Пасха без бульона из курочки? На Кузнечный рынок была отправлена делегация на высшем уровне во главе с Саррой, дежурной по бульону. Другую курочку собирались фаршировать черносливом. Это ответственное дело доверяли только Самуилу – все-таки по его специальности. Он профессионально брал курицу за липкие ляжки, указательным и средним пальцем проверял анатомическую и акушерскую конъюгату и ловко фаршировал внутренность, ни разу не ошибившись в количестве начинки. Профессионально наложенные швы в промежности возвращали курице утраченную девственность.

Бабка Серафима участвовать в походе на рынок категорически отказалась, мотивируя тем, что она и так навеки опозорена.

Дело в том, что у мамы после родов началась анемия, и ей надо было есть гранаты. Мама гранатовый сок терпеть не могла и втихаря спаивала его Сеньке и папе. Их цветущая румяность только подчеркивала мамину бледность. Семья решила, что на рынке продаются плохие гранаты, и командировала бабушку Серафиму и деду Осипа на поиски хороших.

Гранатов было немного. Дед подошел к продавцу:

– А хороши ли гранаты, сынок? Что-то они нам не очень помогают.

Вальяжный усатый продавец ужасно обиделся:

– Ты посмотри, какой гранат! Где такой еще найдешь?

В сердцах он выхватил нож размером с хороший кинжал и хватанул по гранату. Тот развалился, выплюнув на прилавок темную струю своей гранатовой крови. Дед автоматически выбросил правую руку в сторону.

– Сушить! – строго скомандовал он Серафиме.

Что самое ужасное, она, на том же автопилоте, мгновенно достала чистый платок и точным движением вложила в руку хирурга, который затампонировал несчастный гранат и только потом очнулся и сконфуженно отступил назад. Глаза продавца приобрели размеры граната и так же налились соком-кровью. Пара гранатоспасителей быстро ретировалась с рынка во избежание дальнейшего кровопролития.

Словом, сопровождать Сарру и Самуила пошли только деда Осип с Сеней и дедой Мишей в качестве бесплатной рабочей силы.

Тетя Сарра остановилась у прилавка с курицами и недоверчиво пощупала куриный бледный бок с подозрительными желтоватыми пятнами на пупырчатой коже.

– Она свеженькая? – спросила она у продавца-грузина.

– Слушай, мамой клянусь, сегодня еще неслась! – И продавец перевернул курицу, которая, услышав такую наглую ложь, посинела с другого боку.

Недоверчивая Сарра взяла курицу двумя руками, стыдливо раздвинула ей ляжки и потянула носом, близоруко склонясь над курицыным естеством.

– Слушай, давай я тебя так же понюхаю! – возмутился грузин.

Соседи и зрители заржали и сползли под прилавки. Сарра покраснела, и курица выскользнула у нее из рук. Рядом стоял деда Осип.

– Я бы вас попросил, любезнейший, немедленно извиниться перед дамой! – возвысил он голос.

Грузин открыл рот, чтобы отбрить неожиданного заступника, как вдруг через прилавок перелетел вихрем человек и бросился на деду Осипа.

Крик Сарры был слышен по всему Кузнечному рынку. Деда Миша и Сеня, побросав авоськи, рванули на подмогу.

Но еще раньше под стеклянной крышей Кузнечного рынка раздался другой истошный вопль:

– Осип Иванович, это же я! Я! Отари Долидзе! Ну вспомните, ноги чуть не ампутировали, вы же не дали, собрали по кускам! Ну, я же Отари! Мама! Нугзар! Где вы?! Смотри, доктор, все смотрите!

Отари вскочил на прилавок и стал плясать лезгинку.

Задирал штанины, показывал ноги в шрамах, плакал, кричал и танцевал.

Из другого ряда подскочил молодой парень, взглянув на которого деда Осип, конечно, вспомнил молодого Отари, истекающего кровью подрывника. Ноги в кашу. Парень был, на удивление, в полном сознании и все просил, чтобы ему только ноги не отрезали. Все были против, а дед, почувствовав, что пятки теплые и, значит, кровоснабжение есть, восемь часов не отходил от стола, сшивая размозженные мышцы и прилаживая раздробленные кости. Выжил парень, потом в тыл его переправили – и потерялся след.

Сейчас пятидесятилетний Отари танцевал и плакал на прилавке Кузнечного рынка. Глядя на него, плакали все, включая опозоренного продавца, который уже схлопотал той самой многострадальной курицей по морде от неразобравшегося Семёна, плакали продавщицы в молочном и овощном ряду, плакали подоспевшие милиционеры и просто покупатели, а деда Осип виновато протирал очки.

Не плакала только одна очень старая женщина в черном. Она подошла к деду, взяла его руки в свои, потом кряхтя наклонилась и встала на колени перед хирургом, спасшим жизнь и ноги ее единственному сыну.

Никогда еще Кузнечный рынок не видел такого накала страстей на единицу своей торговой площади.

Эта Пасха вышла совершенно особенной. За столом сидели Сарра и Самуил, вся моя семья, семья Отара Долидзе. Старая Этерия не спускала меня с рук, благословляя на своем языке.

Деда Миша после всего этого проникся к Осипу такой любовью и уважением, что, когда тот уехал обратно в Ригу, ужасно скучал и звонил часто.

А когда я стал чуть постарше, в Ригу отправили меня, и там я для начала потерялся и навсегда полюбил собак. Но об этом в следующий раз.

* * *

Заканчивая эту главу, я забыла, что, прежде чем теряться и учиться понимать собак, ребенок должен был немного подрасти и заговорить по-человечьи, поэтому следующую главу я назвала:

Глава пятая

Lingua latina non penis canina,

или Уроки языковедения

Я заранее прошу прощения у многоуважаемых читателей за некоторую фривольность этой главы. Но ведь «Дети Воинова» – не совсем детское чтиво, верно?

Ниже привожу перевод некоторых выражений, без которого смысл этой главы понять будет сложно.

Cik maksā aboli? – Сколько стоят яблоки? (Латышский язык.)

Lingua Latina non penis canina. – Не хер собачий. (Латынь.)

Fortuna non penis in manus non recipe – Счастье не член – в руку не возьмешь. (Латынь.)

* * *

Говорить я, на радость всем, начал рано и почти сразу предложениями. Память у меня была великолепная, слух отменный, нос, как положено, длинный, и совал я его куда надо и не надо. Всем окружающим приходилось быть очень аккуратными в использовании языковых оборотов. Особенно туго пришлось Сене и дедушке, которые привыкли в порыве чувств в выражениях не стесняться, а теперь для выяснения проблем отцов и детей им приходилось уединяться на кухне и ругаться полушепотом. Весь интерес пропадал не начавшись. Дедушка вообще знал невероятное количество не подходящих для моего уха частушек, и ему всерьез пришлось прикусить язык. Женщины немедленно взрывались негодующим воплем, когда он, проходя мимо нишенки и поглядывая на вдовствующую бабушкину сестру, игриво напевал: «Мимо тещиного дома я без шутки не хожу…»

Но первым попался мой бедный папа. Дело в том, что мама в это время проходила практику в Ленинском районе старого коммунального Ленинграда. В ее участок входило несколько домов между провонявшей дрожжами с пивного завода Курляндской улицей и проспектом Газа, поблизости от завода «Красный треугольник», сливавшего производственные и канализационные отходы в Обводный канал. То еще местечко. И народец соответствующий – люмпен, гегемон. Дома шли на расселение, и те, кто жил на последнем этаже, к участковому врачу в сумерки ходить боялись и ленились. Уже опустевшие квартиры на нижних этажах были заняты бомжами и всяким другим малоприятным сбродом. Мама же, как молодой специалист, должна была шлепать в темноте среди подозрительных личностей, чтобы обслужить оставшихся на верхних этажах жителей.

Вот и в тот день, больная, в порвавшихся и промокших сапогах, она потащилась на седьмой этаж нелифтированного дома 32 по Курляндской. Дверь ей открыла румяная сытая жена местного милиционера, держа на руках не менее сытого младенца. С радостной улыбкой поприветствовав мою анемичную, тощую и сопливую маму, она разверзла сахарные уста деревенской хабалки и спросила, какой кусочек от курочки лучше дать ее зажравшемуся Ромочке.

Все это мама, рыдая, рассказала дома папе, пока он стаскивал с нее сапоги и ставил мамины отмороженные ноги в тазик с теплой водой. Папа, на минуту забывшись, ясно сказал, какой именно кусочек от курочки и куда засунул бы он Ромочке. На что я немедленно спросил, что такое «жопа», и вопросительно воззрился на папу в ожидании объяснений. Если бы папа мог, он утопился бы в тазике. Дедушка и Семён, хрюкая, вылетели на кухню. Папа, страшно покраснев под испепеляющим взглядом мамы и бабушки Гени, выдавил из себя, что это просто самая вкусная часть курочки.

Инцидент, казалось, был исчерпан. Но он еще аукнулся, когда я был приглашен на день рождения к соседской Розочке. Она была так же прекрасна и пленительна, как масляные розочки на праздничном торте. И когда меня спросили, какой кусочек мне бы хотелось, я очень четко выговорил слово, которое не имело к торту никакого отношения, но имело самые серьезные последствия в наших отношениях с соседями. Я так и не понял, почему, когда я попросил самый вкусный, по словам папы, кусочек, то есть жопу от тортика, нам пришлось немедленно уйти домой, и Розочка больше никогда не появлялась в нашем доме.

Язык мой – враг мой! Это было только начало. Сколько я страдал из-за него и физически и морально! Может, и надо было слегка подкоротить его еще в детстве, тем более что такая возможность представилась той же зимой.

* * *

Семёну иногда доверяли гулять с любимым племянником. При этом нам строго-настрого запрещалось выходить со двора на улицу, приближаться к кошкам, собакам, машинам, магазинам, сосулькам, помойкам… Список можно было продолжать до бесконечности. Семён получал наставления перед каждой прогулкой, словно ему поручали доставить суперважный пакет в ставку командующего. Понимая всю степень ответственности, Семён со двора не выходил, да он и не стремился, так как двор был полон скучающих от сидения с детьми мамаш, а чернявый Сеня вид имел импозантный и глядел с вожделением и многообещающе.

В тот день стоял такой холод, что бабушка долго сомневалась, выпускать ли чадо на улицу вообще, но в итоге решила, что свежий воздух все же лучше. И вот, одетый так, что едва мог шевелиться, я был этапирован во дворик со своим верным охранником, который, определив меня у замерзших намертво качелей, стал окучивать очередную молодку с младенцем.

Молодка истекала молоком, а Сеня слюнями. Да и звучала она, видимо, обнадеживающе, потому что Сеня отвлекся всерьез, а я, соответственно, заскучал. Развлекал меня только призывный блеск качельной железяки, которая, как строго запрещенное зимой мороженое, переливалась на холодном январском солнце. Язык сам потянулся к качелям и в строгом соответствии с законом физики немедленно примерз.

Мой вой разбудил даже медведей на Карельском перешейке. Сеня в истерике попытался меня отодрать, но не тут-то было – против природы не попрешь. Я орал от боли, а Сеня от ужаса. Он прекрасно понимал, каким именно местом его на глазах всего двора прилепят к качелям, где и оставят оттаивать до весны, и, уже ничего не соображая, дергал меня за голову. Я же, весь потный и красный, орал как пожарная сирена. На наши вопли вылетела бабушка, быстро оценившая ситуацию из окна, окатила мой язык и железку теплой водой и аккуратно высвободила из ледяного плена.

Сеня, получивший с размаху тем же ковшиком по голове, даже не роптал, понимая, что дешево отделался. Все же на всякий случай он затаился на пару дней у уже обработанной молодки, чтобы переждать бурю, которая разразилась после возвращения домой мамы, папы и, главное, дедушки. Пару тумаков и оплеуху по возвращении он принял с кладбищенским смирением. Видимо, счел их заслуженной расплатой за мой отмороженный язык и поруганную честь кормящей мамаши.

* * *

Зима кончилась, и по весне меня отправили в Ригу к другим моим бабушке и дедушке. А на лето из пыльной Риги меня всегда увозили на Рижское взморье. Как таинственно и заманчиво звучали названия: Дубулты, Яундубулты, Дзинтари, Майори… А ресторан «Юрас перле»! Незнакомые слова перекатывались во рту, как ракушки в песке прибалтийских дюн.

В этот раз дачу мы снимали в Яундубултах. Деда Осип утром ездил в Ригу на работу, оставляя нас с бабушкой Серафимой на даче. Почти ежедневным развлечением были походы на местный рынок. Я быстро усваивал сложный латышский язык. Бабушка просто раздувалась от гордости, когда я подходил к прилавку и важно спрашивал: «Cik maksā aboli?» Торговки умилялись и делали скидку.

В соседней с нами комнате проживали шумные студентки-медички. В июне, понятное дело, шла сессия, и они целыми днями гундели непонятное. Меня они любили, зазывали к себе часто и втихаря от строгой бабушки подкармливали чем-нибудь вкусненьким. Аппетит мне перебить было трудно, и их коварство оставалось незамеченным. К слову, по-моему, они через меня пытались наладить связи с дедушкой, потому что в дальнейшем всем предстояло у него сдавать военно-полевую хирургию.

Однажды я, как всегда, зашел на огонек, а главное, поживиться бутербродом с категорически запрещенной и от этого еще более любимой дешевейшей ливерной колбасой. Девицы, заткнув меня приличным куском, долбили что-то на незнакомом языке.

Решив блеснуть перед коренными рижанками, я вставил свое дежурное «Cik maksā aboli» и замолчал, ожидая похвалы.

– Ну, молодец, латышский знаешь! – Дайва потрепала меня по буйной шевелюре. – А мы вот латынь учим. Lingua latina – non penis canina, – назидательно сказала она под стыдливое хихиканье товарок.

Про латынь я уже слышал, правда, в разницу между латышским и латынью не вникал. Бабушка, каждый день измерявшая деду давление, горестно вздыхала: «Cogito ergo sum!» Дед объяснил мне, что это значит: «Врач, излечися сам».

– А еще? – попросил я Дайву.

Бедная наивная девочка. Она не учла мою феноменальную память и восприимчивость к языкам. Она просто хотела повеселить заучившихся подружек. Откуда ей было знать, чем обернется ее коварная шутка?

Под хохот товарок она выдала:

– Fortuna non penis in manus non recipe!

Тут настало время обедать, и бабушка призвала меня за стол.

Самое страшное произошло на следующий день.

Мы, как водится, утром пошли на рынок: строгая интеллигентная бабушка с кошелкой и я, очаровательный кудрявый херувим в матросском костюмчике. Любо-дорого смотреть!

Останавливаемся перед знакомой продавщицей, бабушка отступает назад, делает приглашающий жест рукой: мой выход. И тут я на голубом глазу без запинки выдаю:

– Fortuna non penis in manus non recipe!

Продавщица с изумлением смотрит на бабушку, понимая только значение слов «пенис» и «фортуна». Как женщина опытная, она даже видела между ними прямую связь, только не понимала, какое это отношение имеет ко мне и ее яблокам.

Видимо, бабушка на некоторое время потеряла дар речи, и я, ошибочно приняв ее гробовое молчание за одобрение, выдал второй перл:

– Lingua latina non penis canina.

Тут уже растерялась и продавщица. Все-таки торговала она яблоками, и смысл моих многозначительных тирад про пенис ускользал от нее.

Очнувшаяся бабушка цвета перезрелого помидора рванулась с рынка, как призовая борзая.

Добравшись домой в рекордно короткое время, она посадила меня в комнате, а сама вломилась к медичкам. Дверь она тщательно притворила, а то бы я познакомился, наверное, и с татаро-монгольским фольклором. Все же фронтовая медсестра помнила, как командиры поднимали батальоны в атаку.

Дедушке все было доложено по возвращении – шансы многострадальных девиц сдать в дальнейшем хирургию сделались так же малы, как шанс выйти замуж за князя Монако, и им ничего не оставалось, как позорно ретироваться с дачи. А на их место вскоре вселилась семья с девочкой Любочкой – и вот тут-то начались настоящие дачные приключения.

Глава шестая

Собака бывает кусачей только от жизни собачьей

Любаша была моя дальняя родственница, десятая вода на киселе, как выразилась бабушка, дав мне пищу для размышлений на целый вечер. Кисель и Любашу я любил по-разному. Кисель я любил пить, а с Любочкой любил играть. С ней было всегда весело и интересно. Надо было знать эту заполошную девчонку, которая умудрялась командовать даже мальчишками намного старше ее. В умении задурить голову кому угодно ей не было равных.

Я не понимал и, наверное, до сих пор не понимаю, что такое настоящая красота. Так вот, Любочка со своими не очень правильными чертами лица и теловычитанием вместо телосложения была прекрасна. Ее не могли испортить ни растрепанные волосы, ни битые коленки, ни замурзанная мордашка. Когда она улыбалась, расцветали даже камни. Она никогда не плакала и не закрывала рта. Я просыпался от ее звонкого голоса, а вечером это щебетание без пауз было мне лучшей колыбельной. По-моему, она никогда не ела и не спала. Мама Любочки тщетно пыталась усадить ее хотя бы пять минут почитать. Вы когда-нибудь пробовали остановить облака в небе? Любочка пролетала мимо мамы со скоростью гепарда и занятостью муравья – и уже издалека доносилось ее дежурное: «Мамочка, еще пять минуточек!»

Пять минуточек превращались в бесконечные часы, за которые она успевала сварить суп из листков жасмина, накормить этим супом какого-то великовозрастного придурка, сказав, что это лекарство от прыщей (кстати, помогло!), построить шалаш из веток и поселить в него соседскую курицу, которая от испуга перестала нестись, поиграть со всей улицей в прятки, после чего все еще целый час не могли найти трех детей и престарелую дачницу из дома по соседству. Триумфом был кисель из зеленого крыжовника, который споили мне со всеми вытекающими из разных мест последствиями. После того как меня полоскало всю ночь, бабушка имела серьезный разговор с Любочкиными родителями. Те бледнели, краснели, извинялись и клялись, что больше подобного не повторится. И это как раз было чистой правдой: Любочка вообще не любила повторяться. Симптомы после варенья из немытой клубники, сваренного в ведре для пищевых отходов, были более доброкачественными, и бедная наивная бабушка приписала их вчерашнему кефиру. Ушибы, порезы, царапины в счет не шли, а до серьезных травм, к счастью, не доходило. Все-таки девочка – ни рогаток, ни другого оружия массового поражения.

Про рогатки вообще разговор особый. Любаша не переносила ничего, что могло повредить животному миру. Она была с ним одной крови – этакая Маугли местного разлива. На ее голос слетались даже комары, кусая всех, кроме нее. Птицы, кошки, собаки, червяки и, к испугу всей дачи, даже, кажется, змеи поджидали ее на каждом шагу, чтобы просто поприветствовать или попросить о помощи. Она безошибочно вытаскивала колючку из лапы захромавшей собаки и микроскопического клеща из спинки роскошно-пушистого ангорского кота. Ежи не выпускали иголок, бабочки и божьи коровки бесстрашно садились Любочке на руку. Она попыталась даже участвовать в принятии родов у козы с соседней улицы, но хозяйка не разрешила – все-таки ребенок. А зря. Могла бы сэкономить на ветеринаре, да и коза бы меньше мучилась. Козленка уж потом мы вместе выхаживали – тут никто не возражал, даже мама-коза.

Так вот, этот дар и послужил началом всей последующей истории.

* * *

За три дома от нас жил старый Пауль – этакий книжный червь с характером законченного аутиста. Никто бы и не вспоминал о его существовании, если бы не пес Бубен, совершенно исполинских размеров немецкая овчарка. Когда Пауль шел с ним по улице, народ опасливо расступался. Во дворе Бубен сидел на цепи и, когда незнакомцы, по неведению, стучались, чтобы спросить о комнате внаем, заходился таким лаем, что дачников сдувало до самых Майори. Пауль даже дверь, похоже, не закрывал – кому в голову придет к нему наведаться, когда во дворе сидит этакий цербер с зубами в палец длиной? А вот Любаше пришло.

– Пойдем, что-то покажу! – схватила она меня за руку.

Идти или не идти – не обсуждалось: шел безропотно, как нитка за иголкой. Правда, слегка замедлил шаг, когда подошли к забору Пауля. Даже руку выдернул, что уже просто бунтом считалось.

– Смотри! – прошептала Любаша и отодвинула доску забора.

Бубен лежал, положив морду на лапы, и смотрел печально.

Любаша скользнула внутрь – я от волнения не мог даже дышать. Она направилась прямо к Бубну, тот поднялся, звеня цепью. Зрелище было не для моего детского воображения. Голова Любаши находилась на уровне могучей груди пса, а каждая собачья лапа казалась толще ее вместе взятых ножек. Любаша смело приближалась, Бубен открыл пасть, с мокрого длинного языка закапала слюна – и я в ужасе зажмурился. Было тихо, потом раздалось какое-то монотонное ворчанье. Я приоткрыл один глаз, а уж рот потом открылся сам.

Бубен развалился на боку, подрагивая всеми четырьмя лапами. Любаша же трепала его за язык, зарывалась двумя руками в шерсть, а пес только жмурился от восторга. Я осторожно протиснулся внутрь. Бубен млел.

– Иди сюда, не бойся, он добрый!

Я опасливо приблизился.

– Давай руку.

Любаша потянулась ко мне и, взяв мою ладошку, провела по спине Бубна. Тот немедленно завалился и подставил брюхо. Я осторожно провел рукой по свалявшейся шерсти. С тех самых пор нет для меня запаха более успокаивающего, чем запах разомлевшей на солнце собаки. Уже с годами к нему присоединится запах лошади после галопа и запах грудного ребенка после кормления. А пока я наслаждался каким-то неземным покоем, и мое маленькое сердце распирало от любви и нежности.

На пороге показался Пауль, привлеченный необычными звуками, доносящимися со двора, и если обычно люди от изумления дар речи теряют, то он, напротив, неожиданно обрел его.

– Деточка, – нежно, боясь спугнуть, обратился он к Любочке, которая внимательно изучала задние, самые опасные зубы Бубна. – Вынь ручки из собачки! Мы посадим ее в клетку, и я дам тебе конфетку.

От ужаса он стал изъясняться примитивными, недостойными профессора философии стихами. Любаша обернулась и, пропустив мимо ушей сладкие обещания, прочла ему короткую лекцию по вычесыванию собак, чистке ушей и зубов. Пауль вытянулся, как капрал перед генералом. Бубен, который уже не отходил от Любочки ни на шаг, понимающе и оскорбленно кивал. Оттащив меня от собачьей миски, из которой я под шумок поживился полупрожеванной и выплюнутой Бубном морковкой, старик Пауль повел нас домой. Народ, видя этот парад-алле, прятался за заборы и рукоплескал уже оттуда. Впереди, не то чтобы на белом коне, но вися на Бубне, гарцевала Любочка. Мы с Паулем шли в арьергарде.

Бабушка чепчик вверх не бросала, но полотенцем ее обмахнуть пришлось. Крепкая старушка была. Любочкина мама, к тихому восторгу Любочкиного папы, на пару дней онемела, тот даже к соседу-врачу ходил: мол, как бы так и оставить, чтобы молчала и улыбалась. Тот посоветовал надеяться: «Природа, знаете ли, батенька, чудеса творит». Нет, не прошел номер, отошла, заговорила, правда, улыбаться стала действительно чаще – на всякий случай.

С Паулем бабушка подружилась, он интересный старик оказался. Часто стал ходить к нам, и Бубна с собой брал, а потом и вообще его с цепи снял.

А история такая была. Пауль всех в войну потерял. Сам воевал, ранен был, потом вернулся – нет семьи, всех одной бомбой накрыло. Много лет один жил, а потом студенты подарили ему шестинедельного Бубна. Пауль спал с ним, ел из одной тарелки, холил и лелеял, любил до беспамятства. Избаловал, как еврейская мама единственное дитя. Бедный Бубен боялся собственной тени, и Пауль стал держать его на цепи, чтобы не сманили и не обидели. Бубен, он доверчивый очень был, бесконечно трогательный. На Пауля как на бога смотрел, тот в магазин один выйти не мог. Так и жили, как сиамские близнецы.

Все это Пауль бабушке с дедушкой за чаем рассказывал. Бубен тут же сидел, за столом. Ему специальный стул подставляли, он залезал на него и слушал внимательно. Пауль рассказчик был отменный, но и Бубен – слушатель благодарный.

И все же на пару дней Бубна нам оставили. Пауль решился наконец взять настоящую охранную собаку – раз Бубна раскусили. То ли рукописи у него там какие-то были, то ли книги ценные. Словом, вернулся через пару дней с весьма неказистой по сравнению с вальяжным Бубном овчаркой по имени Галя. Брал ее с большим сомнением: ну не тянула она своим видом на охранника, а кормить второго нахлебника было как-то не с руки. Хозяин Гали божился, что она порвет даже медведя-шатуна. Звучало крайне неубедительно, хотя холодные как лед глаза производили впечатление.

Галя вошла во двор, недоверчиво принюхалась – и тут увидела Бубна. Это была любовь с первого взгляда. Каким-то невероятным животным чутьем она уловила его беззащитность, и, видимо, в ней проснулся дремавший материнский инстинкт. Она решила, что это ее щенок. То, что щенок в пять раз больше и в два раза старше, ее не смутило. Ее вообще ничего не смущало – этим она мне напоминала Любочку. Для Гали не существовало разницы в возрасте и весе, чувство страха было ей неведомо. Она знала только одно: есть Бубен, и его надо защищать. Ну и Пауля с домом заодно уж.

Из короля Бубен превратился в небожителя. Галя следила, чтобы он вкусно ел, сладко и много, часов по двадцать в сутки, спал. Чтобы не потерял мяч, с которым любил играть с нами, детьми. Бубен охамел настолько, что, приходя к нам, стал укладываться на диван на веранде. Галя ревниво охраняла его покой. Бабушке пришлось смириться, она только подкладывала какое-то старое одеяло. Впрочем, собак она любила. А Бубна с его скорбным взглядом не любить было нельзя. Галю, мне кажется, все слегка опасались и уважали.

Недовольна была только соседка напротив, Марта. Бубен-король повадился ходить по дворам, собирать оброк с населения натурой, в виде продуктов. Где не давали, взимал сам. Королевским опричником выступала, естественно, Галя. Любаша приучила Бубна к моему утреннему творожку с клубникой. Я тоже его любил, но мне без труда разъяснили, что Бубну нужнее, – приходилось обходиться манной кашей, к которой мы оба были равнодушны, но есть-то хочется. Любашиным супом из крапивы в песочных формочках сыт не будешь, хотя тоже съедобно.

Так вот, однажды поутру соседка Марта выплыла в сад и онемела. Между грядок с клубникой прохаживался Бубен, аккуратно снимая самые спелые ягоды, ни в коем случае не повреждая при этом незрелые. По периметру, с видом надсмотрщика на плодово-ягодной плантации, ходила Галя и всем своим видом предлагала Марте не вмешиваться. Насытившись, чета гордо удалилась, оставив Марту без клубники, но с многочисленными кучами ароматных удобрений для последующих урожаев.

В этот же вечер нашей улице предстояло убедиться в Галиных боевых качествах.

Была суббота, и жители Риги устремились на взморье. Дорога к пляжу проходила по нашей улице. У нашего забора росли кусты жасмина с какими-то невероятно большими и пахучими цветами. В глубине кустов стояла скамейка. На ней любили посидеть бабушка с дедушкой, старик Пауль с простившей Бубна Мартой, да и другие соседи. А в тот день скамейка была занята Бубном, переваривавшим сырники Любашиной мамы, которая не очень-то поверила нашим клятвам, что все пятнадцать штук съели мы сами. Слишком лоснились брыли у Бубна и Гали. Галя же полеживала в теньке под скамейкой, ни на секунду не сводя глаз со своего неразумного чада.

Из местного автобуса высыпалась группа подвыпивших галдящих парней. Галя слегка напряглась. Бубен на скамейке грезил о вечном. Мы с Любашей, притаившись в жасмине, закапывали секретики из осколков бутылки и цветной фольги. Парни поравнялись с нашим забором и увидели пса, растянувшегося в прохладе.

– Ну, что разлегся, давай подвинься, – махнул рукой один и случайно плеснул пивом из бутылки Бубну в морду. Тот от неожиданности по-щенячьи взвизгнул.

Глаза Гали приобрели выражение хладнокровного наемного убийцы. Любаша в мгновение ока оказалась за забором. Шерсть на загривке Гали и Любкин хвостик на затылке вздыбились одновременно – и они с проворством бандерлогов и мертвой хваткой бультерьеров вцепились в жертву: Галя – в рукав пиджака, как учили, а вот нетренированная Любка – в кисть. Собачья коррида, группа «Альфа» отдыхает.

Протрезвевшая вмиг жертва выла и пыталась стряхнуть обеих. Из дома вылетели бабушка с дедушкой и Любочкины родители. Оторвали двух бойцов, рану от Любкиных зубов залепили пластырем, новую дефицитную рубашку Любочкиного папы из шкафа достали, пиво водкой отполировали – отошел парень, даже улыбаться начал. Правда, один глаз немного дергался. Всех друзей за стол посадили, а Любочка с Галей всё круги с недоверием вокруг нарезают и зубы точат.

Ну и Бубен на диване, как падишах в изгнании, томно поглядывает. Галя его от пива облизала, захмелела, подобрела, но все же гладить себя покусанной жертве не давала. Ненадежный он какой-то, да и трезвая Любаша на всякий случай глаз с него не спускает. Расслабились обе, только когда всю кодлу благополучно на такси домой отправили. Что делать, пришлось раскошелиться – виноваты были все. Правда, Галя и Любочка так не считали. Им хоть и попало слегка, но победительницами они всю неделю ходили, а что случилось потом, вы узнаете в следующей главе.

Глава седьмая

О пупе и молочнице

Толковый словарь

Цорес – неприятность различной степени тяжести. Лингвистически это «цорес» ближе всего к слову «макес». А уж «макес», простите, можно перевести как «геморрой», что действительно крайне неприятно.

* * *

В тот злополучный день Любочкины родители собрались в гости, и ее мама, как она сама выразилась, решила почистить перышки. Я, в силу возраста, все понимал буквально. Как раз пару дней назад бабушка показала мне воробышка, который старательно кувыркался в грязной луже, и объяснила, что он так чистит перышки. Поэтому теперь я сразу представил себе сидящую в луже солидную Любочкину маму, хлопотливо бьющую руками по грязной воде, и радостно засмеялся. Видимо, мой смех был неуместен и даже оскорбителен, потому что на меня шикнули и выставили за дверь. Любочка же осталась шпионить, чтобы потом поделиться ценной информацией.

Часто эта информация оказывалась неуместной не только для моих, но и для посторонних ушей. Так, прочитав что-то очень гайдаровское времен Гражданской войны, она придумала игру то ли в красных следопытов, то ли еще каких-то тимуровцев. В результате многочасовых бдений нам удалось выяснить, как Бубен ворует со стола пряники и печенье, где Любочкин папа держит заначку, а самое главное, что когда к соседке-студентке Аллочке приезжает ее друг Юра, то они, видимо, ходят с ним загорать на пляж, потому что всегда берут одеяло. Непонятно только, зачем им одеяло вечером, когда солнца уже нет.

У меня как раз был период знакомства с человеческим телом. Бабушка и дедушка решили, что внуку врачей надо все объяснить на более или менее профессиональном уровне. Как ни странно, меня мало волновали вторичные и первичные половые признаки. Живой интерес к этому вопросу пришел несколько позже, зато сохранился навсегда. Больше всего меня забавлял пуп. Я никак не мог понять его предназначения, кроме того, что в нем можно ковыряться, как в носу, хотя вроде бы считается так же неприлично.

Так вот, конфуз случился вечером, когда студентка Аллочка с мамой Алисой Абрамовной и кавалером пришли к нам на вечерний чай. Все так культурно, чинно: все на «вы», студентка довольна, ее маман последний роман в «Юности» снисходительно хвалит, молодой вьюнош помалкивает, только прыщами краснеет.

И тут я, решив блеснуть эрудицией, выдаю:

– А, вы, Юра, уже видели Аллин пупик?

Есть такое заболевание – нарколепсия. Это когда совершенно нормальный с виду человек без всяких предварительных симптомов вдруг падает сразу как подкошенный, а потом в одно мгновение приходит в себя, не помня ничего, что предшествовало приступу. В медицине, правда, никогда и нигде не описаны случаи массового поражения этим заболеванием, но в этот день оно накрыло всех без разбора, включая бабушку, богемную Алису Абрамовну, бедного Юрия и обладательницу вышеупомянутого пупика.

Потеря сознания была единственной верной реакцией, потому что, во-первых, Юра уже, конечно, видел пупик, но не планировал обсуждать его достоинства за столом в присутствии родственников и соседей. Во-вторых, предъявительница пупика клятвенно обещала маме беречь девичью честь строже, чем хранимый на груди комсомольский билет. Но, поскольку по тем временам потеря билета была чревата существенно более серьезными последствиями, чем потеря невинности, то к груди Юрий допущен не был, пришлось довольствоваться тем, что ниже, в том числе пупиком. В-третьих, богатое воображение и не менее богатый жизненный опыт молодящейся Алисы Абрамовны быстро подсказали, что доступ к телу дочери вряд ли ограничился пупиком и ее шансы перейти в категорию бабушек повысились в геометрической прогрессии. И с еще большей скоростью понизились шансы стать невестой бородатого модного художника, которому сообщили, что Аллочка – ее младшая сестра. Ну и наконец, в-четвертых, моя бедная бабушка не знала, на какую именно интимную часть тела я укажу в следующем вопросе, потому что последний урок проводил дед-хирург и она не была уверена, на какие откровения Осип решился в разговоре: уж больно тот приветствовал честность в общении с детьми любого возраста и пола.

К счастью, из глубокого наркоза всех вывела Галя, именно в этот момент предъявившая территориальные претензии дворовому коту, который с ходу влепил ей по морде, рванул за угол и взлетел на газовый баллон. Униженная Галя с упорством китайского землекопа стала нарезать круги вокруг дома, сметая бочки с дождевой водой и помоями. Кот же сверху только презрительно поглядывал и брезгливо отряхивал лапу. Ну не дотягивает даже самая умная собака до изощренного интеллекта этих независимых тварей. Не тот уровень. Словом, благодаря коту и Гале инцидент временно замяли, а Юрик с Аллочкой, кстати, вскоре поженились и жили долго и счастливо.

Случай с пупиком, естественно, стал известен широкой общественности, и к моему присутствию при всяких таинствах с тех пор относились с большой осторожностью.

Словом, из комнаты, где прихорашивалась Любочкина мама, меня выставили от греха подальше.

* * *

На свет был извлечен и использован по назначению ярко-красный дефицитный польский лак для ногтей. Потом Любочка с любопытством наблюдала, как мама красит ресницы, поплевывая в тушь, и, сложив рот куриной гузкой, мажет губы. Мама даже умилилась – вот, мол, и нашей Любочке ничто женское не чуждо, ничего, подрастет, образумится, начнет платьица с кружавчиками носить, косички с бантиками… Если бы бедная мама знала, что творится в буйной голове ее дочери, ни в какие гости она бы не пошла.

Наконец родители благополучно отбыли, оставив Любочку на бабушкино попечение. Мы клятвенно пообещали, что просто посидим в комнате и посмотрим книжку, при этом бабушка таки произвела ревизию всей литературы, конфисковав даже журналы «Работница» и «Здоровье», где можно было почерпнуть хотя бы минимальную информацию об интимной жизни женщин.

Но она недооценила Любочку, оставив в комнате латышские народные сказки.

* * *

Для начала Любочка решила поиграть в дочки-матери. При этом дочкой, идущей с мамой-Любой в гости, нелогично стал ничего не подозревающий Бубен, который, как всегда, подремывал на веранде. Эксперименты на Гале, которая все же больше тянула на дочку, как-то не обсуждались. Тем более что, пристроив Бубна на диване, та отправилась патрулировать территорию в надежде изловить рыжего бойца вражеской армии. До сих пор ее слишком прямолинейная стратегия и тактика проигрывали в неравной борьбе интеллектов. Счет был явно не в Галину пользу, и она надеялась хотя бы его размочить.

– Мы вечером идем в гости, и надо придать тебе товарный вид, – мамиными словами и таким же назидательным тоном сказала Любочка, сковырнув Бубна с насиженного места.

И началось великое таинство!

Бубен не пришел в восторг, когда ему почистили зубы моей зубной щеткой, и категорично выплюнул парадно-выходную вставную челюсть Любочкиной бабушки. Затем Любаша критически осмотрела коршунячьи когти бедного страдальца.

– Ему нужен маникюр! – заключила она.

Ни я, ни Бубен спорить не посмели.

Заглянувшая на минуту Галя, правда, слегка забеспокоилась, когда лапы Бубна стали погружать в папин тазик для бритья, но вмешиваться пока не стала.

Любочка достала лак. Потренировавшись на мне и набив руку, она стала мазать когтистую лапу Бубна. Тот недовольно ворчал и дергался.

– Ему цвет не нравится! – догадалась Любаша.

Попытки разбавить лак чернилами привели к тому, что половина лака оказалась на небрежно брошенных на стуле папиных белых брюках. Бубен с незавершенным маникюром, залитые красным лаком белые брюки и чернильная лужа на полу не предвещали ничего хорошего. Я запаниковал. Бабушка могла войти с минуты на минуту. Почуявший воздух свободы Бубен немедленно взгромоздился на дежурный диван, брюки мы запихали под него, чтобы в случае чего сказать, что он сам взял лак и покрасил себе ногти, и ретировались во двор, где демонстративно уселись с книжкой на качелях.

Время было обеденное, и бабушка вдруг спохватилась, что нет хлеба. Нам и раньше приходилось оставаться одним ненадолго, и бабушка, взяв страшную клятву, что мы не тронемся с места, отправилась в лавку. Лучше бы она накормила нас супом без хлеба!

* * *

Может, кто-то и рожден, чтобы сказку сделать былью, а вот Любочка умудрилась сделать из сказки хороший цорес. Вы когда-нибудь читали латышские сказки? Правильно! Большинство этих сказок – про поиски цветущего папоротника в ночь на Ивана Купалу. То, что какого-то Ивана купали на ночь, я хорошо понял, а вот про поиски цветов ночью в лесу засомневался. Как-то неубедительно и видно плохо. Но, как вы понимаете, приказы старшего по званию не обсуждаются, и на команду «и мы будем искать» я покорно слез со скамейки и пошел вместе с Любочкой на поиски не столько папоротника, сколько приключений на наши головы и другие части тела.

* * *

А в это время к нам во двор постучалась молочница. Надо сказать, что наша дежурная молочница, которая знала всех и вся, отбыла к дочери на именины, оставив на хозяйстве родственницу с глухого прибалтийского хутора и выдав ей список адресов.

Не получив ответа на стук, молочница робко заглянула в дом. Громко храпел на веранде Бубен, а так было очень тихо.

– Есть кто живой? – Молочница зашла внутрь. – Я вам молоко принесла.

При этом она плотно затворила дверь, отрезав на улице зазевавшуюся в любимых кустах Галю.

Услышав про молоко, Бубен очнулся от спячки. Сладко зевнув и потянувшись, он выплыл на кухню и громко задышал.

Молочница повернулась на шорох и окаменела. В метре от нее сидела огромная овчарка с оскаленной в улыбке пастью и со следами кроваво-красного лака на лапах и шерсти. За ней волоклись многострадальные белые брюки в багровых разводах. Фильм ужасов, Хичкок отдыхает. Молочница посинела и стала хватать ртом воздух. Бубен учуял молоко, и с его клыков закапала кипящая слюна.

Тут раздались страшные монотонные удары в дверь – это Галя поняла, что в погоне за котом пропустила в тыл противника и Бубен оказался без прикрытия. Галя разбега́лась и всем весом пыталась вышибить дверь. Равномерные удары, как звуки канонады, усиливались эхом пустынного дома и резонировали в мозгу обезумевшей молочницы.

В этот момент Бубен двинулся в сторону вожделенного бидона.

Немалая молочница одним прыжком назад и вверх оказалась на кухонном столе. В истерике она стала ощупывать местность в поисках хоть какого-нибудь оружия. Рука наткнулась на миску с котлетами. На мгновение к бедной молочнице вернулась способность соображать. Она просчитала, что если метнуть котлету подальше, то можно попробовать соскочить со стола и вылететь за дверь. Как фашист в засаде, молочница залегла на кухонном столе, сжимая в кулаке спасительную котлету. Затем она приподнялась на локте, отвела далеко назад и вверх правую руку и весьма профессионально метнула гранату-котлету, зачем-то при этом бросившись снова на стол и прикрыв голову руками. Насмотрелась, видимо, фильмов про войну.

Она не учла, что реакция у Бубна в дверях была лучше, чем у Льва Яшина в воротах, – все же еще и нюх! В легком прыжке котлета была перехвачена у перекладины и проглочена не дожидаясь свистка судьи. Ах, если бы Янис Гринбергас, выдающийся тренер первой советской сборной по гандболу, видел, как профессионально молочница метает котлеты, он бы непременно взял ее в сборную, и, возможно, именно она, а не Зинаида Турчина была бы признана самой выдающейся гандболисткой двадцатого века.

Следующую котлету послали точно в девятку под притолокой. Трибуны уже готовы были рукоплескать в экстазе, но дикий прыжок Бубна перечеркнул все надежды болельщиков команды «Молочница». Как и всё в этой жизни, котлеты-гранаты кончились.

Молочница стала озираться в поисках других подручных средств. Оставалась кастрюля с борщом. В состоянии аффекта молочница схватила крышку и поварешку. Запах мясного борща распространился по кухне. С клыков Бубна уже текла лава. Он двинулся к столу. В процессе борьбы молочница, наверное, случайно отодвинула его дежурный стул. Когда она увидела, как уверенно огромная овчарка карабкается на стул, в ней, потомственной деревенской бабе, проснулся генетически заложенный инстинкт самосохранения. Все-таки не одно поколение крестьян, дед с рогатиной на медведя ходил, да и она сексуально озабоченного племенного быка на случку водила и больной зуб у голодного мужа выдирала (или наоборот, в детали никогда не вдавалась). Этакая сельская Диана-охотница.

Словом, вспомнив рассказы деда и отца, она решила затаиться, мимикрировать. Вжалась в стол, крышку на морду натянула, зачем-то поварешку в руки, как свечку, взяла и вроде как померла. Бубен на стул-то влез, а на стол все-таки не решается. Сидит и гундит, как «Харлей Дэвидсон» перед стартом.

Тут наконец и Галя прорвалась внутрь. Не выдержала дверь ударов, чуть приоткрылась, Галя лапой ее подцепила и влетела как фурия: шерсть дыбом, зубы в три ряда. Этакая Галина Баскервилей. Бубна обнюхала – к счастью, от него пахло котлетами и лаком, а не кровью. Это несколько примирило Галю с действительностью, а то несдобровать бы бедной молочнице.

Такую картину маслом и застала пришедшая бабушка Серафима: на столе в позе трупа – молочница с поварешкой наперевес, в ожидании смерти как избавления, Бубен читает над ней молитвы с видом профессионального плакальщика, Галя ходит вокруг с холодным взглядом равнодушного могильщика, ожидая окончания церемонии собачьего отпевания.

Бабушка собак шуганула, молочницу водой сбрызнула, нашатырь поднесла. Молочница стала подавать признаки жизни. Окончательно она задышала после второй крупной купюры, засунутой за необъятную пазуху. Сумма превышала стоимость самой молочницы. Проведя успешную реанимацию, бабушка бросилась искать детей. А дети тем временем, взявшись за руки, углублялись в чащу в надежде найти цветущий папоротник. Сумерки спускались на прибалтийские дюны. Вскоре стало понятно, что дети заблудились.

Глава восьмая

Созвездие Гончих Псов,

или Мираж Бурштейна – Ибрагимбекова

Слухи о пропавших детях мгновенно облетели Яундубулты. Жители от мала до велика собирались в группы. Руководила поисками железная Серафима.

Любочкин папа на велосипеде носился взад-вперед по пляжу на скорости, достойной знаменитого гонщика Виктора Капитонова. Но самое удивительное, что перед велосипедом мчалась Любочкина мама, зачем-то на ходу срывая с себя одежду. Видимо, чтобы легче было бежать.

На поиски бросились все. Аллочке с Юрой были доверены хорошо знакомые им прибрежные кусты. Юрий попытался было взять дежурное одеяло, но вовремя одумался, напоровшись на взгляд до смерти перепуганной Аллочки. Даже молочница, к тому времени облизанная Бубном, однако не расставшаяся с поварешкой, включилась в поиски и для начала почему-то опустошила бидоны. А в нашем любимом кафе отключили и проверили все холодильные камеры и даже емкости с мороженым. Яундубулты поделили на сектора. Шутка ли сказать – дети потерялись, а рядом лес.

Ситуация осложнялась еще и тем, что вечерней электричкой ничего не знающий деда Осип должен был привезти моих родителей, которые приехали из Ленинграда в отпуск вместе с дедушкой Мишей и бабушкой Геней. Если бы меня к тому времени не нашли, последствия несложно было бы предугадать – всех бы положили в братскую могилу.

И в этот момент Бубен поднялся с дивана. Он как-то резко изменился – глаза прояснились, взгляд заострился. Неожиданно ловко скользнув сквозь толпу, Бубен обернулся призывно на Галю и вышел за ворота. Оттуда он взглянул на Пауля, да так, что тот даже окликнуть его не посмел. Галя застыла рядом в позе боевой готовности, ждала команды. Всегда медлительный и неповоротливый Бубен в мгновение ока преобразился в мускулистого и статного пса, качнулся назад и рванул с места. Галя от неожиданности замешкалась, но спружинила и нагнала его в три прыжка.

Люди, собравшиеся в группы на поиски детей, на несколько минут замерли в потрясении и восхищении. В зловещем свете фонарей по вечерней улице Лиелупес неслись две собаки. Одна, огромная, чуть впереди, высоко подняв голову, мощными рывками раздвигала душный летний воздух. Вторая, поменьше, ни на шаг не отставая, стелилась над землей, изящно изогнув шею и преданно заглядывая в глаза старшей собаки. Созвездием Гончих Псов, без единого звука, они летели в сторону горизонта, пока не растворились в темноте лесополосы.

* * *

По тревоге были подняты войска Прибалтийского военного округа.

На разводе недосчитались только солдата Ибрагимбекова и его коня Миража. Про эту парочку надо рассказать отдельно. Солдат Ибрагимбеков был призван служить в войсках Прибалтийского военного округа из глухого калмыцкого села. Он практически не говорил по-русски, но ценили его за удивительное умение обращаться с лошадьми.

Что ж тут удивляться? По слухам, мама-калмычка родила его чуть ли не на лошади, и вскормлен он был молоком степной кобылицы, потому что маму почти сразу после родов отправили на выставку достижений народного хозяйства, где она победила в конкурсе и была избрана в какой-то там президиум. Ей еще долго пришлось удовлетворять самые разнообразные фантазии делегатов съезда, которые соскучились по диковинке и за это уважали и ценили национальные кадры. Словом, солдат Ибрагимбеков был взращен верблюдицей, кобылицей и папой Ибрагимбековым, который за отсутствием верной подруги полюбил верблюдицу и кобылицу во всех смыслах этого слова и, по-видимому, пристрастил к этому и сына. Периодически приходили посылки и записки от мамы-делегатки, – может, ее стараниями сын и оказался в приблатненном Прибалтийском округе. И, оказавшись там, был определен на конюшню с учетом опыта и немногословности.

Работу свою он знал отменно, русский понимать мало-мало научился, так что службу нес вполне исправно. Однажды он подслушал разговор солдат, пришедших из увольнения, о какой-то Вере-бляди и стал призывно бить копытом. Уж больно слово знакомое и с такими близкими сердцу ассоциациями. Был доставлен по адресу, проявил чудеса в искусстве объезжания и стал тренироваться в скачке на Вере-бляди с завидным постоянством.

Его верный Мираж покорно стоял на шухере. Вот и в этот злополучный день Ибрагимбеков исполнял свой воинский и мужской долг на дежурном объекте, а посему на разводе его не оказалось.

* * *

Милиция к поискам была тоже подключена в полный рост. Здесь командовал лейтенант Борис Бурштейн, личность в Яундубултах довольно известная и, безусловно, неординарная.

Вскоре после окончания войны в скромной интеллигентной еврейской семье родился мальчик – Бобочка Бурштейн. Папа его на фронте был весьма бравым радистом, и все детство Бобочки прошло под рассказы о его истинных и вымышленных подвигах. Войны Бобочке не досталось, в армию по причине наследственного плоскостопия, а точнее, стараниями мамы-Бурштейнихи его не взяли, но юноша был упрям и настырен, как все его праотцы. Доведя до обморока маму и получив молчаливое одобрение папы, он поступил в школу милиции.

И, кстати, стал неплохим, ответственным милиционером. На его участке был порядок, раскрываемость вполне на уровне, документы майору Гопенко доставлялись вовремя. Еще тот антисемит, Гопенко зубами скрипел, но сказать-то нечего – так, клевал по мелочам, однако терпел за хорошие показатели.

В тот злополучный день лейтенант Бурштейн был дежурным – и вдруг такое ЧП на участке! Свистать всех наверх! Весь состав отделения посадили на машины, мотоциклы, велосипеды. Основные надежды возлагались на конную милицию – все-таки у лошадей лучшая маневренность. Распределив всех, лейтенант Бурштейн осознал, что сам остался без транспортного средства. Предприимчивый, как почти все евреи, он вспомнил, что на участке проживает генерал в отставке Сердюк, и рванул к нему в надежде разжиться генеральской «Волгой» в обмен на свободу генеральского посыльного, который загремел на пятнадцать суток за распевание серенад в мертвецки пьяном и, для пущей убедительности, абсолютно голом виде под окном местной библиотекарши. Генерал добиться для подчиненного досрочного освобождения не пытался, потому что имел, и не только в виду, все ту же миловидную библиотекаршу. Но тут же особый случай! И Бурштейн заспешил к Сердюку, еще раз проворачивая в голове сделку. За поворотом он наткнулся на Миража, мирно жующего придорожную траву в ожидании ностальгирующего на Вере-бляди Ибрагимбекова.

«Это лучше „Волги“», – смекнул Бурштейн.

Тот факт, что в последний раз он сидел в седле в шесть лет, да и то на пони, под неусыпным надзором мамы-Бурштейнихи, его смущал мало. Впрочем, лейтенант Бурштейн был человеком крайне обстоятельным и решил обезопасить себя на все случаи жизни. С аккуратностью самоубийцы он сложил свой плащ на скамейку и вынул наручники.

Как все-таки устроен этот еврейский мозг! Хоть Эйнштейн, хоть Бурштейн… Понимая, что относительно лошади он неустойчив, то есть неусидчив, а попросту говоря, может с нее гробануться, он решил к ней себя приковать. Этакий лейтенант на галерах. И таки приладил один браслет к затылочному ремню уздечки, а второй – к слегка ослабленному собственному брючному ремню. Тянет вперед, зато держит намертво и амплитуда раскачки минимальная. Сапоги в стремена сами легли, только вот выпрямиться полностью не получилось. Так и склонился над седлом в позе «жокей», зад отклячив, и с некоторым сомнением взялся за поводья.

Мираж удивленно скосил лиловый глаз. Бурштейн неуверенно ткнул сапогом в конский бок лошади. Мираж команды не понял и на всякий случай переступил с ноги на ногу. Бурштейн по мере возможности приосанился и дернул, да так, что натянул щечные ремни и трензель вонзился в рот бедному Миражу. А делать этого ни в коем случае нельзя, лошадь от боли может дать свечку.

Дальше – как по писаному. Мираж – на дыбы и в галоп, прикованный Бурштейн – сначала на небольшую высоту в воздух, а потом – причинным местом о переднюю луку твердого офицерского седла. И понеслись. У обоих от боли глаза со сковородку. Не чувствующий управления Мираж с Бурштейном, частично лишенным мужских качеств, Пегасом летел в сторону той же лесополосы – только не со стороны Лиелупес, а по Слокас.

* * *

В эту звездную июньскую ночь произошел неизвестный науке астрономический казус. Созвездию Гончих Псов и созвездию Пегаса суждено было сойтись в одной точке – у самой лесополосы, где в этот момент происходило вот что…

Сначала было даже весело. Казалось, папоротника в лесу много, удача вот-вот улыбнется нам, и мы героями-победителями вернемся домой.

Но потом голод и холод стали брать свое, и я неуверенно начал проситься домой. Любашин голос приобрел сусанинские интонации:

– Еще немного – он там, за теми деревьями!

Что было за теми или другими деревьями, узнать не удалось, зато удалось успешно провалиться в яму с какой-то лесной трухой и поэтому, к счастью, мягкую, но достаточно глубокую.

Попытки выбраться ни к чему не привели и заставили испугаться даже Любашу. Она как-то вяло предложила игру в Маугли, но голос ее звучал крайне неубедительно и предательски дрожал. Сумерки становились все гуще.

Лес стонал, ворочался, по-стариковски кряхтел и кашлял.

Два голодных и замерзших человеческих детеныша от страха даже не кричали. Они же не родились в джунглях, и им вовсе не хотелось, чтобы спасать их пришли медведь и пантера, пусть даже Багира. Единственное знакомство с кошкой Багирой я помнил хорошо, следы на руке остались на всю жизнь. Она про Маугли, видимо, не читала и, что мы с ней одной крови, не знала, поэтому исполосовала меня нещадно. Жирные июньские комары тоже были не в курсе и кровушки нашей попили досыта, причем моя, похоже, была слаще.

И тут где-то в чаще раздался истошный крик. Это стало последней каплей, и наш оглушительный визг, наверное, услышали даже на границе с Эстонией.

* * *

Как оказалось потом, это был зов во спасение, клич рыщущего в ночи странника Ибрагимбекова.

Сначала он уныло скитался по окрестностям в поисках своего Миража. Оставив за спиной гудящий как улей поселок, по велению сердца солдат отправился к неожиданно оживленной этой ночью лесополосе. К ночевкам в степи ему было не привыкать, воздух свободы наполнил его непрокуренные легкие, и, вздохнув полной грудью, Ибрагимбеков призывно заржал кобылицей в брачный период – так умудренные опытом степные погонщики лошадей останавливают на краю пропасти обезумевшее стадо.

В ночной тишине ржание Ибрагимбекова достигло ушей Миража, который, развернувшись в воздухе с многострадальным Бурштейном, понесся на сладострастный призыв не разбирая дороги. Несчастный лейтенант болтался в седле, как пестик в ступке, и, поскольку содержимое его черепной коробки уже скорее напоминало гоголь-моголь, последними остатками разума он отчаянно завидовал всаднику без головы. Нет головы – нет проблемы.

* * *

Этот зов Миража-Ибрагимбекова и услышали мы с Любочкой, отозвавшись дружным визгом напуганных бандерлогов. В свою очередь, наш дуэт достиг ушей Гали и Бубна, которые, не тратя сил и энергии на лай, на рекордных скоростях ломанулись сквозь папоротник, распугивая грызунов, отчего тревожная ночь наполнилась невыносимым запахом встревоженных хорьков.

Еще не отзвенел наш панический вопль под кронами деревьев, как над ямой появились две счастливые задыхающиеся собачьи морды. Наш новый, уже радостный, визг прозвенел на две октавы выше и на четыре такта длиннее и слился с топотом копыт кентавра из Бурштейна и Миража, спешившего на случку к взывающему о взаимности Ибрагимбекову. Словом, все сошлись у ямы. Встреча на Эльбе. Ибрагимбеков и Мираж кинулись на шею друг другу. Их жарким объятиям мешал только зеленый прикованный к седлу Бурштейн.

Дальше Ибрагимбеков с трудом оторвался от Миража, отцепил, а потом аккуратно, как раненого бойца, снял Бурштейна и положил его на землю. Мираж скорбно склонил голову над мхом – и на безжизненное лицо лейтенанта скатилась скупая лошадиная слюна. Нас Ибрагимбеков извлек из ямы и пристроил отогреваться под горячим боком Бубна. Галя все эти действия как-то игнорировала – живы, и ладно. Ее больше тревожило, что у Бубна лапа кровоточит, да и бок ободран. Как мамка, ходила, вылизывала, ну и по нам пару раз для приличия прошлась. Тут и Бурштейн, оплеванный Миражом за негодный кавалерийский галоп, оклемался, правда, на коня сесть наотрез отказался, нас пристроил в объятия Ибрагимбекова, а сам пешком пошел, только как-то неуверенно, подпрыгивая и враскоряку. Если кавалерийского галопа не вышло, то уж походка была типично кавалерийская. Ведро со свистом бы между ног пролетело. Ну и Бубен с Галей тылы прикрывают. Так и вошли в Яундубулты – голова обвязана, кровь на рукаве…

Ну а там – вопли, стенания, бабка Серафима с факелом, молочница с поварешкой, Юрик с Аллочкой в одеяле и все остальные, включая протрезвевшего Гопенко с отрядом особого назначения.

В эту самую минуту свист электрички известил о приезде ленинградских родственников.

Оказалось, по пути они услышали-таки объявление о пропаже детей, хорошо еще, без примет и подробностей. Мама и бабушка Геня полдороги сокрушались, с ужасом представляя себе состояние родителей. Более слабый здоровьем деда Осип, к счастью, прослушал, задумавшись о преимуществах классического матрасного шва над вертикальным при сшивании кожных покровов. Деда Миша с папой тревожно переглянулись и до станции больше не проронили ни слова. Деда Миша только зачем-то проверил наличие валидола в кармане.

Потом валидол все же пригодился. Хочешь не хочешь, а рассказать пришлось. Любочкина мама опять на несколько дней замолчала, причем на этот раз и улыбаться перестала. Знакомый уже невропатолог по-прежнему, хотя и с сомнением в голосе, призывал надеяться, на что Любочкин папа в сердцах послал его по адресу, лучше знакомому проктологу. Это шокировало не только невропатолога, но и онемевшую Любочкину маму, потому что она вдруг заговорила, не согласившись с вышеуказанным адресом и предложив свой, женский, вариант. Тут уж у всех, включая невропатолога, отлегло от сердца.

Под неусыпным присмотром шестерых взрослых еще месяц прошел без приключений. Дедушка Миша по-солдатски попытался договориться с Бурштейном о наручниках, чтобы приковывать меня ночью к кровати, но хозяйственный Бурштейн отказался разбазаривать казенное имущество. Так что спали все по очереди, а днем меня водили за руку.

А вскоре лето кончилось, и мы вернулись в Ленинград, где очень серьезно встал вопрос о моем будущем, а точнее, о том, как бы мою энергию и фантазию направить в безопасное русло. Единственный, хотя и нетрадиционный для еврейской семьи, выход напрашивался сам собой – большой спорт. Но об этом в следующий раз.

Глава девятая

Падший ангел,

или Литовская народная песня про Неман

Итак, по приезде в Ленинград за круглым столом, накрытым цветастой клеенкой, собрался наш маленький семейный кнессет, чтобы коротенечко обсудить фундаментальный закон сохранения энергии. Закон этот, как известно, гласит, что энергия не может исчезать бесследно или возникать из ничего. Знакомое по предыдущим главам Ничего, в облике пухлого кудрявого херувима, стояло рядом, ковырялось в носу и права голоса не имело. Поскольку энергии у меня было очень много и выплескивалась она в самое неподходящее время, в самом неожиданном месте, с самой разрушительной силой и имела самые непредсказуемые последствия, – требовалось ее срочно укротить. Варианта было два – музыка или спорт.

Мнения, как всегда, разделились. Бабушка и мама единодушно решили, что во мне погибает Моцарт. То, что у меня не было ни слуха, ни голоса, их, видимо, не смущало. Деда Миша благоразумно соблюдал нейтралитет. Папа был категорически за спорт. Перевесил чашу весов, как ни странно, любвеобильный дядя Моня, пригласив нас на концерт Гриши. Как уж и какой ценой им удалось Гришку отмыть, одеть и уговорить выйти на сцену – одному Богу известно, но когда он заиграл – зал замер. Это потом, когда он вырастет, ему будут рукоплескать Карнеги-холл и «Ла Скала», а пока, откинув со лба непокорные кудри и прикрыв глаза, он царил над роялем, его пальцы летали над клавишами и звуки музыки наполняли Малый зал Консерватории. Мама и бабушка прослезились – и моя судьба была решена. Долго выбирали инструмент: традиционный еврейский мальчик со скрипочкой, конечно же, уже мерещился ослепленным бабушке и маме, но критически настроенный папа сказал, что из меня вырастет скорее Ойужас, а не Ойстрах, и тогда они остановились на пианино. Папа безнадежно махнул рукой, бабушка и мама, посовещавшись на кухне, решили, что Рихтер – тоже неплохо.

Поскрипели, скинулись, снесли в ломбард бабушкину меховую горжетку и приобрели почти новый «Красный Октябрь». Я, правда, слегка озадачил всех вопросом, ожидать ли потом красный ноябрь, но в принципе тоже был доволен. Особенно мне понравилось, как все аплодировали принимавшему томные позы у рояля Гришке, и еще больше меня впечатлила девочка, которая, игриво потупив глазки, подарила ему букет цветов. Своим несомненным талантом я все-таки надеялся заслужить расположение Розочки, благо за лето она еще больше расцвела, а ее мягкотелые родители готовы были простить мои речевые изыски на дне рождения. Отношения потихоньку восстанавливались к обоюдной радости сторон. Все же соседи. Ну, сморозил малец глупость, с кем не бывает, а так семья вроде интеллигентная – простили, словом. Розочка, правда, поглядывала свысока, так как за лето сильно вытянулась, но меня это не смущало ни тогда, ни потом. Как говорится, сидя за роялем, все пианисты равны. Преимущества других позиций, упоминаемых не очень рослым Семёном в разговорах с приятелями, я благоразумно решил пока не обсуждать.

Итак, час пробил. Два добрых молодца споро разгрузили машину прямо на улице. Пианино горемычно стояло на тротуаре, и шансов внести его на второй этаж не было никаких. Предприимчивый деда Миша рванул к ближнему пивному ларьку. Оттуда он вернулся с тремя ханыжного вида небритыми мужиками.

– Ну, что, отец, нам бы пару ремней…

– Будут, сынок. – Дед кинулся к дяде Моне: у них недавно шкаф на третий этаж заносили.

Мужики покряхтели, пару раз посокрушались, что с ними нет чьей-то матери (я тогда не очень понял, чем бы старушка мама им помогла), но пианино в квартиру вперли и, получив на бутылку, ушли, как я понял, к вышеупомянутой матери, – во всяком случае, что-то в таком духе буркнул деда Миша, увидев расцарапанный пол.

Затаив дыхание, я открыл полированную крышку. Пианино было похоже на улыбающегося кашалота. Долго выбирал клавишу, сомневаясь между черным и белым, – решил действовать наугад, закрыл глаза и торжественно нажал. Получилось очень красиво: звук завис над инструментом, слегка потеряв силу, покрутился у люстры и растворился где-то под потолком, отзвенев у уха падшего ангела.

* * *

О падшем ангеле надо рассказать отдельно.

Дело в том, что бабушка Геня была уникальная хозяйка. С тех памятных времен я повидал много женщин под всеми широтами, но такой, как она, больше не встречал.

Вы помните мастику в темных и светлых тюбиках, которую выдавливали, как зубную пасту, натирали ею пол, а потом, когда она высыхала, полировали, надев на ногу щетку? Бабушка вручную намазывала сорокаметровую комнату, а потом уже дед полировал каждую досточку паркета. Уютный запах свежей мастики держался несколько дней, а зеркальный пол служил мне катком. Я разбегался, падал на какую-нибудь картонку и скользил на животе или на пятой точке, пока не врезался в стоявший у стены зеркальный шкаф «Хельга».

В «Хельге» хранилось чистое белье и многочисленные банки с вареньем. Самым вкусным было варенье из райских яблок. Его варили прямо с черенками. Банки закрывались белым пергаментом и перевязывались бечевкой. С блюдца медовое яблоко размером с крупную вишню надо было брать за черенок и съедать вместе с семечками. Если не успевал подхватить янтарную каплю губами, она соскальзывала на стол или на пол и застывала, как детеныш сталагмита. Мама сетовала, что после меня к полу прилипают даже солнечные зайчики.

Так вот. В «Хельге» бабушка хранила не только варенье, но и настойку из черноплодки. Делали ее в октябре, специально ездили и собирали уже прихваченную ночными заморозками ягоду, чтобы не так горчила. Потом ее пропускали через мясорубку, засыпали сахаром и оставляли бродить. Я как-то подслушал этапы технологического процесса и ночью долго не мог уснуть – все ждал, куда и как побредет бутыль. Так и уснул не дождавшись, в очередной раз подивившись на этих странных взрослых. Сверху на бутылку надевали перчатку – видимо, чтобы ей не так было холодно, если она забредет на улицу.

И однажды что-то там у них не сложилось: то ли деда Миша сахару пересыпал, то ли Сеня решил раньше времени пробу снять, но только бутылка взорвалась. Все ее содержимое с силой, достойной извержения Везувия, рвануло в потолок, долбанув прямо по лицу зазевавшегося ангелочка и немедленно окрасив его в сивушные тона. Как его потом ни отмывали, он остался висеть под потолком с лицом забулдыги, смущая своим порочным видом остальных ангелов, кристально чистых душой и телом. Так и жил изгоем до следующей побелки, а вот прозвище падшего ангела приклеилось к нему навсегда. Душу-то не отмоешь! Видимо, хорошо приняв на грудь в прямом и переносном смысле, падшему ангелу было сложнее скрывать свои чувства, поэтому на мои музыкальные опыты он смотрел с особым скепсисом.

* * *

Вскоре мама привела пожилую солидную даму и сказала, что она – учительница музыки и зовут ее Лара Львовна. У нее в свое время начинал учиться Гришка, поэтому на уговоры ушло довольно много времени. Память у Лары Львовны была хорошая, нервы после Гришки уже, конечно, не те, поэтому она справедливо запросила почти двойную цену, потребовав отдельной доплаты только за то, что ей придется входить в наш подъезд. Ведь именно в этом подъезде Гришка, чтобы сорвать урок, привязал к двери ведро с масляной краской, которое прицельно опрокинулось на ее прекрасные седые кудри и новое кашемировое пальто. Вся эта импровизация тогда стоила дяде Моне трофейного серебряного портсигара. Кудри спасти не удалось. После безжалостной руки парикмахера Лара Львовна стала смахивать на новобранца и от дальнейших занятий оскорбленно отказалась, сколько Гришкины родные ни уговаривали, что ее невероятно молодит короткая стрижка. Взбешенный дядя Моня душу на Гришиной заднице отвел так, что тот потом неделю играл стоя и спал на животе.

Встречали Лару Львовну в парадной, наверх провожали со всеми почестями. Она, правда, все время нервно оглядывалась, ожидая мести затаившегося Гришки. Тем не менее Лару Львовну благополучно доставили наверх. Хотя держалась она все равно настороженно, как диверсант в тылу врага. Мы все с интересом наблюдали за ее маневрами. Несмотря на свой почтенный возраст, она заглянула под диван, за пианино, отдернула рывком шторы, рукой потрогала табурет, попросила маму на него сесть первой и только тогда наконец облегченно вздохнула и приступила к уроку.

Все торжественно покинули комнату, чтобы не мешать таинству рождения нового музыкального гения. Но роды что-то застопорились. То есть потуги, конечно, были, но вот результат оставлял желать лучшего.

Начали с нотной грамоты. До, ре, ми освоили быстро. Дальше заклинило. Я никак не мог понять, что фа и соль – это две разные ноты, а не сухие бобы, из которых баба Геня варит суп. На уговоры и объяснения ушло некоторое время, но процесс, как говорится, пошел. Лара Львовна, оставив домашнее задание и получив гонорар, торжественно удалилась.

Ужаснее всего оказалось то, что учительница рекомендовала много петь. Она занималась со мной так много, сколько позволяли ее здоровье и нервы. Гришка кровь, конечно, ее пил, но когда он был в настроении и пел «Аве Мария» голосом Робертино Лоретти, это проливало бальзам на израненную его выходками душу. Залечить раны моей вопиющей бездарности было нечем. Я старательно выводил люли про березку, которую некому заломати. Однако радовало мое пение, а точнее, паузы между ним только папу. Утренние дежурные люли он считал хорошим знаком. Когда я замолкал, папа решал, что день удался, потому что самое страшное с ним сегодня уже случилось. Зато от нас, наконец женившись, съехал Сеня. Из двух зол он выбрал меньшее.

Ситуация начала выходить из-под контроля. Под крышей перестали селиться голуби. Редкая птица залетала на улицу Воинова, предупрежденная товарками о внезапно возникшей конкуренции, – а в основном из-за боязни потерять голос. Глупые птицы думали, что это заразное. Соседи засобирались в эмиграцию. В районном ОВИРе забили тревогу: что за странная скученность! Подавали тогда еще крайне мало. КГБ рыл носом землю в Дзержинском районе Ленинграда. Что за эпидемия? Все силы были брошены на поиски иностранного резидента. Если бы на Литейном, 4, знали, они бы просто конфисковали пианино, и народ перестал бы сниматься с насиженных мест.

Осатаневшая от люлей, но не потерявшая надежду мама таки решила призвать Гришку – ее нервы не выдерживали занятий со мной: для гамм она была слабовата здоровьем. Боже вас упаси подумать, что Гришка согласился на общественных началах – мздой было бабушкино варенье из райских яблок. Гришка стал ходить ко мне, наигрывать «Во поле березонька» и песенку про сурка. Кто такие сурки, я не знал, полагал, что это какая-то ошибка, и посему однажды решил предложить свою версию. Аккомпанировала в тот день стойкая Лара Львовна. С десятого раза попав в такт, я старательно вывел:

– Из края в край вперед иду, и мой хорек со мною!

Мои познания в зоологии вызвали гомерический смех у присутствующих, включая бедную Лару Львовну. Опрометчиво порекомендовав поработать с текстом, она удалилась.

Родные начали впадать в отчаяние, а мне, наоборот, пение очень нравилось. Дедушка стал оставаться на дополнительные смены на заводе, папа засобирался на комсомольские стройки. Семья рушилась. Надо было как-то спасать положение.

И тут мама с бабушкой допустили роковую ошибку: поддались на уговоры дяди Мони, что помогать с домашним заданием мне будет Гришка. Вроде как и ему практика, и мне полезно.

– И поиграют, и попоют, – уговаривал дядя Моня.

Вот только репертуар обсудить все забыли.

Это они за лето нюх потеряли. Бабушка Серафима-то даже газету «Правда» со стола убирала – а вдруг я на комсомольскую стройку или на поднятие целины с Любочкой сорвусь.

В общем, доверили меня Гришке как козлу – капусту.

Гриша после сладкого гонорара внимательно меня выслушал.

– Значит, так. Репертуар у тебя слабоват. Только держать всё будем в секрете. Пой про своих сурков-хорьков и люли. Мы с тобой приготовим такой концерт, что все попадают со стульев. Только чтобы никому. Сюрприз!

Надо сказать, что он не обманул моих ожиданий. Сюрприз действительно удался.

Первый и, к счастью, последний концерт решили устроить под Новый год. Я с горем пополам освоил какой-то простенький этюд. Подготовленное втихаря выступление стояло в программе отдельным номером, и о нем, естественно, не знала даже Лара Львовна. Были торжественно расставлены стулья, приглашены соседи с Розочкой, Моня с тетей Миррой – мамой Гриши. Сеня пришел, но слабонервную беременную жену предусмотрительно привезти отказался. И правильно сделал, а то не было бы у меня сестры Маечки.

Итак, час пробил. Отбарабанив этюд в две строчки и сделав всего восемь ошибок, я сорвал жидкие аплодисменты. Исправил ситуацию и разогрел публику Гришка, виртуозно без нот исполнив очень к месту «Реквием» Моцарта – видимо, намекая на дальнейшие драматические события.

Зрители рукоплескали, Лара Львовна принимала поздравления и краснела, тетя Мирра промокала глаза носовым платком. К моему разочарованию, Розочка поглядывала на Гришу с неподдельным интересом. Я надеялся спасти положение сольным номером.

– Народная литовская песня про Неман, – объявил Гришка, сел за пианино спиной к зрителям и заговорщически мне подмигнул.

Я приосанился и вступил, даже не опоздав ни на такт:

Ему де… ему де… ему девушка сказала:

Неман ди… Неман ди… Неман – дивная река,

Как я бу… как я бу… как я буду с ним купаться

С толстым ху… с толстым ху…

с толстым худенька така.

Тишина в комнате была гробовая.

Гришина спина тряслась – наверное, от волнения. Он заиграл еще быстрее.

Не почувствовав поддержки зала, я неуверенно продолжил:

Мы пук, мы пук, мы пук цветов нарвали.

На ху… на ху… на хутор отослали…

Про то, как «нас ра… нас ра… нас радует весна», мне спеть не удалось. С грохотом отодвинув стул, Розочкин папа схватил раскрасневшуюся Розочку и ее побелевшую маму и вылетел из комнаты. Гришка упал грудью на клавиши – должно быть, разрыдался от обиды за несостоявшиеся овации. Я в недоумении смотрел на замершую публику. И тут раздался гомерический хохот, да такой, что ангелы попадали с насиженных мест. Деда Миша, дядя Моня, Сеня и папа хохотали так, что слезы ручьем лились по их гладко выбритым по случаю концерта щекам. Глядя на них, не выдержали ни мама, ни бабушка Геня, ни тетя Мирра.

Бедная Лара Львовна крепилась до последнего, но сломалась и она. Уронив ридикюль, она просто корчилась от спасительного смеха.

Потом, когда Гришка уже крепко получил по шее от отца, мы пили чай с булочками с корицей и решали мою судьбу. Было понятно, что с музыкой отношения не сложились, как, впрочем, и с соседями, которые вскоре получили квартиру в новостройке и уехали не попрощавшись. «Красный Октябрь» продали и купили теннисную ракетку, коньки, велосипед, лыжи и боксерские перчатки, но это уже совсем другая история.

Глава десятая

Спасительные кальсоны,

или Лишь бы перископ стоял!

Толковый словарь от автора, без которого чтение этой главы может показаться затруднительным.

Перископ – чуткий прибор наблюдения, способный выдвигаться из корпуса, например, подводной лодки.

Хапарай – особо бурный переполох.

ОСВОД – «Общество спасателей на водах» или, в другом варианте расшифровки, на водке.

Кальсоны – вид нижнего белья мужчин Крайнего Севера, предназначенный для сохранения жизнеспособности особо чувствительных органов в условиях вечной мерзлоты.

* * *

К сожалению, после бесславного окончания музыкальной карьеры занятия спортом пришлось на некоторое время отложить. Уж больно много я болел в ту зиму. Памятуя, как по коварному замыслу Чайковского «Болезнь куклы» композиционно перешла в ее похороны, семья запаниковала.

Бабушка и мама с уважительным трепетом научились произносить «гайморит», «отит», «тонзиллит». Папа небрежно вставлял «простатит», чем вызывал сочувствие мужского и негодование женского населения. Интересно, что деда Миша тоже примкнул к квохчущей половине, хотя в свое время Сеню не отправили бы в школу только в случае долгосрочной интубации, температура уважительной причиной не считалась, тем более что в девяносто девяти случаях из ста он ее просто набивал, прикладывая градусник к лампе. Делал он это, видимо, крайне неумело – стабильные сорок два изо дня в день никого особенно не впечатляли, кроме слабонервной школьной медсестры, уволившейся после того, как Сеня явился в медпункт с жалобами на сыпь, которая оказалась мастерски наложенной акварельной краской. Симулянт и хулиган он был еще тот! Дедушкин солдатский ремень служил панацеей от всех болезней.

Что касается меня, то тут легендарный танкист сдался без боя. Помню, что, очнувшись на минуту от липкого скарлатинного бреда, я увидел его плачущим у моей кровати. Консультации с Ригой проводились ежедневно. Дедушка Осип поднял все связи. Когда он ночью разбудил своего старого друга и главного врача Военно-медицинской академии из-за моего очередного насморка, друзья стали аккуратно намекать, не пора ли ему задуматься о выходе на пенсию по состоянию здоровья или, по крайней мере, съездить в Кисловодск подлечить нервы.

К нам зачастили медицинские светила. Уж не знаю, что там они во мне просветили, но гонорары запрашивали хорошие – папа брал дополнительные дежурства, бабушка стала продавать серебряные ложки. Все было бесполезно. Если только на улицу Воинова случайно залетал полуиздохший микроб, то, попав на меня, он обретал второе рождение и расцветал махровым цветом. Видимо, микробы передавали информацию по цепочке, и я вскоре стал питательной средой для всех паразитов Ленинграда и окрестностей. Бактерии размножались на мне в геометрической прогрессии, жирели и лоснились – я же увядал и чах еще быстрее, чем они здоровели.

В доме стерилизовалось все, уличную обувь оставляли за дверью. После того как обезумевшая мама устроила полный медицинский осмотр, включая раздевание на предмет сыпи, навестившим нас бывшим однокурсникам, которые тогда работали в инфекционной больнице, к нам перестали ходить гости. Бабушка дошла до того, что, приготовив обед, пробовала его сначала на других членах семьи на предмет возможного отравления. Но глисты обошли и этот препон, расплодившись в моем почти стерильном желудке. Посмотрев, как я корчусь и пенюсь от кислорода, вдуваемого в мой желудок через зонд, чтобы убить особо упрямых паразитов, бабушка Геня слегла с сердечным приступом.

* * *

На улицу я всю зиму почти не выходил, и единственным развлечением было чтение.

Как и любого мальчишку, больше всего меня манили бескрайние морские просторы. Любовь к морю мне передалась по наследству от папы, который проходил службу на флоте. Уж не знаю, каким он там был моряком, но терминологию и повадки старого морского волка усвоил на отлично. Особенно колоритно выглядели встречи с бывшими сослуживцами. Раньше мама старалась меня изолировать, чтобы я не нахватался терпкого и прилипчивого морского жаргона, но, как вы знаете, эта зима была особая, и меня выпроваживали на нишенку, где дремала бабушкина сестра. Но даже ее могучий храп не мог заглушить морских баек старпома и боцмана. Как-то раз, притупив мамину бдительность и притворившись, что зачитался, я остался в большой комнате.

Под закуску бабы Гени тосты за тех, кто в море, следовали несколько чаще, чем следовало.

– Ну, мужики, главное, чтобы… – Старпом Кулик осекся, встретившись глазами с папой.

– Главное, чтобы… перископ стоял! – нашелся он и опрокинул рюмку.

– А что такое перископ? – немедленно поинтересовался я.

Кулик смутился. Доходчивое объяснение с наглядными пособиями, оставленными списанными с корабля матросами, которое он успешно использовал для зеленых первогодков, для моих ушей было абсолютно неприемлемо. Тут пришла мама, и тему удалось замять.

Меня же обуревали девятибалльные страсти. На обед я просил только флотский борщ и макароны по-флотски, категорически отказываясь есть полезный, но столь неромантичный бульон с курочкой.

Поверх ушного компресса я напяливал бескозырку и, что самое главное, стал употреблять флотскую терминологию. Дедушка пролил на себя кипяток, когда я, глядя, как он наполняет чашку, предложил ему задрочить по ватерлинии. Команда для моющей пол бабушки «Палубу скатить и пролопатить!» после этого звучала совершенно безобидно. Надо отдать должное дедушке, который поддержал меня, когда я предложил поправить такелаж бабушкиной сестре, которая имела привычку дефилировать по утрам в ночной рубашке. Кульминацией было мое выступление к Восьмому марта, когда я с интонациями пьяного матроса в портовом борделе продекламировал бабушке Серафиме по телефону:

Капитан, каких немного,

Джон Кровавое Яйцо —

Словно жопа носорога

Капитаново лицо!

Бабушка от испуга повесила трубку не попрощавшись.

Потом она имела разговор по телефону с папой, и тот то краснел, то бледнел, как герой знаменитой песенки. Уж не знаю, что она ему там по-дружески спела, но друзья-моряки к нам ходить перестали, а папа всерьез занялся списком допущенных к чтению книг. Наивный папа решил, что затерянный мир Конан Дойла безопаснее бескрайних морских просторов. Ну, там динозавры, саблезубые тигры, но так они ведь уже вымерли, верно? Он коротенько посвятил меня в основы палеонтологии, а точнее, в теорию происхождения ныне живущих слонов и тигров от их почивших в вечной мерзлоте предков.

К сожалению, тут он совершил серьезный прокол, потому что я немедленно спросил бабушкину подругу Броню, когда она пришла к нам в гости, не произошла ли она от бронтозавра. Я только не понял, что тут было обидного – она и именем, и фигурой была очень на него похожа. Бабушка долго, конечно, извинялась, но тетя Броня с того дня больше у нас не появлялась – к большому удовольствию дедушки, который ее терпеть не мог. Вымерла, наверное.

* * *

Чтение чтением, но с моими болячками что-то надо было делать, чтобы я не вымер, как динозавр и вышеупомянутая тетя Броня.

После того как все разочаровались в возможностях традиционной медицины, по совету той же бабушки Серафимы на консультацию был приглашен травник. Новое магическое слово, все чаще упоминавшееся родными – «гомеопат», – тоже звучало для меня как зов из юрского периода. Почему-то он ассоциировался у меня с мамонтом.

Видимо, на этого гомеопата-мамонта возлагались большие надежды: уж больно благоговейно его имя звучало в устах мамы и бабушки. Я же жил надеждой увидеть еще одного живого представителя затерянного мира и слегка разочаровался, когда в дом явился маленький аккуратный старичок со множеством каких-то бутылочек и мешочков. Меньше всего он походил на мамонта.

Деда Миша с большим скепсисом наблюдал за всем этим, как он выражался, мракобесием, бабушка же с мамой слушали гомеопата с большим пиететом.

– Ну-с, молодой человек. На что изволите жаловаться?

Я, не привыкший к таким витиеватым допотопным оборотам, с недоумением посмотрел на маму.

Та пришла на помощь:

– У нас, доктор, постоянные простуды.

И тут я, на голубом глазу, решил внести свою лепту и с залихватским видом выдал:

– Это все ерунда, лишь бы перископ стоял!

Глаза гомеопата вылезли из орбит, будто он сам встретил динозавра.

С дедушкой случился приступ удушливого кашля, и он вылетел в коридор.

Мама с бабушкой, не зная, как реагировать, испепеляли взглядом папу, который покраснел как рак, пытаясь удержать рвущийся из груди хохот.

Гомеопат как-то сразу скис и быстренько свернул визит, оставив несколько коробочек с инструкциями, которые дедушка все равно выбросил, сказав, что эту отрави-траву мне дадут только через его или еще чей-нибудь труп. Ни бабушка, ни мама, зная бескомпромиссный нрав деда, спорить не решились.

В одно мартовское утро, когда на улице светило солнце и царило полное безветрие, мама наконец отважилась выпустить меня на улицу. Сборы напоминали переезд на другую квартиру. После того как на меня напялили несколько пар рейтуз, шарфиков и свитерочков, я уже не только почти не двигался, но и с трудом дышал. Голова обливалась едким потом, который стекал по шее и спине, впитываясь в нижнюю рубашку, которая просолилась, будто роба стахановца-молотобойца в жаркий день после долгой смены.

Папина конструктивная критика уже давно не воспринималась и расценивалась как посягательство на мою хрупкую истерзанную плоть. В ход пошли запрещенные приемы. Папе припомнили, что баюкал он меня во младенчестве, пользуясь сомнительным репертуаром типа «Пора по бабам», а колыбельная «татарам-даром» вообще чуть не привела к межнациональному конфликту. Отношения между папой и остальными членами семьи обострились. Крутой дедушка, наслушавшись родительских споров и маминого плача, стал часто поглядывать на камин, где он прятал единственный, но убийственный во всех смыслах этого слова аргумент – наган.

Итак, качаясь от слабости и веса напяленной на меня одежды, я наконец оказался на улице. От свежего воздуха голова кружилась и тело наполнялось волшебной легкостью.

Свернув на набережную и полюбовавшись на брезгливо заплеванную величественной Невой пролетарскую Аврору, мы двинулись в сторону Летнего сада.

Весна торжествовала свою победу-однодневку, столь свойственную ленинградскому климату. Ее работа напоминала сизифов труд: к вечеру, отдохнув за день, зимние ветра собирались в стаи и за ночь сводили на нет дневные хлопоты весны. Гладкие, оформившиеся сосульки, в очередной раз поддавшись коварным обольщениям опытных балтийских ветров, по утрам выплакивали свои обиды весне, но ночью опять покорно раскрывали свои любвеобильные объятия. К концу зимы они умирали в слезах и мучениях, так ничему и не научившись, чтобы на следующий год снова предаться пагубной страсти.

На солнце я совсем взопрел, и папа на свой страх и риск стал потихоньку меня раздевать. Дышать и идти становилось все легче. Папа, как навьюченный ишак, тащил на себе лишнюю экипировку. К Летнему саду я подошел налегке, чего не скажешь о папе.

Как прекрасен был ветер свободы! Я представил себя юнгой на корабле дальнего плавания. Ветер холодил мою вспотевшую грудь и шею, забирался под воротник, дул в уши, мокрые завитки вокруг лба подернулись изморозью. Одурманенный запахом Невы, я шагнул к самому краю Лебяжьей канавки… И случилось то, что должно было случиться. Обвешанный папа на минуту замешкался, и я, поскользнувшись, улетел по гладкому склону берега прямехонько под ненадежный весенний лед, да по самую грудь. Папа, побросав всю амуницию, в три секунды за шкирку вытащил меня обратно. Вода стекала с меня и замерзала, прихваченная мартовским морозцем. Я безмолвно шевелил синими губами. Папа, видимо, заледенел от ужаса, потому что только смотрел на меня, опустив руки. Стала собираться ахающая толпа.

Не растерялся только мужик весьма подозрительного вида, расточающий запахи вчерашнего перегара и сегодняшнего похмелья. Он протянул папе полбутылки какой-то жуткой сивухи:

– Быстро скидовай усё! Мальца разденем, разотрем, завернешь в сухое и дуй домой!

От ужаса папа стал скидывать с себя брюки.

Дамы стыдливо отвернулись при виде его нежно-голубых кальсон.

– Скидовай усё, тебе говорят! – настаивал представитель местного ОСВОДа, выливая на грязную ладонь вонючую сивуху.

Плюнув на приличия и белоснежно сверкнув задом, папа скинул исподнее и стал сдирать с меня насквозь мокрую одежду.

Растерев сына самогоном, облачив в спасительные кальсоны и подвязав их под горлом шнурком от ботинок, папа рванул рысью домой.

Народ в ужасе шарахался в стороны, старушки крестились. Еще бы! Бежит мужчина в полупальто, из-под которого торчат голые волосатые ноги, а на его руках ребенок рвет на груди кальсоны с воплями:

– На абордаж! Поднять «Веселый Роджер»!

Все-таки не портовый Марсель или Гавр, а как бы культурный Ленинград. Так и долетели до Воинова. В парадной папа слегка тормознул, понимая, что перископ ему сейчас напрочь открутят, но врагу не сдается наш гордый «Варяг», погибать – так с музыкой, и он нажал на звонок.

Дверь открыла мама, обеспокоенная нашим отсутствием, за ее спиной маячил деда Миша.

Такой встречи в порту я меньше всего ожидал: никто не гордился моими боевыми победами, мама кричала и плакала, но самыми выразительными были дедушкины руки. Они сначала задержались на правом бедре, пытаясь по привычке выхватить из несуществующей кобуры наган, метнулись во внутренний карман пиджака в безнадежной попытке достать валидол, а потом, как в замедленной съемке, потянулись к папиному горлу. Тот, отступив, запутался в брошенных на пол брюках, скатился с лестницы и, хлопнув парадной дверью, нырнул под арку в глубину ленинградского колодца, с единственным желанием в нем утопиться. Дома начался хапарай – кипятилась вода, заваривались все возможные чаи, включая припрятанную мамой отрави-траву.

Обессиленный дед не возражал, только шептал белыми губами:

– Убийца, фашист…

Бабушки, к счастью, дома не было. Я вырывался из простыней и полотенец, продолжая сражаться с пиратами и акулами Лебяжьей канавки. Мама прошептала:

– Папа, он бредит. Это менингит. Надо срочно в больницу.

О том, что можно позвонить в скорую, они даже не подумали. К счастью, сосед Коля, водитель такси, оказался дома. Дедушка рванул к нему.

– Давай, сынок, он умирает! – И заплакал…

Галя-соседка уронила тарелку с борщом. В мгновение ока мы были внизу. Коля гнал машину, не обращая внимания на светофоры, к гостинице «Октябрьская», за которой притаилась детская больница имени Раухфуса. Правда, он с некоторым сомнением поглядывал в зеркало на мою агонию – слишком румяным и оживленным выглядел умирающий. Тем не менее, тормознув у больницы через десять минут, он стал помогать маме меня разгружать, а дед бросился в приемный покой поднимать всех по тревоге.

Нянечка в ужасе подскочила, когда он обрушился на нее с воплями:

– Скорее, вам привезли ребенка с… – Мудреный менингит не задержался в дедовой памяти, и его не менее воспаленный мозг выдал родной и близкий диагноз: – Простатитом!

Умудренная опытом няня, конечно, удивилась столь редкому для детей заболеванию, но спорить не стала и голосом, достойным любого мегафона, за который и посадили в приемном покое, объявила:

– Доктор Гаиров, возьмите мужчину с внуком и простатитом!

Надо мной уже хлопотали проворные медсестры, оттирая рыдающую маму, когда в приемную спустился дежурный врач. Он вошел, такой большой и спокойный, что сразу как-то стало тихо.

В коридоре нянечка лечила дедушкин простатит нетрадиционным, но очень действенным методом – медицинским спиртом.

Под окнами подпрыгивал доставленный Колей из мужской солидарности папа, найденный у Сени, отогретый, облаченный в Сенины брюки и тоже слегка пришедший в себя после стакана крепленого.

Доктор Гаиров посмотрел на меня:

– Ну давай, орел, рассказывай.

Торопясь и захлебываясь словами, боясь не успеть и пропустить что-то очень важное, я рассказал Гасыру Алиевичу о приключениях этого дня.

Тот внимательно выслушал, затем еще внимательней осмотрел меня. Потом подозвал медсестру, которая стояла наготове с дежурным коктейлем для менингококковой инфекции – преднизолон, пенициллин и адреналин.

– Танечка, голубушка, принеси-ка нам валерьянки.

Мама с недоумением, но уже в меньшей истерике смотрела на него.

– Пятьдесят капель. Спасибо.

Мама жалобно вякнула:

– Доктор, я ведь тоже врач, не много ли будет?

– В самый раз, через три часа повторить. – И протянул обескураженной маме мензурку.

Почему-то все заулыбались, заговорили и стали звенеть инструментами.

Доктор Гаиров взял маму за руку.

– Вера Михайловна, милая, у вас совершенно здоровый мальчик. Ему надо больше гулять, бегать, заниматься спортом. Ну отдайте его на плавание, наконец, но не придумывайте лишнего и не травмируйте ребенка. Свои нервы подлечите, на море вместе с семьей поезжайте.

Тут зазвучала сирена скорой помощи, затрубила в коридоре дежурная нянечка, и Гасыр Алиевич, извинившись, вышел, а за ним засеменила преданная Танечка.

Мама растерянно смотрела на меня. В дверь робко просочился папа, подталкиваемый захмелевшим и подобревшим дедушкой.

На выходе из приемного покоя мы еще раз столкнулись с доктором Гаировым. Только лицо у него было озабоченное и глаза тревожные. На каталке лежал очень бледный мальчик и тихонечко стонал. Рядом плакала женщина в застегнутом не на те пуговицы пальто, испуганный мужчина мял в руках кепку. Доктор обернулся к ним, что-то сказал женщине и положил мужчине руку на плечо. Женщина сквозь слезы закивала, мужчина помог ей сесть, и они замерли в ожидании. А доктор мягко, но твердо стал давать указания: все засуетились, подхватили каталку и скрылись за дверями с надписью «Операционная». Пропустив вперед Танечку, доктор на минуту обернулся, улыбнулся мне, помахал рукой, потом дверь за ним закрылась и над ней зажглась тревожная надпись: «Тихо, идет операция». Мама прижала мою голову к своей груди. Нянечка что-то неожиданно тихо говорила родителям мальчика, те согласно кивали, его мама даже попыталась улыбнуться.

Мы, почему-то почти на цыпочках, вышли и без звука притворили дверь приемного покоя.

Пошел снег. В такси было тепло и уютно. Мама с папой о чем-то тихонько шептались. Такси плавно катилось по Литейному. Хлопья летели навстречу, и слышалось только хлопотливое шуршание дворников по лобовому стеклу.

С Литейного свернули на Чайковского, а потом под арку направо и, миновав два двора-колодца, остановились у нашего дома. На улице было темно и тихо, светилось только наше окно на втором этаже, за которым сходила с ума от неизвестности баба Геня.

Мы поднялись на второй этаж. Дверь квартиры уже была открыта, на кухне к запаху обеда примешивался стойкий запах валерьянки.

Меня уложили. Перед тем как погрузиться в сон, я приоткрыл глаза. Они все стояли надо мной вчетвером и молча смотрели. В их глазах было столько любви и тревоги, что мне захотелось почему-то плакать.

Утром я проснулся абсолютно здоровый и счастливый.

Кстати, болел я с тех пор гораздо меньше. Женщины были довольны и к папиным методам воспитания стали относиться с бо́льшим доверием. А летом я научился плавать и кататься на велосипеде, при этом чуть не утонув и только чудом не сломав шею.

Глава одиннадцатая

Мимо окон проплывают поезда,

или Семь взяток на мизере

После бурной зимы семья таки решила, что юг может способствовать восстановлению здоровья и, кстати, не только моего. Тем более что с Ригой не складывалось – дедушке Осипу уже было трудно каждый день мотаться на взморье, а оставлять бабушку Серафиму одну мне на растерзание сочли опасным и негуманным. Поэтому решили предоставить бабушкам и дедушкам заслуженный отпуск, который больше смахивал на интенсивную реабилитацию, а моих родителей сослать со мной по этапу на море. Не все котам масленица!

Собрались оперативно, за каких-нибудь пару месяцев. Самое необходимое удалось упаковать в три чемодана, две увесистые корзины и походный рюкзак. Папа стал снова заниматься с гантелями по утрам, ему же предстояло все это таскать – у мамы руки должны быть полностью свободны, чтобы не отпускать меня ни на секунду. Она даже пошла проверить зрение и слух. Тренировались спать по очереди и ограничивали сон пятью-шестью часами. Ехать решили в Очаков, потому что уже известный вам друг деда Осипа, Самуил, имел топографическую карту этой местности, а также знакомых на всех уровнях. Он, если помните, там гинекологом не один год проработал и, соответственно, его помнили все: от первого секретаря райкома партии до директора местного рынка. Кто знает, что может понадобиться при моем-то умении создавать проблемы на ровном месте? Словом, решили поездом до Одессы, а потом до Очакова на машине. В Одессе нас должен был встретить знакомый Самуила.

Папа по выходным прорабатывал топографическую карту, чтобы безошибочно ориентироваться на местности. Дедушка Миша экзаменовал его, ставя все более сложные задачи типа: куда может пойти ребенок, потерявшийся в овощных рядах на местном рынке семь минут назад? Папа, практически с завязанными глазами, должен был сориентироваться на местности, далее при помощи волонтеров (телефоны прилагались) окружить указанный квадрат, в краткие сроки определить по азимуту местонахождение объекта, отрезать пути к отступлению, блокируя соседние улицы и победоносно завершить операцию по возвращению меня в лоно семьи.

Телефоны, адреса, лица волонтеров папа должен был выучить наизусть и отвечать ночью без запинки. Во всю мою одежду, включая трусы, вшивались записки с адресом, телефоном, группой крови и благодарностью за оказание помощи при поимке особо любимого внука и сына.

Заставив Самуила разослать мои фотографии в профиль и анфас в обком, райком, милицию, больницы, ветеринарные лечебницы и даже зачем-то в кожно-венерологический диспансер, деда Миша наконец слегка угомонился. На едкую папину иронию, типа: «Вам бы диверсии в тылу врага готовить!» – отмалчивался, а если папа совсем зарывался, то многозначительно поглядывал на камин, намекая, что папа может и вообще никуда не поехать. Мол, и так скрепя сердце доверяю самое дорогое.

* * *

Я наблюдал за сборами свысока – во всех смыслах этого слова. Выше был только падший ангел. Дело в том, что я давно начал уговаривать родителей пустить меня в поезде на верхнюю полку. Мама была категорически против, а папе я так надоел своим нытьем, что он сдался и для тренировки, а скорее всего, чтобы я не нудил, запихнул меня на верх «Хельги» с книжкой и одеялом. Оттуда я и подавал критические реплики под молчаливое одобрение падшего ангела.

На совершенно безобидный вопрос: «Зачем нам на море трехтомный справочник по инфекционным болезням?» – на меня шикнули, сняли сверху и отправили к Гришке, чтобы я не мешался под ногами.

Тот порасспросил меня о сборах. Потом мечтательно закатил глаза:

– Да, завидую тебе, поедешь поездом на верхней полке, с песнями.

– Сурок годится? – полюбопытствовал я.

Мне казалось, сурок-хорек, который путешествует из края в край, будет очень уместен.

– Ну, нет в тебе романтики! Ты же не идешь, а едешь. Это же совершенно другие ритмы. Вот, например: «Мимо окон проплывают поезда. / Нет да нет, а в них покажется… – (Тут последовала выразительная пауза.) – звезда!»

На это возразить мне было нечего, и мы перешли к изучению справочника по акушерству и гинекологии, под шумок прихваченного запасливым и любознательным Гришкой.

* * *

Билеты на поезд дедушка добыл (думаю, не без помощи нагана) в военных кассах на канале Грибоедова.

И наконец день настал.

Коля-таксист с сомнением поглядывал на количество чемоданов, которое каким-то чудом он должен был разместить в багажнике своей «Волги». Но как-то справились, и присевшая на задние колеса машина, скрипя и охая, доставила нас на Витебский вокзал.

Зеленая гусеница Ленинград – Одесса отдыхала на пятом пути.

Все было очень торжественно, как на первомайском параде. Колонны отдыхающих с криками «Куда?» бодро маршировали вдоль состава. Номенклатурные проводницы в форме и при погонах приветственно махали флажками. Некоторые нетерпеливые демонстранты уже праздновали, чокаясь бутылками и закусывая подозрительными вокзальными пирожками. Ошалевшие от счастья отпускники пели «Я люблю тебя, жизнь!» и напрасно надеялись на взаимность со стороны хмурых грузчиков, озабоченных железнодорожников и невозмутимых работников общепита.

Наконец состав эпилептично дернулся – и перрон медленно поплыл назад, а мы, набирая скорость, покатили навстречу новым приключениям.

Дедушка купил все четыре полки, чтобы нам было удобнее, все-таки ехать не одни сутки. Ночной горшок, задвинутый мамой под нижнюю полку, придавал купе домашний уют. А на верхней полке обосновался я, капитально и со знанием дела. Впрочем, там и книжек с картинками было не надо. За окном быстро, как в кино, менялись кадры. Стук колес убаюкивал. Я задремал.

Проснулся я от стука в дверь, за окном темнело. Через провисшие провода, как на скакалке, прыгали вверх-вниз ранние звезды.

Проводница принесла чай. Женщины, как всегда, разговорились. Откуда, куда, с кем. На просьбу мамы показаться я свесился с верхней полки.

Проводница умилилась:

– Какой кудрявый да симпатичный!

Мама зарделась от удовольствия. Папа, наоборот, прикрылся газетой – он терпеть не мог бабских причитаний.

– Ну, и куда такой большой мальчик едет? А ты и читать умеешь? – И проводница хвастливо добавила: – Мой-то тут меня из рейса басней Крылова встретил. А ведь не больше тебя, всего на какой-нибудь годок старше.

Мама одобрительно закивала и укоризненно посмотрела на меня. При фантастической памяти басни я учить не любил.

Я обиделся. Недолго думая, чем бы поразить маму и проводницу, я посмотрел в окно и задумчиво продекламировал:

– Мимо окон проплывают поезда! Нет да нет, а в них покажется… – выдержал, как учил Гришка, паузу, и для пущего эффекта выбросив руку в сторону окна, закончил: —…звезда!

И замер в ожидании оваций.

Стаканы с чаем из рук проводницы и папа с верхней полки упали почти одновременно.

Проводница с глазами тушкана, увидевшего филина, попятилась назад и растворилась в коридоре.

Больше чая нам не приносили до конца путешествия, да и проверкой билетов не тревожили. Мама почему-то долго не разговаривала с папой, даже не заклеила ему пластырем шишку, набитую при падении, сказав, что так ему и надо. Вот уж без вины виноватый! Но Гришку я не сдал, как папа ни допытывался. Хотя я совершенно не понял, почему романтическая ода звездам произвела на взрослых такое впечатление.

Хочешь не хочешь, а мириться с мамой как-то было надо, а то она могла дуться весь отпуск.

Случай подвернулся сам собой. Поезд часто останавливался на маленьких станциях. К вагону бежали, подхватив корзины и ведра, местные торговки.

Окна купе были приоткрыты, и вагон мгновенно наполнялся ароматами, а рот – вязкой слюной. Некоторые даже продавали вареники с картошкой и вишнями. Хотя для вишен был еще не сезон. Вот, говорят, на обратном пути ее будут продавать прямо ведрами, а еще кизил и маленькие дикие абрикосы со смешным названием – жердельки. А пока на столике в купе не переводились малосольные огурчики с налипшим на них укропом, молодая рассыпчатая картошка и сахарные на разлом помидоры.

Все покупали через окно, от поезда отстать боялись. А тут на одной станции остановились минут на пятнадцать. Меня-то мама в купе заперла, а вот папа вышел размяться. Мама, демонстративно отвернувшись к окну, не задерживала. Я видел в окно, как папа вышел из вагона, перекинулся парой слов с соседями и двинулся вдоль состава. Раздался первый гудок, мама взволнованно высунулась в окно. Второй гудок, третий – папы все не было. Мама выскочила в тамбур. Проводница закрывала дверь. Состав тронулся, свисток машиниста заглушил отчаянный мамин плач. Народ сочувственно заметался. Кто-то предложил дернуть стоп-кран, и в этот момент из тамбура в коридор, потный и счастливый, ввалился папа. И в руках он нес огромный букет роскошной сирени. Женщины, включая проводницу, завистливо ахнули. Мама прятала в ветках счастливое и заплаканное лицо. Папа светился от удовольствия. Разговоров о том, как он доставал эту сирень, через какие заборы прыгал и от каких собак убегал, хватило до самой Одессы.

Оставив папу и маму ворковать в купе, я отправился на разведку.

* * *

Станций в ближайшие три часа не предвиделось, двери вагона задраили, как люки на подводной лодке, – деваться мне, похоже, было некуда, и родители разрешили мне пройтись по вагону.

Я стал бесцеремонно заглядывать в одно купе за другим. Вагон гудел как растревоженный улей. Каждое купе жило своей жизнью. Студенты горланили песни, гроздьями свисая с верхних полок. Я постоял и послушал и про туманы, и про запах тайги. Меня усадили, дали пряник, попросили что-нибудь спеть. Посмеялись над знаменитым хорьком-сурком, про поезд я спеть не посмел, памятуя неудачный дебют. Сурок же был проверен временем и одобрен цензурой, хотя соседи, до этого весьма миролюбиво настроенные, вдруг застучали в стену, попросив прекратить безобразие и не хулиганить. Расстались мы со студентами друзьями, договорившись на будущий год вместе пойти с палатками в тайгу.

В следующем купе играли в карты. Это мне понравилось, в карты я играть умел и любил. Пока я болел, бабушка научила меня играть в «дурака» и «пьяницу». Поскольку, как вы помните, болел я долго, то из любителей быстро перешел в профессионалы. Не сумел я оставить дураком только Гришку, который в карты, как и на пианино, играл виртуозно. Правда, иногда в его колоде оказывалось пять тузов, но я закрывал глаза на эти мелочи. Круглой дурой, как всегда, оказывалась безобидная бабушкина сестра, причем дедушка ехидно добавлял, что не только в картах.

Я терпеливо приглядывался, думая дождаться своей очереди и показать всем класс. Так же снисходительно следил за игрой ветхий старичок, притулившийся в углу на нижней полке.

Мужчины за столом были в ажиотаже. Они досадливо хлопали картами о стол и себя по ляжкам, обтянутым трениками. Женщин с ними не было – они жужжали в соседнем купе, обсуждая нечутких мужей, сварливых свекровей, идиотов-начальников и гениальных детей.

Нечуткие мужья тем временем бились не на жизнь, а насмерть: карты рассыпались веером по вагонному столику, цифры на бумаге не умещались, спертый воздух купе наполняли непонятные слова: мизер, вист, прикуп…

Студент, дефилирующий по коридору с гитарой, сунулся было с комментариями и пропел, подражая хриплому баритону Высоцкого:

Да вот не дале как вчера,

Поймаю, так убью его на месте,

Сижу, а мой партнер подряд играет мизера,

А у меня – гора, три тыщи двести.

На него шикнули, потому что как раз в этот момент усач в трико прикупил шестую взятку на мизере. У него даже усы обвисли от такой неудачи.

Тут дедок не выдержал:

– Ты что ж, родной, заказываешь мизер без шестерки? Хорошо, что у тебя партнеры играть не умеют, у меня бы ты все взятки прикупил.

– Тебя, дед, хорошо в гололед вперед пропускать, из тебя еще весь песок не высыпался, а туда же! – огрызнулся усач. – Знал бы прикуп – жил бы в Сочи.

– А ты не блефуй, если не умеешь.

Они бы еще долго пикировались, если бы другой, тощий и очкастый партнер по картам не выбыл из игры, призванный в купе массивной, как анаконда, женой. Слегка придушив супруга в объятиях, она плотно притворила дверь купе и переваривала его уже, видимо, до самой Одессы, потому что с тех пор его никто не видел.

Ехать еще было как минимум сутки, и, поскольку игроков в преферанс на горизонте не наблюдалось, пришлось заткнуть дыру резервным старичком, который для виду обиженно покобенился, но к столу присел и колоду взял в подагрические пальцы более чем умело.

Собственно, через полчаса все было кончено. Дедок, посмеиваясь, считал выручку. Тройка неудачников пыталась осознать финансовые и моральные убытки. Ущерб, нанесенный самолюбию, был больнее и весомее. Знание классических правил, типа – «под игрока с семака – под вистующего с тузующего» или «сначала посмотри в карты соседа – в свои всегда успеешь посмотреть» – не спасло их от сокрушительного поражения. Дедок прямо как рентгеном просвечивал прикуп и где надо пасовал, когда надо вистовал, но в основном играл и даже умудрился за полчаса кристально чисто прокатить два мизера, совершенно, кстати, неоднозначных. Усач совсем сник, но старичка зауважал. На нижнюю полку пустил без звука и до самой Одессы приставал с вопросами. Дедок отвечал с уважением, объяснял на бумаге, как математическую задачу с теорией и практикой. Усач, взяв домашнее задание, будто двоечник, полез на верхнюю полку и там сопел до утра, делая работу над ошибками. Жены разобрали оставшихся неудачников, сделали вид, что поверили про проигранную «только трешечку». Все-таки настроение отпускное – вот если бы на обратном пути – за каждую копейку рассчитались бы нарядом по кухне вне очереди.

Вагон потихоньку стал затихать. Студентам, спящим вповалку, по трое на полке, уже грезились их туманы, хотя запахи в купе, где ночевало человек десять, были совсем не таежные. Я наконец добрался до своего купе. Прощенный папа мирно спал на верхней полке. Мама что-то читала при свете маленькой прикроватной лампы.

На столике мерно, в такт колесам, подрагивал букет сирени в стеклянной банке из-под огурцов. Я и не заметил за игрой, как начался дождь. Цветы пахли как-то особенно терпко. Укрывшись пледом, мы молча смотрели в окно, хотя, кроме дождя и отражающейся в окне сирени, ничего не было видно. Я так и не понимаю до сих пор, где пролегает тонкая грань между сном и явью, когда все ощущения концентрируются вместе и отпечатываются где-то глубоко, в самых дальних уголках нашего сознания, да так, чтобы однажды запах мокрой сирени после дождя отчетливо, до боли в сердце, вдруг воспроизвел присутствие того, кто уже давно ушел из твоей жизни.

А поезд, покачиваясь как маятник, отсчитывал свои часы-километры неумолимо приближаясь к Одессе и Очакову, где нам предстояло провести целый месяц.

Глава двенадцатая

Эверест Гии Купатадзе,

или Что видно у Дюка со второго люка

Толковый словарь

Одесситы говорят: «Погляди на Дюка со второго люка» или «Посмотри на Дюка с люка». Дело в том, что если смотреть на знаменитый памятник с водопроводного люка слева от него, то свиток и складки одежды Дюка чрезвычайно похожи на мужские гениталии.

В Одессе слово «поц» по популярности, широте и частоте употребления находится аккурат на третьем месте – сразу после «мама» и «Дюк». Технически, в переводе с идиша, это мужской половой член, практически – это приговор.

Тюлька – маленькая каспийская селедка, она же килька одесская, главный ингредиент завтрака биндюжников с Привоза.

Привоз – легендарный рынок: душа и сердце Одессы, ее визитная карточка. Туристы, обманутые на Привозе, еще долго хвастаются друзьям и родственникам, подчеркивая тем самым свою связь с этим неповторимым по колориту городом.

Биндюжник – очень одесское название простого портового грузчика.

* * *

На третий день поезд из Северной Пальмиры плавно причалил к перрону ее южной тезки. Одесса-мама распахнула свои объятия, приложила изголодавшихся путников к груди, и мы принялись жадно всасывать в себя ту сочную смесь русского, украинского и идиша, которая и отличает Одессу от всех других городов на земле.

Дежурная по вокзалу гнусавым голосом, характерным для всех диспетчеров, объявила о прибытии поезда Ленинград – Одесса и равнодушно пожелала всем счастливого отдыха. Студенты шумно галдели на перроне, решая, как на оставшиеся три рубля пятнадцать копеек вдесятером прожить месяц и вернуться обратно домой. Старичок-преферансист ехидно посоветовал расписать пульку. Усач из поезда с рабским усердием подхватил нехитрые стариковские пожитки и направился в сторону такси, чтобы доставить старичка до дому, до хаты, в этой же хате снять угол и продолжить уроки игры в преферанс. Если бы кто-то его сейчас спросил, зачем он ехал в отпуск, он бы уже и не вспомнил.

Мы выгружались в гордом одиночестве. Папа таскал чемоданы, оскорбленная в лучших чувствах еще в начале пути проводница яростно терла стаканы, делая вид, что не замечает истекающего потом папу и слегка растерянную маму, которая вертела головой в ожидании встречающего нас знакомого Самуила.

Отдыхающие озабоченно проносились мимо, слетаясь на зов привокзальных старушек, которые с интонациями муэдзинов призывали снять самые дешевые, но самые лучшие комнаты.

Некоторых смущали объявления «5 рублей – 5 минут» в руках кое-кого из встречающих. Уж больно не походили эти дамы, явно вышедшие в тираж, на представительниц самой древней профессии. Впрочем, бабульки весьма профессионально уводили клиентов, как когда-то девицы легкого поведения из приморских борделей уводили пьяных матросов с пришвартовавшихся кораблей. Кстати, папа без труда выяснил, что вышесказанное предложение означает, что сдается комната в пяти минутах от моря за пять рублей. Правда, не уточнялось, в пяти минутах езды на машине, на автобусе или пешком, но в такие детали ошалелые от счастья отпускники не вдавались, и комнаты расходились бойко. Утром дачники предъявляли претензии, на что им предлагали не крутить мозги, а также другие части тела. Словом, «сделайте ша и не делайте хозяевам нервы». И бедным отпускникам под напором одесских аргументов ничего не оставалось, кроме как садиться на автобус, наполненный такими же счастливчиками с вокзала, и трястись как минимум пятнадцать минут до Отрады или Ланжерона.

Тем временем на перроне мама крепко держала меня за руку, при этом потеряв бдительность и на минуту забыв о чемоданах. Тут-то Одесса-мама и напомнила, что варежку здесь лучше не раскрывать.

Из задумчивости ее вывел голос:

– Мадам, позвольте к вам пришвартоваться?

В метре от нас стоял мужчина средних лет в парусиновых туфлях. Меньше всего он походил на человека, которого описывал Самуил, но мама на всякий случай вежливо улыбнулась.

– Шо вы-таки думаете за погоду? – продолжал обладатель парусиновых туфель.

Мама за погоду не думала, а больше беспокоилась о том, где мы будем жить, если нас не встретят. Так она и сказала навязчивому гражданину.

– Мадам, вам таки повезло. У меня есть чудная комната, только для вас и для вашего мальчика. Вы пойдите на Привоз и спросите за Аркашу. И вам скажут, что Аркаша не делает гешефт на хорошеньких девушках. Он торгует комнатами себе в убыток. За десять рублей вам будет подавать кофе с тюлькой на завтрак сам Ришелье. Вы будете купаться в море и в комплиментах. Вы будете в избытке каждый день иметь то, что видно у Дюка со второго люка. И это вам таки да, понравится!

В этот момент с последним чемоданом из вагона вывалился папа и посмотрел на незнакомца нехорошим взглядом. Тот как-то сразу стушевался и стал медленно отходить, мягко, как кот, ступая парусиновыми туфлями. Мама, проводив его взглядом, обернулась и охнула. Они с папой бросились к вещам, а я даже сначала и не понял, что случилось. Из маминых рыданий не сразу удалось разобрать, что пропала сумка, в которой были предметы первой необходимости, а самое главное – паспорта.

Как оказалось, обладатель парусиновых туфель просто заговаривал маме зубы, пока его верные жиганы шныряли по перрону и потрошили доверчивых, расслабленных отпускников. Папа рванул за незнакомцем, перепрыгивая через железнодорожные пути и уворачиваясь от мчащихся на него поездов. Вслед ему неслись мамины вопли о том, чтобы он был аккуратен, потому что без паспорта его не похоронят. Папа скрылся в клубах паровозного дыма, а мы с мамой пригорюнились на чемоданах, как скитающиеся цыгане у своих нехитрых пожитков.

Через минут пятнадцать вернулся папа с видом пораженца.

Минут десять они пререкались, кто именно не уследил за чемоданами, но деваться некуда, нужно было идти в милицию.

Тут, надо сказать, пригодились уроки деды Миши. Дело в том, что одним из тайных агентов Самуила, которого папе полагалось запомнить в первую очередь, был заместитель самого Гайдамаки, начальника Одесского областного отдела милиции. Звали его Гия Купатадзе. Знал Самуил Гию еще с тех пор, как тот был простым лейтенантом.

* * *

Познакомились они в женской консультации, куда Самуила периодически вызывали на сложные случаи. Случай у Гии был действительно непростой: он растил трех дочерей-погодок. Вы понимаете, что такое для грузина не иметь сына-наследника? Позор! Можно спокойно зарезаться во дворе той же женской консультации, заодно прихватив с собой не оправдавшую ожиданий жену и пару представителей обслуживающего персонала. Поскольку именно так Гия и грозился поступить, приведя в очередной раз беременную жену, то срочно вызвали Самуила, хотя что он мог сделать? Уж что получилось – то получилось. Разве только попробовать поговорить по-мужски. Хотя говорить с Гией было бесполезно. Он периодически хватался за табельное оружие и клялся мамой, что пристрелит того, кто придет с вестью, что у него опять родилась дочь.

Ультразвука в те времена еще не было, и Гию удалось нейтрализовать на несколько месяцев, но роды начались в срок, и весь персонал во главе с Самуилом трясся и просил главного врача вызвать оцепление и вместо чистых халатов выдать бронежилеты.

Фасад роддома как раз ремонтировали. Леса, капитально сооруженные строителями, придавали ему вид осажденной крепости. Санитарки и охранники дежурили по очереди и с воинственными криками сбрасывали со стен ошалевших от счастья папаш. Те, зализав раны, снова ползли наверх, подогреваемые самогоном и отцовским инстинктом. Вместе со всеми скакал под окнами и пытался вскарабкаться по лесам и Гия. Периодически его сбрасывал вниз дворник или женский визг из послеродового отделения на втором этаже, но кровь горца кипела, и он снова карабкался на свой Эверест по скользким после дождя доскам.

Что-то там в процессе родов не заладилось. Персонал весь и так мандражирует, а тут еще Самуил кесарево готовит. В общем, полный пердимонокль! Мамаша орет, вся бригада ее уговаривает. В этот момент в окне третьего этажа появляется небритая рожа и задает сакраментальный вопрос: «Ну как?» Охрана не уследила, за что им потом главный устроил мощный разнос.

Бедная Гиина жена, увидев прилипшее к стеклу лицо мужа в окне третьего этажа, от ужаса завопила – и ребенок вылетел из нее, как пробка из бутылки, на руки онемевшему Самуилу. Персонал, трепеща, склонился над орущим младенцем, и наконец все облегченно перевели дух. Одна из медсестер даже потом призналась, что никогда в жизни она еще так не радовалась мужскому половому органу, а уж в этом вопросе равных ей не было.

Сообщить новость вышел сам Самуил. Гия рыдал и палил в воздух. Вызвали его начальство, посадили за решетку охолонуть – правда, поставили в камеру бутылку и дали закуску. Всю ночь Гия куролесил, только к утру наконец слегка успокоился. И хотя Самуил клялся, что к полу младенца не имеет никакого отношения, счастливый Гия, как вы понимаете, возвел его в ранг Господа Бога и с тех пор считал себя его должником.

* * *

Так что, когда раздался звонок в управление и дежурный лейтенант с вокзала с издевкой сказал, что Гию ждет на вокзале семья от какого-то там Самуила, у которой украли паспорта, тот разразился таким матом, что у постового с вокзала напрочь отшибло желание шутить, а появилось сильное желание немедленно уволиться. Потому что Гия пообещал быть через пять минут, и если за это время не будут найдены паспорта или хотя бы веские аргументы, почему они до сих пор не найдены, то в Одессе станет как минимум на одного поца меньше. Расставаться с жизнью милиционеру не хотелось, и эти пять минут он использовал, чтобы организовать никому уже не нужное оцепление на вокзале и выдать нам временные справки, на получение которых обычно уходит не меньше месяца.

Через обещанные пять минут перед вокзалом тормознула черная «Волга», и из нее вывалился разъяренный полковник Купатадзе. Рядом щелкали зубами верные вассалы в чинах майоров. Из-под фуражки проштрафившегося лейтенанта лил холодный пот, а по спине тек горячий.

Обняв и расцеловав всех нас, Гия повернулся к дежурному по вокзалу, пребывавшему уже в полуобморочном состоянии, и зловеще прищурил глаза:

– Кто?

– Похоже, Аркаша Местный гастролирует… – промямлил еле живой лейтенант.

Он уже мысленно сдирал с себя погоны и прикидывал, сколько дней ему дадут на сборы перед переброской в самые отдаленные районы нашей бескрайней родины.

– Это он в камере тебе будет Аркаша Местный. Так вот, если ты Аркадия Одесского в три дня не возьмешь, я тебе эти нары обеспечу, мамой клянусь! Ты меня знаешь!

Видимо, лейтенант действительно хорошо знал полковника Купатадзе, потому как без звука юркнул за дверь, и уже оттуда стали доноситься его истерические команды: занять железнодорожные станции, телеграф, телефон и водокачку. Кстати, Аркашу он действительно поймал через пару дней на Привозе, правда, уже без паспортов.

Тем временем Купатадзе дозвонился в Ленинград, где ему пообещали по нашем возвращении в зубах привезти паспорта к перрону и шепотом даже предложили поменять в них национальность, если полковник так просит.

Гордый грузин Купатадзе на предложение обиделся и сказал, что за такие штучки он поможет поменять им место работы и звания. Впрочем, так и осталось непонятно, кому предложили менять национальность: папе или маме. Ну какой смысл Вере Липшиц было становиться русской по паспорту? И что выиграл бы Саша Иванов, записавшись евреем?

А потом нас посадили в черную полковничью «Волгу» и повезли в Очаков, где нам предстояло провести целый месяц в доме Васьки-водолаза, но это уже другая история.

Глава тринадцатая

Сказка про Ваську-водолаза и Песю – золотую рыбку,

или

Как я научился плавать

От автора: хочу предупредить особо чувствительных читательниц, что сообщать о насилии над ребенком в органы опеки слишком поздно. Мальчик вырос…

* * *

Из вокзального отдела милиции Гия Купатадзе позвонил в Ленинград. Полковник долго говорил с Самуилом, причем, казалось, он забыл, зачем звонил, потому что долго и восторженно рассказывал о сыне, опять благодарил, Самуил застенчиво отнекивался. В ходе прений удалось выяснить адрес, по которому нас ждали в Очакове. Полковник несколько раз переспросил, действительно ли мы хотим туда ехать, потому что он нас в Одессе поселит бесплатно, где нам угодно, но нет – папа и мама хотели в Очаков. В Очаков – так в Очаков. Недолго думая, разместились в двух «Волгах», развернулись красивой дугой по улице Чижикова и двинули из города. Меня почему-то ужасно порадовало название, и я немедленно спросил, не тот ли это чижик, который на Фонтанке водку пил? Оказалось, что нет. Пил Макар Чижиков водку не в Ленинграде, а в Одессе и заодно, на минуточку, командовал Красной гвардией в семнадцатом году. За обсуждениями боевых заслуг Чижикова перед революцией мы выехали из города, и я, утомленный приключениями этого дня, задремал.

Не знаю, сколько я проспал, но, когда проснулся, машина уже тормозила около одноэтажного дома, утопающего в зелени.

Сверили адрес. Полковник пошел вперед, майоры остались прикрывать тыл. Два водителя начали выгружать чемоданы. Властно стукнув калиткой, Купатадзе вошел во двор.

Воздух был напоен запахом перезрелых слив и хлопотливым жужжанием ос. Ласточки умудрялись выклевывать фруктовых червей прямо из висящих на ветках, истекающих соком плодов. Изуродованные сливы падали с дерева, смачно плюхаясь, превращались в сладкую кашу. Мамаши-осы охотились за благоухающим нектаром, чтобы потом нести его на острие осиного жала своим детенышам и заботливо кормить их, жужжа свои осиные колыбельные и убаюкивая насосавшихся, одетых в полосатые пижамки младенцев.

Под сливами стоял накрытый клеенкой стол, за которым сидел человек в тельняшке. Он, видимо, очень устал, потому что спал, уронив голову на руки, покрытые татуировкой. Мы приблизились, и на правой руке удалось разобрать слово «Вася» и якорь. Гия тронул человека за плечо. Тот поднял голову, мутно посмотрел на нас. Несколько секунд в его хмельной голове шла какая-то мыслительная работа, потом он пробормотал:

– То – Васька-водолаз! – и рухнул головой на стол.

Все несколько оторопели. Стало ясно, что добиться более членораздельного ответа не получится. И что, спрашивается, теперь делать? Время-то уже позднее.

Тут на крыльцо вышла женщина. Увидев нас, она всплеснула руками:

– Ах ты господи, приехали, родненькие? Заходите в хату. У меня и ужин подоспел, сейчас всех устрою. Вы уж простите, что не встретили, мой-то опять не в форме…

Собственно, в форме Ваську никто никогда не видел. Он был или слегка подшофе, или мертвецки пьян. Но заботливая Клавочка с лихвой компенсировала хмельное равнодушие мужа. На столе дымились вареники с вишнями, ложка торчком стояла в густой сметане, лоснились жирные бока копченой скумбрии. Клавочка любезно отвела нам лучшую комнату с видом на лиман. Полковник придирчиво обошел территорию, осмотрев даже места общего пользования, взял с Клавочки страшную клятву беречь нас пуще собственного глаза и, благословясь, отбыл со своей свитой.

Справедливости ради надо отметить, что в недолгие промежутки между утренним похмельем и вечерним неадекватным состоянием хозяином Васька был радушным, рассказчиком отменным, а уж чувством юмора, как и любой одессит, обладал искрометным. В один из этих редких моментов он и рассказал нам историю знакомства со своей женой Клавой.

* * *

Васька родился в Одессе еще до войны и жил с родителями на Пироговской улице, которая с одной стороны упиралась в Пролетарский бульвар, а с другой – в Куликово Поле. Как и все одесские мальчишки, он бегал купаться на Отраду, лазил по катакомбам, портил нервы родителям и учителям, убегал от окулиста Филатова, который не ленился каждый раз вылезать из пролетки, заметив очередного шалопая с рогаткой. Там же, на пляже Отрада, он впервые влюбился, увидев в купальнике первую красавицу класса, не по годам пышнотелую Берту Меерзон. Из-за нее же впервые и подрался на Куликовом Поле. Кое-как закончив школу, был отправлен служить на флот, где обучился водолазному делу. По возвращении он первым делом явился к Берточке. Она же, как водится, его не дождалась и вышла замуж за дорожного инженера, который все больше находился в разъездах, оставляя Берточку одну. Так она и сидела у окна вся в слезах и бриллиантах, пока не углядела своего школьного друга Ваську и не пригласила его на чашку чая. Разговор затянулся, бойцы вспоминали минувшие дни, как Васька бился за нее на Куликовом Поле, – Берточка растаяла, и награда нашла героя, пусть с некоторым опозданием.

Процедура награждения затянулась далеко за полночь. Берточка самозабвенно и не без удовольствия отдавала честь герою Куликовской битвы и Военно-морского флота, как вдруг неожиданно нагрянул муж-железнодорожник, который соскучился в затянувшейся командировке и заскочил проездом, чтобы поцеловать любимую жену. Прихватив штаны и оставив Берточку разбираться с мужем, ревущим не хуже паровозного гудка, Васька сиганул в окно и крайне неудачно проехался голым задом по подоконнику. К завоеванным наградам прибавилась еще и хорошая заноза в попе. Проведя остаток ночи на животе и изрядно покрутившись утром перед зеркалом, Васька пошел сдаваться в районную поликлинику, где как раз проходили практику молоденькие медсестрички из местного медучилища.

Помявшись в регистратуре, намекая на производственную травму, Васька наконец оказался в кабинете хирурга. Меньше всего он ожидал там увидеть участливых молоденьких девушек. Наслушавшись в училище про боевых медсестер, они готовы были отдать последнюю каплю крови для спасения Васькиной жизни. Доктор-хирург вежливо предложил сесть. Васька, по понятным причинам, столь же вежливо отказался. На вопрос, что болит, долго запинался, пока хирург не потерял терпение.

Наконец, после многозначительных намеков и подмигиваний, удалось выяснить местоположение инородного тела. Хирург бессердечно предложил спустить штаны и лечь на живот. Девушки хихикали за ширмой, и только одна смотрела серьезно, готовая по первому слову хирурга вытащить занозу хоть зубами.

Хирург, большой любитель каламбуров, с профессиональным цинизмом выдал экспромт:

Как однажды Пенелопа занозила себе попу

И кричит: «Эй, Менелай, ты занозу вынимай!»

Пока хирург колдовал над его многострадальным задом, оправившийся от первого смущения Васька-Пенелопа с интересом разглядывал стойкую медсестричку. Та смотрела без улыбки, инструментами звенела сосредоточенно и вообще шутку с Пенелопой не оценила: мол, неуместно смеяться над больным. В конце концов занозу извлекли, рану залепили и выставили пострадавшего за дверь. Васька терпеливо дождался конца рабочего дня и, когда стайка чирикающих медсестричек вылетела на улицу, подхватил обладательницу серьезного взгляда и доставил к себе домой под предлогом того, что живет он один и обрабатывать столь деликатную часть тела некому. Так медсестра Клавочка и осталась у него жить, а потом они переехали в Очаков, где оба устроились на лодочную станцию: Клавочка – медсестрой, а Васька – водолазом-спасателем. А так как спасать было особенно некого, он и подрабатывал, как и все мужчины Очакова, ловлей рыбы.

* * *

Клавочка жила со своим Васей как в сказке: он ловил неводом рыбу, она в свободное от дежурств время пряла свою пряжу, то есть чинила сети.

Во дворе стояло разбитое корыто, куда Васька сваливал дневной улов.

Ежевечерне во двор заплывала золотая рыбка. Золотыми у нее были, правда, только зубы, но Васькины желания она исполняла исправно. Собственно, желание было только одно: превратить рыбу в денежные знаки, которые как по волшебству Васька уже сам превращал в огненную воду, и, несмотря на все Клавочкины старания, каждое утро семья вновь оказывалась у разбитого корыта.

Золотая же рыбка, в лице соседки тети Песи, богатела и покрывалась безвкусными украшениями, как типичная рыбная торговка с Привоза. Оттуда она, собственно, и была, поэтому речь ее отличалась особой выразительностью и колоритом. К вечеру народ начинал собираться на представление. Места в первом ряду всегда занимали очаковские биндюжники, друзья Васьки, готовые разнять стороны при появлении первой крови.

И, поверьте, стороны сходились не на шутку. Один раз родители замешкались, и я стал свидетелем следующего разговора.

– О, швартуйтесь, Песя, – дружелюбно начинал Васька, уже приняв оставшегося с вечера самогону. – Клавка – чайку Песе!

– Ой, знаю я за ваш чай! Писи сиротки Хаси в постный день. Давайте мне уже своих червивых мальков и имейте мои доброту и три рубля.

– Песя, вы делаете мне больно, говоря за мою рыбу. Посмотрите на ее бока. Если бы у вашей дочки были такие бока, она ездила бы только в спальном вагоне и ее не хватали бы за грязные коленки все приезжие шаромыжники!

– Вася, вы говорите против ветру! Ловите своих стерлядей и не трогайте местных блядей, не про мою дочку будет сказано. Что вы можете знать за мою Бэлу? Вы же целый день спите в своей дырявой шаланде. Вас же, как эту рыбу, все видят только на ужин, и вы через полчаса лежите как камбала на тарелке, одним глазом вверх. И с этим взглядом на жизнь вы пытаетесь делать торговлю?!

А вот где именно видит Васька Песю, пусть даже одним глазом, мне узнать уже не удалось – мама увела меня, зажав ладонями уши. Меня выпустили, когда биндюжники-рефери уже сдвигали стулья, громко выявляя победителя.

Стороны стоили друг друга, хотя лексикон Песи с рынка был явно побогаче Васькиного флотского. Наверное, сказывалась работа водолазом: под водой всего не услышишь и практика не та. Это тебе не команды пьяного боцмана с полубака выполнять. Папа больше поддерживал Васю – все-таки флотское братство. Даже шпаргалки ему писал, втихаря от мамы. Васька как молитву заучивал. Потом папе писал, что очень помогло: Песя даже на десять копеек за кило больше давать стала – зауважала, наверное.

* * *

По утрам мы с мамой спускались с горы на пляж.

Если мы чуть задерживались, то за столом под сливой уже сидел Васька и поправлялся после вчерашнего. Если он был в хорошем и миролюбивом настроении, они с мамой перекидывались несколькими фразами, значение которых не всегда понимал я, но, видимо, хорошо понимал папа, потому что бледнел и начинал с хрустом разминать могучие плечи.

Однажды чуть не дошло до драки, когда вслед маме, тащившей меня за руку, Васька в присутствии своих друзей-биндюжников продекламировал:

Блистала Верочка статьями экстерьера,

Заставив встать у одного пенсионера.

Я немедленно спросил, что это значит, мама зарделась и слишком поспешно начала мне объяснять значение слова «экстерьер». Папа, брившийся опасной бритвой перед зеркалом на веранде, должно быть, тоже не все понял, потому что с бритвой в руке направился за разъяснениями, и если бы мама не повисла на его плече, а Клавочка не увела юмориста-любителя, то неизвестно, чем и где закончился бы наш отпуск. Кстати, мама потом долго удивлялась, откуда в лексиконе Васьки появилось столь изысканное слово – «экстерьер». На что слегка успокоившийся папа язвительно заметил, что нисколько не удивлен, что вторая половина фразы у мамы вопросов не вызвала. Но как-то замяли. Южное море – оно вообще расслабляет и успокаивает.

А вода лимана была чистая, густая и удивительно мягкая. Мне она напоминала наваристый рыбный суп. Сходство придавали бычки и тарань, которых можно было брать прямо руками. Однажды я принес домой целое ведерко и торжествующе поставил перед похмеляющимся Васькой.

Тот хитро прищурился:

– А тебя не учили никогда не брать в руки того, что плавает по воде? Всплывает та рыба, в которой сидит глист. Он-то ее на поверхность и тянет.

Мама от ужаса выронила пляжную сумку. Ее богатое воображение немедленно нарисовало картину приезда домой с ребенком, опять зараженным глистами. Головы обоим родителям было бы не сносить. Их бы самих вытравили бы, как вышеупомянутых паразитов.

Слегка принявший на грудь папа со свойственным ему черным юмором пошутил:

– А что? Очень символично. Не зря же Очаков брал князь Потемкин. Броненосец «Потемкин» вошел в историю благодаря червям, а мы – глистам!

На что менее оптимистичная мама напомнила, что фамилия дедушки не Эйзенштейн и папу он не прославит, а пристрелит. Аргументация была убедительная, и, к моему расстройству, рыбу выбросили на помойку. Всю ночь мы не могли уснуть из-за разборок местных кошек, деливших добычу. Васька утром божился, что слышал там и Песин мощный бас.

* * *

В Очакове папа решил, что самое время научить меня плавать. Сам он плавал как бог, любым стилем. Мама тоже держалась на воде очень неплохо, но со мной плавать не решалась. А вот папа усаживал меня на спину и заплывал довольно далеко от берега.

И вот однажды я, как всегда, пригрелся на широкой папиной спине, представляя себя капитаном на мостике. Вода за папиной кормой была темная и глубокая, и я покрепче ухватился за его плечи. Вдруг папа обернулся, вдохнул поглубже и, как субмарина, красиво пошел на погружение. Единственное, что отличало его от настоящей подводной лодки, – это обескураженный капитан не внутри отсека, а снаружи, на мостике. Теплые воды лимана сомкнулись над моей макушкой. Папа торпедой уходил на глубину. Я в отчаянии цеплялся за него, пуская пузыри. Руки сами собой разжались, и я стал судорожно бить всеми конечностями по воде. К собственному удивлению, я вдруг оказался на поверхности, молотя руками и ногами.

Папа медленно, как глубоководная акула, преследующая добычу, нарезал вокруг меня круги. На берегу, заламывая руки, голосила бедная моя мама. Разжиревшие чайки и бакланы не без интереса наблюдали за развитием событий в надежде перехватить кусок падали. Потенциальная падаль отчаянно барахталась, сплевывая и проглатывая соленые воды лимана. Уж не знаю, всех ли вытравили из меня зимой червей, которые, по Васькиной теории, помогают рыбе всплыть, но я вдруг почувствовал, что меня уже не так тянет вниз и я вполне держусь на поверхности. Глаза заливали вода и слезы, но дыхание восстанавливалось. Я даже разглядел папу, который протягивал мне руки. Перебирая конечностями, брызгаясь так, что лиман выходил из берегов, я таки продвинулся вперед настолько, что почти ухватил его руку. Папа красиво и легко отплыл метра на два. Я рассердился и еще отчаяннее стал барахтаться. Берег начал приближаться. Еще метров через пять папа встал на дно. Я тоже попытался встать и ушел с головой под воду. В этот раз мне не составило труда вынырнуть и даже начало нравиться происходящее. Вода из врага превращалась в друга – она не тянула на глубину, а, наоборот, выталкивала на поверхность и помогала двигаться к берегу. В тот момент, когда мне показалось, что я совсем освоился, меня подхватили сильные папины руки. Я обиженно отбивался.

Папа вынес меня на берег и сдал на руки маме. Стратегически он поступил очень верно, потому что обе руки у нее оказались заняты и ему досталось лишь хорошего пинка, да и то не сильно, вовремя отскочил. Я же был в восторге и возбужденно рассказывал маме о своем приключении. От неминуемой расправы папу спасло лишь то, что я был абсолютно счастлив.

С тех пор я плаваю лучше, чем хожу, любым стилем и при любых волнах. А вот в бассейне – терпеть не могу и чувствую себя как курица в бульоне. Спасибо папе – привил охоту бороться со стихией.

* * *

За уроками плавания и ныряния месяц пролетел незаметно. На радость маме я очень вытянулся, окреп и ни разу не заболел. Со слезами на глазах мы расстались с Васькой-водолазом, Клавочкой и тетей Песей, и вскоре нас уже встречали на вокзале отчаянно соскучившиеся бабушка и дедушка.

Правда, на сам перрон их не пустили, он был блокирован ленинградской милицией. Дедушка решил, что встречают какую-то правительственную делегацию. А на самом деле это нам привезли обещанные паспорта.

В такси дедушка сказал, что на месяц снял дачу в Сестрорецке, под Ленинградом, для нас всех, но самое главное, что с нами едут Гришка с мамой, а еще приезжает Любочка с родителями. Лето продолжалось, но об этом в следующий раз.

Глава четырнадцатая

Обгаженные регалии, Генерал Горыныч,

или

Сказка о золотых шарах

Под причитания бабы Гени, что я похудел, побледнел и вообще как-то запаршивел, прошла неделя, за которую надо было все перестирать, меня отмыть и снова собрать для выезда в Сестрорецк. На папины аргументы, что я не влезаю ни в какую одежду, бабушка скептически ответила, что та просто села от стирки. Она долго думала, как раскритиковать красивый ровный загар, и наконец объявила, что ребенка, видимо, держали постоянно на прямом солнце и без головного убора. Папа безнадежно махнул рукой. Отчитавшись в подробностях перед Ригой (каждому из родителей в отдельности), он углубился в работу. Как потом выяснилось, факты сверялись путем каверзного перекрестного допроса мамы, и несостыковки обсуждались с ленинградскими бабушкой и дедушкой. Впрочем, то, что я научился плавать, пошло моим родителям в зачет. К счастью, слегка отрезвевшие за обратную дорогу мама с папой, вместе и по отдельности, уговорили меня не вдаваться в подробности процесса обучения, а то папу бы точно утопили в Неве. Про историю с паспортами, конечно, пришлось рассказать, но у родителей было железное алиби: они следили за мной, так что их частично оправдали.

Итак, через неделю мы отправились в Сестрорецк. Мы – это я, бабушка и дедушка. Более или менее реабилитированных родителей оставили в городе, на хозяйстве.

Ехали с Финляндского вокзала. В будний день народу было немного. Я тут же прилип к стеклу электрички, пока провожавший папа помогал дедушке загрузиться. Делал он это так споро и профессионально, что другие озабоченные дачники даже приняли его за носильщика и попытались сунуть рубль.

Наконец протяжный гудок оповестил папу с мамой о дарованной им на месяц свободе. Электричка набирала ход, неся меня к новым приключениям. Миновали Ланскую, Удельную; станцию с подозрительным названием Лахта поезд проследовал без остановки, зато в Лисьем Носу постояли, пропуская встречную электричку. До самого Разлива я ждал, что объявят Волчий Хвост. Не случилось.

Выгрузились на перроне, а там уже встречали нас и дядя Моня, и Любочкин папа, а главное – Любочка с Гришкой.

* * *

Снял дедушка домик недалеко от станции, на улице Коммунаров. Все как положено по тем временам: комната, веранда, удобства во дворе. И делить эти удобства предстояло с десятью соседями.

Одним из них был отставной генерал с супругой и роскошным котом Пуршем. Надо ли говорить, что Любочка уже с котом подружилась, насколько это вообще представлялось возможным. Красавец он был писаный, а вот все остальные его черты заслуживали знака минус. Если бы по тем временам я знал мудреное слово «нарциссизм», точно применил бы его к Пуршу. Гордость его принимала какие-то извращенные формы. Генеральша детей не имела и, как могла, баловала единственного и горячо любимого кота.

Спал он с ней на кровати – как обмолвился дедушка, к тихой радости мужа. Если генералу вдруг случалось прикорнуть на супружеском ложе, кот обижался и мстил. И делал он это весьма своеобразно, а с учетом дачных условий даже жестоко. Терпеливо дождавшись, когда койка освободится, кот садился на середину и прописывал оба одеяла, простыни и даже матрас. Он никогда не делал это на одной половине – видимо, хорошо знал песню «И одною пулей он убил обоих…». В тоске, правда, после ходил не пират, а генерал с генеральшей, потому что стирка и сушка оскверненных котом кроватных принадлежностей были занятием не только трудоемким, но и постыдным. Простыни напоминали генералу белые флаги, а сдавать позиции он не привык: все-таки война за плечами, а тут такой конфуз.

А однажды случилось вот что.

На пенсии генерал увлекся сбором цветов и все время уделял своему гербарию. И вот, под впечатлением какого-то очередного аструма рудерального, а попросту лопуха мусорного, он назвал Пурша «блядь серая обыкновенная». Столь непочтительное отношение к генеалогии кота имело для генерала самые плачевные последствия. Такой позор смывался только кровью.

Но голубой персидской крови было жаль, и в ход пошла дежурная кошачья моча. Не согласившись ни с одним из вышеуказанных эпитетов, Пурш пробрался в спальню в тот день, когда генерал небрежно бросил на супружеское ложе свой парадный китель, и, с отработанной точностью наведя слегка обрезанные в детстве гениталии, уничтожил цель, причем в полном смысле этого слова, потому что желтые следы с белоснежной ткани отчистить так и не удалось.

Утомленный и удовлетворенный кошачьей вендеттой, Пурш забрался под кровать и уснул – надо же было отдохнуть перед парадом победы. Правда, залпы салюта, а точнее, отборной генеральской брани раздались существенно раньше, чем ожидал расслабившийся кот. Проведя разведку матом и вооружившись запрещенным оружием массового поражения – шваброй и флакончиком духов жены с пульверизатором, – генерал кинулся на поиски диверсанта. Обнаружив его под кроватью, он выкрикнул по привычке «Газы!» и надавил на грушу. Мощная струя «Красной Москвы» ударила по противнику с тыла.

Не ожидавший нападения Пурш неправильно понял команду «газы» и от волнения то ли напрягся, то ли расслабился и выдал жидкие экскременты прямо на стоящие под кроватью генеральские тапочки.

Последующий за этим вой всполошил всю улицу Коммунаров. Сбежались соседи и просто прохожие.

Генерал, размахивая шваброй и обгаженными регалиями, ревел, как ледокол в тумане.

Генеральша рыдала и умоляла пощадить несчастного кота. Не жалея себя, она обещала генералу безоговорочную капитуляцию, которая включала в себя, в обмен на жизнь Пурша, неслыханные контрибуции: ненормированное время с друзьями в бане, пиво в постель, рыбалку на акул в Финском заливе, охоту на носорогов в ближайшем лесопарке и футбольные матчи с ее непосредственным участием. Пойманный за шкирку кот обреченно висел в могучей генеральской руке и с христианским смирением, не совместимым с проведенным в раннем детстве обрядом обрезания, ждал своего Нюрнберга.

За всей этой баталией с регалиями и гениталиями нехорошим взглядом наблюдала Любочка, по очевидным причинам принявшая сторону кота.

* * *

Спасло Пурша только то, что места общего пользования были заняты, а то не миновать бы ему выгребной ямы. Удобства, как и положено в любом дачном хозяйстве, располагались во дворе. И именно в этой застенчивой зеленой беседке, правда, не увитой плющом и виноградом, а заросшей чертополохом и паутиной, местные жители приобщались к литературе, чтобы впоследствии обсудить прочитанное за вечерним чаем. То есть это была своего рода дачная литературная гостиная. Литература соответствовала обстановке. Ну, в самом деле, не Толстого с Достоевским же там читать. А то, к примеру, увлечешься не в меру «Войной и миром», так тебе разгневанная толпа на выходе устроит то еще Бородино.

Подкладывали в основном журнал «Крокодил», для более продвинутой молодежи – «Огонек», а вот «Работницу» быстрее всего разбирали на составные части из-за полезных советов и выкроек. Кстати, в условиях нехватки туалетной бумаги журналам и газетам находилось и другое, практическое применение. С этой точки зрения неоспоримое лидерство было за журналом «Коммунист». Его использовали с каким-то извращенным удовольствием. Впрочем, первую страницу с адресом обдирали: сказывался генетический страх перед органами, в данном случае не внутренней секреции.

В самый кульминационный момент расправы над котом в сортире кто-то, по-видимому, изучал «Крокодил», и из-за зеленой двери раздавались радостный хохот и шорох переворачиваемых страниц. Генерал вспомнил прочитанный утром анекдот, его рука дрогнула, на секунду ослабив хватку, Пурш вывернулся и был подхвачен рыдающей генеральшей.

Деда Миша нейтрализовал генерала, попросив показать гербарий, хотя сам не мог отличить василька от незабудки. И как-то постепенно все утихло.

* * *

Но Любочка не простила, и ее месть не заставила себя ждать. Будучи знакомой с тактикой боевых действий исключительно по книгам, Люба, как ни странно, оказалась дальновидным стратегом и пошагово просчитала все последующие события.

Дело в том, что у генерала была привычка, видимо приобретенная еще в столовой генштаба. Он когда видел лежащий на тарелке забытый кем-то бутерброд, то подходил и задумчиво откусывал. Может, в ставке командующего это и проходило, но в мирной жизни при остром дефиците продуктов всех страшно раздражало.

В тот вечер мужчины, как всегда, мирно расставили шахматную доску на веранде, а мы с Гришкой и Любашей расположились на улице и играли в карты. Преферанс был нам не по молочным зубам – обходились «дураком» и «пьяницей».

Генерал шахматы любил и наблюдал, как сражались дедушка с дядей Моней.

Часто к ним присоединялся лысый сосед из пристройки справа. По-моему, никто даже не знал, как его звали. Просто говорили: «Пошла Вода пришел». Именно так – «Пошла вода!» – сосед говорил каждый раз перед новым ходом, будь то простое движение пешки или сложная рокировка. Кто знает, что он имел в виду?

Целый день он коптился на Ермоловском пляже. Никто не видел, чтобы он заходил в воду. С раннего утра он врастал в облупленную скамейку: сменялись только партнеры, а он с профессионализмом Касабланки и невозмутимостью Таля громил противников за шахматной доской. Ничья с ним приравнивалась к победе. Он сам в таких случаях сильно переживал, а счастливчик, добившийся ничьей, гордился, принимал томные позы перед местными дамами и давал интервью завистливым очевидцам.

В тот вечер все шло как обычно. Мы, стряхнув с клеенки пауков, разложили карты. Откушав домашней окрошки, обласканный женой генерал подобрел и вышел на вечерний променад. Расчет был железный: пройти мимо нас он не мог, а поскольку столик стоял прямо перед окном веранды, то, следуя всем законам, генерал точно задержался бы возле него хотя бы на минуту, чтобы перекинуться парой слов с соседями.

Неуловимые мстители Любаша и Гришка (который присоединился не столько из-за кота, сколько из желания похулиганить) заранее подготовили мизансцену. Стащив кусок хозяйственного мыла, они настругали его на кусок хлеба и для пущей достоверности помазали дефицитной горчицей. Даже для нас бутерброд выглядел весьма аппетитно, а уж для генерала, понятно, приманка была вернейшая.

Дальше все прошло как по писаному.

Генерал остановился у окна, где дядя Моня, на нашу удачу и к досаде деды Миши, перевел партию в эндшпиль. Не замечая нашего хихиканья, генерал задумчиво взял с тарелки бутерброд и откусил.

Сдавленный хрип заставил мужчин побросать шахматы. Генерал плевал и метался. Сердобольная баба Геня поднесла стакан воды, чем сделала только хуже – изо рта генерала густо пошли пузыри. Красный, как огнетушитель, он еще долго пускал пенные слюни и сопли по двору под удовлетворенный хохот получившего по голове Гришки и мстительное ликование тоже наказанной Любаши. Меня по малолетству не осудили. Нахохотавшийся всласть деда Миша поглядывал одобрительно и заступался за мстителей перед родителями. Потравленного и обгаженного в один день генерала успокаивали водкой и пирожками, которые сначала надкусывала разбуженная взмыленным мужем генеральша. Ликовал отомщенный Пурш – он даже позволил мне себя погладить, но только один раз и в присутствии Любочки, пока она кормила его с руки срочно доставленной из «Елисеевского» печенкой.

На Сестрорецк спускались сумерки. Ветер с Финского залива нес вечернюю прохладу.

В темный лесопарк потянулись любвеобильные парочки, провожаемые презрительными криками чаек. Одно за другим гасли окна утомившихся за день дачников. Вразнобой скрипели продавленные пружины раскладушек за тонкими, как картон, стенами. В самодельном вигваме из одеяла я при свете фонарика читал о приключениях Робинзона Крузо.

За всем этим высокомерно наблюдала холодная северная луна. Бесцеремонно заглянув в генеральское окно, она разбудила Пурша. Фыркнув, кот соскочил с насиженного дивана и мягко, одним прыжком взлетел на подоконник. Луна насторожилась. Попросила ветер слегка отодвинуть занавеску. Кот поднял холодные глаза и прищурился. В каждом из них отразилось по золотому шару. От света кот чихнул, ударил лапой по стеклу и попал. Луна испугалась и откатилась за облако. Но множество ее отражений в стекле превратилось в красивые желтые цветы, которые распустились за ночь и поразили всех утром необычайной пышностью и золотым светом. Генерал поутру пополнил свой гербарий рудбекией бахромчатой, а моя бесценная копилка памяти стала богаче еще на одну монету – память о даче, мстительном Пурше и взмыленном генерале. А лето продолжалось…

Глава пятнадцатая

На ком женился хан,

или Как правильно пишется слово «сосиски»

Итак, уставшие от отдыха с детьми, а то и просто утомившиеся за учебный год родители с облегчением сдавали нас на руки бабушкам и дедушкам и благополучно отчаливали в город. Надо ли говорить, что у самих бабушек и дедушек передышек от нас не было, более того, им передышек и не требовалось. Отмыв вечером своих внуков и внучек, перестирав вручную одежду в эмалированных тазиках, предварительно притащив несколько ведер колодезной воды, а затем высушив все у печек и отгладив чугунными утюжками, они с раннего утра вставали на свою стахановскую вахту. Я вообще не уверен, что они когда-нибудь спали. Как-то ночью я открыл глаза и увидел, как при свете занавешенной газетами лампы бабушка штопает мне чулок, а дедушка дремлет на стуле, видимо, за компанию. На столе стыл чай в подстаканнике, а на блюдце желтел кусковой сахар. Мягкий, приглушенный свет лампы придавал комнате какие-то невероятные уют и теплоту. На стене застыли странно вытянутые карикатурные тени. Это было смешно и грустно. Появилось волшебное ощущение, что я рассказываю сам себе сказку и одновременно живу внутри нее. И я снова заснул со смешанным чувством покоя и тревоги, чтобы проснуться утром и пытаться вспомнить: приснилось мне это или действительно произошло…

* * *

Каким бы ни было утро, дождливым или солнечным, начиналось оно всегда одинаково. Из деревянных домиков на Коммунаров и прилегающих улицах тянулись запахи сырников, оладушек, каши, а то и пирожков.

В шесть утра открывался маленький рынок рядом с автобусной остановкой. Местные торговки высыпа́ли на железные подносы свежие ягоды. Кучками лежали прямо на прилавках яблоки, овощи, грибы. Это, конечно, был не богатый Кузнечный рынок с импозантными кавказцами, зато сказывался колорит маленького городка, где все друг друга знают и называют по именам.

Все было выращено на своих участках, собрано прямо с грядок. Кое-кто даже умудрялся сгонять на тридцать девятый километр за грибами и земляникой. Земляники было немного, и разбирали ее, несмотря на цену, мгновенно. Еще бы! Ведь по другую сторону прилавков строем маршировали бабушки, твердо уверенные, что их внуки в любую минуту могут свалиться от истощения. То, что у доброй половины детей щеки виднелись со спины, бабушек не смущало. Они готовы были свою ничтожную пенсию положить к ногам местного населения – только бы внуков ждал утром стаканчик душистой земляники со свежим молоком или сливками.

Черники было больше, ее в лесах пруд пруди. Тоже обходилась недешево, ведь, чтоб собрать, изрядно попотеть надо, да и комары с гнусом в карельском лесу никого не жалеют – чем ни намажься, как ни оденься, все равно проползут в рукава и штанины. Так что бабульки-торговки деньги свои честно отрабатывали.

Это лесные ягоды, а про смородину да крыжовник и говорить нечего – прилавки от них так и ломились. Возьмешь круглую колючую ягоду за хвостик, надавишь зубами – она с хрустом лопнет, и сладкая кашица с семечками растечется по нёбу.

Ну и свежая картошечка, которую не чистят, а скоблят, с укропом, таким душистым, что дух захватывает, и огурчики с пупырышками. Все местное, свежее, на органике отхожих мест выращено, никакой химии. Так сказать, чем посыплешь, то и пожрешь.

А рядом с рынком – стеклянный ларек. Тоже рано открывается. Пока грузчик с молокозавода споро разгружает железные сетки с бутылками – бабушки с дедушками уже в очередь выстроились. Тянут шеи, высматривают, какого цвета крышечки: белые с желтыми полосками – ряженка, просто белые – молоко, зеленые – кефир, синие – склизкий ацидофилин и, конечно, протекающие треугольники с молоком. Самое дефицитное – топленое молоко: всего несколько сеток желтеют крышками, разбирают мгновенно. Ну, и там масло «Вологодское», сыр «Российский» или «Костромской», колбаска «Докторская», с жиром – «Любительская». Берут по сто – двести граммов – как же, завтра свеженькую надо! Не будет же внук или внучка вчерашнее подъедать. А останется – сами съедят или какую-нибудь Альму дворовую все лето прикармливают в благодарность, что на ней вечно гроздьями дети висят, а она все терпит.

Самые шустрые с утра на хлебозавод успеют подскочить. Там прямо из окошечка горячий хлеб продают: кирпичик за четырнадцать копеек, батон столовый за шестнадцать или городскую булочку за семь. Ну и рысью домой. Там уже проснувшееся чадо на улицу выскочило, нельзя же без завтрака. Покормила бабушка, обласкала, кровати убрала, посуду в тазике помыла – и надо на пляж. Ошалелое дитя в это время на улице носится. Только и слышно или «Колечко-колечко, выйди на крылечко!», или «Пятого-десятого, Любашу нам сюда!». Визг, плач, хохот, звон разбитого мячом стекла, ссоры до слез, дружбы до гроба, секреты, обиды, простуды, битые коленки – словом, все атрибуты счастливого беззаботного детства.

* * *

А лето в тот год солнечное было. Ну, и соответственно, поход на пляж считался обязательным. Бабушка Геня с большой полосатой сумкой тащилась за мной, бегущим налегке, через лесопарк. В сумке было все самое, с ее точки зрения, необходимое: пляжное полотенце, кепка, кофта, клубничный компот, просто вода, мяч, и мало ли что еще может мне пригодиться. Из бездонной сумки все доставалось, как из шляпы волшебника, по первому моему требованию.

Все бабушки были словно запрограммированы без передышки кормить внуков и внучек. По Ермоловскому пляжу бодро, наперегонки бегали старушки с банками компотов и чем-то аппетитным, завернутым в промасленную бумагу. От них нагло убегали дети, почему-то краснея и ужасно стесняясь этих бутербродов и протянутых ложек. Бабушки, не обращая внимания на стыдливые попытки детей увернуться, ловко пропихивали куски в возмущенно открытые рты и заливали в них стаканами компоты и морсы. Детей существенно больше интересовали замки из песка и ловля рыбы-колюшки, для которой строилась и тут же разрушалась набежавшей водой запруда, отпуская на волю зазевавшуюся рыбешку. Да мы и сами с радостью смотрели, как она, виляя всем телом, уходила на глубину.

Впрочем, глубина на сестрорецких пляжах – понятие весьма относительное. Иногда мы заходили так далеко, что кричащие бабушки на берегу становились совсем маленькими, а вода все еще еле доходила до пояса. Одних нас, правда, не отпускали, коллективно снаряжали кого-нибудь из многочисленных дедушек, который тоскливо оглядывался на берег, понимая, что его очередь в шахматы принесена в жертву служению внукам.

По выходным наезжали родители. Электричка выплевывала на перрон галдящие толпы, нагруженные никому не нужными сладостями: конфетами, печеньем, а то и добытой в боях в кондитерской «Метрополя» коробкой с птифурами. Как бабушки ни поджимали губы, говоря, что от сладкого портится аппетит, таящие во рту пирожные разлетались мгновенно. Мы еще долго спорили, что вкуснее – крохотные эклеры или микроскопические масляные трубочки.

Считалось, что родители приезжают помочь и дать бабушкам и дедушкам передохнуть. Однако в реальности выходило по-другому. Затевались какие-то бесконечные посиделки с шашлыками, без умолку трещала радиола, раскладывались пасьянсы или расписывались пульки. Чадо по-прежнему бегало во дворе, а бабушке выговаривалось, что мало читает, что у школьников задание на лето не выполнено и вообще ребенок распустился и разбаловался. Бабушки согласно кивали, собирали посуду, оставшуюся после гулянок, перестирывали белье, готовили на всю ораву, убирали в комнатах и с облегчением вздыхали, когда, раздав последние ценные указания, родители отбывали в город. Их активно уговаривали, что волноваться не о чем и приезжать каждую неделю вовсе не обязательно. Клялись следить и не баловать. Последнее звучало не слишком убедительно. Переводили дух, только когда налетчики наконец отчаливали.

Мы же, дети, очень радовались приезду родителей. Они вносили богемную струю в однообразный санаторный режим. Тут были и танцы, и мороженое до обеда, и песни под гитару допоздна, и много подслушанных разговоров, которые мы потом обсуждали всю неделю.

Папа, научив меня плавать, осмелел и замахнулся на велосипед. Своего у него не было, зато имелся хозяйский, чиненый-перечиненый, но еще вполне надежный. Хозяин держал его во дворе и в принципе не сильно возражал, чтобы жильцы пользовались им при необходимости. Главное, чтобы возвращали в целости и сохранности, потому что на велосипеде хозяин ездил на рыбалку на реку Сестру. Помимо дежурных пескарей и окуней, там среди камней водились неведомые мне до этого лета рыбы – миноги. Вид они имели устрашающий, походили на дождевых червей, взращенных на радиоактивных полигонах, но в маринованном виде под водочку шли на ура.

Папа был большой шутник и любитель каламбуров.

Так, после рюмочки под замаринованные бабушкой Геней миноги он загадал нам загадку:

Пусть первый слог звучит в рояле,

Второй – закутан в одеяле,

А вместе все это, друзья,

Совсем недавно кушал я!

Мы долго потели, потом Гришка, набравшись храбрости, с некоторым сомнением произнес:

– Си-сиськи?

В этот раз, под хохот окружающих, Гришке попало не за хулиганство, а за безграмотность. Дядя Моня сказал, что в его возрасте надо знать правильное написание не только слова «сиськи», но и слова «сосиски». Хотя я уверен, что и сам Моня первое написал без ошибок гораздо раньше второго. Наверное, из уважения к предмету.

Находчивый Гришка немедленно парировал своим ребусом: написал «не», а дальше нарисовал гирю и два гладких холмика с какими-то пупырками сверху. Взрослые долго ломали голову, пока наконец Гришка не раскололся, что это значит: «Не грус-тити!»

Взрослые пришли в ужас от такой патологической безграмотности: Гришины оправдания, что он не ошибся ни в написании, ни в форме слова «тити», понимания не нашли, и его отправили домой делать летнее задание по русскому языку.

Потом играли в города.

Размялись дежурными Москва – Астрахань – Новгород…

Тут-то папа подсунул очередную каверзную шараду:

Допустим, первый слог – предлог,

Второй – еврейской девы бок,

А вместе все это, друзья,

Чудесный город, там был я.

Над этим ломали голову все. Деда Миша с дядей Моней шепотом делились друг с другом подробностями боков еврейских и не еврейских дев, пока не получили поварешкой от бабушки – за слишком большую компетентность в вопросе.

Промучившись с полчаса, капитулировали. Толпа на веранде собралась немалая, генерал с генеральшей подключились, в очередной раз забыв Пурша в спальне.

Наконец папа торжественно произнес:

– Че-бок-Сары!!!

Немая сцена. Против боков Сары никто не возражал, но вот «че» как предлог вызывало сомнения у более грамотного населения.

Зато город, в котором живет один мужчина и сто женщин, угадали: Сева-сто-Поль.

На этом детей отправили спать, но, как вы понимаете, стенки тонкие и все слышно. И вот, в продолжение вечера, папа разродился загадкой для взрослых:

– Решил шах жениться. Привели ему трех девушек-невест, и задал он каждой из них только один вопрос: «Сколько будет два плюс два?» «Четыре!» – уверенно ответила одна. «Математик!» – с уважением произнес шах. «Пять!» – ответила другая. «Философ», – одобрил шах. «А сколько надо?» – спросила третья. Шах усмехнулся: «Дипломат!» Вопрос: на ком женился шах?

Что тут началось!

Народ разошелся не на шутку. Аргументировали и тем, что богатство шаха требует подсчета, даже добрались до философии семейных отношений. Папа только смеялся. А когда спорщики обессилели, торжественно сказал:

– На той, у которой попа толще!

Раздался дружный мужской хохот и негодующий вопль оскорбленных в лучших чувствах женщин, которые слепо и наивно продолжали верить, что их любят за какие-то иные достоинства. Обиженные дамы разошлись, а мужчины еще долго обсуждали полушепотом справедливость вышеупомянутой притчи.

* * *

А на следующий день бабушка с утра пораньше послала папу – наверное, в наказание – на хлебозавод за теплым хлебом. Я вызвался сопровождать его, просто из мужской солидарности. Мама отказалась, мотивируя тем, что не соответствует папиным стандартам и будет сидеть дома наращивать кругозор. Шлепнув ее в шутку по тому, что в узком семейном кругу называлось широким кругозором, папа решил, что быстрее будет добраться до хлебозавода не на автобусе, которого еще пока дождешься, а на велосипеде. Так проще: напрямую, через трухлявый мостик, мимо сороковой больницы и направо. На все про все должно было уйти не более получаса. Пристроил меня на багажник, определив мои ступни на специальные упоры для ног, и мы, благословясь, отчалили. Если бы мама знала, чем закончится это путешествие, она бы меньше заботилась о своем кругозоре.

В горку поднялись без проблем, даже осилили мостик, папа потел и выбивался из сил, я же, придерживаясь за его спину, свысока поглядывал на копошащихся в песочницах и во дворах сверстников.

Не учел он только того, что у больницы дорога была закрыта на ремонт, оставался лишь проход для рабочих. Узкая полоска из двух шатких досок шла круто под гору к хлебозаводу. С одной стороны находился глухой забор, с другой – крутой откос, под ним – местная свалка. В принципе все это можно было легко объехать: за узкой полосой мусора шла нормальная проселочная дорога, и по ней неторопливо прогуливались местные жители. Маленькие домики ожидали сноса, на огородах, привычно отклячив зады, хлопотали садоводы.

Что звякнуло в папиной голове, он так никогда потом и не смог объяснить.

Короче говоря, через секунду он уже несся по хлипким доскам, а сзади я, отчаянно цепляясь за его спину, пытался удержаться в седле. Огородницы разгибались от моих отчаянных воплей. Папа, сконцентрировав все внимание на дороге, мчался навстречу неминуемой гибели. Кровь стучала в висках, глаза заливал пот, руки немели, вцепившись в руль-штурвал, осталось только потянуть его на себя, и мы бы взлетели, но в этот момент трухлявая доска под нами хрустнула, велосипед подбросило, и я катапультировался прямо в какую-то тухлую, но сравнительно мягкую кучу. Папа, не заметив потери бойца, мчался дальше не разбирая дороги. Краем глаза он увидел, что за ним бегут рабочие, подбрасывая вверх каски с криками: «Ура!» Папа гордо приосанился, тем более что велосипед начал замедлять ход и через пару мгновений затормозил на асфальтированной дороге. Победоносно оглянувшись назад, папа помертвел: багажник пустовал. В панике он даже ощупал его руками – и тут до него долетели крики оставшихся позади рабочих:

– ДУ-УРА-АК!!! МУ-УДА-АК!!!

Они спешили вдоль забора в противоположном направлении и тыкали пальцами куда-то под откос. У папы подогнулись колени и на лбу выступил холодный пот. Бросив велосипед, он на ватных ногах понесся вверх по шатким доскам. В это время я полз по склизкому обрыву, обдираясь о консервные банки и отплевываясь от огрызков и бычков. Ноги соскальзывали, сандалии я давно потерял. И когда силы меня почти покинули, папина рука за шкирку выволокла меня наверх. Подбежавшие рабочие отвели нас в подсобку, отмыли, залепили царапины и ссадины.

Оценив по достоинству мои ободранные колени, щеку, локти, потерянные сандалии и грязную одежду, папа, только что ощущавший себя героем-первопроходцем, заметно приуныл. Наученный опытом Лебяжьей канавки, он понимал, что в таком виде домой идти нельзя. Я, правда, был в восторге от свободного полета, и убедить меня, что царапины и шрамы украшают мужчину, не составило труда. А вот как объяснить это другим членам семьи, папа пока не понимал. Он был растерян, как капитан подводной лодки, которого перебросили командовать караваном верблюдов в Моавской пустыне.

На всякий случай прикупив хлеба вдвое больше, чем просили, он призадумался. На его счастье, решение пришло само.

Дело в том, что в нашей семье очень любили мороженое, а уж то, что в Ленинграде оно было самое вкусное, даже не обсуждалось. Дедушка Миша мог съесть несколько сахарных трубочек за пятнадцать копеек до, вместо и после обеда, чем вызывал негодование бабы Гени. Но самым любимым было эскимо за двадцать восемь копеек, обсыпанное орешками, с шоколадной глазурью, а внутри – крем-брюле. Оно было особо дефицитным: привозили всего несколько коробок, которые разбирались мгновенно. И надо же такому случиться, что именно в тот момент к киоску за автобусной остановкой подъехала машина с молокозавода. Мало того что мы оказались первыми, так еще и привезли в этот день эскимо с начинкой из черной смородины – нечто вообще из разряда невозможного. Боги явно были на папиной стороне. Подошел триста седьмой автобус, мы загрузили в него велосипед и, обвешенные хлебом и мороженым, двинулись в сторону улицы Коммунаров.

Ну, дальше что? Не обошлось без слез и угроз, проклятий, обмороков, моего «честного слова», что мне даже понравилось. Как только дедушка открывал рот, в него немедленно выставлялось очередное эскимо. С мамой этот номер не прошел, она, как всегда, сидела на диете, но ей пообещали билеты в первый ряд на фестиваль французских фильмов в кинотеатре «Курортный». Бабушка Геня фильмами не интересовалась, мороженое не ела и ворчала дольше всех, пока я, пожалев заклеванного папу, не съел два обеда, сказав, что никогда не был еще таким голодным, как после полета.

Но в итоге все устаканилось. Пошли спать. Наказанный и не до конца прощенный папа одиноко метался на узком диване, то ли продолжая удерживать велосипед в колее, то ли отбиваясь от дедушки, который, расправившись с мороженым, готов был с таким же энтузиазмом разделаться и с папой.

А ночью пошел дождь, стуча в окна и взывая к людской справедливости.

И в самом деле! Для солнца всё открывали нараспашку, а как только на землю падали первые капли, люди безжалостно задраивали все щели. От обиды дождь плакал все сильнее и сильнее и с настойчивостью усталого путника колотился в стекло, в надежде найти хоть маленькую лазейку и просочиться в тепло, к огоньку настольной лампы, завешенной газетами. Он завидовал уюту маленькой веранды. Уж и не зная, как еще привлечь к себе внимание, ливень от безысходности с размаху шлепал на окна листья берез. Многие из них уже пожелтели.

Лето заканчивалось, наступал сентябрь.

Глава шестнадцатая

Как из десяти блядей сделать белых лебедей,

или Предсвадебное сафари Зямы Купервассера

На обратном пути я немедленно прилип носом к вагонному стеклу.

Я был так занят летом, что не заметил наступления осени. Лисий Нос, как ему и положено, стал абсолютно желто-рыжим от кленов и осин.

Поезд остановился, впуская очередную порцию продрогших говорливых пассажиров. Были и первые грибники. Рядом сел мужичок с корзиной, в высоких сапогах с налипшими на них мокрыми листьями.

Кстати, в грибах я разбираться уже научился. Хозяин нашей дачи на многострадальном велосипеде не только за миногами ездил, но и в Белоостров за грибами. Для настоящего сезона еще было рановато, но подберезовики и сыроежки у него на столе не переводились. Да и бабушка часто покупала лисички и тушила их в сметане. Собственно, это было и есть мое любимое блюдо, ну, может, после селедки с картошкой.

Я вопросительно глянул на мужичка. Как всякий настоящий грибник, корзину он прикрыл березовыми ветками. Добродушную улыбку соседа я воспринял как разрешение и осторожно раздвинул влажные листья. Дедушка, большой любитель тихой охоты, так и ахнул. Грибки тесно лежали один к одному, плотные, крепкие, ни одного мятого или подпорченного. Знаете, чем настоящий грибник отличается от любителя? Он грибы, не разобрав и не отряхнув от листьев, никогда в корзину не положит, никогда грибницу не тронет, не выломает ножку жестоко и грубо, а наоборот – острым ножом снимет, шляпку от трухи отряхнет и аккуратно, один к одному, по размеру уложит. Только дурной грибник все подряд тащит: и трухлявые, и подгнившие, и облупленные, как старый лак на ногтях, сыроежки. Потом, мол, разберем. А дома как по волшебству полкорзины трухи. Посмеялся лес: уважать его надо, а не мести в корзину что ни попадя! И грибницу не трожь, а то на следующий год урожая не будет.

Я погладил твердую шляпку, липнущую к пальцам.

– Знаешь, как этот называется? Подосиновик. Растет под осиной, и запомнишь ты его по стишку: «Полезай ко мне в лукошко в красной шляпке с синей ножкой!»

Ножка действительно была синюшная, как лицо падшего ангела после черноплодного душа.

Тут дедушка перехватил инициативу, и они стали обсуждать грибные места. Деда Миша с интересом расспрашивал, даже что-то записывал.

Я снова отвернулся к окну. В хмуром небе, над поездом и лесом, ровным треугольником набирала высоту птичья стая. Они летели мощно и свободно за вожаком, который строго держал на юг, к вечному лету, чтобы потом, перезимовав, снова вернуться. Вся их жизнь заключается в этом вечном движении за теплом. Я всегда задавался вопросом, почему они не остаются навсегда там, где лето, и зачем каждый год снимаются в одно и то же время и пересекают континенты в вечном полете.

Как люди в поисках счастья. Казалось бы, вот оно, совсем рядом, – наслаждайся, живи! Так нет, мы опять мчимся куда-то на край света, за чем-то недоступным и призрачным, как мираж в пустыне.

– До свидания, Акка, Акка из Кебнекайсе, – прошептал, прижавшись к запотевшему стеклу, маленький кудрявый мальчик и помахал вслед.

Передняя птица слегка качнулась в ответ, но с ритма не сбилась, и стая круто ушла в облака.

Ленинград встретил нас проливным дождем. Струи стекали по обгаженной голубями статуе Ленина в тщетной попытке отмыть ее хотя бы снаружи. Циничные питерцы прозвали его чучелом на броневике. Другая статуя, не менее презрительно поименованная местными жителями балериной за несуразно откляченную массивную ногу, пугала птиц и экскурсантов на Московском проспекте.

Деда Миша каждый раз удивлялся: какой идиот поставил Ленина с протянутой рукой прямо напротив Большого дома? Так и стоят два отца города: Ильич на застенки Литейного, 4, указывает, а Петр на вздыбленном коне – на Академию наук. Один – рядом со знаменитой тюрьмой «Кресты», а другой – со Священным синодом. По старым временам неплохо было бы того, чья идея, сгноить в подвалах Большого дома. Что за грубая насмешка?

Слегка утомленный поездкой в электричке, дедушка продекламировал:

– Стоит стату́я, совсем без… – и, помолчав, подмигнул: – …шляпы!

Бабушка взвыла и ткнула его в бок. Женщина рядом опасливо отскочила и долго укоризненно качала головой. Красная как рак бабушка всю дорогу до Воинова шипела на усмехающегося в усы дедушку.

Я так и не понял, чего она рассердилась: ну, правда же, без шляпы, и что такого?

Дома нас встретила в дежурной ночной рубашке бабушкина сестра.

Дедушка скис, как небо над городом.

* * *

Бабушкина сестра, Эсфирь Лейбовна Купервассер, в девичестве Фирка Кацнельсон, обладала несколькими совершенно незабываемыми качествами. Она была изумительно красива и столь же изумительно глупа и скупа. Когда в далекой местечковой юности рыжеволосая зеленоглазая Фирка шла по улице, народ оборачивался. Онемел и единственный сын зажиточного мясника Гарри Купервассер, до хруста вывернул шею, глядя из пролетки, как плывет по улице с кошелкой Фира, одна из многочисленных дочерей парикмахера Лейбы Кацнельсона. Долго голосила и заламывала руки мадам Купервассер, но Гарри был непреклонен – и свадьба века состоялась.

Красота жены блекла с каждым годом и приедалась, а глупость и жадность становились все более очевидными. Как ни странно, именно Гарри помогал всем многочисленным родственникам со стороны жены, пока она сама только поджимала губы и многозначительно закатывала глаза. Гарри потом, как и все, ушел на фронт и сгинул где-то под Сталинградом. Деда Миша и бабушка, естественно, приютили младшую сестру с двумя малолетними детьми, Хаей и Зямой. Хая унаследовала от матери невероятную красоту и глупость, хотя была добрее и человечнее. Она рано выскочила замуж за капитана дальнего плавания, феноменального красавца, балагура и весельчака, который ходил в загранку – по тем временам для еврея уж совсем из разряда «очевидное – невероятное». Я до сих пор помню весело подмигивающую с привезенного им календаря полуголую японку, задумчиво держащую в откинутой руке сигарету «Мальборо». Несмотря на откровенную и обнаженную молодость, она получила от дедушки прозвище Япона-мать. И когда однажды к нам заявились представители домоуправления, чтобы зафиксировать какую-то ничтожную протечку, я вежливо из-за бабушкиной спины предложил им пойти к Японой матери, имея в виду стену, как правильно понял знакомый водопроводчик, а не направление – как неправильно поняла дама в люрексе и с халой на голове, прекратившая после этого здороваться с мамой и бабушкой. Водопроводчик же бабушку с дедушкой зауважал, стал заходить по праздникам и даже непатриотично назвал форшмак лучшей закуской, чем сушеная вобла.

Помимо не обремененной интеллектом Хаи, у Эсфири и Гарри Купервассер был сын Зяма. Циничный дедушка подшучивал над застенчиво краснеющей Эсфирью, что при зачатии сына Гарри наконец-то подключил голову, а не только другую, не менее значимую в процессе, часть тела. Чем бы там ни действовал Гарри, но голова и нос у Зямы были действительно уникальными. Его ненавидели учителя и обожали двоечники. Объяснение любого материала для среднестатистического учителя превращалось в пытку. Зяма поправлял очки и немедленно предлагал более простое и изящное решение. Пререкания осатаневшего учителя с невозмутимым Зямой занимали пол-урока, двоечники ликовали и Зяму не обижали. Написав гениальные шпаргалки по физике и алгебре для всего класса, Зяма закончил среднюю школу и даже почти без проблем поступил в Финансово-экономический институт, приобретя непрестижную, но уважаемую в еврейских кругах со времен Маркса профессию бухгалтера.

В отличие от карьерного роста, личная жизнь у Зямы не складывалась. И виной тому были не только длинный карикатурный нос и неказистая внешность: Зяма, как и положено бухгалтеру-профессионалу, был невероятным занудой. Засидевшиеся в девках, перебродившие еврейские невесты охотно шли на первое свидание, но через несколько часов с большей охотой выбирали судьбу старых дев или бросались в объятия иногородних студентов из многочисленных вузов, готовых ради ленинградской прописки смириться с неудобоваримой для провинциальных родственников пятой графой. Еврейские красавицы из благородных семей гинекологов и зубных врачей на свидания с неказистым и непрестижным Зямой просто не ходили.

Невест и шансов в Ленинграде оставалось все меньше. Начали прочесывать пригороды и провинции. Знакомые, малознакомые и совсем незнакомые люди поднимали все возможные связи, невест вызывали из всех, даже самых укромных, уголков нашей необъятной страны. Претендентки на Зямино сердце стремились в Ленинград, как Акка на юг. Правда, в родные края они возвращались существенно быстрее. Провинциальные невесты уже грезили в своих горячечных девичьих снах об огнях большого города. Заветное имя культурной столицы им выстукивали колеса поездов и нашептывал гул самолетов. Но на пути к вожделенной цели вставало одно непреодолимое препятствие – Зяма. В надеждах его очаровать они худели, толстели, меняли стрижки и цвет волос, срочно получали высшее образование и справки от гинеколога. Им, глупым, было невдомек, что больше всего шансов продержаться до второго свидания имела бы глухонемая домохозяйка, страдающая социофобией и потому редко покидающая свою квартиру. Впрочем, и оставаясь дома, она могла бы до смерти замучиться с нудным, как прошлогодний бухгалтерский отчет, Зямой.

Перед свиданиями вся семья дружно умоляла его молчать и слушать, рта не открывать, даже чтобы зевнуть. Он каждый раз мужественно держался минут пятнадцать – ровно до того момента, когда воспитанная и наученная родителями девушка задавала вопрос о работе. Тут Зяма возбужденно протирал очки и с иезуитскими подробностями начинал излагать содержание текущего квартального отчета. Девица на выданье краснела, бледнела, стесняясь откровенно зевать, интеллигентно прикрывала ротик, как бы поражаясь тому, о чем вещал вошедший в раж Зяма. На исходе второго часа у почти бессознательной невесты всегда находилась или школьная подруга, или престарелая тетушка, которую надо было навестить именно сегодня. Зяма отважно вызывался ее проводить и всю дорогу до метро, автобуса или трамвая нудил, как важно свести дебет с кредитом. Девицы ускоряли шаг, вскакивая почти на ходу в трамвай или ныряя в любое метро под крики озадаченного Зямы, что ей совсем в другую сторону, и с облегчением махали ему из окна. За вещами через несколько дней приходила или действительно подруга, или курсант артиллерийского училища с налитыми плечами и прыщами.

После очередного провала операции собирался семейный совет. Председательствовал деда Миша. Многоопытный дядя Моня выступал в роли играющего тренера. После его прямолинейных советов Зяма долго стеснительно потел очками и краснел ушами. Но все было бесполезно.

И вот однажды к бабушке нагрянула ее подруга, которую, кстати, тоже звали Геня. Но на этом сходство и заканчивалось.

Бабушка была спокойной как штиль. Геня Бориславская – экстравагантная бывшая балерина Императорского театра – сухой как жердь богемной дамой, без возраста и комплексов. Теперь она работала в каком-то третьеразрядном театре и на ехидный вопрос дедушки, чем же занимается балерина на пенсии, к ужасу бабушки, отбрила, что пытается из десяти блядей сделать белых лебедей. Геня садилась в кресло, задирала ногу на ногу, да так, что краснели даже ангелы на потолке (за исключением, разумеется, падшего), и, хотя курить в нашем доме было категорически запрещено, сигарету изо рта она не выпускала.

Так вот, у одной из Гениных блядей-лебедей в Воронеже была тетушка, а у тетушки – подруга, а у подруги – приятельница… Словом, не хочет ли Зяма познакомиться с девушкой? Все всполошились. Зяма отбивался, утверждая, что ему надо закончить годовой отчет, но деда Миша на это непонятно сказал, что, пока он заканчивает свой годовой, у девушки навсегда закончатся месячные. На мой вопрос бабушка смущенно пролепетала, что девушка, видимо, тоже бухгалтер, а Геня долго хрипло хохотала, соблазняя костлявыми коленками падшего ангела.

Срочно был собран семейный совет. Всем кагалом решали, куда пойти.

Тут с неожиданным предложением выступил опытный Сеня – он как раз заскочил на огонек, а точнее, подбросить маме с папой малолетнюю Маечку.

– А не пойти ли им в зоопарк?

В свое время он использовал зоопарк как лакмусовую бумажку.

Обезьяны вели себя фривольно. Самцы страстно прижимали к себе самок, выражая ежеминутную готовность к совокуплению. Мамаши-посетительницы стыдливо уволакивали засмотревшихся детей. Папаши подходили ближе к клеткам, цинично комментируя интимный процесс. Так вот, Сеня бесстыдно подводил упирающуюся девицу к клетке. Если она краснела и убегала, то рассчитывать особенно было не на что, а вот если понимающе улыбалась, значит, имело смысл тратиться на билеты в последнем ряду в надежде на продолжение.

Вариант с обезьянами, конечно, для Зямы не подходил, но идея всем показалась неплохой, потому что девушка могла отвлечься и продержаться дольше обычного.

* * *

Словом, час пробил. Вычищенный, наглаженный, облаченный в новый светлый плащ, Зяма отправился на свидание с девушкой не куда-нибудь, а в зоопарк.

В доме все замерло. Часы с маятником отстукивали минуты. Все прикидывали. Ну, добраться до зоопарка полчаса, там хотя бы час, потом девушку проводить. Обычно Зяма с видом пораженца возвращался часа через два. В этот раз большая стрелка пошла на третий круг, на улице стало темнеть, а Зямы все не было. Зная Зямины способности попадать в ситуации, народ начал волноваться.

Тут дернулся лифт и со скрежетом остановился на нашем этаже. Все высыпали на кухню. Из кабины вышел совершенно мокрый, смущенный Зяма. Дедушка подозрительно потянул носом.

От Зямы исходил едкий запах кошачьей мочи. Женщины ахнули.

Оставив изгаженный плащ в коридоре, Зяма послушно шагнул внутрь.

И начал рассказывать.

Сначала все шло очень даже прекрасно. Девушка была уже переспелая: Зяма, видимо, мог быть ее последним шансом, поэтому про дебет и кредит она выслушивала с христианским смирением. Через какое-то время девица совсем заскучала. Развлекали животные в клетках. Кошмарный ленинградский зоопарк, который надо судить гаагским судом за жестокое обращение с животными ей, провинциальной бедолаге, казался почти южноафриканским сафари. Миновав костлявых тигров, доживающих свой цирковой век, они оказались перед вольером со львом. Несчастный крайне мало походил на царя зверей и метался в клетке, тесной, как шахта лифта. Развернуться ему было особенно негде, но он, похоже, не голодал: в углу валялась покрытая мясом кость – то ли объедки с царского стола, то ли останки смотрителя: впрочем, одно не исключало другого. Лев был явно не в духе. Может, его замучило несварение желудка, может, достали любопытные, тычущие пальцами посетители.

Зяма, остановившись у клетки, с энтузиазмом рассказывал приунывшей, но еще на что-то рассчитывающей девице, как в два часа ночи ему удалось найти недостающие один рубль тринадцать копеек, которые искала вся бухгалтерия в течение рабочей недели. Лев прислушался. Зяма вещал, девица до боли в шее отворачивала голову, чтобы скрыть мучительную зевоту. Лев был менее терпеливым, и Зямина взаимность его мало интересовала, в ленинградской прописке он тоже не нуждался. Он презрительно развернулся задом и, как из брандспойта, окатил Зяму струей едкой кошачьей мочи. От ужаса Зяма даже не шевелился, пока поток не сошел на нет. Лев не то чтобы осознал, а просто иссяк. С чувством выполненного долга царь зверей удовлетворенно отвернулся и прилег в дальнем углу, занявшись многострадальной костью.

Народ замер, а потом взорвался таким неистовым хохотом, что непроизвольное мочеиспускание случилось уже у смотрительницы за обезьянами.

Навеки опозоренный Зяма, забыв о невесте, весь в львиной моче рванул к спасительному выходу. Народ шарахался в стороны. Бедный Зяма не мог даже сесть в городской транспорт. Так и домчался через Дворцовый мост и по набережной до самого дома. О девушке он и думать не мог: последствия были столь очевидны, что вопросов о дальнейших свиданиях уже не возникало. Выслушав весь этот кошмар, под хохот папы и деды Миши бабушкина сестра покачнулась и всхлипнула. Ее заботливо подхватили и отвели на нишенку.

В этот момент раздался звонок в дверь. На пороге стояла робкая претендентка на Зяму и ленинградскую прописку – с пятновыводителем в одной руке и брошенным у двери плащом в другой. Она шагнула к Зяме, тот замер, втянув голову в плечи. Глаза их встретились…

* * *

Через полгода сыграли свадьбу. А еще лет через двадцать Зиновий Григорьевич Купервассер со своей скрупулезной любовью к документам и финансовым отчетам стал главным бухгалтером крупного банка, и они таки поехали в Южную Африку посмотреть на настоящее сафари. Впрочем, львов, даже на свободе, Зяма все равно опасался и предпочитал жирафов.

Глава семнадцатая

Как арбузом лишить невинности,

или Проклятие дедушки Крылова

В декабре к нам приехала родственница из Астрахани – Марта, дочка родной дедушкиной сестры Ривы. Тогда у нас еще была очень большая семья. После войны многие благодаря дедушке осели в Ленинграде. Все жили дружно, помогали друг другу, чем могли. Генштаб многочисленного клана находился на Воинова. И в радости, и в горе все шли туда.

Рива уехала учиться в Астрахань еще до войны и там жила у двух дальних тетушек-сестер, Розы Наумовны и Софьи Наумовны.

Дамы носили кофточки, заколотые высоко на горле драгоценными камеями, стыдливо краснели в поликлинике, когда им назначали анализы мочи и кала, в очередях их легко вытесняли местные хабалки. Соседи, правда, их не обижали, даже скорее жалели за неприспособленность и называли Наумовнами.

За Ривочкой, учившейся в Астраханском педагогическом институте, они присматривали охотно и отчитывались по телефону дедушке, которого немного побаивались.

Ривочка, попавшая под влияние слегка заплесневевших, но очень заботливых дамочек, немного скучала. Институт был, по традиции, сугубо женским. Недостаток тестостерона в воздухе мешал дышать, пухлую девичью грудь распирало от непонятного томления. Товарки пытались знакомить ее с друзьями своих приятелей с судоремонтного завода, но Ривочкино тело и еще больше душа не переносили бесцеремонных ухаживаний и щипков грубых мужланов. Синяки на теле заживали быстрее шрамов на сердце. Наумовны успокаивали, поили чаем и понимающе вздыхали.

Но однажды, поддавшись уговорам однокурсниц, она отправилась на танцы и приглянулась технологу местного завода резиново-технических изделий, человеку уважаемому и, по заводским меркам, можно сказать, даже интеллигентному.

Его уже корчило от вульгарных девиц, бесстыдно предлагающих принять участие в тестировании заводской продукции, а Ривочка только казалась мягкой, как ластик, а на поверку оказалась прочной и стойкой, как эбонит. Технолог ужасно старался произвести впечатление: слова тщательно фильтровал, записался в районную библиотеку, ходил на лекции о международном положении и даже пригласил Ривочку в астраханский драмтеатр на премьеру «Преступления и наказания».

Намерения он имел наисерьезнейшие. В своей семье, не обремененной образованием, он первым и единственным окончил техникум, и возможность породниться с будущей учительницей, да еще имеющей родственников в Ленинграде, привлекала его чрезвычайно. Мужик он был простой, без предрассудков, имя Ривы Липшиц его не смущало, а, наоборот, даже придавало их отношениям пикантности. Так что старался технолог изо всех своих резиновых сил. Представлен тетушкам был незамедлительно. Не то чтобы Наумовнам он понравился, но и возражать они не стали. Дедушке пока договорились не сообщать.

И вот теплыми летними сумерками технолог, одетый в светлый парусиновый костюм, провожал Ривочку до дому, до хаты. Вечер был томным, Ривочка теребила платочек и ворковала о творчестве Достоевского. Технолог рассеянно кивал – его больше интересовало, разрешит ли барышня приложиться к сахарным устам у загаженного кошками подъезда, или надо сначала попросить у тетушек ее драгоценной ручки? Путь к заветному подъезду пролегал мимо общежития железнодорожников. И в самый патетический момент, когда Рива закатывала глаза от жалости к Сонечке Мармеладовой, из окна второго этажа вылетел арбуз и с характерным хрустом раскололся о голову технолога. Гнилая красная жижа потекла по костюму, лицу и веером плеснулась на зазевавшуюся Риву.

Из того, что сказал потерявший лоск технолог, девушка поняла только предлоги «на» и «в». Остальные слова она, конечно, расслышала, но точное их значение было ей неизвестно. Впрочем, по ржанию высунувшихся из окна владельцев арбуза могла бы и догадаться. Ее светлое платье в горошек и непорочная душа были обляпаны мерзким соком и грязными словами.

Она метнулась домой, провожаемая улюлюканьем местных гопников.

Вы можете представить ужас тетушек, когда они увидели на пороге взъерошенную зареванную Риву в обляпанном кроваво-красными пятнами мятом платье и маячившего сзади технолога, молящего о пощаде?

Роза Наумовна схватилась за сердце, а более крепкая Софья Наумовна – за телефон, чтобы срочно звонить в Ленинград. Понимая, что звонок будет аидише джигиту Мише и он станет мстить за поруганную честь сестры, смывая позор, как и положено, настоящей кровью, технолог бросился на колени и тут же попросил руки обесчещенной арбузной кровью Ривы.

Предложение было незамедлительно принято, подробности сватовства от дедушки скрыты. Тетушки, правда, клятвам молодых так и не поверили, тем более что в положенный срок народилась у Ривы и технолога дочка Марточка. Видимо, в тот же вечер незадачливому жениху удалось вымолить прощение стандартным для всех влюбленных способом.

Внимание Розы Наумовны и Софьи Наумовны переключилось на воспитание Марточки, и история с арбузом потихоньку забылась. Лишь однажды она всплыла на свет, когда Рива с мужем, к тому времени уже старшим инженером, готовили свадьбу Марточки и категорически отказались украшать праздничный стол астраханскими арбузами. Аллергия оказалась сильнее времени.

* * *

Так вот, эта самая Марточка, дочка Ривы, приехала в Ленинград показать своему сыну и дедушкиному внучатому племяннику Витеньке культурную столицу и заодно познакомить с многочисленными братьями и сестрами.

В отличие от меня, довольно хулиганистого мальчишки, воспитанного на дедушкиных прибаутках и Гришкиных выходках, несмотря на тщетные попытки мамы и бабушки дите от них оградить, Витенька был мальчиком тихим и робким, слушался маму, ел кашу, говорил «спасибо» и «пожалуйста», учил стихи – словом, мечта, а не ребенок.

Были куплены билеты на различные новогодние елки, дабы развлечь провинциальных родственников. Те, видимо, тоже подготовились. Зная, что на елках за просто так подарка не получишь, Витенька выучил басню Крылова про ворону и лисицу. Читал он с выражением и удовольствием, не запинаясь и не забывая слов. Где надо – закатывал глаза, где надо – шаркал ножкой. Дамы млели. Я же ревниво затаился.

Кому понравится, когда тебе постоянно ставят в пример твоего сверстника? И басню-то Витенька без ошибок читает, и «спасибо»-то не забыл сказать, и кровать за собой убрал. Немного утешало, что дедушка с папой на все это смотрели с постными лицами и восторгались вяло и неубедительно.

Каждый день заходили гости, дальние и ближние родственники, соскучившиеся по Марточке, которую давно не видели. После дежурных объятий и поцелуев на середину комнаты ставился стул, и Витенька начинал свою декламацию о вороне, которую Бог осчастливил кусочком сыра. С десятого захода дедушка с папой стали на время выступления уходить на кухню и возвращаться не спешили. Пару дней спустя папа, открыв очередным знакомым дверь, уже просто оставался на лестнице, а дедушка не отзывался на обычные бабушкины просьбы. Взволнованная мама предложила посмотреть ему уши, он отказался, доверившись только папе, из мужской солидарности умолчавшему о ватных тампонах, которыми дедушка спасался от вездесущей вороны. Мамино терпение тоже было небезгранично: теперь она больше времени проводила на кухне и даже пыталась напевать, чтобы заглушить сладкий до приторности монолог лисицы. Бабушка держалась дольше всех, но тоже ретировалась, заклеванная доверчивой дурой вороной. И только Марта, казалось, ничего не замечала и каждый раз до слез умилялась, когда, сложив руки крендельком, Витек выводил рулады про шейку и глазки.

По утрам все члены семьи начали отказываться от бутербродов с сыром. Любимый салат из сыра, чеснока и майонеза был исключен из новогоднего меню. Казалось, что спертый запах сыра наполнял комнату. Правда, на поверку это оказались старые лыжные ботинки, вытащенные с антресолей на просушку. Даже дедушка, который с болью в сердце расставался со старыми вещами, согласился снести их на помойку безо всякого сожаления.

Чувствительный, склонный к кошмарам папа кричал по ночам:

– Не надо! Уберите! Я ненавижу сыр! – и просыпался в холодном поту.

Маму вызвали к главврачу на разнос после того, как она стала запрещать пациентам употреблять сыр даже при обычных ОРЗ, утверждая, что это может привести к серьезным осложнениям. Дотошные пациенты обращались в Райздрав, а оттуда уже, в свою очередь, обрывали телефон администрации поликлиники, грозя увольнениями и лишением премий.

Сеня, навещавший нас несколько вечеров подряд, стал отвешивать дамам странные пафосные комплименты:

– О, что за шейка, что за глазки!..

Дамы, привыкшие к его искрометному юмору и дерзкому обращению, шептались и распускали слухи, что Сеня стареет и теряет форму.

Крысы стаями шли из подвалов к нашему мусорному ведру на лестнице, потому что туда выбросили все остатки сыра из холодильника.

Ситуацию спасла ленинградская сопливая зима. На улице все тонули в омерзительном месиве из луж, собачьего дерьма и засоренных канализационных люков. Снега в этом году не было в помине. Выйти из парадной, не промочив ноги, не удавалось никому.

Мы жили в бельэтаже, и поэтому наш стояк засорялся особенно часто. Местный водопроводчик стал уже практически членом семьи. Его кормили, ему исправно наливали, он быстро делал свое дело и прощался до завтра, при этом почти никогда не ошибаясь.

Дедушка, приходя с работы, спрашивал:

– Вася уже был или за ним сбегать?

Коля же заходил с папироской в зубах, вежливо здоровался, извинялся за следы на паркете. Бабушка понимающе кивала: да уж, непогода, слякоть. Так вот, именно от Василия я выучил слово, которое вряд ли можно встретить в словаре Даля, но оно равно отражает и состояние природы, и терзания мятущейся души, и неопределенности по жизни.

В этот день не было гостей, и мы отдыхали от вороны с ее богом проклятым сыром. Витёк и я наблюдали за спорой работой водопроводчика. Дедушка держал инструменты. Стояк, видимо, оказался забит особо крепко, и Василий в сердцах выпалил, не заметив нас в коридоре:

– Когда же кончится это межпиздонье?!!

Дедушка чуть не рухнул – такое сочное обозначение смен сезона ему, профессионалу, было неизвестно.

Витёк вопросительно смотрел на меня. Я затруднялся.

Любознательный Витёк направился в комнату, где вся семья мирно пила чай, разумеется, без сыра, предвкушая спокойный вечер.

Смущенный столь бурной реакцией, я на всякий случай помалкивал.

Лучше бы Витёк прочитал внеочередную версию о хитроумной лисице. Его наивный вопрос о значении слова «межпиздонье» вызвал неоднозначную реакцию. Марта впала в долговременный ступор, папа чуть не задохнулся от восторга и хохота, бабушка с нехарактерной для ее возраста прытью вылетела на кухню, не зная, что делать: то ли убить дедушку, то ли смеяться. Мама, утирая текущие слезы, пыталась привести в чувство окаменевшую Марту.

Я злорадно наблюдал за развитием событий, даже не расстроившись, что не узнал, как правильно пользоваться словом, так неожиданно обогатившим мой лексикон. Интуитивно я понимал, что за разъяснениями лучше обратиться к Гришке. Справедливости ради, он тоже не смог с уверенностью сказать, о чем речь, и опрометчиво посоветовался в школе, за что дядю Моню вызвали к директору, и ни в чем не повинный Гришка был в очередной раз нещадно порот.

Литературные чтения на этом закончились, не вполне отошедшую Марту с Витьком с облегчением посадили в поезд, подарив на прощание книгу Чуковского, дабы отвлечь юного натуралиста от животного мира дедушки Крылова. Кстати, памятник знаменитому баснописцу в Летнем саду мы еще долго на всякий случай обходили стороной, борясь с посттравматическим синдромом.

* * *

На следующий день после отъезда астраханских родственников мы пошли в знаменитую ленинградскую «Лягушатню». Название это популярное кафе-мороженое получило за обитые мягким плюшем диваны под цвет кожи земноводных. Там студенты близлежащего ФИНЭКа и педагогического заедали двойки, запивая их приторным коктейлем «Привет». Мне на радостях разрешили съесть сразу двести граммов в железной креманке. Хрустальная люстра сияла, официантки были сама любезность, и ничто не предвещало беды.

А утром, перед самым Новым годом, я проснулся с больным горлом и температурой. К вечеру прибавилась и боль в ушах. Кое-как меня уложили, напоив чаем с малиной.

Проснулся я через час оттого, что на улице кто-то громко колотил в барабаны, и этот звон резонировал в ушах. Боль была такая, что я отчаянно зажимал уши и колотился о подушку, крича, чтобы попросили замолчать оркестр, пока мама и бабушка судорожно готовили компресс. Я пронзительно визжал. Все суетились, поднося то листья герани, то толченый чеснок, то растирание с водкой и уксусом. Градусник зашкаливал.

Свет горел по всему дому. Папа дрожащими руками не мог набрать «03». Наконец дежурная скорой равнодушным голосом посоветовала ждать, все машины на линии. Оркестр гремел в моей пылающей голове. Громче был только мамин плач.

И тут дед, не верящий ни в черта, ни в Бога, не справляющий ни одного еврейского праздника, уважающий водку и свинину, обхватил в отчаянии мою горячую голову и запел песню из своего далекого местечкового детства:

Ойфн припечек брент а файерл,

Ун ин штуб из хейс

Ун дер ребэ лернт клейне киндерлех

Дем алеф – бейс

Ун дер ребэ лернт клейне киндерлех

Дем алеф – бейс…

И замолчал оркестр.

Боль отступила перед словами о том, как тепло в доме от печного огня, и о том, как мудрый ребе учит детей алфавиту, обещает награду лучшему ученику, но не упоминает, что знание может принести скорбь и слезы.

Дед пел и плакал, прижимая к себе маленького мальчика в отглаженной фланелевой пижамке.

Постепенно дом затих, все заснули, скорая так и не приехала.

Я сидел на кровати и смотрел в большое арочное окно.

Темноту ночного города рассекал свет одиноких ночных такси.

За окном запутался в мокрой дождевой паутине фонарь.

И вдруг что-то неуловимо изменилось. Краски стали ярче и пронзительнее, дождь больше не колотил по подоконнику. Капли увеличивались в размере, замерзали на лету, волшебным образом превращаясь в колючие снежинки. И скоро уже хлопья метались, как мотыльки, на свету фонаря. На город неслышно падала зима.

Глава восемнадцатая

Что общего между частями света, странами и неуставными отношениями некоторых работников культа с девицами легкого поведения,

или

Как расчленяли Наполеона

В помощь читателям предоставляется перевод некоторых слов и выражений с идиша и татарского на русский.

Гей какен или киш мири ин тухес (идиш) – стилизованные варианты простого «отстань» или «отвали»: соответственно предложение сходить в туалет или поцеловать в то место, на котором в туалете сидят.

Йорт (татар.) – дом.

Ханум (тюр.) – госпожа, вежливое уважительное обращение к женщине или любому существу женского пола.

* * *

Новый год вся семья по традиции отмечала на Воинова. На сорока метрах собирались родственники, знакомые, какие-то случайные люди, соседи. Однажды я несказанно удивился, увидев на кухне приблудную собаку, с аппетитом обгладывающую косточку, вываренную для новогоднего холодца. Собаку некошерно назвали Двойрой за вечно печальные глаза и поселили у дворничихи. Случайные прохожие останавливались в недоумении, когда стопроцентная татарка Гульнар из окна зазывала домой вечно таскающуюся с детьми во дворе дворняжку:

– Двойра-сучка! Йорт ходи! Жрать дам, чтоб ты сдох!

Прохожие крутили головами, пристально вглядываясь в копающихся во дворе детей: кто же откликнется на такой неожиданный призыв откровенно татарской мамаши? И облегченно вздыхали, видя послушно трусившую в дворницкую собаку. Зато и Гульнар, и ее муж Расул в своей Двойре души не чаяли, и их, набожных мусульман, не смущало, что мулла такой клички явно бы не одобрил.

Такая вот татаро-жидовская идиллия.

* * *

За неделю до Нового года на середине сорокаметровой комнаты водружалась елка. Ее никогда не зажимали в деревянные распорки, потому что в них елка быстро жухла и теряла вид. Дедушка приносил ведро песка, в него ставили дерево, туда же доливалась вода. В этом мокром песке елка не только стояла долго, но и почти каждый год зацветала – через пару недель на ней появлялись нежные бледно-зеленые побеги. Поэтому разбирать и выбрасывать елку каждый год было целой трагедией. Оттягивали до того, что неудобно становилось перед приходившими в дом посторонними людьми, но то, что не раньше февраля, – это точно.

А вот наряжать было любимым занятием, можно сказать, священным ритуалом. С антресолей доставались елочные игрушки. Каждый шарик был аккуратно переложен салфетками, а шпиль упакован в картонную коробку. Отдельно укладывался блестящий дождик и стеклянные гирлянды. Дедушка устанавливал елку собственноручно, отходил, прищуривался, проверял, чтобы она стояла ровно, как по линеечке.

Работая, дедушка всегда что-то напевал себе под нос. Репертуар у него был, правда, сомнительный: он легко переходил от враждебных, веющих над ним, вихрей, к частушкам типа:

Новый год у ворот

А мне Маня не дает!

Маня, правда, иногда превращалась в Таню или Галю, но и те продолжали дедушке отказывать.

Я, помня бабушкин стишок про ворону, которая кашу варила и деток кормила, а потом всем дала, кто ей помогал, пытался объяснить дедушке, что, наверное, Маня ему не дала, потому что он ни дров не рубил, ни веток не носил, а вот если бы он это делал, то обязательно бы дала. Дедушка только хохотал и хлопал себя по ляжкам.

Я пожаловался бабушке, что дедушке не дала какая-то Маня, на что меня отправили на нишенку, а бабушка, прикрыв поплотнее дверь, о чем-то долго говорила с дедушкой на повышенных тонах – может, объясняла, что дедушка должен был сделать, чтобы ему давали?

А еще малышне покупали махонькую елочку и водружали ее на журнальный столик. Дедушке Осипу какой-то благодарный пациент подарил набор крохотных немецких игрушек. Я в жизни своей таких больше не видел – просто ювелирная работа. Не шарики, а фигурки, да такие изысканные! Каждой имя давал. Ужасно переживал, даже плакал, если они разбивались.

Большую елку по традиции наряжала мама. Она даже одевалась для этого нарядно, по-праздничному. Папа подставлял ей стул, подавал игрушки, только шпиль сам насаживал, маме высоко было. Они выбирали, куда повесить каждую игрушку, даже спорили. Нет, пожалуй, это мама сердилась, когда ей казалось, что папа как-то несерьезно подходит к вопросу. А папа только улыбался и придерживал ее за ноги, даже когда это было совсем не нужно.

На кухне царила баба Геня. Салат оливье резался ведрами – его все обожали. Дефицитный майонез собирали из заказов по нескольку месяцев. Дедушка по своим связям доставал огромные банки венгерских маринованных огурцов и помидоров «Глобус». Это был неприкосновенный запас. Папа с Сеней один раз втихаря раскупорили банку, так бабушка закатила такой скандал, что им пришлось срочно бежать на Сенной рынок и там за бешеные деньги добывать такую же…

В этот раз приехали из Риги баба Сима и деда Осип, пришел Самуил с семьей, Сеня с женой и с моей сестричкой Маечкой.

* * *

Маечка была всеобщей любимицей – пухленькая, щекастая, глаза в пол-лица, рыжие кудряшки. Она даже ходить начала позже своих сверстников, и вовсе не потому, что с ней что-то было не так, боже упаси, – ее элементарно не спускали с рук.

Кстати, однажды это чуть плохо не закончилось. Когда Маечке был годик, меня оставили с ней одного в комнате, и она заплакала. Бабушка не сразу услышала, а я, решив ее успокоить, достал из кроватки, но уронил на пол и ужасно испугался. И чтоб меня не заругали, быстро сунул ее обратно. Бабушка вбежала, схватила заходящуюся в крике Маечку, еле успокоила. Я уже потом, года через два, сам рассказал. По сроку давности меня на месте не казнили – так, нащелкали по не менее кудрявой макушке. Только вот Маечкина мама немедленно потащила дочку к дежурному врачу. Затурканная врачиха из поликлиники долго не могла понять, что от нее хочет встревоженная мамаша. Выяснив, что ребенка уронили два года назад, она резонно поинтересовалась, когда в последний раз роняли мамашу и чем она ударилась? Маечкина мама шутки не поняла и даже попыталась получить направление к травматологу и невропатологу. Бессердечная врачиха посоветовала взрослого психиатра.

Впрочем, в детской поликлинике Софа – так звали Сенину жену – была личность хорошо известная. Первый утренний вызов был всегда от нее. Дежурная поднимала трубку и с ходу, не дав и слова вставить, спрашивала:

– Что сегодня, Софья Марковна?

Потом долго выслушивала жалобы на необычный прыщик, который появился на странном месте, и цвет этого прыщика чуть бледнее или краснее предыдущего. Особо, правда, не вслушивалась – могла отойти и чаю налить, и карточки в регистратуру отнести. Трубка продолжала лежать на столе, и подробные рассказы озабоченной по пустякам Софьи Марковны доставались его равнодушной лакированной поверхности.

Педиатру на их участке добавили четверть ставки. Она настолько привыкла заходить по несколько раз в день по знакомому адресу, что даже оставляла сумку с продуктами или карточки, чтобы потом забрать после очередного вызова. Доктор с «неотложки», которой жил в том же доме, даже не шел на станцию, а автоматически отправлялся к Софе на первый вызов, а водитель забирал его уже оттуда. Шофер однажды обнаглел настолько, что попросил разрешения оставить у Софы новые шины, чтобы забрать на следующий день.

Карточка абсолютно здоровой Маечки напоминала многотомное собрание Чехова, стоящее у нас на полке. Выписки из нее подвыпившие врачи читали всей поликлиникой на новогодних банкетах. Вышедший на пенсию раньше времени врач «неотложки» даже хотел написать роман, но постеснялся – все-таки соседи, неудобно.

В семье беззлобно подшучивали: «Софочка кохтает». Мне всегда представлялась курица-наседка, которая квохчет над своими цыплятами. Это почему-то очень веселило. Это уже потом я узнал, что выражение пошло от «зи кохтаг», что на идише означало «она волнуется».

Кстати, бабушка с дедушкой говорили дома исключительно на идише.

Я языка не понимал, злился, но некоторые расхожие фразы запомнил и даже иногда использовал в разговоре, пусть и не всегда к месту.

Так, я решил показать класс в разговоре с бабушкой Серафимой и дедой Осипом, когда они приехали на Новый год. Мы как раз все сидели за столом, и на предложение бабушки Симы доесть кашу я на чистом идише посоветовал ей сначала: «Гей какен», а затем, обратившись к дедушке, предложил: «Киш мири ин тухес». И замер в ожидании оваций, которые, однако, не состоялись. Мой главный защитник, дедушка Миша, отсутствовал, так что по тухес мне накидали от души, и какен в этот день мне было делать довольно больно.

* * *

Праздновать Новый год начинали часов в одиннадцать. С радостью или грустью провожали старый год – когда хороший, а когда не очень. Казалось, что ровно через час все изменится: все плохое останется в старом году, а новый принесет только радость и веселье. Лишь однажды я засомневался, когда мне пришлось встречать Новый год с зубной болью, и она никуда не исчезла после боя курантов. Боль через несколько дней прошла сама по себе, а иллюзия так и осталась на всю жизнь.

Ровно в полночь хлопнула пробка, дежурно-кокетливо взвизгнули дамы, пенная струя шампанского ударила в падшего ангела, осчастливив его очередной порцией спиртного. Облизнувшись, ангел плотоядно уставился на обтянутые чулками женские коленки и приготовился слушать байки. А послушать было что.

После того как мямля-Ильич прошамкал поздравления многосисечному коллективу, начался новогодний «Голубой огонек». Его слушали вполуха, потому что дома начиналось самое интересное.

Мама совершенно не переносила праздного сидения за столом, ей надо было всех занять играми. Они с папой заранее набрасывали новогодний сценарий, придумывали стихи, шарады, наряжались в костюмы. Папа однажды даже раздобыл у каких-то знакомых костюм Деда Мороза. От него пахло табаком, водкой, потом и кулисами. Папа потел, задыхался и кашлял, как старый астматик, но терпел. Зато дети были в восторге.

Гриша даже прочел стихотворение, по-моему, очень хорошее. Я так и не понял, за что его отругали и отправили спать.

Здравствуй, Дедушка Мороз,

Борода из ваты!

Ты подарки нам принес,

Пидорас горбатый?

Чтобы как-то замять ситуацию, решили поиграть в загадки.

Первого загадующего должна была выбрать считалка. И тут возникло затруднение на ровном месте. Считалка была самая простая и всем известная:

Опа-опа,

Америка, Европа,

Азия, Китай,

Из вагона вылетай!

Ну, и соответственно, вылетевший из вагона должен был загадывать.

Вот только считать взялся деда Миша.

Считалку он, конечно, знал, но только в несколько адаптированном варианте, для после восемнадцати и старше.

Начал он довольно бодро:

– Опа-опа… – Потом неуверенно продолжил: – Зеленая ограда… – И в надежде на подсказку обернулся к уже давившемуся от хохота Сене.

Мы непонимающе переглянулись.

Сеня наклонился к папе и прошипел продолжение.

Мой острый слух все же уловил концовку, значение которой я понял лишь через много лет. Но запомнил с ходу:

– Девки трахают попа, так ему и надо!

К счастью, женщины за столом не обладали моим тонким слухом, иначе бы деда, Сеня и папа вылетели бы не из вагона, а из окна.

После некоторого замешательства загадывать новогоднюю загадку выпало папе. Мама, правда, сначала потребовала, чтобы папа изложил загадку ей. Посоветовалась с обеими бабушками. Те, хоть и не угадали, но и подвоха не почуяли.

Подвыпивший папа, заручившийся одобрением женской половины, на голубом глазу загадал:

– Как на черном фоне красным цветом сделать белое пятно?

Дети и взрослые озадачились. Долго совещались, но пришлось сдаться.

Папа принял еще стопку и гордо заявил:

– Надо вставить негру в попу редиску и откусить!

За пропаганду этой крайне негигиеничной и расистской, по сути, процедуры папу выставили до конца вечера на кухню. Сеня и дедушка из мужской солидарности отправились с ним, прихватив закуску и бутылку. По раздающемуся оттуда хохоту нетрудно было догадаться о содержании последующих загадок.

* * *

Дедушка Осип за последнее время сильно сдал – сказались годы и болезни. И он, и Самуил были уже на пенсии. У дедушки начали слегка дрожать руки, и поэтому оперировать он уже не мог, хотя консультировал по-прежнему. Очень переживал. Я слышал, как бабушка Серафима говорила на кухне, что Осип потерял интерес к жизни. Его все старались расшевелить. Он вежливо улыбался, но продолжал что-то задумчиво оперировать на тарелке.

Чтобы как-то привлечь его к делу, баба Геня опрометчиво попросила его разрезать гигантский торт «Наполеон». Это она погорячилась. Деда Осип встрепенулся.

Для начала он в приказном порядке заставил всех вымыть кухню. Потом устроил разнос из-за плохо наточенных ножей, сказав, что таким инструментом он только зарежет, но никак не разрежет. Подложил под многострадального «Наполеона» чистое полотенце. Долго примеривался к лоснящемуся от заварного крема телу. Спросил, из чего готовили, сколько дней пропитывался, пожурил, что надо было позвать раньше, а теперь может что-то пойти не так, и за успех он не ручается. Забраковал передник со свекольным винегретным пятном и надел мамин врачебный халат.

Деда Миша напросился в ассистенты. Отказать любимому родственнику и другу Осип Иванович не сумел. Доверил держать салфетки. Я, как кот из циничного анекдота, пристроился под столом в ожидании сладких отходов операционного производства.

Наконец час настал. Яркий свет наспех прикрученной настольный лампы освещал «Наполеон». Рука дедушки перестала дрожать, взмахи были точны и быстры, торт разваливался на абсолютно равные куски с фантастической скоростью. Это выглядело настолько красиво, что все залюбовались. Деда Миша так зазевался, что чуть не лишился пальца. Виртуозно ампутированные куски благоговейно переложили на тарелку и потом даже боялись притронуться, а только смотрели, как на произведение искусства. Впрочем, позже все-таки съели, деда Осип сам подал пример. Бабушкин талант тоже нельзя было оставить без внимания.

Новогодняя ночь, как всегда шумная и веселая, заканчивалась. Осоловевших и счастливых детей укладывали спать. Обиженно сопел лишенный праздника Гришка. На кухне женщины мыли посуду.

* * *

А уже через неделю елки начали выбрасывать на помойку.

Они валялись, как пьяные девки с бесстыдно задранными подолами. Рваные прошивки из серпантина мокли в грязном снегу. На них безжалостно выплескивались помойные ведра и брезгливо поднимали ноги дворовые псы под бдительным оком атаманши Двойры-ханум.

Потом бессердечный дворник Расул покидал елки в мусороуборочную машину, и на снегу остались только иголки и обрывки блестящего дождика, да и те скоро засыпало новым снегом. Праздник кончился.

Глава девятнадцатая

Что объединяет творчество Достоевского и Конан Дойла,

или

Туманы Воинова-стрит

Папа в последнее время серьезно увлекся наукой. В отличие от мамы, любящей поговорить с больными и коллегами, он предпочел иметь дело с бессловесными вирусами и бактериями и перешел работать на кафедру кожно-венерических болезней. И ладно бы он занимался своими кокками и бациллами на работе, так он еще и дома умудрялся ставить какие-то научные эксперименты.

Притащив с работы микроскоп, он вечерами на кухонном столе раскладывал свои склянки и, к ужасу чистюли-бабушки, изучал бледные спирохеты.

При этом он весело напевал:

– Спирохета бедная, отчего ты бледная? – И, видимо, потому что спирохета обиженно молчала, сам за нее и отвечал: – Оттого и бледная, потому что бедная.

В доме пахло питательной средой для бактерий и скандалов. Послушав папины радостные рассказы о том, какой он сегодня видел замечательный сочный нарыв, сидящие за столом давились и вылетали на кухню. Даже более терпимая к медицинским байкам мама не была в восторге, когда застала меня за внимательным изучением иллюстрированного атласа по кожно-венерическим болезням. Любознательный Гришка добыл откуда-то лупу, чтобы лучше и детальнее изучить предмет. Впрочем, все и так было хорошо видно.

Бабушка Геня была в ужасе. Ей казалось, что все кругом кишит какими-то кокками и вибрионами. К запаху вазелинового масла – подкормки для капризных спирохет – примешивался запах хлорки, которой бабушка протирала все поверхности.

Увещевания папы, что его утонченные, нежные и трогательные воспитанницы дохнут от свежего воздуха, не находили отклика в ее не лежащей к паразитам душе.

Дедушка был терпимее и придерживался мнения, что микроб от грязи дохнет. Но меня на всякий случай кормить стали в комнате и из отдельной посуды. Бабушка попыталась надевать на папу после работы перчатки, но тот жестко воспротивился, мотивируя тем, что работает все-таки в районном диспансере, а не в лепрозории или противочумном бараке.

* * *

Однажды папа вернулся домой и, поскольку руки у него были заняты питанием для его подопытных спирохет, не полез за своими ключами, а позвонил.

Дверь открылась. На пороге стоял негр в семейных трусах и со стаканом. Папа было решил, что ошибся дверью, но тут за плечом негра появилась мама и, улыбаясь, нежно прижалась к могучему черному торсу. Негр тоже сиял белоснежными зубами и приветливо протягивал папе руку. Папа помертвел.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в этот самый момент на кухне не показался дедушка с початой бутылкой водки. Папа, понимая, что дедушка вряд ли поприветствовал бы этот интернациональный разврат, разжал кулаки и пригляделся. На черном прокопченном лице явно проглядывали европейские, а точнее, еврейские черты, а уж серые глаза совсем не подходили к облику выходца с берега слоновой кости. Тем более приветственная фраза: «Мишаня, налей этому придурку, а то он меня не узнаёт!» – была произнесена до боли знакомым голосом. Да и объятия, в которые заключили обескураженного папу, были скорее родственными.

– Яшка, ты откуда?! – Папа обнял маминого двоюродного брата и наконец отважился переступить порог родного дома.

– От верблюда! – не соврал Яша, потому что действительно месяца четыре провел в экспедиции по пустыням Средней Азии, где и прокоптился до костей.

Дядю Яшу я почему-то ужасно боялся.

Подвыпив, он все время доставал меня вопросами типа: какая разница между сгущенкой и тушенкой, и уж совсем смутил загадкой: «Что под яйцами гладко?» Смеющаяся мама увела покрасневшее чадо на кухню и объяснила, что это просто сковородка, но осадок чего-то очень стыдного остался. Я даже с некоторым облегчением проводил дядю Яшу на следующий день и уткнулся в книги.

* * *

Папа не только увлекался кокками и каками, как ехидно говорил дедушка, но и был большим любителем детективов.

Однажды, в очередной раз отобрав у нас с Гришкой зачитанный до дыр справочник по венерическим болезням, папа открыл шкаф, вытащил черную книжку с красными буквами, вздохнул и сказал:

– Мужики, я вам завидую. Вот вам Конан Дойл, рассказы о Шерлоке Холмсе. – И открыл «Пеструю ленту».

Стратегически это было гениальное решение. После этого справочник о гинекологии, венерологии, анатомии можно было спокойно оставлять на столе открытым на любой странице. Нас больше не интересовали ни первичные, ни вторичные половые признаки, здоровые и зараженные всякими там лишаями и экземами. Мы окунулись в туманы Бейкер-стрит, проглатывая по нескольку рассказов в день. Надо ли говорить, что следующим этапом нашей биографии стала игра в сыщиков.

* * *

Разумеется, Гришка был Шерлоком, а я его верным доктором Ватсоном.

А какое сыскное дело без собаки? И понадобилась нам ни много ни мало – собака Баскервилей. Двойра, добрейшей души псина, на эту роль не годилась. Были на примете пара болонок, один пудель и слюнявый боксер Федя, но они тоже не дотягивали. А вот котяра Баскервиль на чердаке жил отменный. Боец дворового фронта, гроза соседей и любимец всех окрестных кошек. Все новорожденные котята в округе имели присущий только ему рыжий оттенок.

Звали котяру, ясное дело, Васькой. Помимо огненного окраса, у него была еще одна не свойственная животным особенность: он любил выпить и покурить. Зрелище это было настолько любопытное, что мы даже брали мзду конфетами с желающих посмотреть.

Шофер Коля после смены уважал, как положено, спокойно опрокинуть стакан и выкурить папироску. Поскольку дома на это жена Клава дать добро по определению не могла, ему приходилось выходить на лестницу, как бы покурить, но и втихаря приговорить заныканную в рукаве «маленькую». На подоконнике всегда стояла ржавая консервная банка, в которую соседи сбрасывали окурки, а за батареей – дежурный стакан. Дальше Коля открывал форточку и блаженно затягивался папироской, при этом ловко пальцем поддевая крышечку заветной чекушки. В ту же минуту в форточке нарисовывался Васька. Ловко спрыгнув на подоконник, он садился поближе к Коле и с наслаждением вдыхал омерзительный запах «Примы». Его усы подрагивали, он жмурился и морщил нос. Коля специально выпускал ему в морду струю вонючего дыма. Кот балдел. Затем Коля наливал стакан, но не выпивал сразу, а ставил на подоконник. Обкурившийся кот сначала недоверчиво обнюхивал жидкость и, только убедившись, что там водка, начинал лакать. Однажды ему для интереса налили воды, так он долго обиженно фыркал и брезгливо загребал лапой, непочтительно повернувшись к стакану задом.

Приняв на грудь и перекурив, кот взлетал на форточку и неторопливо шел по карнизу на чердак. Мы с волнением смотрели на маневры поддавшего кота, но тот норму знал, и походка у него всегда была уверенная.

Этого Ваську Гришка и попытался превратить в котяру Баскервилей. Но гегемонская кошачья кровь с примесью водки не захотела принять имени ни сэра, ни пэра. В результате операции по облагораживанию кота пострадал сам Гришка-Шерлок. Котяра Баскервиль оставил на его лице знак четырех… лап. Пришлось отступить.

Была разработана система общения, чтобы скрываться от потенциальных убийц. Убийцы, однако, наглели и даже периодически нападали из-за угла, нанося Шерлоку тяжкие телесные повреждения. Так, дядя Моня, прозванный профессором Мориарти, в очередной раз устроил взбучку с рукоприкладством бедному Гришке-Холмсу за нарисованных на новых обоях пляшущих человечков. Причем попало бедолаге вдвойне – и за испорченные обои, и за слишком явные вторичные половые признаки у человечков. Подвело чрезмерное усердие при изучении атласов по анатомии и физиологии. Гришка провел время в углу, вынашивая план мести, и на следующий день дядя Моня несказанно удивился, найдя у себя в кармане пять яблочных зернышек. Апельсинов у мстителей не нашлось.

Далее наша жизнь больше напоминала роман, достойный совместного творчества Достоевского и Конан-Дойля. Преступления Гриши-Шерлока отличались неуемной фантазией, были изысканны, но не всегда безопасны. Наказания дяди Мони были скучны, однообразны и к тому же весьма болезненны. Свисающий с верхнего туалетного бачка присланный из Канады крапчатый галстук Сени мало походил на пеструю ленту, но, главное, подготавливая мизансцену, крышку на бачке Гришка закрепил плохо. Когда подслеповатая бабушкина сестра дернула за змею-галстук вместо цепочки, крышка соскочила, полетела на пол и с грохотом разбилась. Пока Гришка орал, как та самая гиена, при очередной экзекуции, устроенной Моней-Мориарти, был срочно вызван водопроводчик. За трешку он принес новую крышку и замечательное произведение народного творчества, которое я помню по сей день:

Как у нас, как у нас

Развалился унитаз.

А вчера Марья Иванна

Поднялася рано-рано,

Забралась на унитаз

И сломала еще раз.

А после прочтения рассказа «Серебряный» в голове Гришки зародились еще более коварные планы.

* * *

Лошади на Воинова со времен Октябрьской революции не водились. И поскольку прокалывать сухожилие было некому, Гришка решил проколоть шины папиному другу, протезисту Додику, который заезжал к нам поиграть в шахматы.

Папа, кстати, играл весьма неплохо. Это увлечение длилось еще со школьной скамьи. Он учился, на минуточку, в одном классе с самим Михаилом Талем и какое-то время даже сидел с ним за одной партой. Проигрывал, правда, почти всегда. Ничья приравнивалась к победе. Но руку он набил прилично и свой то ли второй, то ли даже первый разряд вполне заслужил.

Ему же принадлежало авторство стихотворения, сомнительного по качеству, но пророческого по содержанию:

И снится Талю чудный сон:

С Ботвинником играет он.

Таль делает последний ход,

Ботвинник партию сдает.

У Додика была другая история. Шахматы были его страстью. Он был чемпионом школы и Дворца пионеров, ему пророчили большое будущее. В розовых мечтах он видел себя чемпионом мира, который отнимает шахматную корону у Ботвинника и на которого ссылаются в учебниках, как на легендарных Алехина и Касабланку.

Шахматная его карьера окончилась самым неожиданным и печальным образом.

Школы в то время были раздельные, для девочек и мальчиков, что вызывало дополнительно жгучий интерес к противоположному полу у учеников старших классов. Как говорится, запретный плод сладок. Скучающие старшеклассники терлись у стен женской гимназии, словно сексуально озабоченные мартовские коты в брачный период, нарушая покой близлежащих домов такими же визгливыми воплями в надежде привлечь внимание половозрелых самочек. В середине дня двери школы распахивались и девицы вылетали на свободу, где их немедленно перехватывали заждавшиеся кавалеры.

Додику же все эти глупости были неинтересны. Он после школы сразу мчался во Дворец пионеров, где проводил остаток дня, разбирая какую-нибудь очередную хитроумную партию, например, Цукерторта – Блэкбёрна. О женском поле он отзывался презрительно, потому как шахматами его представительницы интересовались мало.

Продолжалось это до тех пор, пока однажды на каком-то региональном чемпионате судьба не свела его во втором круге с хрупкой очкастой девочкой, о которой до этого никто ничего не знал. Додик не заморачиваясь разыграл простенькую партию в надежде побыстрее пойти домой готовиться к решающим матчам. Однако играющая черными девочка быстро и уверенно переставляла фигуры, разыгрывая мудреную комбинацию Кереса – Ботвинника.

Додик удивился и сконцентрировался. Слон соперницы уверенно шуровал по диагонали, а конь бил копытом уже в опасной близости к белому королю. Запоздалая рокировка плохо спасала ситуацию, черные жали по всем фронтам. Додик уже готов был согласиться на ничью, но тут торжествующая черная королева под прикрытием своего верного коня, подобрав подол, ехидно нацелилась на ладью. Партия переходила в эндшпиль, и шахматная корона покачнулась на голове озадаченного Додика.

Через пять-шесть ходов все было кончено. Девочка серьезно пожала вялую и потную руку опозоренного Додика, который продолжал сидеть за столом, не веря собственным глазам. Он как должное принял бы поражение от противника мужского пола, но такого унижения от девчонки снести не смог. Даже то, что она потом победила всех, а в дальнейшем оказалась и лидером на союзных соревнованиях, не утешило Додика, и он, забросив шахматы, к тихому удовольствию мамы, поступил в зубоврачебный техникум, променяв шахматную корону на обычные фарфоровые и дорогие золотые коронки, тем более что денег и славы они приносили даже больше.

Так что жил Додик припеваючи и был владельцем уникальной по тем временам серебристой «Волги», которой пришлось разделить судьбу скакуна Серебряного, коня полковника Росса.

Гришка не учел, что за процессом протыкания шин из окна наблюдала глазастая соседка Клава, и она же сдала Шерлока и тренера Стрэкера в одном лице дяде Моне, которому пришлось раскошелиться на два новых дорогих колеса от «Волги». Так что по лбу Гришка схлопотал не от коня, а от разъяренного отца. Хоть и не копытом приложился, но тоже весьма чувствительно.

* * *

За «Серебряным», как вы помните, шел рассказ «Желтое лицо».

В ход пошла акварель «Ленинградская».

За неимением маски краску накладывали прямо на лицо. Идея была Гришкина, лицо, соответственно, мое. После манипуляций с красками кожа приобрела нездоровый лимонный оттенок. Долго тренировали мертвенное выражение лица, но поскольку наше общение с мертвецами было весьма ограниченно, то физиономия имела скорее кислый вид, как будто я съел вышеупомянутый лимон. По задумке режиссера я должен был спрятаться за занавеской и выйти по команде, когда взрослые соберутся в комнате, а дальше – по обстановке.

Но такой реакции ни я, ни Гришка не ожидали. Мама, которая пришла с работы, не то что испугалась. Ее лицо помертвело так, что ей самой впору было становиться героиней рассказа.

Бабушка осела на стул.

Мама белыми губами прошептала:

– Гепатит… – И бросилась звонить подруге в инфекционную больницу.

Начался очередной хапарай. Плач, сборы, звонки, крики. Мой рев, что все в порядке, никто даже не слушал. Слезы оставляли дорожки, которые я размазывал грязными руками. Гепатит на моем лице плавно превращался в запущенный цирроз печени.

Короче, когда разобрались, на Гришкиной заднице дядя Моня изобразил очередной этюд в багровых тонах. Мне тоже досталось по полной программе.

А Воинова-стрит тем временем окутали не уступающие лондонским ленинградские туманы. Городу были удивительно к лицу промозглые сумерки. Они сглаживали морщины на когда-то холеном лице, вылепленном по высочайшим европейским стандартам. Город смущался и терялся при ярком солнечном свете, который только подчеркивал трещины в стенах и выбоины на асфальте. Он стыдился вонючих помоек и загаженных задних дворов продовольственных магазинов. Под покровом ночи он становился еще краше – зрелой, полной достоинства красотой – и свысока смотрел на разрастающиеся новостройки, как умудренная опытом мать смотрит на впервые выведенных в свет дочерей. Новые районы были тоже хороши собой, но одинаковы и немного банальны, как восемнадцатилетние девицы.

И город с нетерпением ждал густых туманов, опускавшихся на покатые плечи мостов, часа, когда зажигались свечи ростральных колонн и волны Невы касались гранитного парапета и с шорохом бального платья откатывались назад, чтобы через несколько секунд снова накатиться в вечном движении. Те туманы были верным признаком приближающейся ленинградской весны.

Глава двадцатая

Как евреи справляли в Ленинграде субботу,

или В лапах маньяка-эксностриса Феди Петрова

Кто такие экснострисы? В переводе с латыни ex nostris означает «из наших».

Например, вы сидите в очереди к зубному врачу или гинекологу и читаете фамилии: Кельмансон, Коган, Зельдман, Фишельсон и Иванов. Тут вы тихонько наклоняетесь к соседу и шепчете на ухо:

– Как вы думаете, Иванов – тоже экснострис?

Сосед в ответ пожимает плечами. Впрочем, когда вы входите в кабинет, то понимаете, что доктор Иванов, у которого маска не может прикрыть выдающийся профиль, конечно же, экснострис, просто с фамилией не повезло. Что ж, бывает…

* * *

Итак, в очередной раз семья собралась за обеденным столом. За экстренным семейным советом из-под потолка ехидно наблюдал падший ангел. И все-таки я до сих пор уверен, что был он на моей стороне.

Говорят, что у евреев ангелов не бывает. Может быть, они просто не безмятежные и белокрылые, как зажравшиеся чайки, а ангелы-воины, заматеревшие в многовековых битвах, горевшие на кострах, с опаленными крыльями, в крови и пепле, мятежные и покорные, страдающие и сильные, как и всюду, воюющие за свою территорию и правду и где-то там, на небесах, готовящие наш последний исход? И когда однажды я устану бороться, то легка и беспечна будет моя дорога туда, где за столом, покрытым красной клеенкой, меня будут ждать те, кого уже приютил мой мужественный падший ангел.

А пока в квартире на улице Воинова коротенечко обсудили вопрос «Кто виноват?» и, не достигнув консенсуса и в очередной раз переругавшись, перешли к основной повестке дня: «Что делать?»

Точнее, что делать, было понятно: занять меня так, чтобы на глупости не осталось времени.

Вот, например, Гришку попытались определить в драмкружок. Руководительница Вера Борисовна сначала обрадовалась. В кружке были одни девочки, и Гришке светили все ведущие роли. Но, увы, стать звездой он не успел: быстро зарвался и сорвал спектакль по произведению Чуковского «Муха-Цокотуха». Доверена ему была важная роль ведущего. Зал, в отличие от педсостава, на ура принял его несколько вольную интерпретацию оригинала:

– Бляха Муха-цокотуха…

Сорвав спектакль, но завоевав приз зрительских симпатий, Гришка был с позором изгнан из студии, а через несколько лет и из школы. Не помогла даже группа поддержки в лице учителей пения, рисования и физкультуры. Приговор – ПТУ и потом служба в рядах славной Советской армии – обжалованию не подлежал. Но это потом, а пока меня, по мере возможностей, старались изолировать от его пагубного и разлагающего влияния.

Дебаты продолжались всю пятницу. Были и мои слезы, и заверения, что больше никогда-никогда, и папины с дедушкой прибаутки, за которые им влетало больше, чем мне. Теперь-то я понимаю, что они по-военному переводили огонь на себя.

А тем временем наступила столь желанная для евреев суббота. Отмечать шабат я был приучен с раннего детства, правда, не совсем в соответствии с древними традициями и талмудом. Утром в субботу мы всегда ходили в простую русскую баню.

* * *

Хоть квартира у нас была и графская, ванной комнаты в ней не имелось, и мы отправлялись в знаменитые бани на улице Чайковского.

К серому старинному особняку поутру стекались ручейки жаждущих субботнего омовения жителей Фурманова и Пестеля, образуя заторы перед входом, застревая в дверях с многострадальными тазиками, завернутыми в газетные передовицы, и стегая друг друга по лицу осыпающимися вениками.

До определенного момента я ходил в баню с мамой и бабушкой, не стесняясь ни своего голого тела, ни чужих стыдных и пышных форм. Да и меня, похоже, не замечали.

Вокруг белели задами и животами абсолютно голые бабы, смачно плюхались на каменную скамейку, намыливались во всех местах и потом поливали себя водой из шайки.

Но однажды около меня, стоящего в полный рост в тазике, остановилась девочка примерно моего возраста и стала с интересом меня разглядывать. И тут, покраснев от чистых до скрипа волос до самых по-детски гладких пяток, я впервые отчаянно осознал свою наготу. С тех пор я категорически отказался ходить в баню с женщинами и после короткого недельного инструктажа был доверен папе и дедушке.

С этого момента поход в баню стал для меня праздником, и я ждал его больше, чем религиозный еврей субботней молитвы.

И если театр, как известно, начинается с вешалки, то баня начинается с гардероба. Там царствовала гардеробщица со странным именем Зоя-Жора.

Зоя была дама крупная. Грузно поворачиваясь среди своих вешалок, она с достоинством принцессы Монако принимала нехитрую одежду и брезгливо швыряла номерки на затертый прилавок. Естественно, у нее можно было разжиться и пивом, и мылом, и, конечно, «маленькой». Этой королевы Чайковских бань побаивались, с ней всячески заигрывали.

Однажды, когда она опрометчиво наклонилась за упавшим номерком, отклячив достойный тыл, стоящий перед нами хлипкий мужичонка, плотоядно облизнувшись, простонал:

– Как из гардероба выглянула Жо…

И очередь хором подхватила:

– Ах, что? Да ничего… Жора-гардеробщик!

Зоя разъяренно обернулась. И не видать бы шутникам ни номерка, ни пива, если бы не мой невинный вопрос:

– А разве Жора – это женское имя?

Упали все, включая Зою-Жору.

Отсмеявшись и вытерев слезы, мужичонка, повернувшись ко мне, сказал:

– Бывает, сынок! И на «а» бывает, и на «б» бывает, и на «ё»… бывает.

Но тут, встретившись взглядом с дедушкой, замолчал и ретировался, прикрывшись тазиком.

Потом я слышал, как он, намыливаясь, напевал:

Шурум-пурум, Зоя,

Зачем давала стоя,

Не выходя из строя,

Начальнику конвоя?

Было понятно, что имя он запомнил, – непонятно, где это он видел, чтобы Зоя что-либо давала без очереди. Обычно она следила за этим строго.

Папа, отхохотавшись, объяснил, что это, наверное, был большой начальник.

Словом, субботние бани стали моими университетами, моей путевкой в жизнь.

* * *

После купания меня заворачивали в большое полотенце, я зарывался в ворох одежды с бутылкой морса или чая и, как зверь в засаде, замирал, но не в ожидании жертвы, а в ожидании неторопливых мужских разговоров, которые я впитывал как губка и от которых иногда краснела даже моя тщательно отмытая розовая холеная попка. Беседы носили философский характер и в основном сводились к дежурной теме: кому на Руси жить хорошо и что делать, если жить все-таки плохо.

Потом я пытался научить жизни маму и бабушку, но обычно ни к чему хорошему это не приводило. Я же не просто приходил домой и пересказывал, а всегда старался найти самый подходящий момент, чтобы блеснуть эрудицией.

Продавщица в обувном отделе слегка оторопела, когда во время примерки я назидательно изрек:

Хорошо тому живется, у кого одна нога.

И штанина меньше трется, и не надо сапога!

С опаской проводив нас без покупки (бабушка спешно ретировалась), продавщица повздыхала, как трудно жить в семье, где, наверное, кто-то инвалид. Справедливости ради, после моих высказываний, приобретенных в бане, у папы и дедушки шансы стать инвалидами были довольно высоки.

Дома бабушка провела со мной беседу о том, что не все, услышанное в бане, можно повторять в общественных местах. Дедушке с папой тоже, конечно, объяснили, что нечего рассиживаться и давать ребенку развешивать уши, на что они вяло отбивались: мол, не могут же они везти дитятко домой мокрым и просто ждут, пока я высохну, и пиво ни-ни, да и читают вслух только передовицу.

Бабушка, однако, резонно возразила, что навряд ли в передовице «Правды» или «Известий» напишут то, что я поведал ей во время посещения молочного магазина. К счастью, я не все понял или не расслышал и поэтому в магазине не высказывался, а спросил у бабушки уже на выходе, почему столь привлекательна жизнь с молочницей. В ответ на ее немой вопрос я попросил объяснений к тексту подслушанному, но непонятому. Просто концовка была заглушена хохотом и банным полотенцем.

Хорошо тому живется, кто с молочницей живет.

Молоко он попивает и молочницу…

Дальше я не понял. Бабушка пробормотала: «Убьет!»

Когда я спросил, кого, опомнившаяся бабушка не по теме ответила, что дедушку, и по приходе домой действительно чуть не убила его на кухне.

Дедушка, правда, клялся, что не знает, о чем речь, но звучало это крайне неубедительно. Папа на перекрестном допросе тоже деда не выдал, пообещав обязательно узнать и записать, за что был выгнан на ночь к Сене. Вопрос, чем же так хороша жизнь с молочницей, еще долгие годы оставался открытым.

* * *

В бане я впервые всерьез задумался над еврейским вопросом.

Я не столь пристально вглядывался в мужские знаки отличия и чувствовал себя вполне полноценным членом банного сообщества. Впрочем, различия все-таки были – ну, скажем, у некоторых это выглядело иначе. По понятным причинам ни я, ни папа Саша Иванов обрезаны не были. Дедушка же, выросший в местечке, попал под нож мохеля, как положено, в семидневном возрасте.

Не то чтобы среди необрезанных мужчин не было евреев.

В те годы скорее уж обрезанный еврей мог считаться редкостью, и делали обрезание втайне, да и то зачастую неохотно, опасаясь создать ребенку проблемы в будущем. Общие туалеты в школе, в институте и тем более в армии никто не отменял. И так нос и фамилия все скажут. Так и бродили по Ленинграду необрезанные Коганы и Рубинштейны, и в то же время попадались обрезанные Лебедевы и Соколовы. Это уж было совсем непонятно – давать удобоваримую фамилию, платить за смену пятой графы и при этом щеголять обрезанными регалиями? Да и необрезанным не шибко помогало. Бьют, как говорится, не по паспорту. И какую-нибудь Марину Ефимовну Соколову в университет все равно хрен возьмут – у нее в документах не только красный диплом, но и фотография почетной лауреатки Шнобелевской премии имеется.

Дома еврейский вопрос обсуждался часто. Как я уже говорил, бабушка с дедушкой часто переходили на идиш, бабушка старалась по мере возможностей соблюдать праздники, хотя с балагуром-дедушкой у нее это плохо получалось. А вот папа проникся. Даже познакомился с какими-то подпольными талмудистами и стал потихоньку изучать иврит. Дедушка посмеивался над абсолютно русским зятем, но беззлобно – ему это, похоже, даже нравилось.

Правда, когда папа зачастил по каким-то подпольным тусовкам в котельные и на сходки богемной молодежи, мама все резко прекратила, испугавшись не за его, а за мое будущее. Это уже потом, когда мамы не стало, папа сначала по русской традиции стал выпивать, а потом, после очередной случайной встречи в «Сайгоне», снова углубился в изучение еврейской истории и даже диковинный псевдоним под статьей об архитектуре еврейских местечек – Александр Иванов?

* * *

Однажды в бане дедушка наклонился к Сене, который в этот раз пришел с нами, и с удивлением сказал:

– А я и не знал, что Григорий Борисович – экснострис!

– Шапиро-то? – усмехнулся Сеня. – Известный стоматолог-кровопийца. Пока все зубы вместе с деньгами не вытащит – не успокоится.

Дедушка с папой отошли за чистой водой, Сеня – в парилку, а я остался один в густых клубах пара. Где-то рядом притаился страшный злодей Экснострис с рапирой, и я уже чувствовал, как он протягивает ко мне свои мохнатые руки. Совсем рядом раздались тяжелые шаги. На меня неотвратимо надвигался здоровый мужик с налитыми кровью глазами, грузно переставляя исковерканные подагрой ступни. И тут я завопил, да так, что не только деда с папой и Сеней в секунду прилетели на мой отчаянный рев, но и все остальные мужики столпились надо мной в испуге. Мне даже показалось, что среди голых мужиков затесалась и Зоя-Жора, впрочем, ее уже, кажется, никто и не стеснялся. Мужик, с перепугу вцепившись в шайку, которую особо рьяные хотели у него отобрать, пытался оправдаться, что просто искал свободное место и к мальцу даже не приближался. Тут еще из задних рядов кто-то напомнил о маньяке, который вроде как утаскивает маленьких мальчиков. Ну, словом, страсти разгорелись не на шутку. Кто-то предложил вызвать милицию, кто-то, щелкая ножницами, предлагал решить вопрос более радикально. Мужик со слезой умолял о пощаде. Последнее слово было за мной. Если бы я сказал, что он до меня дотронулся хоть пальцем, не миновать ему расправы. Я же, захлебываясь слезами и соплями, тыкал в мужика пальцем и кричал:

– Экснострис!!! С рапирой!

Дедушка машинально опустил глаза. Не найдя признаков эксностриса, он недоуменно посмотрел на меня:

– Кто?

– Ты сам говорил, что тут ходит Экснострис с рапирой! И он кровопийца!

И тут дедушка захохотал, потом захохотал Сеня, папа и те, кто понимал, что такое экснострис, а потом и сам подскочивший кровопийца Шапиро, не прикрывая обрезанных знаков отличия.

Вскоре уже хохотали все – и те, кто понимал, и те, кто просто подскочил на шумок.

Только бедный мужик вращал глазами, не веря, что обошлось, не очень зная, кто такой экснострис, и уж тем более не понимая, как его, потомственного кузнеца и отъявленного антисемита Федю Петрова с Кировского завода, отца троих детей и почти примерного семьянина, сочли возможным заподозрить в приставаниях к детям, но что еще страшнее – в генетической принадлежности к многострадальному роду Шапиро.

Этого он не вынес и после бани таки напился до бесчувствия и рухнул в подворотне в липкий, как вчерашняя манная каша, снег, где его и нашла подоспевшая жена Валюха.

* * *

Уже потом, когда мы переехали с Воинова, у нас появилась красивая белая ванная.

Мама налепила на стенку переводные картинки. Это тоже была моя школа. Так я учил животных и их детенышей. Пока меня купали, я весело повторял:

– Жираф – жирафенок, слон – слоненок, божья коровка – божий коровенок!

Мама поливала меня из душа и передавала папе, развернувшему в руках махровую простыню. Было очень радостно, и мы все счастливо смеялись.

И вот однажды, спустя много лет, мне, взрослому мужчине, отцу своих детей, приснился сон, как я, маленький, сижу в ванне и громко повторяю:

– Жираф – жирафенок, слон – слоненок, божья коровка – божий коровенок!

А на меня с любовью смотрят улыбающиеся папа и мама.

В ту ночь я очнулся на мокрой от слез подушке, наяву, как во сне, повторяя срывающимся голосом:

– Божий коровенок, божий коровенок…

Глава двадцать первая

Как удержать жизнь за узду,

или Судьбоносная фамилия

Как вы помните, мои отношения с музыкой не сложились существенно раньше.

Итак, для нейтрализации моего неуемного характера оставался спорт. Для начала решили выезжать на выходные за город, кататься на лыжах и санках.

Торжественно отправились в «Спорттовары» на Литейном. Купили лыжи и палки. Я старательно вытягивал руку вверх, чтобы продавец определил длину лыж, даже приподнялся на цыпочки. Потом замерили длину палок, просунув их под мышки. Было щекотно и весело.

Тут же прикупили набор мазей для лыж на все случаи жизни – зима в тот год была то морозной, то сопливой.

В воскресенье мы с папой сели на электричку на Финляндском вокзале и поехали в сторону знакомого и любимого с лета Сестрорецка. Высаживаться планировали в Курорте – там ближе до леса. Впрочем, нас чуть не выкинули раньше. Дома мазать лыжи папу выставили на лестницу. Но воскресная электричка была забита до отказа, и постепенно по и без того душному вагону стал разноситься спертый запах.

Мамаши подозрительно стали принюхиваться к малолетним детям. Мужчины застенчиво краснели под испепеляющими взглядами жен и на ухо им клялись, что это не они. Какая-то излишне прямолинейная старушка прошамкала на ухо своему спутнику:

– Говорила тебе, старый хрен, не жри горох на ночь!

Но постепенно все стали понимать, что зловоние исходит от угла, где пристроились мы со своими лыжами. Народ стал потихоньку отодвигаться, и вокруг нас образовалась подозрительная пустота. Выявив источник запаха, толпа начала роптать.

Все та же старушка, грешащая на всем известные свойства гороха, предложила папе проверить подошвы. Красный как рак папа демонстрировал подошвы, смущенно объясняя свойства лыжной мази разлагаться в тепле на странные компоненты. Народ был все больше чуткий – из поезда нас не выкинули, а просто выставили в тамбур. Там собралась подвыпившая команда, и запахи перегара перебивали запах дерьмовой мази.

Принюхались, объяснились, поржали и стали травить байки.

Один врач рассказал историю, которая приключилась с ним при поступлении в институт:

– Фамилия у меня в медицине известная – Вишневский. Ну, сами знаете – мазь, хирург, да и не только это. Хотя отношения я ко всему этому никакого не имею. Поступил с ходу в Педиатрический. Половая принадлежность перевесила пятую графу. Институт девчачий – мужики на вес золота. Так что хотел убить двух зайцев сразу – и детским хирургом стать, и цветов нарвать.

Мужики с уважением закивали.

– Ну, словом, прошел почти без проблем, еще и стипендию дали. Пришло время с группой знакомиться. Я весь приодетый, свежевыбритый, даже одеколоном побрызгался. Стою в цветнике, один мужик в группе, млею. Девочки – так, ничего себе, немного с провинциальным налетом, но в целом можно дра… – Он покосился на меня, запнулся на полуслове и под гогот толпы закончил: – …зниться! Тут староста подходит. Тощенькая какая-то, замухрышка. Ни сиськи, ни… О, черт. Ты, малец, привыкай не все, что слышишь, маме рассказывать.

Я заверил, что все не буду. На папу жалко было смотреть, но куда деваться с вонючими лыжами? В тамбуре, как на подводной лодке. А доктор продолжает:

– Пришла моя очередь представляться. Я приосанился. Девочки с интересом поглядывают, даже вроде как и глазки строят. Я говорю: «Фамилия у меня знаменитая – Вишневский!» И замер в ожидании аплодисментов. А эта соплячка так ехидно смотрит на меня и говорит: «Вонючий!» Тут все грохнули, а я стою среди хохочущих девок и мечтаю провалиться сквозь землю.

Мне бы поржать вместе с ними – и все бы забылось сразу. Так нет же, пытаюсь марку держать! Почему, говорю, – вонючий?! А эта, глазом не моргнув, впечатывает: «Мазь вонючая!» – и отходит брезгливо. С тех пор и прицепилась ко мне кличка – Вонючий. Ну, как вы понимаете, с такой кликухой мне не светило. Словом, пришлось на старосте и жениться! – Так под хохот мужиков и закончил он свой рассказ.

Вытащили бутылку, пустили по кругу. Папа, глянув на меня, гордо отказался.

За байками доехали до Курорта, благословясь выгрузились. Вагон с облегчением вздохнул.

* * *

На свежем воздухе папа заметно повеселел, и мы направились в сторону леса. В этот морозный день снег хрустел под ногами, а лыжня была голубой, словно сквозь нее просвечивала вода Финского залива. Двинулись в сторону Сестрорецка. Я быстро освоил, как отталкиваться палками, и падал в снег больше от непреодолимого желания поваляться в нетронутых сугробах, чем оттого, что поскальзывался.

Выехали на поляну и замерли от восторга. Вокруг – ни души, а в середине – огромный куст рябины, усыпанный снегирями. В какой-то момент мне даже показалось, что это не живые птицы – уж больно неподвижно они сидели на ветках. А вокруг такой снег, что глаза слепит. Мы даже не решились на полянку выехать. Так, тихонько по кромке леса обошли, наткнулись еще на один маленький куст рябины. Папа сорвал немного ягод и дал мне попробовать. Ягодка щелкнула во рту, было горько и кисло, и я разочарованно выплюнул ее на снег, остальные сунул в карман.

Покатились дальше.

Довольно быстро я устал, тогда папа сцепил наши палки и потащил меня по необкатанной лыжне со смирением рикши. Так мне нравилось еще больше. Папа пыхтел, я же с любопытством поглядывал по сторонам.

Выехали к уже знакомой с лета сороковой больнице, где однажды я совершил полет на велосипеде.

Папа, помня летние приключения и их последствия, решил свернуть к кладбищу в надежде на более короткий и безопасный путь к Приморскому шоссе. Собственно, на кладбище я чуть и не оказался, и существенно быстрее, чем думал мой бедный папа.

Тропа резко пошла вниз, а я, как вы помните, был намертво прицеплен палками и свободы для маневра практически не имел. Усталые ноги потеряли лыжню, и я заскользил с горки вниз, машинально отпустив палки. Лыжи набирали скорость, тормозить было нечем, просто сесть на зад я не догадался и орал от ужаса, катясь вниз по довольно крутому склону и при этом почему-то не падая. Сзади раздавались отчаянные крики: «Держись!», но без подробностей, как и чем. И самое ужасное, что летел я прямо к железнодорожным путям, на которых как раз показалась электричка из Курорта в Белоостров. Расстояние между нами с каждой секундой сокращалось.

Вдруг я почувствовал удар в бок и зарылся носом в пушистый снег в нескольких метрах от проносящегося состава. Что-то крепко схватило меня за ногу, но боли я не почувствовал. Когда мне наконец удалось отсморкаться и отплеваться от набившегося во все отверстия снега, я поднял глаза и пожалел, что не столкнулся с электричкой. Оно было бы быстрее и не так мучительно, как смерть от того, что смотрело на меня, разинув пасть и пуская слюни. Уж на что известный вам Бубен был большой, но и он казался карликом по сравнению с тем, что сидело рядом со мной. Правда, пока не трогало – только приглядывалось и ворчало.

– Рекс, сидеть!

Пес не среагировал, потому что и так сидел. За ним тянулась длинная веревка с палкой на конце. Все это длилось, видимо, секунды, потому что в следующий миг уже скатился с горы папа на одной лыже и с четырьмя палками, без шапки и с абсолютно белым лицом. В волосы ему набился снег, и казалось, что он мгновенно поседел. Впрочем, потом он говорил, что и впрямь чуть не поседел за это время.

Рекс внимательно наблюдал за воссоединением семьи, но пока не вмешивался.

– Рекс, ко мне! – раздалась команда откуда-то сверху.

На холме, откуда мы так резво слетели, стоял старик в валенках и телогрейке. Рекс недоуменно оглянулся, но ослушаться не посмел. Проваливаясь в снег под тяжестью собственного веса, он потрясся наверх. За ним, извиваясь и цепляясь палкой за кусты, тащилась веревка, оставляя на снегу змееподобные следы.

Потом-то старик нам все объяснил. Майор-пограничник, он служил где-то на границе с Китаем, а когда вышел в отставку, то переселился поближе к местам, где родился. Рекс служил с ним на границе, и, когда пришло время доблестному майору выходить на пенсию, никому в голову не пришло разлучать пса с хозяином, да и по возрасту Рексу тоже пора было на покой. Впрочем, закалка у обоих осталась боевая. Завидев меня, несущегося навстречу неминуемой гибели, Прохор Кузьмич по-военному четко скомандовал: «Взять!» Рекс команду понял буквально. Это и спасло мне жизнь. Правда, Рекс был слегка сконфужен последующей командой «Фу!», но ослушаться не посмел, что спасло мне жизнь второй раз, потому что проехаться по моему горлу зубы Рекса могли не хуже той электрички.

На наши заигрывания Рекс не реагировал: все-таки команда «взять» отпечаталась в собачьей голове крепко. Пусть его хозяин и не задержал нарушителя границ, ситуация в любой момент опять могла выйти из-под контроля, так что Рекс не расслаблялся. На службе – так на службе.

А тем временем слегка успокоившийся папа сбивчиво объяснял товарищу майору, как это он не досмотрел за важным объектом и допустил происшествие во вверенном ему подразделении.

Майор слушал отчет не перебивая. Потом пригласил нас к себе погреться. Рекс совсем растерялся. Поить чаем и водкой врага на своей территории его точно никогда не учили, и, вздохнув от непонимания тонкостей гражданской жизни, он задремал в сенях. В его собачьих снах все было просто и понятно: он продолжал задерживать нарушителей границы и во сне перебирал лапами в погоне за предполагаемым противником.

А папа и Кузьмич после первой «маленькой» перешли на «ты», и папа уже в который раз рассказывал, как я не удержал сцепленные палки. На что захмелевший Кузьмич ехидно выдал фразу, которая стала моим девизом на всю оставшуюся жизнь, хотя смысл ее я понял только через много лет:

Крепко жизнь держи за узду

И никогда не ахай.

И если тебя посылают в…

Ты посылай на…!

Тут папа страшно закашлялся, так что окончания я не расслышал, и потребовал разъяснений. Слегка отдышавшись и давясь слезами напополам со смехом, папа повторить стишок отказался. Мгновенно пришедший в себя Кузьмич смущенно пытался объяснить, что палки надо было крепче держать. Более деликатный Рекс укоризненно вздохнул и отвернулся мордой к стене.

А тем временем стемнело. Хозяева проводили нас до станции, мы сели в теплую светлую электричку. Народу в ней было немного, все-таки мы подзадержались. Лыжи проветрились, и малочисленные пассажиры на нас не оборачивались. Я задремал.

Ноги и руки ныли от приятной усталости. В кармане вместе с «Московской» карамелькой я нащупал несколько рябиновых ягод и зачем-то снова положил одну в рот. Папа тем временем с ужасом думал, как оправдаться за прокушенный Рексом валенок, – разве что дедушка поверит басням про гвоздь или сучок, на которые я напоролся несколько раз.

Электричка мерно покачивалась и изнутри не казалась больше такой опасной.

А колеса, убаюкивая, мерно отстукивали ритм: «Сне-ги-ри, ря-би-на, сне-ги-ри, ря-би-на» – и лишь на стрелках сбивались: «Ря-бин-ка, ря-бин-ка, сне-ги-рин-ки!»

Я, кажется, даже улыбнулся. Во сне снегиринки с хрустальным звоном разбивались на неравные части и застревали на заснеженных ветках. Потом мелкие осколки превращались в ягоды, а крупные – в снегирей, которые, впрочем, так же бездвижно сидели на ветках и издали казались гроздьями рябины. Когда я проснулся, во рту и на душе было одинаково горько: то ли оттого, что я опять попробовал морозные ягоды, то ли оттого, что этот день больше никогда не повторится.

Глава двадцать вторая

Почем в Ленинграде были мальчики,

или Жертва сексуальных домогательств

Страсти после нашего лыжного путешествия бушевали с неделю. Дедушка, выросший в местечке, быстренько сопоставил драный валенок и синяки от зубов Рекса на моей ноге и понял, что меня покусала собака. Папа попытался оправдаться тем, что, если бы не собака, я бы попал под поезд. Эти его откровения закончились кратковременным обмороком мамы, продолжительным сердечным приступом бабушки и оплеухой папе от крепкого не по годам дедушки. В довершении всего я назидательно прочитал над распростертым на диване папой, что, мол, давай вставай и вообще крепко жизнь держи за узду – и далее по тексту. Тут мама ахнула, дедушка хрюкнул, бабушка шикнула на дедушку – и все разом набросились на моего бедного папу. Он, по мере сил, отбивался, а потом благоразумно ретировался к Сене, чтобы дать родственникам осознать, переварить и, как всегда, простить и разрешить вернуться в лоно семьи, в забрызганную солнцем комнату, в окно которой буйно стучалась весенняя капель.

Проблема спортивной секции для меня оставалась открытой.

Популярное плавание было исключено сразу. В единственный доступный бассейн ни мама, ни папа водить меня не могли, потому что папу не так давно чуть не замели в кутузку за сексуальные приставания к мужчинам. А дело было так.

* * *

Надо ли вам говорить, что достать в Ленинграде красивый купальник или плавки было практически невозможно. Женщины выкручивались кто во что горазд, но в основной массе носили хлопчатобумажные трусы армейского образца и бесформенные лифчики, которые дедушка со свойственным ему солдатским юмором называл «сиськодержцы». Мне это напоминало рассказы о доблестном рыцаре Айвенго, и я был не так уж далек от истины, сравнивая купальники фабрики «Большевичка» с рыцарскими доспехами.

Многие дамы вообще не заморачивались и носили на пляжах семейное белье самых неожиданных расцветок, от желтого до фиолетового. Но только не моя мама. Она всегда исхитрялась одеваться элегантно – по мере возможности. Находилась портниха, покупалась ткань, что-то там кроилось, вышивалось, и то, что в конце концов получалось, выглядело очень даже стильно.

С одеждой еще туда-сюда, но исхитриться надо было и с купальником. И вот однажды по большому блату маме удалось купить… югославские мужские плавки. Если честно, то куплены они были для папы, но оказались безнадежно велики, поскольку соответствовали скорее маминому «широкому кругозору». Очень даже ничего такие шортики, плотно обтягивающие «галифе» – неотъемлемую особенность многих еврейских женщин. Осталось решить вопрос с верхом. Тут подсуетилась портниха, благо плавки были универсального черного цвета. Из какого-то трофейного старого красного трикотажного платья вырезали два больших треугольника, вшили чашки от лифчика, посадили на тесемку сверху и снизу – и получился отменный купальник. Мама еще умудрилась вышить бисером какой-то цветочек, и ее наряд для плавания мог соперничать с любым фирменным образцом.

После этого надо же было немедленно вывести купальник в люди, как сыронизировал дедушка. Не дожидаться же лета! И мама с папой купили абонементы в бассейн.

Как вы помните, папа плавал отменно. Мама – тоже очень неплохо, но без всяких там ныряний, кувырканий и прыжков с бортика. Более того, она терпеть не могла плавать с папой на одной дорожке, потому что он фыркал и брызгался, из-за чего портилась прическа, специально сделанная для выхода в свет. Вот такая уж была мама! Даже в бассейн она шла с укладкой и подкрашенными ресничками.

Словом, папины выходки ее, по-видимому, раздражали, и, пока он мощным кролем рассекал хлорированные до синевы воды бассейна, она тихонечко сменила дорожку.

Папа лихо развернулся кувырком у бортика и, проплыв под водой несколько метров, увидел прямо над собой белые, как макароны, ноги и аппетитную попу, плотно обтянутую знакомыми черными плавками. Недолго думая, папа эту попу по-хозяйски ущипнул. Я думаю, такого рыка бассейн еще не слышал. Обладателем точно таких же, как у мамы, плавок оказался дородный мужик, которому не помешал бы и сиськодержец в качестве дополнения к купальному костюму. От ужаса папа хлебнул воды, зашелся кашлем, отплевываясь и пузырясь в извинениях. Мужик вращал налитыми кровью глазами, пытался добраться до папы короткими толстыми ручками и, по словам чуть не утонувшей от хохота мамы, напоминал рассерженного краба в трусах. При помощи администратора и пары бутылок водки инцидент замяли, но, как вы понимаете, после такого и папа, и мама в бассейн записывать меня отказались.

* * *

Обсуждали футбол, хоккей, фигурное катание. Даже греблю на байдарках и каноэ. На слове «гребля» великолепная дедушкина дикция дала сбой в первых двух буквах, и он предложил подождать хотя бы лет пятнадцать. За что и был выгнан в булочную, а под шумок таки успел прихватить меня. И этот поход оказался для меня в определенном смысле судьбоносным.

Отличительной чертой булочной на Воинова был не только свежий хлеб, но и Петрович – отставной прапорщик, потом физрук, который потихоньку спился до грузчика, но замашки сохранил. Он умело распоряжался толпящимися женщинами, с вожделением заглядывавшими в лотки со свежим хлебом. Пропитым, но хорошо поставленным голосом он командовал:

– В одну шеренгу становись!

И женщины послушно пихались локтями, расставляя друг дружку не по росту, так по возрасту. Какая-нибудь особо ретивая старушка, подобострастно заглядывая старшему по званию в глаза, непременно добавляла: «Ать-два!» Очередь и прапор-физрук были довольны, и обслуживание проходило в теплой дружественной обстановке, без всяких там «вас тут не стояло».

У лотка с глазированными булочками за пять копеек мы столкнулись с очередной нашей родственницей, дочкой маминой двоюродной сестры, которую звали Женькой. Историю рождения Женьки, а точнее, платы за ее появление на свет я знал очень хорошо.

* * *

Мамину двоюродную сестру звали Мара. Отличительной чертой Мары был ротик: когда она сердилась или удивлялась, то собирала губки бантиком, что, по-видимому, ей самой казалось очень привлекательным и кокетливым, а вот моему дедушке напоминало куриную гузку. С его легкой руки так все ее за глаза и называли – Марочка Куриная Жопка.

Жопка жопкой, но замуж Марочка вышла без проблем за хорошего веселого Геру, который сразу пришелся к воиновскому двору, и в назначенное время Мара и Гера объявили, что скоро у них будет мальчик. Почему Гера даже не учитывал возможность появления на свет девочки, так и остается загадкой.

Уже перед самыми родами Гера и Мара пошли в кино на фильм «Привидения в замке Шпессарт». И вот незадача! На их местах уже кто-то сидел. Наверное, по ошибке продали двойные билеты. Но хуже всего то, что свободных мест в зале больше не было.

Слово за слово, счастливые обладатели мест и Гера сошлись грудью, народ повскакивал с мест, кто-то уже вызвал милицию – и тут Мара сложила рот в дежурную гузку, только на этот раз от боли, и скорчилась в первой родовой схватке.

Гера рванул ловить такси. Поехали в ближнюю Снегиревку. На стук в приемный выползла заспанная санитарка, с сомнением выслушала бившегося в корчах Геру о том, что он рожает, и скучно объявила, что горячей воды нет. Легче было сказать запойному мужику на следующий день после возлияний, что пива нет. У Геры от ужаса чуть у самого не начались схватки. Элитный институт акушерства и гинекологии имени Отта закрыт на проветривание, а Мара уже орет во всю гузку. Тут прежде безучастный таксист, сплюнув хабарик, загнал Геру обратно в машину и со словами «Не бзди, прорвемся!» рванул такси с места. Наконец их приняли в больнице Эрисмана на Петроградской.

Мару забрали, Геру послали подальше, и тот же сердобольный таксист отвез его бесплатно на Воинова, где передал в руки изволновавшимся бабушке и дедушке. Отказавшись есть и пить, Гера врос в стул у телефона, поминутно снимая трубку и проверяя гудок.

Ночь прошла без сна.

Утром с гимном Советского Союза на всю квартиру прогремел телефонный звонок. У Геры даже не было сил говорить – он просто поднял трубку.

– Поздравляем, папочка, приезжайте!

Гера сполз со стула.

Подхватились, помчались в Эрисмана.

А надо сказать, что в Ленинграде была одна устоявшаяся традиция: за мальчика акушерке давали пятерку, а за девочку – только трешку. Таким образом, в роддоме мужское достоинство ценилось всего в два рубля. С годами оно дорожало пропорционально социальному положению хозяина, и иногда цифра могла достичь величин, вполне сопоставимых с мировыми. А уж если оно функционировало, то цены ему не было.

Но пока, сжимая в потной руке пятерик, Гера бросился в объятия выбежавшей на стук санитарки. Та радостно трясла ему руку, из которой ловко и профессионально вытащила замусоленную купюру.

– Поздравляю, поздравляю с… дочкой!

Гера продолжал машинально улыбаться и трясти толстую руку. За спиной у него давился от хохота дедушка.

Ну, потом выпили, закусили, посмеялись, и в назначенное время вернулся Гера со своей Марой в комнату на Пестеля, и назвали они дочку универсальным для обоих полов Женя.

* * *

Кто бы там наверху ни распорядился, но гены весьма заурядных родителей-технарей в Жене сложились таким причудливым образом, что она стала спортивной легендой и даже олимпийской надеждой нашей семьи.

У нее проявился по тем временам абсолютно неожиданный для еврейских девочек атлетический дар. Годам к четырнадцати-пятнадцати стены ее комнаты были увешаны многочисленными наградами, грамотами и медалями. Ее рвали на части тренеры всевозможных секций. А одна история вошла в семейные анналы…

Надо ли говорить, что учитель физкультуры ставил Жене пятерки даже за пропущенные уроки? Она была первым номером школьной команды на всех спортивных олимпиадах. На школьном фартуке не умещались золотые значки ГТО.

Так вот, на очередных соревнованиях ее, как всегда, выставили выступать за команду легкой атлетики. В этот раз неожиданно включили новое состязание – по толканию ядра. Честь школы оказалась под угрозой, и физрук запаниковал. К этому он команду не готовил. Девочки все бегали, как газели, прыгали, как кенгуру, а вот последовательниц то ли сестер, то ли братьев Тесс в команде не наблюдалось. Газели смущенно перебирали длинными ногами, на ядро смотрели уважительно, но притрагиваться боялись.

Физрук безнадежно смотрел, как метают снаряд плечистые атлетки других команд, и понимал, что в этот раз победы ему не видать как своих ушей и, соответственно, на благосклонность завуча младших классов можно не рассчитывать. Уж физик свою команду подготовит как надо, и переходящий вымпел в виде аппетитного завуча младших классов достанется ему.

Женя физрука любила – то есть не как мужчину, а как физрука. А вот с физикой у нее были нелады. Правило буравчика ей никак не давалось. Но надо ли говорить, что ядра она в руках никогда не держала и с техникой метания была не знакома?

Отпрыгавши ножницами и перекидным и получив свой золотой значок, она с интересом приблизилась к секции толкания ядра. Плечистые девахи метали снаряд на семь-восемь метров.

Когда дошла очередь, Женька взяла в ладони чугунный шар, примерилась, откинулась слегка назад, прижала его к плечу, ухом ощутив холодок металла, и выбросила вперед руку, прыжком ловко переместив вес на левую ногу. Ядро со свистом опустилось на отметке девять метров и тридцать сантиметров. Судьи онемели, физруки других команд застонали. Это была, на минуточку, норма первого взрослого разряда.

Отряхнув руки от налипшего песка, Женя с улыбкой пошла к своей визжащей от восторга команде и открывшему рот физруку.

Через минуту к ним присоединился тренер юношеской сборной по толканию ядра. С прищуром посмотрел на невысокую, плотно сбитую Женьку, недоверчиво обошел ее со всех сторон, еще раз посмотрел на записанный и перемеренный лично им результат и обратился к физруку с неожиданным предложением:

– А подари-ка мне свою кенгуру!

Кенгуру быстро отпрыгнула за спину физрука и, насупившись, стала смотреть на сцену, смахивающую скорее на торговлю рабами. Мужчины разошлись не на шутку и периодически пытались пощупать ей руки и ноги. Еще немного – и полезли бы в рот словно лошади – считать зубы. С одной стороны, физруку не хотелось расставаться с незаменимой участницей команды, с другой – школе почет и слава… Словом, телефончик родителей дать пришлось.

Но тут семья в лице Геры и Мары уперлась рогом: ни за что! Бег – пожалуйста, теннис – ради бога, но ни о каком толкании ядра и речи быть не может! Тренер сборной телефон еще долго обрывал, даже заходил. Его чаем с булочками поили, но дочку не сдали.

И правильно – потом Женька чемпионкой города по теннису стала, в сборную Союза вошла в паре, да вот незадача, за выход в финал ногу сломала. Причем так неудачно, что на этом большой спорт для нее закончился, хотя спортивной легендой нашей семьи она так и осталась. Потом неплохим спортивным врачом стала, кстати, чужие руки и ноги лечила.

* * *

Так вот, именно с этой Женькой мы и столкнулись в булочной. С завистью я послушал о ее очередных сборах в Друскининкае, откуда она привезла голубую спортивную сумку. Сумка мне очень понравилась, и я решительно высказался за не слишком популярный в ту пору большой теннис. После недолгих переговоров и колебаний семья согласилась. Оповестили бабу Симу и деду Осипа.

Из Риги, расположенной ближе к цивилизации и ее благам, немедленно выслали сумку, ракетку и белые шорты, на которых мама старательно вышила мои инициалы. Она, как я уже говорил, вообще была большая рукодельница и обладала очень тонким вкусом.

При дефиците товаров в магазинах мама умудрялась не только очень стильно одеваться, но и готовить какие-то немыслимые блюда. Бог знает, где она доставала неожиданные рецепты, которые аккуратно наклеивала в белую общую тетрадь.

Конечно, ей приходилось что-то заменять с учетом советской действительности. Так, вместо петуха в вине она обходилась синей длинноногой курицей, которую брезгливо опаливали над плитой, держа за когтистые лапы. С вином проблем не было. Свежие фрукты заменялись на консервированный болгарский компот. Блюдо выглядело очень изысканно, но скорее напоминало мясной десерт, потому что компот был приторно-сладким. Я слизывал желе с тощего куриного бока и, если честно, предпочитал желе отдельно, а курицу отдельно. Французские изыски мне были чужды.

Мама на это говорила, что я серый как штаны пожарника. Обижаться я шел к зеркалу и долго вглядывался в свою розовую румяную физиономию. В зеркале, которое уважительно называлось трюмо, отражались комната и стол, за которым собиралась вся семья от мала до велика. Трюмо было бабушкиной гордостью, она любовно полировала его блестящую поверхность. Зеркало благодарно блестело и нахально льстило женщинам, поправлявшим пред ним прически или нарядные платья.

Я еще помню времена, когда за сдвинутыми столами не хватало посадочных мест, носили стулья от соседей, а мест все равно не хватало, потому что и сами соседи оставались за этим гостеприимным столом. Было шумно и очень радостно. На кухне хлопотали сразу несколько женщин, суетливо толкаясь у раковины и плиты.

Шли годы, трюмо тускнело, покрывалось морщинами и как-то уже бездушно отражало все ту же комнату, тот же стол – только вот стульев требовалось все меньше и меньше, а места за столом становилось все больше и больше, и однажды его перестали раздвигать. Праздники сделались тихими и малолюдными, а потом и вовсе прекратились.

Глава двадцать третья

Праздники полов в СССР,

или Обмен имени Пушкина – Кацнельсона

Заканчивался ленинградский промозглый февраль, все переболели дежурным гриппом или, как говорил один мамин и папин однокурсник, гриппером. Окончание зимы отмечали праздниками вторичных половых признаков. Как мужской и женский туалет, они находились недалеко друг от друга.

Подготовка к обоим начиналась заблаговременно.

Через многие годы День Советской армии и Военно-морского флота у нас в семье отмечать перестали, а когда был жив дедушка, это считалось очень большим торжеством. Собирались дедушкины друзья-однополчане. Во главе стола сидел легендарный летчик Белоусов с совершенно обезображенным ожогами лицом. Собственно, уцелели только глаза, остальное было в багровых рубцах, страшное и бесформенное. Но ни сам Белоусов, ни другие гости, казалось, ничего не замечали. Я поначалу боялся поднять глаза, мне почему-то было не страшно, а стыдно. Его уродство притягивало взгляд, и мне было не по себе встречаться с ним глазами. Но потом я привык и перестал замечать его уродство, как и все прочие, включая красавицу жену, не отходящую от него ни на шаг и смотревшую глазами влюбленной девочки. Его нельзя было не любить: бесконечно деликатный, веселый, он сам посмеивался над своим лицом, смущая посторонних, случайно прибившихся к столу людей.

* * *

Несколько раз в год дед вытаскивал пиджак с орденами и бережно чистил их. Ужасно любил со мной фотографироваться. Бабушка тогда устроилась подрабатывать в фотоателье приемщицей, дед брал меня, и мы при полном параде отправлялись на фотосессию. Фотограф дядя Фима долго настраивал аппаратуру, критически наклонял голову, цокал языком и почему-то ужасно походил на ворону, особенно когда нырял под свою черную тряпку. Фотографии получались замечательными. Фима был мастером своего дела, особенно любил портреты и терпеть не мог банальных семейных фотографий на фоне городских достопримечательностей. Отсняв какую-нибудь провинциальную группу со стандартными улыбками и Эрмитажем или Адмиралтейством на заднем плане, он, разбирая фотографии, ворчал:

– Фоньки на фоне…

На мой наивный вопрос, кто такие фоньки, он отвечал, что, кажется, фамилия, на что дед хохотал так, что очки потели у Фимы. Дед, отхохотавшись, вытирал слезы и, глядя на фотографа, смущенного до кончика карикатурного носа, добавлял:

– Фима тушуется!

Понятнее не становилось, но смеялись уже все, и даже бабушка. А потом мы ели. Никаких изысков – что могло быть в этом пыльном ателье? Лучше всего помню вкус пшеничной каши с куском подтаявшего масла и почему-то на куске фотобумаги. Наверное, просто не хватило тарелок.

На само 23 февраля мы ходили с дедом на праздничный концерт, чаще в дома культуры, только раз, помню, пошли в Александринский театр. Я ужасно гордился, потому что мы сидели в ложе, и мне очень нравилось опираться на красный бархат и смотреть вниз в партер, где по-муравьиному суетились припозднившиеся гости.

* * *

А вот Восьмое марта отмечали по-другому.

Почему-то вдруг становилось как-то сразу светлее. И не потому, что теплело. Даже если март был лихим и метельным, город наполнялся цветами мимозы. По-цыплячьи желтые и пушистые, они прятались за бортами кондовых пальто фабрики «Большевичка», ныряли в рукава рабочих промасленных телогреек и выглядывали из свернутых в кульки «Известий» и «Советского спорта». Город улыбался во весь щербатый фасад, трезвонил четырнадцатый трамвай на Литейном, и в него на ходу запрыгивали счастливчики, разжившиеся веточкой мимозы по баснословной цене на Кузнечном рынке или у бабуси на Финляндском вокзале.

Прийти домой без этого весеннего символа было нельзя. Тебе простили бы, заявись ты навеселе после возлияний на работе и даже со следами помады на щеке: мол, сегодня – понятно, поздравлял какую-нибудь Марью Ивановну. А вот без мимозы – табу. Считай, сразу развод и дети пополам, даже если дите одно и всеми до истерики любимое.

Еще отличительной чертой этой череды праздников были открытки и телеграммы.

Они летели во все стороны, как почтовые голуби, схожие по тексту, будто их писали под копирку. Я тоже потом нашел свои открытки с красными гвоздиками бабушке Серафиме и дедушке Осипу.

На все праздники они не отличались большой оригинальностью, но тем не менее в них было что-то невероятно трогательное и теплое, и берегли их в Риге как зеницу ока, потому что написаны корявым почерком единственного внука.

«Дорогие бабушка и дедушка! Поздравляю Вас с праздником 23 февраля (или 8 Марта), желаю Вам крепкого здоровья и семейного счастья!» Позже к пожеланиям я стал добавлять, что обещаю учиться на одни пятерки, хотя эти обещания чаще на бумаге и оставались.

К праздникам выучивались новые стихи, меня торжественно ставили на стул, и, с видом на непочатую бадью оливье, дитятко выдавало стих или песню, которая, вне зависимости от сложности, вызывала бурную овацию наконец-то присевших перевести дух женщин.

* * *

Однажды перед праздником дамы потеряли бдительность в связи с подгоревшим пирогом, и я остался один на один с уже слегка отпраздновавшим на работе Сеней и его приятелем Геной.

В результате мне тут же загадали загадку, ответ на которую стоил им вечера, потому что выгнали из дому обоих.

– Ты вместо дежурной басни загадай загадку, – подначивал Сеня под добродушное хихиканье более деликатного, но не менее поддатого Гены.

Восьмое марта близко-близко

И сердце бьется, как олень!

Не подведи меня… что?

В Международный женский день.

– А что не подведет – подумай, а не придумаешь – спроси у дедушки.

Я долго перебирал слова: ириска? Киска? Сосиска?

На слове «сосиска» Сеня захохотал громче и щелкнул меня по макушке.

Мой вариант с сосиской вызвал приступ веселья у дедушки, задумчивое замечание «ну, в какой-то степени» Гены и бурное негодование женской половины.

* * *

Кстати, про друга Гену вообще стоит рассказать отдельно. Обычный парень приехал покорять культурную столицу из очень провинциального и очень еврейского городка с крайне неэстетичным названием Жлобин.

По документам он числился Геной Пушкиным. Хотя по линии мамы и по форме носа он был типичный Кацнельсон. Отличался Гена косой саженью в плечах, кулаками молотобойца и очень тонкой и ранимой душой. Он мог заплакать над отжившей свой короткий век бабочкой-однодневкой, а уж про дворовых собак и кошек говорить нечего. Двойра караулила его у подворотни, зная, что в его карманах всегда найдется чем поживиться. Иногда она приглашала осторожных приятелей по соседним подворотням. Те поначалу опасливо жались к стенам и помойным бакам, но через несколько минут, осмелев, уже вытирали грязные бока о Генины парадно-выходные брюки, поэтому аккуратнейший Гена у нас в гостях всегда имел слегка заплеванный вид.

Еще Гена писал стихи. Подписываться столь обязывающей фамилией Пушкин считал неудобным и старательно выводил «Пушкин-Кацнельсон». Многим издателям это казалось издевкой, и стихи с ходу шли в стол, не будучи даже мельком прочитанными. Впрочем, некоторые молодежные издания все-таки печатали его праздничные опусы типа:

Невские волны шумят о гранит.

Крейсер «Аврора» на рейде стоит.

Он – ветеран, принимает парад,

Гордый, как пять десятилетий назад.

Площадь согрета дыханьем колонн.

Ветром колышется море знамен.

Славься, великий советский народ!

Все мы идем к коммунизму вперед!

Несмотря на насмешки нашего главного диссидента и нигилиста Сени, Гену все любили, и было за что. Добрейшей души был парень. Девушки заглядывали ему в глаза, вздыхали, как бы случайно касаясь могучего торса, и ревновали друг к другу и, кажется, даже к Двойре, которая обходила их в этой гонке с завидным преимуществом. По-своему интерпретируя интерес женского пола к Гене, дедушка прозвал его: «Гена – до колена».

На мой наивный вопрос: «А что до колена?» – папа простонал: «Нос!» Дедушка же не мог говорить, потому что его одолел страшный кашель, от которого излечил только дежурный бабушкин половник.

Женился Гена быстро, на дочке бабушкиной подруги, не в пример ему хрупкой и слегка скандальной Кате.

Жили, однако, молодые неплохо, благодаря исключительно миролюбивому Гениному характеру. Вывести его из себя, как любого великана, было просто невозможно. Катя же, наоборот, своими пергидролевыми кудельками и теловычитанием напоминала суетливую моську.

Помню, сидит Гена на стуле посередине комнаты и мирно читает «Советский спорт», а рядом разоряется жена, пытаясь раздавать команды голосом. Выдержав минут пятнадцать эту болоночную суету, Гена, даже не оторвавшись от газеты, миролюбиво говорил: «Не утомляй – расплющу». Пока Катя обдумывала, была ли это угроза или предложение, – пыл пропадал или она забывала, что на этот раз хотела от своего невозмутимого супруга.

Про то, как Гена с Катей выменивали себе квартиру, ходили легенды.

У Гены была какая-то жилплощадь в Жлобине. Жить с тещей, хоть и ленинградской, ему, по понятным причинам, не хотелось. Подняли связи, нашли маклера и таки подыскали вариант: не в самом Ленинграде, а в Лахте, что от Финляндского вокзала всего-то пятнадцать минут – по ленинградским меркам даже и не расстояние. Только вот хозяева однокомнатной «хрущевки» все никак не могли решиться. Надо помочь.

Ну и чем жлобинский Гена может помочь лахтинскому Толе? Правильно! Купили ящик «беленькой», загрузились в электричку, поехали и пропали. Бабушка отпаивает подругу валерьянкой, дедушка с папой уже третью электричку встречают. До маклера не дозвониться, и адреса в Лахте никто не знает! Вроде денег Гена с собой не брал – только Катю и водку. Наконец около часу ночи, когда валидол кончился, на Воинова затормозило такси. Пару минут ничего не происходило, затем вышел водитель, обошел машину и открыл заднюю дверь. На тротуар сначала выпал Гена, потом Катя. Водитель брезгливо закрыл машину и уехал, оставив на тротуаре два тела без признаков жизни. А сверху уже бежали бабушка с дедушкой и папа с мамой. Катина мама бежать не могла. Катя лежала на Гене и смотрела мутными глазами в темное, как колодец, ленинградское небо; ее подхватили на руки и понесли в лифт. С Геной было сложнее. Пришлось будить Колю-таксиста, и в восемь рук безжизненное тело прислонили к стене. Гена бессмысленно мотал головой и машинально подносил ко рту правую руку. При этом он пытался что-то сказать. Кое-как его дотащили и свалили прямо на кухне. Туалет был уже занят начавшей приходить в сознание после стакана марганцовки Катей.

В общем, до утра бегали с тазиками, стаканами, марганцовкой. К шести Катя, обессиленная, уснула, а Гена членораздельно произнес, что надо выпить за общее дело. Все облегченно вздохнули. Через сутки супружеская чета заговорила.

Словом, приехали в Лахту, нашли Толю с Олей. Несговорчивый Толя, увидев привезенные аргументы, подобрел и предложил обмыть. Отказ был бы равносилен потере варианта. Сначала закусывали, потом закуска кончилась, а ящик еще почти полный. Катя сдалась, не те весовые категории, а Гена продолжал пить за общее дело. Уже пропили дом и даже моторку, которая ни Кате, ни Гене не была нужна. Еще бы немного – и Толя отдал бы лахтинскую квартиру в подарок, но после лодочного мотора его пришлось оттащить в койку, а самим добираться до электрички.

По морозцу как-то доползли, а вот внутри их и развезло. Пришлось от греха выходить на Ланской. Слегка отдышались и стали спускаться вниз, чтоб поймать такси. Тут у Кати на лестнице поехал каблук, Гена попытался ее подхватить, и оба рухнули на два пролета вниз под железнодорожный мост на Ланской. Кое-как отлежались, поймали такси и с остановками каждые пять минут, чтобы глотнуть свежего воздуха, доехали до Воинова. Спасибо таксисту, не выкинул, а только посчитал по тройному тарифу.

А Толя слово сдержал: квартиру поменяли, хотя Катина мама очень сомневалась. Дедушка все успокаивал, что слово, данное за бутылкой, – закон. Так и случилось, а моторку потом продали, никому оказалась не нужна.

Такая вот история, а тем временем вся семья, друзья и родственники собрались за праздничным столом по случаю Восьмого марта.

* * *

Только папы все не было. Мама и волновалась, и обижалась одновременно. Она то и дело отодвигала гардину и выглядывала в окно.

Улица темнела, пустела и становилась какой-то заброшенной и неуютной. Наконец лифт заскрипел, дернулся и остановился на нашем этаже.

Мама до звонка распахнула дверь. Так у них было заведено.

Папа стоял с какой-то смущенной улыбкой и, что самое страшное, без мимозы.

Еще теплилась надежда, что он ее прячет где-то на теле, но, когда папа стащил пальто и повернулся, по-прежнему виновато улыбаясь, стало ясно, что мимозы при нем нет вовсе.

Мама даже немного растерялась.

Дедушка бросился было папе на помощь и попытался завести разговор про дурацкий обычай, но тут же смутился, вспомнив, что сам с утра уже всех весенним символом осчастливил.

Мама молчала и чего-то ждала.

Как-то вдруг стало тихо, даже, казалось, часы перестали отсчитывать минуты. Папа сунул руку под рубашку – и мы ахнули.

На его большой ладони лежал крохотный букет фиалок. Где он достал это совершенно невозможное чудо в зимнем снежном Ленинграде, – так и осталось загадкой.

Букетик был такой нежный, что, казалось, он может завянуть от громкого слова. Дом затаил дыхание.

Мама дотронулась до папиной ладони – не до букетика, нет, а именно коснулась его руки кончиками пальцев, и было в этом прикосновении нежности больше, чем в хрупкой сиреневой головке цветка на почти прозрачной тонкой ножке.

От избытка чувств ей не хотелось даже говорить.

Казалось, что любые слова благодарности тут неуместны.

Букетик вдруг оказался в руке у мамы, это произошло так естественно, что я даже не понял, папа ли дал ей цветы, или она сама взяла их. Почему-то в полной тишине мы пошли в комнату.

У маминой кровати стояла маленькая хрустальная вазочка, купленная когда-то по случаю и с тех пор пустовавшая. И вдруг стало совершенно понятно, какие именно цветы в ней должны стоять. Фиалки отражались в стеклянных гранях, край воды безжалостно ломал стебельки.

Говорят, что фиалки сильно пахнут, мне показалось, что совсем нет. Может, запах был такой тонкий, что его не уловил мой слегка заложенный нос. А вот нежность, которую они распространяли, я буду помнить всегда. И напоминанием о ней служит маленькая хрустальная ваза, такая неуместная в интерьере современной квартиры и столь же бережно хранимая, как и то хрупкое тепло, когда, проснувшись, уже не помнишь своего сна, но сохраняешь в душе ощущение призрачного счастья и огорчаешься, что этот сон уже никогда не повторится.

Глава двадцать четвертая

Трагедия Аркаши Хайль-Пипкина,

или Дачные уроки анатомии

Еще дети пальцем оттаивали дырочки на оконных стеклах мартовских трамваев и снег хрумкал под ногами, как малосольные огурцы, а уже потянулись ленинградцы в сторону Карельского перешейка, чтобы договориться о дачах на летний сезон.

Нам было легче. Состав дачников на Коммунаров мало менялся, и для хозяев мы были почти как родные.

Это лето стало последним перед поступлением в школу. По устоявшимся еврейским традициям, она должна была быть, разумеется, английской. Хорошие школы все знали наперечет, и попасть в них было непросто. В ходу был натуральный обмен: поступление ребенка обменивалось на знакомство в театре, мясном магазине, комиссионке и, что самое парадоксальное, на кладбище.

В моем случае обошлись мясным отделом в «низке», где царствовал король микрорайона Исаак. В прошлой жизни он был, наверное, скульптором. Как Роден отсекал от каменной глыбы все лишнее, так и Исаак отсекал лишние, с его точки зрения, филейные части, грудку, огузок, а оставшийся обглоданный скелет шел на прилавок. Он никогда не изменял себе, ваяя костяные остовы со случайно не срезанными кусками мяса в стиле, который потом я узнавал в скульптурах Джакометти. Плагиат, да и только.

Ненужная, с точки зрения Исаака, вырезка и другие деликатесы небрежно сгружались под прилавок и шли на столы нужных людей: все тех же работников комиссионок, ювелирных, мебельных магазинов и «Березок». Почему валютные магазины назывались «Березками», для меня так и осталось загадкой.

Помню, как знакомый моряк, ходивший в «загранку», за чеки Внешпосылторга купил мне жвачку, а маме перепал набор трусиков в коробке-сердечке со смешным названием «неделька». Мама их берегла и надевала, по словам папы, только на выход, например в театр.

Папа при этом ехидно добавлял, чтобы она не забыла продемонстрировать их в фойе. Это уже потом я понял, что для мамы, как и для других женщин, красивое белье, да и просто целые колготки были праздником, как и сам поход в театр, в ресторан или в гости.

* * *

Для нас, детей, праздником было лето. Три месяца беззаботного, бесшабашного и почти бесконтрольного счастья.

Едва оно наступило, меня с бабушкой и дедушкой эвакуировали на дачу. Ничего не изменилось, и все те же соседи стали съезжаться к началу июня. Приехали генерал с генеральшей и с неразлучным мстителем Пуршем. Генерал с годами как-то сдал и даже стал делить с котом ложе. Кот же, справедливости ради, на кровать гадить перестал. У него теперь были другие заботы – на даче появился конкурент. В этом году боковой флигелек сняли супруги Дымшицы, которые привезли с собой роскошного сиамского кота невероятных размеров, победителя каких-то там международных конкурсов кошачьей красоты.

Уже немолодой и избалованный генеральшей Пурш вынужден был отстаивать территорию. Войны велись не на жизнь, а на смерть.

Кастрированный в юности Пурш, хоть и насиловал периодически любимую подушку генерала, оставляя на равнодушной наволочке следы сексуальных домогательств, в мышечной массе уступал сиамцу-производителю. Но доказать, что старый конь борозды не портит, считал своим долгом. Все-таки персы были знаменитыми воинами.

Генерал, потенция которого уменьшалась обратно пропорционально карьерному росту, проникся и встал на сторону своего бывшего заклятого врага. Долгими дачными вечерами, объединенные общей проблемой, кот и генерал разрабатывали стратегические планы. Генерал набрасывал схемы нападения и отступления, клятвенно обещая держать тыл. Однажды, пожалев раненого, но непобежденного кота, генерал робко, впервые в жизни, предложил капитуляцию.

Пурш выслушал и в отместку поимел генеральскую подушку, а вдобавок нагадил ему в тапок.

Генерал зауважал кота, сам послал за печенкой в «Елисеевский» и вечерами стал партизанить у веранды Дымшицов, чтобы предупредить Пурша, когда противник выйдет на ночную охоту. Кот спокойно спал до тех пор, пока продрогший в защитной плащ-палатке генерал не давал неуставную команду: «Фас!»

Кстати, на это Пурш не всегда реагировал первым. Порой, не разобравшись, вылетал мятый со сна пудель Федя и на всякий случай начинал носиться за собственным хвостом. Нарушения диспозиции и дислокации жестоко карались всеми сторонами. Феде могли накидать и коты по морде, и генерал по месту, из которого рос хвост.

Пристыженно скуля, Федя шел жаловаться своему хозяину и по совместительству папиному другу Аркаше Хайкину, в девичестве Хайлю.

* * *

Тут своя история. Жил-был мальчик, и звали его, как вы уже поняли, Аркаша Хайль. Нетрудно догадаться, что с такой фамилией после войны жить было практически невозможно. Кличка Гитлер плотно приклеилась к нему еще со школьной скамьи, и в играх про войну он был дежурным фашистом.

Учителя хоть мальчика и жалели, но невольно подливали масла в огонь. Химичка, например, входила в класс, шлепала журнал на стол и выстреливала:

– Хайль! К доске!

Аркаша плелся под хихиканье класса и даже выученный урок отвечал скомканно и без энтузиазма. Мальчик был и способный, и усидчивый, а учился неровно, с тройки на четверку.

В старших классах прилепившаяся кликуха популярности у девочек не прибавляла, и, несмотря на уговоры родителей, фамилию Аркаша при получении паспорта решил менять. Но тут встала проблема: по папе Аркаша был Хайль, а вот по маме – Пипкин.

Обладатель фамилии Пипкин, несомненно, мог гордиться своими предками.

Согласно первой гипотезе, данная фамилия была образована от прозвища Пипа. Слово «пипа» в некоторых диалектах означает курительную трубочку. Следовательно, предок Пипкиных мог получить подобное прозвище в связи с тем, что курил такую трубку. Однако пипой еще называли железную трубку, дудку для выдувки стекла.

Несчастного Аркашу мало волновали его предки по материнской линии. Они могли и курить пипу, и дуть в нее – это дело вкуса, но принадлежать к клану Пип Аркаша категорически отказывался.

Бедный подросток терзался выбором.

Сочувствующий папа предложил взять двойную фамилию:

– Будешь Аркадий Хайль-Пипкин. Это даже звучит гордо.

Аркаша после этого долго с папой не разговаривал, потом забылось – отошел.

А с фамилией, кстати, легко разобрались. Начальник паспортного стола пожалела мальчика, и стал он просто Аркадием Хайкиным. Может, кому-то и не понравилось бы, но Аркаша расправил плечи, поступил в институт, окончил его с красным дипломом, женился, и жена, не раздумывая, взяла его фамилию. А что еще ей, грузинской еврейке Марианне Попидзе, было делать?

* * *

Веранду снимали Дымшицы. Интересная была семья. Познакомились они еще в медицинском институте на первом курсе. Стать мужем и женой им, видимо, показалось недостаточно – они еще и работали по соседству. Дора Дымшиц – урологом-венерологом, а Яша Дымшиц – гинекологом. Детей у них не было. Дедушка говорил бабушке, что у них друг к другу слишком профессиональный подход. Ну действительно, о какой романтике могла идти речь, когда циничная Дора за вечерним чаем, не выпуская изо рта сигарету, с гордостью заявляла, что сегодня видела совершенно роскошный шанкр на не менее роскошном члене? И что можно было ночью ожидать от Яши, который принял в день двенадцать родов?

Надо сказать, что пара эта обладала отменным чувством юмора. Деду моему их шутки пришлись по сердцу, а вот баба Геня, зная мое умение повторять все услышанное за столом в самое неподходящее время, была от них не в восторге. Так, однажды Яша, думая, что я сплю, к дедушкиному и папиному восторгу, рассказал следующую историю…

* * *

Лет десять назад, сразу после института, он проходил практику в одной больнице, где работал когда-то знаменитый, но уже очень старенький профессор гинеколог-уролог Моисей Гутман. К старости его одолела болезнь Паркинсона, и, как следствие, стали трястись руки. Ну и, соответственно, он не всегда попадал уроскопом по назначению, благо промахнуться было легко.

Несмотря на более чем почтенный возраст, профессор еще вел студенческие группы. Стайка учеников с уважением заглядывала в прибор, который Моисей вставил дрожащими руками, как он полагал, в уретру. Хорошо поставленным профессорским голосом он объяснял студентам отличия переходного эпителия мочевого пузыря, периодически поглядывая в микроскоп, торчащий из естества дебелой дамы бальзаковского возраста. Дама спокойно лежала и даже, кажется, получала удовольствие от процесса, особенно когда уроскоп находился в руках молодых дотошных студентов мужского пола. Двое особо сердобольных учеников даже поддерживали ее за немалые ляжки.

Моисей призывал учеников быть аккуратными и не дергать уроскоп из стороны в сторону, чтобы не причинить пациентке боль. Распятая на кресле мадам, краснея, говорила, что она готова принести себя в жертву науке и, если надо, провести остаток жизни с уроскопом внутри. Это настораживало и удивляло обслуживающий персонал, ведь уретра маленькая, а уроскоп размеров приличных. Медсестра даже проверила еще раз процент применяемого новокаина – может, переборщили? Да нет, вроде, все так. И тут старшая медсестра бесцеремонно отодвинула плечом разоряющегося Моисея, глянула в уроскоп, с пониманием похлопала румяную и довольную пациентку и ехидно бросила слегка растерявшемуся от такой наглости профессору:

– Моисей, ты опять в пизду попал?!

Что было дальше, Яша описывал сквозь слезы: все уже просто стонали, даже бабушка Геня, которая все шикала на всех, чтобы громко не ржали. У Моисея от позора вспотели очки и подмышки. Красная от смущения дама удовлетворенно колыхалась телом на неудобном кресле. Счастье, что студенты были в масках. Одни без извинений вылетели в коридор, другие попадали прямо тут же, у грешного гинекологического ложа.

Больше медперсонал в этот день работать был не в состоянии, все процедуры отменили, да и экзамен у группы потом принимал не Моисей, а его заместитель, тощий и бледный, как глист в обмороке, доцент Петухов.

Надо сказать, что отличить переходный эпителий мочевого пузыря от ороговевающего эпителия влагалища сумели почти все. Уж больно доходчивым и запоминающимся был урок Моисея Ароновича Гутмана.

* * *

И опять были вечерние игры родителей в преферанс, смех, гитара, походы за грибами, «классики» на асфальте, волейбол, прятки и все то, что делало нас такими счастливыми.

Мы придумывали какие-то новые игры, каждый день появлялись новые друзья на всю жизнь, которая казалась такой бесконечной и счастливой.

Домой нас было не загнать: целый день мы копались в воде, грязи, шарили по каким-то заброшенным подвалам, ели с одного куска, пили, отталкивая друг друга, ледяную воду из колонки, ну и, случалось, заболевали. И естественно, все разом.

В тот раз ангина не пощадила ни меня, ни Гришку, ни Маечку.

Без голоса, весь в соплях, слезах и клюквенном соке, я лежал на высоких подушках и слушал, как за стеной тетя Мирра уговаривает Гришку прополоскать горло. Тот что-то невнятно хрипел в ответ. Липкий температурный пот не давал спать, бабушка пыталась затолкать в меня порошок, я вяло отбивался.

И тут открылась дверь и влетели папа с мамой. Ничего удивительного – дедушка сбегал на станцию, позвонил, и они тут же примчались, побросав все неотложные дела. Мама положила на лоб прохладную руку, папа сел в ногах. И бабушке уже удалось затолкать в меня и куриный бульон, и морс, и даже кислючий порошок анигриппина.

Мама принесла бумагу и карандаши. Она, кстати, очень неплохо рисовала. Из-под ее руки стали появляться уродливые фигурки, которым она давала имена. Теснились на небольшом листке кака-сопляка, кака-кашляка и кака-температуряка. Мне давали в руки карандаш, и я жирно зачирикивал карикатурных уродцев, свято веря, что этим я борюсь с болезнью.

У папы были свои методы. Менее сентиментальный, чем все остальные в нашей семье, он не слишком надо мной причитал и считал, что я должен вырасти стойким оловянным солдатиком. Но тоже пугался моего скрипучего голоса и влажного кашля, раздирающего грудь. Заложенный нос не давал уснуть, и тогда папа взял меня на руки, завернул в одеяло и стал носить по комнате, напевая сочиненную на ходу колыбельную:

Мальчик мой родненький, мальчик хорошенький,

Мальчик мой будет спать, маленький будет спать…

И таки уболтал меня, а потом настало утро, и генерал на веранде шепотом разбирал тактику и ошибки ночного боя. Пурш сидел на столе и брезгливо нюхал вчерашнюю печенку. Потом повернулся задом и презрительно начал закапывать – то ли несвежий дефицит, то ли генерала с его вечными амбициями победителя. Он мягко спрыгнул со стола, направился к Хайкиным, где подоконник уже пригрело августовское тепло, и завалился среди желтобокой, доходящей на солнце антоновки.

Комната наполнялась запахом теплой кошачьей шерсти, смешанной со сладковатым ароматом дозревающих яблок. Некоторые были покрыты темными пятнышками, и если их не съесть, то подгнивали сбоку, и их выбрасывали за ненадобностью на помойку. Там они сгнивали окончательно, наполняя прозрачный, уже почти осенний воздух таким благоуханием, что казалось, будто кто-то разлил на земле яблочное варенье, и хозяйки ругались, прилипая к земле, когда шли выбрасывать мусор. А если проходил дождь, то хлюпала под ногами яблочная жижа уже с кислым перебродившим запахом. Тут же, на помойке, догнивали рисунки с какой-соплякой, какой-температурякой и какой-кашлякой. Они были больше не нужны – мальчик поправился, и начались сборы в школу.

* * *

Я честно хотела закончить на этой главе и даже написала эпилог, но тут произошла странная вещь. Вдруг компьютер завис, и, когда я открыла его снова, оказалось, что окончание романа не сохранилось. А пока я пыталась его восстановить, то вспомнила про мохноногую курицу и китайца Сунь Хунь в Чай, про картавую соседку, которая все сказки начинала со слов «гавным-гавно», про козьи яйца и пиздцовую шапку – и тогда я поняла, что правильнее будет этот роман не закончить никогда. Не исключено, что в дальнейшем появятся новые главы. И добавляться они будут до тех пор, пока стоит старый дом на улице Воинова, пока есть квартира с сорокаметровой комнатой и узкой нишенкой, пока есть камин с так и не найденным кладом и смотрит с потолка падший ангел, хранитель памяти и тепла той семьи, из которой осталась одна я.

Благодарности

Я очень благодарна всем моим друзьям и родственникам, которые помогали мне в работе над этой книгой. Спасибо за то, что не обижались за преувеличенные иногда до карикатурности образы, за ваше чувство юмора и свободное владение народным фольклором. Эта книга – моя благодарность вам за то, что вы есть в моей жизни. Все совпадения фамилий, имен – случайные, кроме животных: кошки и собаки настоящие, но поскольку читать они не научились, то и бояться мне нечего.

Content

Жанна Вишневская
Дети Воинова

Предисловие

Глава первая Как на lamina cribrosa поселился crista galli…

Глава вторая Спелый прыщ на любимой попе

Глава третья Игра в ножички

Глава четвертая Пасхальные страсти на Кузнечном рынке

Глава пятая Lingua latina non penis canina, или Уроки языковедения

Глава шестая Собака бывает кусачей только от жизни собачьей

Глава седьмая О пупе и молочнице

Глава восьмая Созвездие Гончих Псов, или Мираж Бурштейна – Ибрагимбекова

Глава девятая Падший ангел, или Литовская народная песня про Неман

Глава десятая Спасительные кальсоны, или Лишь бы перископ стоял!

Глава одиннадцатая Мимо окон проплывают поезда, или Семь взяток на мизере

Глава двенадцатая Эверест Гии Купатадзе, или Что видно у Дюка со второго люка

Глава тринадцатая Сказка про Ваську-водолаза и Песю – золотую рыбку, или Как я научился плавать

Глава четырнадцатая Обгаженные регалии, Генерал Горыныч, или Сказка о золотых шарах

Глава пятнадцатая На ком женился хан, или Как правильно пишется слово «сосиски»

Глава шестнадцатая Как из десяти блядей сделать белых лебедей, или Предсвадебное сафари Зямы Купервассера

Глава семнадцатая Как арбузом лишить невинности, или Проклятие дедушки Крылова

Глава восемнадцатая Что общего между частями света, странами и неуставными отношениями некоторых работников культа с девицами легкого поведения, или Как расчленяли Наполеона

Глава девятнадцатая Что объединяет творчество Достоевского и Конан Дойла, или Туманы Воинова-стрит

Глава двадцатая Как евреи справляли в Ленинграде субботу, или В лапах маньяка-эксностриса Феди Петрова

Глава двадцать первая Как удержать жизнь за узду, или Судьбоносная фамилия

Глава двадцать вторая Почем в Ленинграде были мальчики, или Жертва сексуальных домогательств

Глава двадцать третья Праздники полов в СССР, или Обмен имени Пушкина – Кацнельсона

Глава двадцать четвертая Трагедия Аркаши Хайль-Пипкина, или Дачные уроки анатомии

Благодарности