Евгений Александрович

Пушкин: духовный путь поэта. Мир пророка

© Е. А. Костин, 2018

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2018

* * *

От автора

Сдав в издательство первую часть книги и готовя вторую, я неожиданно остановился перед проблемой ее названия. Вначале, у меня была идея назвать ее «Красота, душа и правда», но потом, после первой части, когда необходимо было плотно пройти сквозь письма и литературную критику поэта, я понял, что это слишком напыщенно, витиевато, — короче, не по-пушкински.

И я стал искать название, исходя из того, что для этой части книги было приготовлено, а там речь велась и об уме Пушкина, и об его религиозном сознании, и о связи его творчества с европейским Просвещением, и о том, что он стал нашим русским Возрождением — много было тем в подходах к Пушкину, но никак не определялось название всего тома. Точнее говоря, та его характеристика, которая могла бы все, предлагаемое читателю в данном исследовании пушкинского мира, объять, согласовать разные аспекты друг с другом.

Автор, то есть я сам, в этих своих мучениях стал думать, что это, собственно, и понятно, так как он, Пушкин, присвоил себе все слова русского языка, и теперь никто из нас, малых сих, ищущих себя на ниве русской словесности, не может и не вправе игнорировать то, что он уже сделал, что и как он назвал, изъяснил. Поэтому надо искать название у него самого, отталкиваясь от того, что является центральным, основным для него же, Пушкина.

Конечно, многие из писателей, а также исследователей современной литературы почти не обременены такого рода рефлексией применительно к творчеству Пушкина (он вполне справедливо воспринимается как некая основа культуры, не требующая отдельных специальных размышлений), но если ты хоть немного, хотя бы приблизительно начинаешь соображать над тем, кем же создано это неизбывное богатство русской речи, каковы ее истоки и кто же главный регулятор всего этого таинства, то без имени Пушкина никак не обойтись.

Короче, тупик. Я стал думать о Достоевском, как он писал о Пушкине, как писали о нем русские религиозные философы, наши современники А. Битов, С. Аверинцев, Ю. Лотман, С. Бочаров, А. Михайлов, В. Непомнящий, другие авторитеты, и понял, что они также находились в этой западне. Как можно описать явление абсолютного качества и свойства в категориях нисходящих — литературоведческих, культурологических или философских? Все они тебя не поднимают к пониманию и проникновению в его мир, а, напротив, снижают, — все они становятся своеобразными фигурами или умаления или умолчания.

У тебя есть — говоря метафорически — инструментарий для распознания простых (при всей их возможной художественной и содержательной сложности) явлений литературной деятельности, а перед тобой осуществившаяся высшая форма духовной жизни твоего народа — что и как с этим делать?

Приложение собственной жизни к жизни поэта подчас гораздо уместнее и честнее, когда ты внезапно обнаруживаешь переплетения с его судьбой, с его драмами и радостями любви и дружбы, с изведанным чувством отцовства, семейного счастья, — наконец, он дает тебе урок достойного принятия смертельного испытания по защите чести и достоинства в трагической ситуации дуэли с Дантесом, ощущая и предчувствуя, что живым он из нее не выйдет.

Узнаваемость нас самих в Пушкине, отраженность собственных эмоций и чувств в нем — от воплощенной личности до каждой строки, им написанной, делает возможным только один подход к нему, имеющий прямое отношение к высшим ценностям интеллектуальной и духовной жизни всего народа. Это сопряжение тебя самого с его миром. Но это возможно только в том случае, если этот мир является для тебя родным, близким. Но и находящимся н а д тобою, превышающим твои возможности, поэтому название определилось как — «мир пророка». По существу должно было быть — «мир русского пророка», но этот эпитет — русский — и так слишком часто употребляется в книге. А потом в определенной степени это определение зарезервировано за Достоевским.

Это название, правда, таит в себе немало неопределенности. Как можно отобразить, описать и тем более понять м и р п р о р о к а? Как писал сам поэт, через пророка глаголит высшая сила, через него выявляются самые заветные и глубокие смыслы существования целого народа и его психологической, религиозной, художественной жизни.

Пушкин — пророк? — Безусловно, если под его пророческой силой мыслить открытие им тех возможностей русского языка, русской словесности, русского человека и самой русской жизни в такой полноте и целостности как никем до него и после него. И это при умопомрачающем воображение богатстве русской литературы XIX и XX веков.

Все преувеличения и ошибки, все построения и концепции, какие читатель обнаружит в этой книге, связаны с самим ее автором и являются отражением его взглядов не только на мир Пушкина, но и на русскую литературу в целом. А по большому счету и на русскую жизнь в ее поразительных исторических и духовных завихрениях.

Не каждому выпадает такое счастье находится внутри культуры, которая с периода своего формирования (по сути с Пушкина) и по сегодняшний день не перестает удивлять мир своими космическими просмотрами человеческой природы, идеалов организации общества, потрясать оценками перспектив человеческой цивилизации, путей развития мировой истории.

Такой вектор развития русской культуры самым определенным образом связан с именем Пушкина; и желая понять, освоить такие явления русского духа, как Гоголь, Достоевский, Толстой, Чехов, Мандельштам, Пастернак, Платонов, Булгаков и многих других русских гениев, понятно, что без Пушкина не обойтись. В этом и состоял внутренний посыл данной книги.

* * *

Пушкин проживает как бы сразу несколько жизней. Это и жизнь светского человека, аристократа по крови, собеседника царя, веселого повесы, приятеля лучших людей своего времени, мужа, отца, первого поэта империи, историка, мыслителя и несчастного, непонятого даже лучшими друзьями, одинокого человека.

Пушкин как гений был безмерно одинок. Это его одиночество не было преодолено ни общением с умнейшими персонажами русского общества, ни женитьбой, ни отцовством, ни нарастающим успехом у читающей российской публики (хотя, заметим, немалое число критиков и литераторов, некие обобщенные гречи и булгарины — его ненавидели, клеветали, пакостили ему: мол, исписался наш поэт).

Такова, вероятно, участь гениев, — остаться в одиночестве и получить полное, национальное признание странным метафизическим образом в момент своей трагической гибели, собственно почти сразу после смерти. Только, казалось, ухода его и не хватало, чтобы его нахождение на самой вершине национальной русской культуры было увидено всеми, — смерть озарила грандиозность его фигуры, ее исключительность для национальной жизни.

Но не только творчество Пушкина имеет важное для нас значение. Его письма, дневниковые заметки, критические статьи, исторические исследования, оставшиеся большей частью неопубликованными при его жизни, внешне, кажется, не имеющие систематического характера, говорят о том, что на протяжении всей своей жизни он постоянно думал над важными и существенными для него и для русской культуры вопросами.

Эти вопросы оказались крайне важны и для русской литературы, и для русского общества в его духовном развитии. Они оказались связаны с основными проблемами развития русского языка, русской культуры, самого русского человека.

Эти аспекты и коллизии развития России оказались настолько глубоко им зачерпнутыми, что их хватило всей русской культуре на 200 с лишним лет и хватит еще не на меньший срок.

Пушкинская жизнь включила в себя практически все основные события национальной истории начала XIX века (Отечественная вой на 1812 года, восстание декабристов), вместила в себя особые отношения поэта с двумя российскими императорами (Александром Благословенным и Николаем Первым), повлиявшими на его жизнь и творчество; она кристаллизовала, наконец, «золотой век» русской культуры, который по самым высоким меркам может быть назван русским Возрождением, в котором Пушкин занимает центральное место.

К счастью для Пушкина (и для нас) она была связана с интеллектуальной деятельностью такого его современника, как Н. М. Карамзин, который представил русскому обществу русскую же историю, пусть даже и в беллетризованном виде, но открывшим тем самым для Пушкина бездны возможностей художественного творчества («Борис Годунов», «Капитанская дочка», «История пугачевского бунта», «История Петра» и многое другое). Наконец, пушкинская эпоха — это время формирования русского литературного языка, которое шло практически полностью под его влиянием. Но более того — и об этом мы постоянно будем упоминать — Пушкин приложился к созданию основ того самого русского метафизического языка, без которого в дальнейшем не было бы ни Достоевского, ни Толстого, ни русской религиозно-философской мысли.

* * *

Как замечательно, что в русской культуре был именно он, Александр Пушкин. Своим развитием, становлением человеческой личности, творческого гения, пониманием основных скреп русского общества, тайных пружин истории он не только намного превосходил самых образованных и культурно подготовленных людей своего времени, но такое ощущение, что недосягаемым идеалом он остается и для нас, русских людей XXI века.

Прежде всего поражает его художественный гений, точного определения которого еще не дал ни один исследователь. Все, что написано о нем, это только приближение к «тайне», к смыслу его творчества. И что замечательно, любой исследователь — от Ф. Достоевского и Владимира Соловьева до В. Непомнящего и Ю. Лотмана с радостью соглашались и согласятся, что они не до конца, не полностью понимали и понимают тайну поэта, свойства его таланта.

Это тот самый случай, когда невозможность окончательного, полного охвата содержания его деятельности естественна, она заложена в отношениях между нами и поэтом по определению — настолько значителен и всеобъемлющ был его гений. Но еще что удивительно — насколько гениально умен он был как человек. Его проницательность, острота мысли, интуиция (умение помыслить верно и определенно о предмете или явлении только на него взглянув, едва с ним ознакомившись), легкость ассоциаций, поражающие философской глубиной суждения о человеке, природе, самой жизни, рассыпанные с поразительной щедростью по страницам его произведений, мало с чем сравнимы в богатейшей истории русской литературы.

Такое ощущение, что природа долго готовила этот подарок России, выплеснув через него то, что сосредоточивалось в митрополите Иларионе, Данииле Заточнике, протопопе Аввакуме, Петре Великом, Ломоносове и Тредиаковском, Суворове и Кутузове, у русских старцев и затворников — во всем многообразии русской до-пушкинской жизни. Понять Пушкина — это возможность приблизиться к пониманию России.

Автор надеется, что данная книга может стать помощником на этом пути для заинтересованного читателя.

Бездна Пушкина

(Вместо вступления)

«У меня кружится голова после чтения Шекспира, я как будто смотрю в бездну» (Слова, приписываемые Пушкину. Из Дневника М. П. Погодина)

Загадка пушкинского «ключа» ко всей русской культуре почти не имеет аналога в мире. Можно вспомнить примеры Данте в Италии, Гете в Германии, Шекспира в Англии, над творчеством которого немало размышлял русский поэт, но все же его явление в нашей культуре носит исключительный характер. Ведь это единственный наш национальный писатель, который однозначно и безусловно признаваем всеми — царями, аристократией, простым народом, литературными последователями, несмотря на принадлежность к разным литературным эпохам, направлениям и т. д. Не будем же мы всерьез обсуждать призывы русских футуристов «сбросить Пушкина с корабля современности», тем более, что главный их вожак, «главарь и горлопан», достаточно быстро преодолел детскую болезнь «левизны» в культуре и признался в самой искренней любви к нему (Маяковский).

Набоков, у которого свой перечень — и немалый — претензий к русской литературе, для кого всемирный гений Достоевского всего лишь скверное и неверное ответвление в русской словесности, кто раздал резкие оценки многим и многим русским литераторам — Пушкина боготворит.

Вот что он писал в своей статье, вышедшей в 1937 году[1], к столетию со времени смерти поэта: «Читать все до одной его записи, поэмы, сказки, элегии, письма, драмы, критические статьи, без конца их перечитывать — в этом одна из радостей нашей жизни» [1, 415].

Конечно, раз за разом, в каждую эпоху человек русской культуры будет повторять слова о «тайне Пушкина». Есть она и никуда нам от нее не деться. И в любое время каждое новое поколение русских людей будет открывать в нем что-то такое, особенное, что не было увидено или понято ранее. К этому надо относиться как к данности, как к географическим просторам России, как к много населенности ее различными этносами («Русь великая», о которой он писал в своем «Памятнике»), как к состоявшейся истории народа и государства в череде великих побед и испытаний, как даже к тому, что без Пушкина Петербург уже и не будет Петербургом, одним из величайших городов мира: если убрать, «вынуть» Пушкина из истории города — осиротеют: набережная Мойки, брега Невы, Летний сад, Невский проспект, Черная речка — город окажется другим.

Та полнота воплощения всего русского — в мысли, слове, эмоциях, исторических воззрениях, взглядах на будущность отечества, в типе любви, в верности дружбе, товариществу, в соединении в нем удали и уныния, хандры, в чувстве светлой радости жизни, влюбленности в родную природу и многое иное, что является неотъемлевой частью нашего менталитета, эстетического генотипа, русского характера, русского ума — у Пушкина все это и многое другое раз и навсегда достигло своего абсолютного воплощения.

Стиль Пушкина, фонетическая сторона его языка, интонация, образы, метафорическая система, точность и краткость прозы, хватающая за душу античная ясность его зрелой лирики, глубокое религиозное чувство, проявившееся у него в стихах 30-х годов, безусловный патриотизм и государственный взгляд на историю России, трезвость взгляда на недостатки и народного характера и общественного устройства — и одновременно порыв к действию, к преодолению противоречий жизни, прежде всего через слово и тексты, но и готовность поступить также в реальной жизни (его откровенные слова Николаю о том, что он непременно оказался на Сенатской площади, случись быть ему в Петербурге, и — он рвался туда, узнав о первых волнениях).

И Лермонтов, и Толстой, и Гоголь, и Достоевский, и Тургенев, и Чехов, и Бунин — все великие русские писатели все же были склонны к каким-то индивидуальным определенностям и, соответственно, отличиям эмоционального и мировоззренческого рода, и только у него одного все это предстало разом, одновременно, заполняя все лакуны русской культуры, русской души и национального характера.

Он же через всю свою поэтическую и духовную деятельность и формировал этот характер, шлифовал его, выводя не только Евгения Онегина и Петрушу Гринева, но и Германна, Татьяну Ларину, Пугачева, Савельича, Моцарта, Петра из «Полтавы», станционного смотрителя и дальше по списку — все персонажи его поэм, драм, прозы; все это он оставил после себя, над чем впоследствии, не покладая рук, трудилась русская культура.

Он как бы снял верхний слой необработанной почвы русской культуры и под ним обнаружил истинный «чернозем» в духовном смысле. Он расчистил площадку для всей последующей русской жизни.

* * *

Конечно, Достоевский был прав, говоря о «чрезвычайности» гения Пушкина, его космической экстраординарности. Но в этой патетике говорения и суждения о Пушкине всякий раз неизбежно пробивается к нам его понятная и близкая человеческая натура, его страдания в любви, ревность и бешеная страсть, верность слову, защита своей чести, рано им угаданные и понятые свойства русского народа и русской истории.

Читая литературу о Пушкине, почти уже бесконечную, пробираясь сквозь многочисленные интерпретации его произведений и творчества в целом, оценки отдельных его героев, тем, сюжетов, пытаясь осознать его воздействие на последующую русскую литературу и культуру вообще, не покидает ощущение, что ты что-то упускаешь, не учитываешь, отступаешь от главного.

Оно, кажется, находится почти рядом, на поверхности, но не дается тебе в руки, и ты невольно попадаешь под власть уже когда-то высказанных мнений, суждений, точек зрения. Особенно это характерно для важнейших ключевых периодов жизни поэта: ссылка, разговор с царем, женитьба, Болдинская осень, дуэль и смерть.

Это же не фигура речи, что Николай стал цензором Пушкина, ведь именно его вкрапление до сих пор является частью «Графа Нулина» — замена слова «урыльник» на «будильник». Отчего русскому царю вдруг стало необходимым приручить поэта, стать его наставником — так, как он это понимал — в известной степени защищать его? Ведь есть несколько удивительных фактов. Зададимся вопросом: зачем Николаю было важно вызвать Пушкина из Михайловского, из ссылки, на коронационные праздники в Москве в 1826 году, потребовав немедленно доставить его в Кремлевский дворец, не дав ни умыться, ни отряхнуть дорожную пыль, и проговорить с ним без малого 2 часа, а потом заявить одному из своих высших чиновников, понимая, что эти слова разойдутся по всей стране, — я вчера говорил с умнейшим человеком в России?

Ведь это же Николай дал определение барону Геккерену как «гнусному мерзавцу», и с тех пор эта оценка по сути не претерпела особого изменения в умах многочисленных пушкиноведов и читателей.

Будучи совсем неглупым человеком, Николай не мог не понимать, что поэт, стихи которого, независимо от их содержания (и не только политического), просто стихи, находились в бумагах в с е х без исключения задержанных, арестованных, сосланных в Сибирь, повешенных представителей лучших семейств России — декабристов, не может не быть явлением исключительным. Стало быть стихи его обладают неимоверной силой влияния на людей, причем людей критического направления, людей, которые готовы переменить общественное устройство страны, устроить «революцию».

С т а к и м поэтом (человеком) необходимо было «работать». И Николай работал. Причем на постоянной основе. Нельзя сказать, что без успеха. Пушкинские стихи «Нет, я не льстец…», в которых Пушкин описывает свои взаимоотношения с императором, Николай своеобразно откомментировал собственноручной записью на письме Бенкендорфа: «Публиковать не надо, но… можно распространять». Как сегодня мы сказали бы — в социальных сетях того времени, через передачу отклика царя в свете, что, конечно, возымело во много крат больший эффект, чем простая публикация в литературном журнале.

Но он настаивал на праве государства постоянно следить за Пушкиным, как, собственно, за князем П. А. Вяземским, П. Чаадаевым и другими вольнодумцами, и далее — за Петрашевским, Белинским, Герценом, Огаревым и т. д. Такое подозрительное отношение к Пушкину происходило не оттого, что Николаю приходило в голову, что тот готовит новый тайный заговор. Нет, с Николая достаточно было и того, что из своего первого, решающего разговора с Пушкиным в сентябре 1826 года он знал, что тот против бунтов и революций, что он совсем по-иному смотрит на развитие России, чем его друзья-декабристы; к тому же Пушкин дал ему «честное» слово дворянина не ввязываться ни в какие «тайные» общества, и вдобавок написал ему в этом расписку.

Николая смущала эта до конца им непонимаемая сила пушкинского творчества, которая влияла на людей вопреки логике, формировала их нравственность совершенно иным образом, чем хотелось власти (чего, собственно, хочет любая власть во все времена). Николаевская администрация изящно называла это нравственным воздействием, и была совершенно права. Только одно власть (Александр, Николай, Бенкендорф, Дубельт, Мордвинов) не учитывала в нем. Это его стихийность. Не характера, не образа поведения, не манеры думать (чего хватало в Пушкине в каждом из этих его проявлений), но как основы его творческого существования, как выражение самой сущности русской жизни.

* * *

Но вернемся к тому, с чего мы начали — к пушкинской бездне, в которую как ни заглядывай, все равно дна не увидеть; и от нее также кружится голова, как у него от Шекспира. Гоголь это подметил в нем и сказал, не зная о записи М. Погодина: «В каждом слове бездна пространства, каждое слово необъятно, как поэт»[2].

Какой нам урок сегодня от пушкинской истории жизни и творчества? Конечно, природа не настолько богата, чтобы с какой-то частотой дарить нам новых Пушкиных, Лермонтовых или Толстых. Да дело и не в этом. Дело в том, что необходимо хоть когда-то, хоть раз в жизни поднять голову и увидеть их сияющие вершины, или заглянуть в глубину (бездну) их открытий человека и его перспектив.

Надо же нам было так в России устроиться, что когда-то давно, более 200 лет назад у нас появился защитник в духовном смысле. Он объяснил нам нас самих сегодняшних, дал направление развития национальному характеру, сплочению народа, сам того специально не желая или, по крайней мере, не так часто об этом думавшего. Но написавшего и об этом!

Израсходовали ли мы золотой запас нашей классики? Не подзабыли ли мы те уроки и наставления, что она нам — не менторски, не нравоучительно, но с сердечной страстью и болея за нас, за будущих русских людей — дала. Большой вопрос…

Мост, конечно, перекинут. Вот он держится, как на опорах, на тех русских писателях, которые наследуют Пушкину. А ему наследуют — лучшие, основные, корневые. Размышляя о том, что мы уже 180 лет живем без Пушкина, не будем предаваться унынию, а своими делами изучения русской литературы и культуры дальше укреплять тот мост, о котором сказано выше. Нельзя дать разрушиться «связи времен», как было сказано у Шекспира и сказочно сильно подхвачено Пушкиным.

* * *

Когда серьезное делается мимоходом, когда «милые привычки» становятся важнее каких-либо жизненных обязательств, когда гениальность льется как бы сама собой и не требует какой-то специальной подготовки — это все он, Пушкин. Быть более русским, чем Пушкин — невозможно. Достаточно перечитать, пересмотреть все, что он делал, писал, о чем мечтал, как он влюблялся, ссорился с царями, рожал детей, бретерничал, был верен друзьям, был в плену книг и культуры, — но все это как бы случайно, не как карьера, не как способ делания жизни — от звезды к звезде, от чина к чину.

Да, он был влюблен в свое старинное дворянство, счастлив своей почти родственной связью с Петром Великим, он любил и понимал свет, хотел блистать в нем, но тут же все это не казалось ему слишком важным, основным. Можно представить себе такую парадигму, которая объединяется Пушкиным. Он — и аристократ, и светский человек, и европеец, и волокита, и мот, и картежник, и бретер, — но и литератор, историк, мыслитель, философ, русский «умник».

У Набокова есть тонкое замечание о свойствах пушкинской эпохи. Он писал: «Создается впечатление, что во времена Пушкина все знали друг друга, что каждый час был описан в дневнике одного, письме другого и что император Николай Павлович не упускал ни одной подробности из жизни своих подданных, точно это была группа более или менее шумных школьников, а он — бдительным и важным директором школы. Чуть вольное четверостишье, умное слово, повторяемое в узком кругу, наспех написанная записка, переходящая из рук в руки в этом непоколебимом высшем классе, каким был Петербург, — становилось событием, все оставляло след в молодой памяти века» [1, 418].

Известная интимность жизни в первую очередь не высшего света, но «света» пушкинского круга, конечно не может не поражать сегодняшнего читателя, усердного посетителя фейсбука и твиттера, усиленно считающего, какое же количество «друзей» будет ставить ему «лайки» на какую-нибудь обыденную вещь, им высказанную, или сделавшему фотографию своего сегодняшнего завтрака или чего-либо еще. Какая уж тут интимность — напротив, все открыто для просмотра, оценки и приятельства «в сети».

Для общения в пушкинское время необходимо было написать письмо или записку, прийти в гости, пообедать вместе, отправиться в совместное путешествие, которое по особенностям эпохи составляло непростое предприятие — поездки по бесконечным просторам России по известным дорогам в компании с ямщиками с их заунывными песнями, непременные мелькающие лица станционных смотрителей, все время жалующихся на отсутствие лошадей и желающих сбыть проезжим веселым путешественникам лошадок поплоше, однообразные, но этого еще более милые поля, пригорки и овраги, леса на горизонте, купола одиноких сельских церквушек, бредущие по дорогам калики перехожие и бойкие мужички…

И вся эта русская жизнь — от отношения с царями, от переписки с друзьями, от влюбленностей в женскую красоту до очарования русской природой, до подробного описания ее состояний, от путешествий до милых пристанищ в усадьбах и родовых селениях — все это, да и многое другое, вошло в пушкинское творчество, развило русскую культуру, стало неотъемлемой частью каждого человека, говорящего и думающего на русском языке.

Труднее, кажется, найти то, что он не успел сделать для русской жизни, чем описывать то, что он сделал. А это, без сомнения, почти вся наша, в том числе и сегодняшняя, жизнь. Наш современный духовный мир, наша нравственность, наши представления о главных ценностях этого бытия без Пушкина были бы или другими, или другими были бы мы сами.

Попробуем прочесть и понять Пушкина еще раз, в меру тех возможностей и подходов, которые определяются автором книги, исходя из понимания пушкинского центрального положения в истории русской культуры и в духовном развитии русского человека.

Литература и комментарии

1. Набоков В. Пушкин, или правда и правдоподобие // Владимир Набоков. Лекции по русской литературе. М., 1996.

Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития: русский язык как инструмент, цель и результат

Пушкин, на самом деле, исключительное явление русской культуры. Тогда, когда появился Чаадаев со своими «Философическими письмами» (1836, писались же они на протяжении второй половины 1820-х-начале 1830-х гг.), которым мы посвятим немало страниц в соответствующих разделах данной книги, он, по существу, отражал общепринятое представление, что Россия — «закончилась», еще не начавшись. Россия — страна «небытия», страна, которая, по мнению не только Чаадаева, но значительной части просвещенного и образованного русского общества, должна была что-то сделать с собой, чтобы попасть в круг состоявшихся и цивилизованных стран.

Поразительно, но многие тезисы, которые проговаривал якобы сумасшедший русский философ, остались востребованными на протяжении более чем двухсотлетней истории России после Пушкина и Чаадаева. То же самое, только в несколько других выражениях можно обнаружить в суждениях русских мыслителей начала ХХ века, в советское время (исподволь, в глубине и нелегально) и особенно сейчас, когда сняты все внешние скрепы цензуры и ограничений в области высказываемых теорий, концепций etc.

Замените имя Чаадаева на имена современных либералов (читателю придется поверить автору, что он имеет в виду всего лишь тренд определенной интеллектуальной парадигмы, не пытаясь даже приладить к нему какие-либо оценки) и вы получите практически тот же самый дискурс, до мелочей, до отвратительного психологического дежа вю, с ощущением того, что русская история идет по кругу, не развиваясь вовне и не пытаясь что-то изменить.

Все достижения русской (советской) цивилизации в рамках этого дискурса носят какой-то необязательный характер, они сразу, после их осуществления, замалчиваются не только на Западе, но и внутри самой России, потому что логического как бы объяснения того, что совершается в рамках этого мира (России) — будь то победа в беспрецедентной во всей мировой истории по понесенным жертвам Отечественной войне, будь то достижение ядерного паритета с Америкой, будь то первый спутник и первый человек в космосе — нет, все это не принимается западным мессианским сознанием и описывается, как ошибка или заблуждение, варварская «искаженная» пассионарность и т. п.

Мы почему-то удивляемся, отчего большая часть современного западного общества не только не знает, кто же был настоящими победителем во Второй мировой войне, кто послал первого человека в космос, но искренне убеждена, что это был исключительно западный мир, западная цивилизация. И вопрос не просто в пропаганде, которая, якобы, лучше сработала у них, а не у нас, но в мессианском понимании того, что все, что только может быть благого и совершенного в этом мире, возможно только со стороны Запада.

Мы находимся в н е мыслительного усилия западного человека, нас там нет, и быть не может, исходя из внутреннего ощущения западного мира в том, что всё, складывающееся в этой действительности — от античности до мира компьютерных технологий, связано с ним, его, Запада, развитием.

Пушкин, поэтому, и есть ответ на вопрос, почему нельзя, чтобы чаадаевщина взяла вверх в русском сознании. Легко уцепиться за положение, что на самом деле все не так плохо, как описывает несостоявшийся декабрист Петр Яковлевич Чаадаев, и другого выхода для русского народа нет из ситуации, кроме того, что ему необходимо повторять зады западной цивилизации, или успевая или не успевая за ней.

Когда мы говорим о Пушкине, мы одновременно говорим о том взгляде на историю России со стороны всемирно-исторического подхода, который так его интересовал; допетровская Русь была унижена и оболгана западным сознанием и западными же силами и в д р у г, усилием воли и исторического провидения всего лишь одного человека, Петра, эта страна превращается в несокрушимый столп русской государственности и русской человеческой индивидуальности.

Русский XVIII век, скорее всего, и будет являться главным веком в русской истории, несмотря на мировые достижения культуры XIX века, так как он создал главную русскую парадигму — восстать из ничего и сделать в с е. Пушкин выстрадал своей мыслью и своим творчеством представление о русской состоявшейся историчности, так как отчетливо представлял, что без нее ничего значительного, в том числе и его самого, не было бы.

То избегание пропастей и зияний между прошлым своим состоянием и нынешним, между народившимся и умершим, напрочь забывая последнее и от него отказываясь; это умение перепрыгнуть через пропасть в о д и н прыжок, когда и двух мало, — это русская черта, сформированная в XVIII веке и прежде всего Петром. Но и Пугачев был важен для Пушкина, так как в нем он разглядел ту несравненную русскую мужицкую индивидуальность, без которой, скажем так, и царской индивидуальности не было бы. Он явно увидел в нем оформление русского Я в самых низовых слоях русской культуры.

Отсутствие последовательности и эволюционности, мгновенное усвоение достижений западной культуры, даже слегка с нею соприкоснувшись, особый дух индивидуальности, который уже изначально отказывается от всех своих прерогатив в предстоянии перед миром — раб царя, отец народа, спаситель отечества, именно в таком ключе начинает развиваться архетипическое по своим основаниям сознание русского человека. Эти и другие предельные русские обобщения, совершаются русским человеком, забывающим во многом свою собственную субъективность, — и получается, что русский человек никогда не равен самому себе, он всегда несет в себе превышающие его собственную индивидуальность характеристику и начала.

Какая «капитанская дочка» отдельно, какой Пугачев отдельно? — все они от Гринева и Савельича до Екатерины Великой и коменданта крепости Миронова с его бессмертной женой, которая управляла гарнизоном, как своим собственным двором, — все они и есть единый русский народ, где расстояние между отдельными частями не так велико, как кажется изначально.

Пушкин встал и стоит до сих пор как раз на этом великом перепутье русской истории, когда все, что только можно было представить в определяющейся индивидуальности русского человека, (от богохульства и атеизма до религиозного раскаяния и покаяния, от придавленности полицейским надзором до космической свободы в области духа) необходимо было фиксировать и осмыслять в формах культуры и художественно выраженных стереотипов поведения. Надо было русской культуре определяться в этом отношении: на что поставить, что педалировать и чем поступиться, от чего надо отказаться. Отказ, как это очевидно сейчас, происходил по большей части в сфере личных свобод и гражданского общества, но он-то и гарантировал выживаемость ц е л о м у организму. Ведь нигде так активно, и почти всеми идеологическими лагерями, как в России, не склоняли, не клялись, не обращались к понятию н а р о д а. Совершенно очевидно, что оно является во многом ключевым для культурного генотипа русского человека.

Гоголевский мир «мертвых душ» — это продолжение поисков Пушкина. Гоголь попытался разгрести все то, чем не занимался поэт и что было ему не очень интересно. Да — Сальери, да — Швабрин, да — Германн, но не более того; Пушкина интересует предельное состояние человеческой позитивности в ее соотнесенности с высшими — религиозно-православными, как это выясняется у поэта на эавершающем этапе его творческого пути — ценностями. Гоголь попытался было разобрать весь этот, «не-русский» по существу, человеческий мусор, и задохнулся, обмер, совершил слабую попытку противопоставить этому миру нечто позитивное, но это было так слабо и ничтожно, что он умер…

Русская жизнь и русская культура испугались Чаадаева, не столько его самого, который был плоть от плоти русской офранцуженной утонченной дворянской культуры, сколько от его тяжелых, как шаги Командора в «Каменном госте» у Пушкина, обвинений в адрес целого народа, громадного государства. Его суждения были как приговор, не подлежащий ни отмене, ни уточнению. Пушкин выступил, по сути дела, единственным реальным ответом этим обвинениям. И не только Чаадаева, но маркиза де-Кюстина и многочисленных их последователей. Разными были их мотивы, аргументы, способы доказательств, но исходная точка была одна и та же: не может существовать э т а страна «на-равных» с другими государствами и культурами.

Ответ Пушкина — это не просто частный ответ его как мыслителя и художника в конкретной переписке с Чаадаевым, но это ответ всей русской культуры, русской витальности, которая еще со времени «Слова о полку Игореве» (поэма о военном поражении), времени протопопа Аввакума (рассказ о собственном поражении перед государством и судьбой) во всяком своем отрицательном состоянии и «небытии», с точки зрения западных наблюдателей, возникает вновь и вновь, как Феникс из пепла, добавляя при этом к мировому художественному богатству — не кусочки, не частицы, но целые глыбы невиданных и не понимаемых прежде в мире смыслов.

Именно с Пушкина начинается этот нескончаемый разговор о р у с с к о м не только как о варварстве в оболочке то ли европейского, то ли азиатского государства, но пугающем (условного западного наблюдателя) творческом начале преодоления хаоса бытия, о создании таких смыслов и идей, которые, если и приходили в «голову» западному человеку, то отвергались с порога, как бракованные и ненужные.

Именно что с Пушкина начинается это странное движение русской культурной мысли к идеалу, который так внешне, казалось бы, похож на то, что есть на Западе, но внутри оказывается наполненным совершенно иной сутью, иным содержанием и, как правило, ментально враждебным западному миросозерцанию.

Именно то, что Пушкин защитил русскую культуру от тотальных нападок в «нежизненности», в неполноценности, в не-оригинальности и т. д. и составляет его главную заслугу перед русской культурой. Он сказал раз и навсегда, четко и определенно, что народ с таким я з ы к о м, с такими представлениями о душе человека, о его перспективах, о своей историчности — такой народ содержит в себе великие потенции.

После явления Пушкина русскому народу можно было и уснуть, ничего не делая, в культурном смысле, так как все, что было необходимо было сделать, сделал Пушкин. Но разбуженная им творческая сила русской нации, породившая Лермонтова, Гоголя, Толстого, Достоевского, Чехова, Бунина, Блока и ряд других талантов русской литературы, которые в иных культурах составили бы славу гениев и спасителей (в культурном смысле) целых народов, была такова, что она реализовалась (с разными, конечно, результатами) и в явлениях социальной революции, в преображении громадного пространства России, в покидании земли и устремлении в космос — это все он, Пушкин[3].

Вся эта грандиозная махина России, которая никем до Пушкина не была описана в духовно-целостном виде и которая представляла собой метафизическую загадку для всякого стороннего наблюдателя или визитера, ее посещающую, (да и для самих русских императоров это было сложнейшей административной задачей — изъяснение этой проблемы Николаем де Кюстину во время их встреч зимой 1839 года), — должна была как-то соединена, понята как некое — не географическое, но культурное и духовное единство. Даже фантастические усилия Петра Великого, который, размахиваясь направо и налево, смог реально утвердиться в балтийском приземноморье, получил возможность влиять на южные рубежи своей державы (пока еще не империи — это сделает вслед за ним Екатерина Великая), были недостаточны, но — чтобы увязать и соединить все это пространство, необходимо было иное, даже не государственное, но метафизическое напряжение сил.

Определить такую структуру, как русское государство, невозможно только при помощи какой-то исторической логики или думая об исторической целесообразности, без сомнения — это действие сил особого провидения. Зачем, к чему соединять народы, культуры, языки, психологии — нет ответа в области логического устройства государства и государственного тела. Смысл во всем этом только один — религиозно-метафизический. Скрепить такое многообразие племен, языков, общественных устройств можно было даже не религией, так как Россия интегрировала в себя множество иных, не христианских верований, — но только одним — русским языком.

Пушкин — главный интегратор русской государственности и русской культуры. Он, а не в будущем железные дороги, соединил русское пространство таким образом, что крепче ничего и никогда не бывает. Именно русский язык, который своей бытийственной сутью вдруг, совершенно незаметно, поднимал средневековые племена до уровня мировой цивилизации, стал главным обручем, скрепившим Россию на много лет вперед.

Если кто хочет погубить Россию, он должен погубить русский язык. Тот язык, который важнее и серьезнее всего того, что о нем могут помыслить всякого рода недоброжелатели России. Слово Пушкина охватило весь этот несформированный хаос России, его упорядочило, объяснило в известной степени и — главное — породило внутри этой культуры новый, прежде неизвестный ей смысл. Смысл поиска того, чего еще не было, того, что не было помысленно, того, к чему еще не подобрались другие народы и культуры. Пушкин лег в основание русской идеальности, русской идеи.

Тот охват русской культурой всего, что только попадается ей навстречу, что можно поименовать несамостоятельностью, вторичностью ее усилий, на самом деле оказывается главным ее преимуществом: справляться со всем, что попадает в сферу ее воздействия, преобразовывать, исходя из собственных предпочтений и намерений. Не стоит даже и говорить, что Пушкин здесь один из главных «криейторов» русского взгляда на мировую цивилизацию.

* * *

Название этой главы является отчасти и неточным, его необходимо расширить — от «выбора русской культурой своего пути развития» до «выбора Россией своего пути движения вперед». И здесь надо разбираться, почему именно с именем Пушкина мы увязываем столь решительное обновление исторической парадигмы России.

Ни один из русских писателей первого ряда, а русской литературе есть из кого выбирать, не может, помимо Пушкина, ассоциироваться с возможностями самого радикального влияния на духовное состояние целого народа, на коррекцию исторического пути страны. Только один писатель может быть указан в этом отношении — это Пушкин. Развитие поэтом принципиальных основ психологии, интеллекта, идеальной сферы, языка, литературы, культуры в целом всего народа, — непостижимо для объяснения изменений русского общества эволюционным образом. Должно быть ключевое звено в этом отношении. И оно есть — это русский язык, преобразованный и обогащенный Пушкиным самым блистательным образом.

О работе Пушкина над русским языком мы пишем в первой книге своей работы, и там указываем на целый ряд суждений поэта, в которых он сетует на отсутствие в русском языке, по сравнению с иными европейскими языками, аналитических начал, «метафизики», — этому же посвящены и отдельные главы книги второй. И это было совершенно справедливое замечание (отсутствие «метафизики» в языке) Пушкина. Но какого рода работу он производит?

Его пути работы над русским языком не связаны с изобретением новых абстрактных слов или выражений. Или с попытками перевода, транскрипции существующих понятий во французском или иных языках, на русский язык, — он выбирает совершенно иное направление.

Он обнаруживает в самом языке, в полноте его лексического состава, грамматического богатства, «спящие» как бы возможности, которые начинают в его творчестве развиваться не по пути вырабатывания предельной абстрактности и отвлеченности, но по вскрытию в них — уже существующих и многократно употребленных словах русского языка — потенций новых значений, новых смыслов.

«Маленькие трагедии» Пушкина — это приходящий сразу на ум пример высокой философии и подлинной метафизической глубины, которые возникают в тексте не при посредстве употребления слов «онтологического» звучания, но через всю совокупность и словесного состава трагедий, и сюжетного развития, и композиционной стройности текстов, и высказанных суждений героев, и, наконец, по громадности выраженного в них философского содержания.

Это содержание выглядит как открытый Пушкиным смысл существенных сторон бытия, которые были спрятаны за наносными и поверхностными проявлениями, и нужно было снять верхний слой значений слов, чтобы вскрыть глубину и тайну жизни, и тайну человека при посредстве тех же самых слов и их сочетаний, которые еще вчера в русской литературной традиции могли только слегка, внешне, напоминать глубину метафизических открытий, произведенных Пушкиным.

В русской культуре, в ее «языковой части» изменения заметны менее всего. Достаточно позднее формирование русского литературного языка, причем, если посмотреть в этом отношении на пример Н. М. Карамзина, оно происходит в историческом по большей мере дискурсе, говорит, с одной стороны, казалось бы, о его неразвитости, а с другой, об известном сопротивлении, которое этот язык оказывает происходящим изменениям [1].

Мы не будем фиксировать подробно синтаксические и грамматические изменения, произошедшие в русском языке в эпоху Пушкина, Лермонтова, Гоголя. Заметим только, что немалое воздействие на эти аспекты языка оказал прежде всего французский язык. От этого, кстати, тот удивительный эффект поразительной литературной грамотности громадного числа русских аристократов и иных представителей русского образованного общества, оставивших свои воспоминания, мемуары, написанные на русском языке. Мало того, что они написаны на хорошем русском литературном языке, но логическая лапидарность, убедительность изложения, все это, безусловно, несло на себе отпечаток «аналитического» французского языка.

Нас же в большей степени интересует та часть русского языка, которая сопротивлялась воздействию других языков, сохраняла связь с теми древними пластами языка, которые были видны во времена Пушкина в устном народно-поэтическом творчестве, в бытовой речи русского крестьянства.

Это тот пласт, который фиксировал свое отношение к действительности через лексико-семантический состав русского языка, но также и через определенные грамматические формы особого рода и содержания. Как нам представляется, высказывание в русской художественной речи не стремится к аналитической определенности завершающего или ограниченного по той или иной характеристике суждения, представленного в этом высказывании. Оно как бы оставляет известный зазор между определенностью и неопределенностью формируемого в суждении отношения к действительности.

Это своеобразное «мерцание действительности» почти немыслимо для языков романо-германского круга, которые устремлены на известную закругленность высказывания, его феноменологическую целостность. В русском языке слишком много открытых потенций, через которые и дышит действительность, точно не утруждая себя окончательной завершенностью.

Можно с известной степенью осторожности сказать, что русский язык содержит в себе избыточное количество полисемантических элементов, которые всякий раз оказываются шире тех или иных завершающих интерпретаций.

Этот феномен напрямую связан с эпистемологией русского языка. С той его особой ориентированностью на познание, стремящееся не к ясности и определенности, а к усложненно-двойственному, многосмысленному пониманию бытия при помощи данного языка.

Пушкин не случайно ратовал за необходимость развития в русском языке собственной «метафизичности», ему не хватало ее в его возрожденческом усилии прозрачного и четкого описания объективной реальности (и не только), но эта метафизичность (по типу западного «образца») не появилась и позже. По крайней мере в том виде, в каком она уже существовала в других культурах и языках. Русская культура и, соответственно, русский язык пошли по другому пути.

Много раз было сказано, и автором данной книги в том числе, что русская философия носит во многом художественный характер. Собственно философские труды создавались известными русскими мыслителями на материале, заимствованном из других культур, и его интерпретация становилась самой сильной стороной их трудов.

Но главное движение русской философской мысли шло по пути или неприкрытого художества (Толстой, Достоевский, Тютчев) или через дискурс, который по существу ничем не отличался от эстетического высказывания (Вл. Соловьев, Н. Бердяев, С. Франк, Л. Карсавин и вся русская религиозная философия), вплоть до сегодняшнего дня — М. М. Бахтин, А. Ф. Лосев, С. С. Аверинцев.

С. С. Хоружий абсолютно прав, говоря о своеобразии русской философской мысли как явлении, созданном на пересечении собственно философского и религиозного суждения (православие как доктрина). Именно через православие (через восточную ветвь древнегреческой культуры, как это чудесно раскрыто у Лосева и Аверинцева) пришла гносеологическая парадигма языка, а впоследствии и всей культуры, на его основе созданной, ориентированная не на п о з н а н и н и е и a н а л и з, а на п о н и м а н и е, п р о н и к н о в е н и е и о ц е н к у.

* * *

Можно проще сказать, универсальная синтетичность высказывания является отличительным признаком русского языка и соответственно текстов, на его основе созданных. Этот синтез предполагает, что происходит собирание разных позиций, точек зрения, отношений, при котором пропадает личностный аналитизм, субъективность и определенность суждения, а торжествует обобщенно-соборный (не могу отказаться от такого определения!) уже и не взгляд, а стереоскопия понимания и проникновения в действительность.

Менее всего русский язык расположен к тому, чтобы он подвергался исследованию с точки зрения структуры, знаковой системы. Хотя это вполне возможно, и вся структурная лингвистика, созданная в России в XX веке, это подтверждает. Но систематизация закономерностей и функций русского языка не приводит к тем результатам культурного плана, о которых мы говорим в первую очередь. (В то время, как языки аналитического плана вполне позволяют это сделать. Переход от структуры языка к структуре мышления совершается в таких языках посредством достаточно ясных логических процедур). Русский же язык не несет в себе этого прямого соединения между грамматикой и заданностью эпистем (структурированных элементов значений (смысла), которые регулируют более глубокие и принципиальные особенности функционирования языка не как способа и особенностей говорения о действительности, но именно что понимания и ее осмысления.

Русский язык эпистемологически и априорно поэтому соединен с некоторыми сверхзадачами существования его самого как способа гносеологического проникновения в данное бытие. Его сущность запрятана не в формах и функциях существования отдельных его элементов, а в присутствии в этих формах особого типа осмысления бытия. Исследователи много пишут об этом в рамках когнитивной лингвистики.

Приведем ряд языковых примеров (безличные высказывания), какие характеризуют феноменологию в том числе русской художественной речи — печалиться, радоваться, смеркается, вечереет и т. д.; направленные сами на себя состояния человека, природы, окружающего мира представляются сокращенными концептуальными формулами, в которых спрятано больше философии действительности, чем в специальных исследованиях строго логического рода.

А. Вежбицкая, проводя различия между русским и английским языком делает верное замечание: «… В английской грамматике имеется большое количество конструкций, где каузация позитивно связана с человеческой волей» [2, 369]. Что же противопоставляет этому русская грамматика? — «безличные предложения разных типов» [2, 371]. «Эти бессубъектные (или по крайней мере не содержащие субъекта в именительном падеже) предложения, главный глагол которых принимает безличную форму среднего рода» [2, 371–372]. Это принципиально важное наблюдение. Оно приводит к мировоззренческому выводу, что в русском языке «мир в конечном счете являет собой сущность непознаваемую и полную загадок, а истинные причины событий неясны и непостижимы» [2, 372].

В русской культуре на самом деле соотношение субъекта и мира имеет отличное от западного варианта значение. Мы не раз в предыдущих своих работах описывали данное различие с точки зрения философии, культурологии, религиозных воззрений. Но анализируя самые глубины русского языка, его семантический состав, грамматические структуры, особенности употребления словоформ, приходится определиться с самыми существенными особенностями р у с с к о й э п и с т е м ы.

Она, во-первых, почти изоморфна самому языку. Этот язык в своих феноменологических возможностях настолько мировоззренчески точно и ментально благоприятно описывал действительность, что иные возможности (метафизические), также гнездящиеся в русском языке, хотя и гораздо в меньших объемах по сравнению с языками романо-германского круга, не требовались им (языком) для порождения иных дискурсов описания мира. Философские суждения помещались внутри самых грамматических конструкций, их «примитивная» онтологичность требовала иных интеллектуальных усилий для их распознания и интерпретации, чем это свойственно другим языкам.

Изначальная а-субъектность и ориентация на целостность восприятия жизни присущи русскому языку. «Безличность» значительной части грамматических конструкций в этом языке отражают не его беспомощность в «субъективистском» духе и смысле, а известную онтологическую широту в плане иного и более продвинутого в своей феноменологической целостности подхода к действительности.

Таким образом, русская эпистема в своем описании действительности ставит перед исследователем целый ряд трудно решаемых задач. В нее саму и ее своеобразие проще уверовать, чем их понять. Она размещается на всем просторе русского языка и может порождать сложный филоосфский дискурс, где угодно и как угодно. Примеры Пушкина, Толстого, Достоевского, Платонова, Булгакова, Пастернака говорят именно об этом. Для нее (этой эпистемы) не существует некой логической матрицы с жестко очерченными краями и границами, за которые нельзя выходить. Напротив, она как раз и предполагает свободный побег за пределы прежних, уже случившихся в культуре и литературе, дискурсов. Она настоятельно требует этого, так как, исходя из своеобразия своей природы, ей больше всего претит повторяемость, дублирование.

Можно заметить, что избыточной и тотальной «агентированностью» (выражение А. Вежбицкой, говорящее о придании языковому высказыванию явно выраженной субъектности) обладает самрусский язык. Это ему принадлежат все права на высказывания и окончательное формулирование всего того, что можно обозначить как русскую ментальность, как инструмент передачи онтологической глубины и своеобразия русского способа мышления и русской души.

Рискнем обозначить это эпистемологическое своеобразие русского языка и, впрямую русской культуры и всего с нею связанного — сознания, ментальности, психологии и прочего, — как евангелическое. Автор прекрасно понимает ответственность данного высказывания и самого сопоставления, но ничего другого не приходит ему на ум, как только это сравнение по духу и форме евангелических высказываний и основных словоформ (слово-мыслей) в русском языке. И там и там явное и безусловное отсутствие той ограничивающей само высказывание агентированной логики; само суждение максимально далеко распространяется за пределы самого высказывания и приобретает дополнительный и многосложный смысл. И там и там, субъект является прежде всего объектом, к которому и направлено высказывание. И там и там символичность пронизывает текст высказывания.

Понятно, что текст Евангелия (во всех его вариациях) не может служить основанием для открытий в области квантовой физики или биохимии, в нем просто не содержится логических предпосылок для совершения мыслительных процедур в области естественных наук. Но те открытия, которые совершил евангелический текст в области «внутреннего космоса» человека и человечества, в области нравственности, эмоций и чувств человека, невозможны при помощи д р у г о г о дискурса.

Но в русском языке помимо евангелического начала присутствует и начало апокалиптическое (позволим себе так крайне осторожно выразиться). Оно, как ни странно на первый взгляд, вытекает из другого пласта русского языка, оттуда, где находятся «категорические моральные суждения» (термин когнитивной лингвистики). Избыточность негативных суждений самого крайнего рода, говоря попросту — ругательств, сравнений человека с разными животными, представителями Ада, по сравнению с другими языками не может не поражать. Замечательные исследования этой особенности русской культуры созданы Д. С. Лихачевым, А. М. Панченко, другими исследователями древнерусской цивилизации.

Но, как верно замечает исследователь, в русском языке присутствует и позитивные речевые преувеличения: «Русская речь отдает предпочтение гиперболам для выражения любых оценок, как положительных, так и отрицательных, в частности моральных. Такая любовь к категорическим моральным суждениям, конечно же, является отголоском моральной и эмоциональной ориентации русской души» [2, 383].

Вообще, это характерная черта русской культуры, когда ее защитниками и особыми ревнителями выступают люди, ученые, которые еще вчера были иностранцами для России. В. И. Даль, наверно, самый яркий пример. Но и в дальнейшем было немало подобных примеров. Анна Вежбицкая из их числа. Блестящий исследователь, она с особой чуткостью и глубиной описывает основные концепты русского языка (культуры), и с большинством ее наблюдений трудно не согласиться. Автор данной книги с истинно интеллектуальным удовольствием цитирует близкие ему суждения А. Вежбицкой.

Но тем любопытнее обнаружить в отечественном языкознания, работающем на похожем материале, суждения, отличные от того, что обнаруживается у польской (австралийской в последние 30 с лишним лет) исследовательницы. Рассмотрим эту, в общем, не слишком принципиальную разницу. Нам это необходимо для уточнения некоторых моментов.

Вот, к примеру, одна из реакций на ее труд: «Книга А. Вежбицкой „Semantics, Culture, and Cognition“ замечательна, в частности тем, что она открывает новый подход к старой и давно зашедшей в тупик проблеме. Действительно, сама по себе идея о выражении языком „национального характера“ с одной стороны не оригинальна, а с другой — просто неверна. Задача же отыскания в том или ином языке черт, a priori приписываемых соответствующему „национальному характеру“ является устаревшей и, по-видимому, безнадежной» [3, 187–188].

Здесь же надо заметить, что авторы статьи являются одними из видных исследователей в русском языкознании проблем, связанных с русской языковой картиной мира. Книга, из которой приведена данная цитата, полна самых глубоких и справедливых наблюдений на этот счет. И полемизировать автору данной работы не представляется возможным по несовпадению собственно предметов исследования (язык и аспекты национальной эпистемологии).

Правда, подобное решительное указание о «неверности» научной проблемы, как это сформулированно именно у авторов данной статьи, а не у А. Вежбицкой, делается в устаревшей форме позитивизма XIX века («национальный характер»), и тут же опровергается следующим комплиментом польскому ученому: «Оригинальность метода Вежбицкой состоит в том, что она идет в противоположном направлении. Анализируя семантику значимых единиц языка (слов, конструкций, морфем) она обнаруживает скрытые свойства человеческой природы, которые при этом оказываются различными у людей, говорящих на разных языках. Таким образом, национально-специфическое в значении единиц данного языка оказывается материалом, на котором может основываться исследователь „национального характера“» [3, 188].

Обратим внимание на то, что почти нигде в своих работах А. Вежбицкая не употребляет выражение «национальный характер», предпочитая говорит о «ментальных особенностях» народов, представляющих тот или иной язык. При этом ее анализ основан на глубоком проникновении в семантические и грамматические особенности языка с учетом того, как он формировался на протяжении достаточно длительного времени (явно выраженный исторический подход).

Те примеры, которыми оперируют в своих статьях вышеуказанной книги российские авторы, большей частью основаны на результатах изменения лексики и семантических значений русского языка в основном в ХХ веке и совершенно не учитывают первоначальные этапы формирования языка, в которых и происходила кристаллизация базовых признаков языкового отражения действительности.

Речь, конечно, не идет о том, чтобы вывести из языка набор черт и свойств того, что так старомодно названо «национальным характером», вопрос в другом (для автора данной книги): насколько мы можем опираться на некоторые аспекты языкового сознания того или иного этноса в его продвинутой форме (с развитым литературным языком, с созданным на его основе художественной литературы мирового уровня) для определения того своеобразия, которое так очевидно и бросается в глаза каждому непредвзятому исследователю.

Пушкин совсем не Байрон, Толстой совсем не Бальзак, а Достоевский не Джойс и так далее по списку. Может самый замечательный пример такого возможного сопоставления — это Бродский, гениальный поэт и блестящий эссеист на русском, и всего лишь талантливый, остроумный публицист на английском (не будем даже говорить о его стихотворным опытах на английском языке). Особый пример В. Набоков, но его «Лолита» на английском и русском это два разных дискурса и два разных произведения, сводимых воедино всего лишь идентичностью сюжета и действующих лиц.

Разделение культур и, соответственно, народов, конкретных людей проходит по этим зыбким и меняющимся границам каждого национального языка, в котором запрятаны история становления самого этноса, развитие его культуры во всех аспектах, становление его ментальности, формирование психологических особенностей характера, проявление всего этого в труде, поступках, духовной жизни и выражающий свое отличие от другого этноса прежде всего и самым явным образом через язык.

Опредмечивание языка в сознании, конкретной деятельности человека, в создании государства (мы пока еще на этом этапе эволюции цивилизации можем говорить об этом), его роль в проявлении основных черт и структуры исторической жизни народа — все это во многом определяется через языковую картину мира и в результате в ней фиксируется.

* * *

В итоге сама развившаяся эпистемология русского языка, тесно соприкоснувшаяся с запечатленной через нее же историей народа — от летописей до текстов Пушкина, Толстого, Достоевского и Чехова, заставляет исследователя сформулировать некую формулу русской мысли так, как она наиболее полно и универсально отражает не только основные правила ее осуществления, но и показывает тенденции, по которым она собирается развиваться в дальнейшем. Очевидно, что семантическая и грамматическая структура русского языка тесно связаны со становлением ментальных и религиозных особенностей сознания русского человека. Этот язык, опирающийся во многом на древнегреческую основу, воспринятую им через Византию при посредничестве равноапостольных Кирилла и Мефодия, породил так называемый восточно-европейский Логос — известным образом самодостаточную и завершенную в своих основных мыслительных константах концепцию осознания бытия. Но скорее всего, слово концепция как раз здесь наименее подходяще, лучше было бы это обозначить как некую «эйдологию», в которой наряду с явными, вычленяемыми «концептами», выразимся современно, базовыми представлениями, сформированными через и в самом составе языка, присутствует громадный пласт эмоционально-религиозных, природно-чувственных элементов, которые не поддаются логической апперцепции, но являются неотъемлемой частью всякой частицы (эпистемы), в которой происходит запечатление и объяснение бытия.

Можно сказать, что подчас в развитии русского языка (русского Логоса) на первый план выходит как раз аксиологическая его сторона в ущерб гносеологической, познавательной, и человек движется по жизни ведомый чувством, отвлеченным представлением, религиозной эмоцией, не подвергая их аналитическому рассмотрению или критическому взгляду.

«Полюбить жизнь прежде логики», — сказано героем Достоевского, и это очень точно. Но игнорировать громадный смысл «восточного Логоса» (русского) с точки зрения зрения его тотальности как некоей теории также было бы неверно. Этот Логос содержит в себе не недоверие к человеку и его интеллектуальным возможностям, но ясно и непреложно указывает на его р е а л ь н о е место во всей системе действительности. Русский Логос чувствует опасность торжества и всякого доминирования человеческой индивидуальности (голой логики) над живой жизнью Он чувствует, что такое превалирование отвлеченности над органическими явлениями не может не закончиться катастрофой.

И в самом деле, чем дальше отрывается человек от своих естественных природных корней, чем активнее он заменяет реальный (Божий) мир неживыми предметами, процессами и механизмами, тем дальше он оказывается от реальной связи с жизнью, которая в своем крайнем проявлении (в смерти!) все равно его настигнет и повернет лицом к этой безусловной и органической правде.

Человек современной цивилизации оказался лишен баланса, необходимого равновесия между данными ему удивительными возможностями интеллектуального освоения бытия и ограниченностью эмоционально-чувственного восприятия мира. Сегодняшнее, с бешеной скоростью распространение симулякров разного рода — от игровых до пищевых, воздвигает между жизнью и человеком почти что непреодолимую стену.

И здесь очень тесно соприкасаются такие явления, как человеческий индивидуализм (эгоизм) и способы его мышления о мире. У С. Аверинцева, на которого мы не раз будем ссылаться в этой книге, есть тонкое расуждение о перспективах эгоизма («самости») человека:

— «Еще не все пропало, пока в стене, замкнувшей нашу „самость“, есть окно, через которое можно видеть сущее — то, что реально, ибо не подвластно нашему своеволию. Вещи, каковы они суть. Ближний, каков он есть. И во всем, и бесконечно отличный от всего — лик Бога. Его взгляд, проходящий через окно. Чем больше мы ограничили наше себялюбие, тем шире окно. Но вот когда мы впадаем в состояние „прелести“, мы закрываем окно — зеркалом. Перед зеркалом наше „я“ может принимать позы, самые что ни на есть благочестивые, благообразные и благолепные. Оно может вперяться в гладь зеркала, пока в ней не замаячат фантомы собственного нашего подсознания, миражи нашей внутренней пустыни. Это — самая безнадежная ситуация. Для любого общения, и для общения с Богом как самого глубокого из общений, эгоизм и эгоцентризм равно губительны; а возможно, эгоцентризм даже злокачественнее грубого эгоизма. Эгоизм — явное, очевидное, постыдное торжество самого низменного в человеке; а эгоцентризм, переориентируя на иллюзию весь внутренний состав человека, способен обратить в ложь и возвышенное в нем» [4, 792][4].

Однако такая интерпретация «эгоцентризма» сопрягается у мыслителя с другими аспектами теоретического объяснения искривления человеческой природы, она упирается в принципиальнейшее различение западного и восточного христианства, точнее говоря, в логико-эпистемологическую основу данной оппозиции.

В другой своей работе С. С. Аверинцев замечает, что «после патристической эпохи пути западного и восточного христианства постепенно расходятся.

Формируется дуализм католической и православной культур. Когда мы подходим к этому дуализму, своевременно поставить вопрос: верно ли то, что утверждал Иван Киреевский в прошлом столетии и Алексей Лосев в этом столетии (в ХХ — Е. К.), а именно, что аристотелианским может быть только католицизм, но никак не православие?» [5, 732].

Вот здесь и есть точка преломления между не только западной и восточной ветвями христианства, но и между западной и православной (восточно-русской) культурами: «Там Аквинат (то есть Аристотель — Е. К.) — здесь Достоевский: контраст говорит о многом» [4, 787]. В работе о «Христианском аристотелизме» ученый уточняет это разделение: «В России все было по-другому. История русской культуры сложилась так, что от Крещения Руси до наших дней христианская рецепция Аристотеля даже в византийских масштабах так и не произошла. <….> Человек Запада может никогда не читать Аристотеля; может никогда не слышать этого имени; может считать себя убежденным противником всего, что связано с этим именем. И все же он в некотором смысле является „аристотелианцем“, ибо влияние аристотелианской Схоластики за столетия определило слишком многое, вплоть до бессознательно употребляемых лексических оборотов. Поэтому человек современности хорошо сделает, если чаще будет думать об аристотелизме как внутренней форме западной цивилизации. Западному человеку это дает шанс найти равновесие между технико-рационалистическими компонентами своего мира — и другими, теми, например, которые отражены в процитированный выше строке Данте („Любовь, что движет солнце и светила“. Пер. М. Лозинского); ведь те и другие восходят к одному и тому же Аристотелю. Русскому это дает шанс, избегая изоляционизма славянофильства, сделать свое отношение к Западу более глубоким» [5, 737–738].

Что же является «внутренней формой» русской цивилизации, что лежит в ее основе? Ведь уже очевидно (автор, будучи покоренным изложенными подходами и осмыслением этого вопроса и С. Аверинцевым, и А. Лосевым, исходит как раз из них), что в своем развитии русская культура не опиралась на логическую схоластику Стагирита и избежала (сознательно-несознательно, другой вопрос), и существенные вопросы веры, церковных догматов, истолкования места и роли человека в мире, осознание явления Бога, опирались в ней не на схоластику, не на логику в ее самом удобоваримом (аристотелианском) смысле.

А на что же она опиралась? Можно сказать, что в этом отношении русская культура была ближе к идеалистическому утопизму Платона, к его «эйдологии», в рамках которой видимое, предметное, понятное вовсе не интерпретируется как верное и истинное. Истина для такой системы мысли находится не в прямой досягаемости первоначальных представлений и пониманий человека. Она всегда «упрятана», завернута в какую-то дополнительную обертку, и до нее необходимо добираться, докапываться. Увиденные тени на стене пещеры (знаменитый пример Платона), воспринятые как безусловная данность, только утверждают нас в обмане и ничего не открывают в смысле и содержании тех настоящих, живых фигур людей, которые находятся за пределами пещеры. Невозможно по тени знания отыскать истину, приблизиться к смыслу.

Русская культура в большинстве своих безусловных познавательных (эпистемологически) отношений к действительности упорно отказывалась рассматривать первоначальную рецепцию и реакцию как истину в последней инстанции. Тем более, что в ней, этой культуре, сохранилось инстинктивное ощущение, что главное — просто не открывается, что без индивидуального чувства не будет полной и истина.

В самой логической размытости (sic!) данного определения отражается и известная размытость тех духовных усилий, которые полагает необходимым предпринять субъект этой культуры. Для него правда тех или иных явлений, вещей и всего земного, может обнаружиться на любом участке мыслительного пространства. Она вовсе не привязана к каким-то конкретным координатам. В определенном отношении — это бессистемное мышление, но максимально свободное, ищущее нужные для себя опоры в любом удобном для него месте.

Для русской культуры на месте логики вначале замаячила, проявилась в явлениях учения исихазма расширенная эмоция, чувственно-любовное отношение к жизни, всему Божественному миру, потом впоследствии она была заменена тем внутренним убеждением, что вера и любовь цементируют процессы познания человеком окружающей действительности лучше всяких иных способов. При этом, конечно, надо было отказаться от некоторых привилегий именно что земной жизни, какая познается прежде всего и в основном через логические процедуры западного способа мышления.

В завершение данного раздела главы приведем определение Логоса, как оно дано С. С. Аверинцевым. И дано оно уже с определившимся отношением к его, Логоса, рецепции восточнославянской (русской) культурой. По С. С. Аверинцеву — «Логос — это… одновременно „слово“ (или „предложение“, „высказывание“, „речь“) и „смысл“ (или „понятие“, „суждение“, „основание“); при этом „слово“ берется не в чувственно-звуковом, а исключительно в смысловом плане, но и „смысл“ понимается как нечто явленное, оформленное и постольку „словесное“. <…> Логос — это сразу и объективно данное содержание, в котором ум должен „отдавать отчет“, и сама эта „отчитывающаяся“ деятельность ума, и, наконец, сквозная смысловая упорядоченность бытия и сознания; (курсив наш — Е. К.) эта протипоположность всему безотчетному и бессловесному, безответному и безответственному, бессмысленному и бесформенному в мире и человеке» [4, 277].

Обращает на себя внимание вот эта принципиально выделенная ученым приставка без и бес в последнем предложении. Отсутствие Логоса как кода культуры фиксируется в явной недостаточности и неполноте осознаваемой действительности, а также самого человека, поэтому рефрен б е з… Без слова, без смысла, без ответа, без формы, без отчета, без ответственности пребывание человека в мире становится обременительным как для индивида, так и для самого бытия.

Русский Логос сосредоточен именно что на всяческом отторжении и аннигиляции этого без и на утверждении смысла целостного человека в его предстоянии перед миром и Богом во всей широте интеллектуальной и эмоциональной ответственности.

Любопытно посмотреть на объяснение этого понятия через «эйдологию» Платона у А. Ф. Лосева, тем более, что мы в ряде других мест данной книги будем нащупывать и уточнять взаимосвязь русской и древнегреческой культур в онтологическом смысле. А. Ф. Лосев пишет:

— «Термин logos является носителем нескольких десятков значений в греческом языке вообще и, в частности, у Платона. Самое главное — это то, что в этом термине отождествляется все мыслительное и все словесное, так что „логос“ в этом смысле означает и „понятие“, и „суждение“, и „умозаключение“, и „доказательство“, и „науку“ с бесчисленными промежуточными значениями, а с другой стороны, и „слово“, „речь“, „язык“, „словесное построение“ и вообще все, относящееся к словесной области. На европейской почве это является единственным и замечательным отождествлением мышления и языка, так как всякий другой европейский язык для той или другой сферы имеет свои специальные обозначения. Ясно, что и для учения о красоте и искусстве такое отождествление мышления и слова должно иметь громадное значение» [7, 532–533].

Мы выше уже говорили о своеобразной русской «эйдологии», которая замешана на особом соединении слова и реальности, определенного звукового комплекса и действительности, мышления и речи. В этом также проявляется связь с древнегреческой эстетикой и тем, чистым способом мышления. В другом месте в развитие этого тезиса у А. Ф. Лосева обнаруживается другое, близкое русскому уму замечание: «Платон погружает свои идеи в недра живого телесного космического бытия» [7, 150].

В любом случае в этих высказываниях перед нами представлена логико-онтологическая фиксация того без-условного априорного фундамента для всех наших дальнейших построений применительно к Пушкину, так как мы исходим из позитивного утверждения в русской эпистемологической системе (проявленной и реализованной через все богатство русского языка именно главным национальным гением), из понимания ее (его, Пушкина) влияния на словесную эстетику национальной культуры, на образ мысли, на ментальность и стереотипы поведения, на исторические представления людей, числящих себя по разряду русской культуры.

* * *

Пушкин выпрыгнул на новый уровень русской словесности в ее эстетическом качестве. Русская литература после него стала духовной деятельностью, отражающей существо, смысл и перспективы развития целого народа. Вопрос даже не в том, чтобы этому феномену Пушкина еще раз удивиться, а в том, как нам все это освоить, понять и тем самым приподняться над уровнем той фрагментарной обыденности, которую именуют современной культурой (в ее постмодернистском разливе) и которую невозможно транслировать национальному сознанию как нечто духовно важное, имеющее отношение к самим основам существования всех людей данной ментальности без исключения.

Такое универсальное воздействие с л о в а на способы и формы мышления человека, на его психологию, отношение к ключевым категориям веры, «скрытого» патриотизма, любви к родной природе началось именно с Пушкина. В рамках такого рода национально-культурной парадигмы продолжали творить Толстой и Достоевский; на рубеже XIX и XX веков эта сила взаимодействия между словом, высказанном в литературе, и сознанием людей ослабевает, становится второстепенной и на первый план выходит реальная жизнедеятельность человека, регулируемая уже во многом другими принципами.

Но тем не менее, путь, определенный Пушкиным, не «затоптан» и до сих пор. Угаданные им основные аспекты отношения русского человека к реальности, данной им практически по всех ее проявлении — от любовной страсти до чувства истории, живы и сейчас. И не могут быть не живы, так как они отражают фундаментальные особенности русского сознания, русского ума и русского отношения к жизни.

Понять Пушкина, как мы писали выше — это возможность понять Россию, причем не только в том историческом (сложившемся) разрезе, который очевиден и который все же может быть подвергнут тому или иному анализу и рассмотрению, но в будущем развороте русской жизни.

Если исходить из концепции Бахтина о Достоевском и приложить ее (в качестве мысленного эксперимента) к Пушкину, то открываются чрезвычайно интересные моменты. Окажется что они, эти художники, друг другу диаметрально противоположны. Если у Достоеского (по Бахтину) торжествует диалогический тип мышления, и именно через диалог сознаний героев, героя и автора происходит реализация основных идей автора «Преступления и наказания», то у Пушкина представлена монологическая форма высказывания. Если у Достоевского мы обнаруживаем признаки жанрового смешения в духе выделенной Бахтиным мениппеи, то у Пушкина наличествует четкое отграничение одних жанров от других. Если у Достоевского высказывается «последнее», завершающее слово о мире (как тенденция), то у Пушкина — выговорено п е р в о е слово для всей русской литературы. Он — первоначален. Если у Достоевского — в с е в действительности незавершено и не может быть завершено, так как «последнее» слово о бытии еще не сказано, то у Пушкина мы обнаруживаем античную завершенность и высказывания (смысла) и его формы.

Широко известны слова Достоевского о том, что «все мы вышли из рукава шинели Гоголя», и мы вправе задаться вопросом: из чьего рукава «выпорхнул» Пушкин? И здесь нет определенного ответа на этот вопрос: Пушкин появился не мотивированный никаким конкретным предшествующим типом дискурса, литературным направлением и т. п. Он наследует всей русской культуре по реестру основных смыслов этой культуры, а его гениальность в области художественной формы не имеет ни предшественников, ни последователей в прямом смысле этих выражений.

Был бы жив Пушкин и далее 1837 года, то вполне вероятно, что развитие русской литературы и, соответственно, русской жизни пошло бы другим образом (об этом восклицал Достоевский в своей пушкинской речи). Да и Достоевский не был бы тем Достоевским, какого мы знаем сейчас.

Но случилось так, как случилось, и Пушкин завершает собой одну эпоху и открывает другую. Та эпоха, которая закончилась с ним — это эпоха, совместившая русскую античность и одновременно русский же Ренессанс, представленный им самим в единственном числе. Ведь если бы не было бы проявлений античности у Пушкина как факта культурного и эстетического самосознания, то не было бы материала того, что необходимо возрождать на новом этапе своего развития.

Внешне эпоха Пушкина кратка до обидного, но с точки зрения движения тектонических пластов устанавливавшейся и формирующейся русской культуры Нового времени — она равна нескольким столетиям, пройденными в западной традиции.

Феноменальность этого явления не может не восторгать нас, русских людей: пройти через целые культурные эпохи за столь короткий временной отрезок стало со времени Пушкина национальной чертой. Всегда Россия шла именно по этому пути, сокращая за счет своих гениев или сверхусилий всего народа расстояние от своих более развитых и ускорившихся соседей и соперников.

А. В. Михайлов писал о творчестве Пушкина как о высшей, «центральной, фокусной» точке европейского литературного развития [8, 359]. Рядом с ним он ставил одного лишь Гете. Также вполне справедливо им ставился вопрос об «объемности пушкинского слова», которое «сродни античной телесной скульптурности» [8, 360], что подверждается классическими пушкинскими стихами в «подражание» древнегреческим образцам. Это совершенно справедливо, и наши наблюдения это только подтверждают.

С Пушкиным русский язык приобрел, набрал особую силу сверхчувственного ощущения некой правды, кроющейся в слове. У древнерусского человека было понимание, что бывают языки православные, то есть истинные в самом безыскусном смысле, а есть — по сути все другие языки — не православные. Говоря по-иному, представление о том, что существует язык, на котором можно выразить всю правду жизни, всегда существовало в сознании русской культуры и русского человека. И таким они считали русский язык. Даже в период своего первоначального развития этот язык сохранял свою безусловную сакральность для большинства людей, на этом языке говоривших.

Пушкин подхватил это понимание энергии и правды влияния с л о в а, существовавшее в национальном сознании, на ментальную сторону жизни человека, на его «чувство-мысли», и определил намного вперед основные пути развития не только русской литературы, но самой русской действительности.

Литература и комментарии

1. В примечаниях к строфе XXVI «Евгения Онегина» первого издания Пушкиным было сделано следующее замечание именно что со ссылкой на Карамзина:

«Нельзя не пожалеть, что наши писатели слишком редко справляются со словарем Российской Академии. Он останется вечным памятником попечительной воли Екатерины и просвещенного труда наследников Ломоносова, строгих и верных опекунов языка отечественного. Вот что говорил Карамзин в своей речи: „Академия Российская ознаменовала самое начало бытия своего творением, важнейшим для языка, необходимым для авторов, необходимым для всякого, кто желает предлагать мысли с ясностью, кто желает понимать себя и других. Полный словарь, изданный Академиею, принадлежит к числу тех феноменов, коими Россия удивляет внимательных иноземцев: наша, без сомнения, счастливая судьба, во всех отношениях, есть какая-то необыкновенная скорость: мы зреем не веками, а десятилетиями (курсив наш — Е. К.). Италия, Франция, Англия, Германия славились уже многими великими писателями, еще не имея словаря: мы имели церковные, духовные книги; имели стихотворцев, писателей, но только одного истинно классического (Ломоносова), и представили систему языка, которая может равняться с знаменитыми творениями Академий Флорентинской и Парижской. Екатерина Великая… кто из нас и в самый цветущий век Александра I может произносить имя ее без глубокого чувства любви и благодарности?.. Екатерина, любя славу России, как собственную, и славу побед, и мирную славу разума, приняла сей счастливый плод трудов Академии с тем лестным благоволением, коим она умела награждать все достохвальное и которое осталось… незабвенным, драгоценнейшим воспоминанием“».

Исключенные из окончательной редакции строфы «Дневника Онегина» также содержат на этот счет существенные для отношения Пушкина к русскому языку суждения:

«Сокровища родного слова,

Заметят важные умы,

Для лепетания чужого

Безумно пренебрегли мы.

Мы любим муз чужих игрушки,

Чужих наречий погремушки,

А не читаем книг своих.

Да где ж они? — давайте их.

А где мы первые познанья

И мысли первые нашли,

Где поверяем испытанья,

Где узнаем судьбу земли?

Не в переводах одичалых,

Не в сочиненьях запоздалых,

Где русский ум и русский дух

Зады твердит и лжет за двух»

2. Вежбицкая А. Семантические универсалии и базисные концепты. М., 2011.

3. Зализняк Анна А., Левонтина И. Б. Отражение «национального характера» в лексике русского языка //Анна А. Зализняк, И. Б. Левонтина, А. Д. Шмелев. Константы и переменные русской языковой картины мира. М., 2012.

4. Аверинцев С. С. Слово Божие и слово человеческое // С. Аверинцев. Собр. соч. Том София — Логос. Словарь. Киев, 2006.

5. Аверинцев С. С. Мы призваны в общение // С. Аверинцев. Собр. соч. Том София — Логос. Словарь. Киев, 2006.

6. Аверинцев С. С. Христианский аристотелизм как внутренняя форма западной традиции и проблемы современной России // С. Аверинцев. Собр. соч. Том София — Логос. Словарь. Киев, 2006

7. Лосев А. Ф. История античной эстетики. Софисты. Сократ. Платон. М., 1969.

8. Михайлов А. В. Проблема стиля и этапы развития литературы нового времени // Теория литературных стилей. Современные аспекты изучения. М., 1979.

9. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Перевод с франц. М., 1977.

Философско-эстетическая эволюция Пушкина: от европейского Просвещения к русскому Возрождению

Эта идея является одной из основных для автора данной книги. Он не может отказаться от поисков объяснения того, каким образом в лице Пушкина русская литература, а вместе с тем и вся культура, совершила неимоверный «кульбит», превратившись в явление не просто европейского порядка, но в феномен, определивший развитие мировой культуры на много десятилетий вперед.

Удивительная вещь: воздействие русской классической литературы в ее высших образцах и по сию пору является важным духовным фактором общей картины общечеловеческой цивилизации в ее культурном разрезе.

Несмотря на появляющиеся сегодня достаточно активные призывы ряда западных интеллектуалов не обращать внимание на эту литературу, не «читать» ее, не попадать под ее влияние, можно, все же, отнести подобные заявления на счет русофобского тренда, но никак, по сути, не влияющих на любовь обыкновенного читателя многих и многих стран к произведениям русской классики. Мировое воздействие Толстого, Достоевского, Чехова трудно преувеличить по одной простой причине — оно на самом деле является глобальным и не прекращающим свое действие и по сию пору.

Однако для носителя русской культуры необходимо объяснить — себе в первую очередь и своему доброжелательному западному собеседнику во вторую — одну вещь: почему для нас, русских людей, Пушкин является все же более значительной фигурой, чем иные титаны мировой литературы, а по сути — еще раз растолковать себе, что именно он является основным, центральным, «замковым» элементом всей конструкции русской культуры.

Собственно, вся эта книга является поиском ответа на этот вопрос. Желание понять, как устроен пушкинский мир, каковы основные его скрепы философского и эстетического рода, почему столь непоколебимо высок его авторитет среди русского читателя на протяжении почти 200 лет, — лежит в основе интереса автора исследования. Одновременно это даст возможность, как ни странно на первый взгляд, ответить на вопрос об оппозиции «Россия— Запад», о не прекращающемся до сих пор противоборстве идей одного и другого типа цивилизаций.

Иногда кажется, особенно западным оппонентам, что противопоставление Запада и Востока находится в геополитической плоскости, что «имперскость», «эскпансионизм» русского начала упирается в основном в приобретение территорий, в насаждении своей идеологии и пр. Нам, изнутри русской культуры, все кажется по-другому, да таковым — «другим» — и является. Наше соперничество с Западом — это соперничество не политизированных идеологий, как кажется при поверхностном подходе (достаточно указать на беспрецедентный пример для мировой истории, когда такая страна, как СССР, легко отказалась от коммунистической догматики, что говорит только об одном: она, эта идеология, никогда не была культурно близка русскому народу); нет, это соперничество различных миросозерцаний, религиозных сознаний, борьбы в идеальной сфере, в создании различных моделей жизнедеятельности человека и различное же отношение к неким так называемым «высшим ценностям». Это, наконец, столкновение вокруг «человека», его внутреннего содержания, психологии, духовных ориентиров, перспектив развития.

Слов нет, на пути становления современного потребительского общества Россия догоняет постмодернистский Запад в расцвете его приоритетов и идеалов «золотого тельца» перед духовными поисками, но сам факт торможения в России капиталистических реформ и не преодоленное пока представление о «коммерции» как о не слишком достойном занятии для человека в его единственной, данной божественной силой, жизни, говорит о продолжающемся воздействии идей и идеалов русской культуры пушкинско-достоевского духа на людей этой культуры.

Задача у Пушкина была сложнейшая — развить русскую словесность в каком-то новом ключе (он видел эту новизну и понимал ее достаточно хорошо; об этом написан целый ряд глав в данной книге). Он отчетливо осознавал, что западноевропейская литература в определенном отношении исчерпала себя. На этот счет у него есть любопытные и подробные размышления, которые мы приводим в разделе о литературной критике поэта первой книги, — на что же старается ориентироваться современная ему русская литература? Колеблясь между французским и немецким влиянием, она, по мнению Пушкина, не совсем отдает себе отчета в том, в чем смысл и содержание ее собственно русской оригинальности и своеобразия.

Он ощущал и во многом рационализировал эти чувства в своих литературно-критических работах, размышляя о том, что мировая литература находится накануне серьезных изменений. Классицизм, сентиментализм, в меньшей степени романтизм себя исчерпали и завершились. Для Пушкина это было тем более очевидно, так как материал, который он старается обработать, опирается на сущности и предметы, романтизму и другим направлениям никак не подвластные. Проза Пушкина, его исторические поэмы, наконец все то, что можно отнести по разряду историко-философских сочинений, создавалось уже в рамках совершенно другого дискурса, перерастающего нарратив романтизма в первую очередь.

Пушкин незаметным образом (эта его незаметность была характерна для многих просвещенных читателей того времени: гениальность и высота его художественных открытий не были столь очевидны при жизни поэта, за исключением подходов и взглядов Жуковского, Вяземского, Гоголя) представил в русской литературе первой трети XIX века такой уровень творчества, который разом преодолевает все ограничения прежних литературных направлений и прежних способов описания действительности, привычных для русской словесности.

Стоит в этом плане посмотреть на пушкинскую рецензию, одну из немногих напечатанных при его жизни, на альманах «Денница» (1830 год), в котором он выделил обзорную статью по литературе И. Киреевского, в будущем знаменитого славянофила. Наше внимание привлекла обширная выписка, сделанная Пушкиным, из этой статьи. Внешне в ней речь идет о поэте Веневитинове, но — такое ощущение, что Пушкин вчитывает в этот текст и себя. Ему явно близка отраженная в рецензии характеристика творчества в целом неплохого поэта, но масштаб его творчества, представленный в отклике И. Киреевского, конечно, пушкинский.

— «Веневитинов создан был действовать сильно на просвещение своего отечества, быть украшением его поэзии и, может быть, создателем его философии. Кто вдумается с любовью в сочинения Веневитинова (ибо одна любовь дает нам полное разумение); кто в этих разорванных отрывках найдет следы общего им происхождения, единство одушевлявшего их существа; кто постигнет глубину его мыслей, связанных стройною жизнью души поэтической, — тот узнает философа, проникнутого откровением своего века; тот узнает поэта глубокого, самобытного, которого каждое чувство освещено мыслию, каждая мысль согрета сердцем; которого мечта не украшается искусством, но сама собою родится прекрасная; которого лучшая песнь — есть собственное бытие, свободное развитие его полной гармонической души. Ибо щедро природа наделила его своими дарами и их разнообразие согласила равновесием. Оттого все прекрасное было ему родное; оттого в познании самого себя находил он разрешение всех тайн искусства и в собственной душе прочел начертание высших законов и созерцал красоту создания. Оттого природа была ему доступною для ума и для сердца, он мог

В ее таинственную грудь,

Как в сердце друга, заглянуть.

Созвучие ума и сердца было отличительным характером его духа, и самая фантазия его была более музыкою мыслей и чувств, нежели игрою воображения. Это доказывает, что он был рожден еще более для философии, нежели для поэзии. Прозаические сочинения его, которые печатаются и скоро выйдут в свет, еще подтвердят все сказанное нами» [1, 112–113].

Даже не принимая во внимание, что обычной практикой критического рассмотрения художественных произведений того времени было объемное цитирование предмета критики, Пушкин окружает эту выписку из статьи Киреевского очень важными для него рассуждениями о пути развития русской литературы и воздействия на нее других иностранных литератур (культур). Ряд этих замечаний носит принципиальный характер, и на них стоит остановиться поподробнее. Нельзя забывать, что это 1830 год — время расцвета пушкинского гения, год его первой Болдинской осени; Пушкин более чем отчетливо начинает судить о состоянии дел в европейской литературе, а также в отечественной, исходя из высших критериев соответствия подлинной художественности и глубины высказываемых идей (мыслей).

Обратимся к другим местам статьи И. Киреевского, которые цитирует поэт, чтобы подтвердить свои наблюдения над эстетической близостью взглядов Пушкина воззрениям молодого (ему всего 23 года) И. Киреевского. В частности, Пушкин без всякой критики делает еще одну большую выписку из статьи, какая совпадает с его собственными суждениями:

— Тут критик сильно и остроумно доказывает преимущественную пользу немецких философов на тех наших писателей, которые не отличаясь личным дарованием, тем яснее показывают достоинство чужого, ими приобретенного. (Дальше следует другая цитата из статьи молодого славянофила — Е. К.): «Здесь господствуют два рода литераторов; одни следуют направлению французскому, другие немецкому. Что встречаем мы в сочинениях первых? Мыслей мы не встречаем у них (ибо мысли собственно французские уже стары; следовательно, не мысли, а общие места: сами французы заимствуют их у немцев и англичан). Но мы находим у них игру слов, редко, весьма редко, и то случайно соединенную с остроумием, и шутки, почти всегда лишенные вкуса, часто лишенные всякого смысла. И может ли быть иначе? — Остроумие и вкус воспитываются только в кругу лучшего общества; а многие ли из наших писателей имеют счастье принадлежать к нему?

Напротив того, в произведениях литераторов, которые напитаны чтением немецких умствователей, почти всегда найдем что-нибудь достойное уважения, хоть тень мысли, хотя стремление к этой тени» [1, 113–114].

Пушкин сочувственно относится к этим размышлениям И. Киреевского, так как они созвучны его собственным. Он уже в это время (начало 1830-х гг.) превышает в своем творчестве нормальный объем содержания (а также дает избыточное количество примеров эстетического новаторства), которое определилось в европейской культуре, наследовавшей основные идеи Просвещения. Весь набор этих идей становится уже и тесным для него; его мысль устремлена к новым возможностям изображения человека и действительности, которые формируются в его творческом сознании, и не дают ему покоя, когда он сталкивается с рядовыми, эпигонскими явлениями в европейской и русской литературах.

Он, автор «Бориса Годунова», «Полтавы», будущего «Медного всадника» уже готов к шекспировскому размаху в воссоздании бытия в грандиозных параметрах и координатах, где критериями изображенной жизни становятся самые существенные вопросы жизни и смерти, судьбы и предназначения человека, веры и безверия, вопросы онтологической глубины такого уровня, что вся последующая русская литература так и не увидела в них дна, не исчерпала их. При этом проявилась абсолютная как бы универсальность пушкинского гения, позволяющая изображать и судить не только русского странника, как писал Достоевский, но свободно обращаться с любыми персонажами из мировой истории и культуры (Дон-Жуан, Моцарт, Сальери, персонажи рыцарских времен и т. д. и т. п.).

Завершает свою рецензию Пушкин следующей выдержкой из сочинения И. Киреевского: «Но если мы будем рассматривать нашу словесность в отношении к словесностям других государств, если просвещенный европеец, развернув перед нами все умственные сокровища своей страны, спросит нас: „Где литература ваша? Какими произведениями можете вы гордиться перед Европою?“ — Что будем отвечать ему?

Мы укажем ему на Историю Российского государства; мы представим ему несколько од Державина, несколько стихотворений Жуковского и Пушкина, несколько басен Крылова, несколько сцен из Фонвизина и Грибоедова, и — где еще найдем мы произведение достоинства европейского?

Будем беспристрастны и сознаемся, что у нас еще нет полного отражения умственной жизни народа, у нас еще нет литературы. Но утешимся: у нас есть благо, залог всех других: у нас есть надежда и мысль о великом назначении нашего отечества!»

Мы улыбнулись, прочитав сей меланхолический эпилог. Но заметим г-ну Киреевскому, что там, где двадцатитрехлетний критик мог написать столь занимательное, столь красноречивое «Обозрение словесности», там есть словесность — и время зрелости оной уже недалеко [1, 118–119].

Пушкин не мог не «улыбнуться», прочитав о своих «нескольких» стихотворениях, какие можно представить взору «просвещенного европейца», чтобы удостоверить того, что в России литература «есть». Его не смущает этот «меланхолический» подход к оценке состояния и достижений русской литературы; еще совсем недавно и он сам так же ее оценивал. Но после того, что было им исполнено, было им задумано на ниве отечественной словесности, после того, какие художественные бездны русского языка раскрылись перед ним в его собственном творчестве, ему остается лишь одно — успокоить молодого и талантливого радетеля за русскую литературу словами, что время «зрелости оной» уже недалеко.

* * *

Есть замечательное письмо Пушкина князю П. А. Вяземскому, задушевному другу и одному из самых высокообразованных людей своего времени, написанное им на самой заре своей литературной деятельности в 1820 году. Он, почти еще юноша, задумывается о вопросах глобальных: о взаимосвязи литературных эпох России и Европы. Называя в письме XVIII век — веком философии, он обращает в нем внимание на то, что во многом сформировало и круг его чтения, и образ мысли (в известной степени, конечно), и его мировоззрение в итоге, — что этот век был веком Просвещения, который так и не наступил, как ему казалось, в России. По существу именно он сам и станет русским Просвещением, равным по своему значению и результатам европейскому.

Это крайне важный момент для понимания эволюции Пушкина, повлиявшей на развитие всей дальнейшей русской литературы. Пушкин вырастает и образовывается под воздействием идей и художественных примеров именно что европейского Просвещения в его французском — самом ярком, к слову — варианте. Идеология эпохи европейского Просвещения влияла на всю совокупность культурных представлений, религиозных предпочтений, стиля общения, переписки и даже быта (дендизм, внимание к одежде и внешности), формулировала образец поведения человека как свободного, независимого индивидуалиста, с философскими взглядами на действительность, известным цинизмом, рациональностью отношения ко всем аспектам действительности и, конечно, атеистом. К тому же вся совокупность этих идей должна была найти отражение в умении индивида создавать литературные тексты, обладать собственным стилем письменной речи, способностью к максимам и афоризмам, быть остроумным и оригинальным в переписке, много знать из разных областей человеческой деятельности, то есть представать в качестве образованного, культурного (особого рода) человека своего времени.

Мало того, что век классицизма был потрясен новизной идей наступающей эпохи Просвещения, но и очарован ими. Они, эти идеи, усваивались широкой публикой с удовольствием, с жаждой попасть в круг людей, ставшими руководителями умов самых образованных и просвещенных людей в Европе, они были модны. Торжество знания, умение обращаться с фактами — это все, по-своему, подготовило эпоху Великой французской революции в конце XVIII века. Без идей Просвещения она была бы невозможна.

В силу этой связи мы обнаруживаем в официальной позиции русских властей аспект безусловно подозрительного отношения к идеологии Просвещения в России, так как она естественным образом представляла и круг соображений, приводящих к революционным настроениям и действиям. У Пушкина это отражено во многих письмах со ссылкой на привычку ряда людей и прежде всего властей видеть в независимо мыслящих людях «франкмасонов и якобинцев».

В России начала XIX века наступает культурная ситуация, которую остро переживает Пушкин. Русская культура этого периода еще не знает своего места в «европейском хоре» культур. Многое пропущено, не все известно (цензура и тут постаралась!), о многом приходится догадываться, но главное уловлено Пушкиным: Россия пробирается через те культурные эпохи, которые Европой уже пройдены. И в первую очередь речь он ведет об эпохе Просвещения с культом образованного и широко просвещенного человека, скорее всего атеиста, стихийного республиканца, открывающего в культуре прежде запретные темы и сюжеты. (Весь эротизм ряда произведений Пушкина своим происхождением из французского Просвещения).

В его литературно-критическом наследии можно также обратить внимание на то, как он осознанно использует созданные именно во французской культуре приемы интеллектуальных и нравственных м а к с и м. Французская традиция в этом отношении чрезвычайно сильна: Монтень, Паскаль, Лабрюейр, Ларошфуко. Пушкин высоко ценит эту традицию и не раз на нее ссылается, упоминая, помимо вышеуказанных авторов, и Вольтера, и Руссо и других французских мыслителей и писателей. Он «досадует» (одно из любимых пушкинских слов в письмах), что в русском языке еще не выработалась подобная эстетико-логическая формула, и он по-своему восполняет этот недостаток, создавая свои, оригинально-русские суждения и о людях, и о человеческих нравах, и об отдельных литераторах, и о жизни в целом.

В принципе, афористичность, присущая художественному сознанию Пушкина и отражавшая склад его гениального ума, не совсем совпадает с русской традицией складывающегося дискурса с многочисленными оговорками и бесконечными уточнениями, что в итоге реализовалось в основных прозаических фигурах русской литературы 19 века — Гоголя, Толстого и Достоевского. Пушкинская, и в определенной степени — лермонтовская линия краткости, сжатости, скрытой силы прозаического повествования впоследствии обнаружила себя у Чехова и Бунина, но она была совершенно новаторской для эпохи начала века.

Пушкинские «максимы», представленные не только в художественных произведениях, но и в письмах, деловой переписке, во своем блеске обнаруживаются в его критических работах, исторических наблюдениях, дневниковых заметках.

У Пушкина, в его творческом развитии, также как это дальше повторится у Толстого, переставлены местами европейские представления о культурной стадиальности. Собственно, не столько представления, но непосредственная художественная практика русской литературы (и интеллектуально-рефлективное ее отражение) смешивает и игнорирует тот порядок вещей, который, казалось бы, можно было «срисовывать» с западной традиции.

Это идет вовсе не от внешней оригинальности и формального новаторства. Пушкин, как и всякий значительный русский писатель XIX века, был поставлен в условия, когда необходимо было «пробегать» определенный исторический период развития культуры в сокращенном, сжатом виде. То, на что в западной традиции ушли века, и чему способствовала сложная картина ренессансного, религиозно-реформаторского, непосредственно социально-экономического толка (переход феодальных отношений к буржуазным), в русской ситуации требовало неимоверного ускорения, — «переживания» и освоения нового, неизвестного прежде содержания эпохи как бы в пунктирном виде.

Загадка здесь заключается в том, что, совершая подобный скачок, преодолевая разрыв, главные русские гении и Пушкин прежде всего, не упустили ничего из самого существенного в этапах культурного развития, которые им приходилось осваивать вслед за западной традицией. Это был на самом деле «курс культурного выживания», и не в последнюю очередь благодаря автору «Годунова», русская литература справилась с освоением западного эстетического опыта самым оптимальным образом, не потеряв ничего из важного в этом процессе ученичества и взаимного резонирования друг другу, западной и русской культур.

Необходимо сделать оговорку, что ученичество, о котором идет речь, это ученичество разряда, отмеченного позже Александром Блоком, когда Данте наследует Гомеру, Шекспир — Данте, Гете — Шекспиру, Пушкин — и Гете и Шекспиру. Это тот Олимп мировой культуры, взобраться на который невозможно при помощи какого-либо чуда, сразу очутившись на его вершине: на нее ведет путь, пройденный до тебя, — и это путь главных гениев, то есть самый краткий и безошибочный. Пушкин шел именно этим путем и не ошибся в выборе направления, чем ему так обязана вся последующая русская литература.

Пушкин прекрасно отдает себе отчет в том, что Европа прошла через Ренессанс, Реформацию (через Лютера, которого он неоднократно вспоминает), классицизм, романтизм, сентиментализм; он делает в своем анализе больший акцент на явлениях художественного процесса, прежде всего применительно к классицизму и романтизму. Но в нем самом, в его художественном мире и в его духовной Вселенной, все это представлено в единстве, в поразительной целостности. Пушкин, как никто из его современников, тянулся к разным литературам, разным авторам, разным явлениям из мира искусства (театр, балет были в том числе предметом его размышлений), его интересовала ни больше и ни меньше вся мировая литература, от этого он с таким удовольствием рецензировал (а стало быть и читал) американских авторов, интенсивно изучал английский язык, чтобы знакомиться с англоязычной литературой в подлиннике (и прежде всего с любимым Шекспиром).

Дело вовсе не в том, как совсем еще недавно нас уверяли некоторые исследователи, что Пушкин последовательно шел к реализму через романтизм и остатки сентиментализма. Пушкинский гений несравнимо выше таких делений и номинаций, он никак не помещается в разряды конкретных литературных направлений. Он живет, творит и мыслит культурными эпохами.

Он несет в себе и Просвещение, и романтизм как дух времени (Наполеон и индивидуализм во всем его проявлении), и строгий реализм, и русскую религиозную метафизику, и историческое самосознание своего народа, развивающееся вместе с ним, Пушкиным, помимо воли русский царей и не увиденное маркизом де-Кюстином и иже с ним.

Универсальность гения Пушкина заключена в его поразительной способности подниматься над единичностью фактов, будь то исторические или литературные, и видеть это с высоты национального гения, то есть наблюдаемое и понятное в дальнейшем всеми людьми русской культуры. Почему, как это ему удалось — вопрос не праздный, но на него нет прямого ответа. И его не может быть в парадигме обыкновенной детерминистской логики.

Россия не просто нуждалась в таком гении, без него она, может быть, и не выжила в дальнейшем так, как это ей удалось в последующих исторических перипетиях. Культурное самосознание нации, ее культурная субъектность появилась в России благодаря Пушкину.

* * *

В своем чистом виде европейский Ренессанс — это есть воссоздание на более высоком мировоззренческом (идеологическом) уровне тех ценностей, идеалов, точек зрения на действительность (античной культуры прежде всего), которые или были не до конца обработаны и усвоены, или вообще остались в тенетах прежнего строя культуры и сейчас нуждаются в воспроизведении в новой исторической ситуации.

Еще раз заметим, что понимание исторического движения, исторического времени для Пушкина — это одна из самых важных основ его миросозерцания. Вне этой объективирующей действия, поступки и размышления человека начала XIX века формулы, помещающей человека и его бытие в явления более крупного порядка — историческую жизнь нации, региона (Европы), всего мира, Пушкин, по сути, и не мыслит своего мимесиса, своего хронотопа.

Историзм присутствует внутри пушкинского художественного метода, и проявляется это у него очень рано. По существу, уже с «Бориса Годунова» Пушкин идеально пребывает внутри потока мировой истории. От этого, кстати, его скепсис и настороженность по отношению к уже пройденным европейской литературой этапам — романтизму, сентиментализму, классицизму, так как для него типы художественного сознания, которые представляют эти явления, совершенно недостаточны для такого способа воспроизведения действительности, который один и порождает истину, не отвлекаясь на всякого рода красивости и мелочи.

Вот его суждение на этот счет: «Д'Аламбер сказал однажды Лагарпу: „Не выхваляйте мне Бюфона. Этот человек пишет: Благороднейшее изо всех приобретений человека было сие животное гордое пылкое и пр. Зачем просто не сказать лошадь“… Эти люди никогда не скажут дружба, не прибавя, сие священное чувство, коего благородный пламень и пр. Должно бы сказать: рано поутру — а они пишут: Едва первые лучи восходящего солнца озарили восточные края лазурного неба…

Точность и краткость — вот первые достоинства прозы. Она требует мыслей и мыслей — без них блестящие выражения ни к чему не служат. Стихи дело другое (впрочем, в них не мешало бы нашим поэтам иметь сумму идей гораздо позначительнее, чем у них обыкновенно водится)» [1, 14–16].

Это не декларация реализма — главное в другом: преодоление неточности и неправдивости производимых художественных высказываний. Пушкинский мимесис уже перерос романтическую напыщенность, он представляет собой совершенно иную эстетическую систему, в которой автор моделирует действительность, исходя не из принципов сложившихся художественных предпочтений, но из понимания того, что философия бытия, стоящая за ними, совершенно недостаточна для нового взгляда на мир, и это никак не устраивает именно его, Пушкина.

Поэтому, когда мы говорим о «забегании» Пушкиным наперед историко-культурного развития России, мы и имеем ввиду тот интеллектуальный инструментарий, который был уже выработан поэтом в несравненно более мощных видах, чем у любого другого русского писателя его эпохи. Это уже после Пушкина, усвоив и поняв его методу, образуется поздний Гоголь с «Мертвыми душами», появится Герцен, станет вырабатываться Достоевский и будет твердеть в своих подобных убеждениях Толстой.

Не стоит забывать, что в своем прямом виде Ренессанс в Европе был одновременно и эпохой первого глобального понимания мировой цивилизации. Совершенные в этот же период великие географические открытия не только расширили представление человека о глобальном единстве и «завершенности» всего мира, но и подпитывали другое мировоззрение, которое не могло ограничиваться своей территорией, своей нацией, что так успешно развивал романтизм.

Пушкину выпала эта доля — включить Россию и ее культуру в мировое культурное пространство. При этом самое главное было — поменять свое личное представление о данном соотношении вещей: не «мое» — внутри мира, но «мир» — внутри «моего». Пушкин переключил регистр русской литературы с региональности до всемирности. При этом проблематика, какую он освоил в своем творчестве, носила в определенном смысле всемирный, общечеловеческий характер, хотя в реальной плоскости это происходило в том числе и за счет углубления в собственную, сугубо русскую совокупность актуальных проблем.

Хотя нельзя не обратить внимание на то, как Пушкин широко аппелировал к мировой, европейской, прежде всего, литературе, — такое значительное количество отсылок, реакций, оценок мы обнаруживаем в его критических статьях, дневниковых набросках, да и непосредственно в творчестве — цитировании и посвящениях иностранным литераторам.

* * *

Пастернак писал о своей книге стихов «Сестра моя жизнь»: «Мне стало совершенно безразлично, как называется сила, давшая книгу, потому что она была безмерно больше меня и поэтических концепций, которые меня окружали» [2, 228]. Если обратиться к этому — не столько образу, но точному восприятию поэтом той силы времени, которая требует от поэта, писателя, если только он обладает этой способностью, — слышать «шум времени», воспринимать тайные ходы мировой и отечественной истории, — и применить его к Пушкину, то становится очевидным, что на русского гения XIX века влияла некая внелитературная и внеэстетическая стихия, заставляя изливаться его великолепному лиризму. В стихотворениях, созданных Пушкиным, мы обнаруживаем не более и не менее, а лирический эквавалент русского человека в абсолютном как бы виде.

Эта внешняя стихия, не зависящая от конкретных условий и обстоятельств художественной традиции, существующих школ и направлений, проистекает из таинственной связи, которая образуется в пространстве времени, наполненного многими событиями, явлениями, не имеющими отношения к эстетике и творчеству.

Ренессанс в Европе осуществился во многих странах и культурах не только по причине одновременного рождения многих и многих гениев, но от того, что этот период знаменовал переход европейской цивилизации от средневековья к совершенно иной эпохе, где были ослаблены религиозные путы, началось развитие светского и независимого человека, жителя города, прежде всего. Пассионарность громадного количества людей, освобожденных от прежних ограничений во внешней жизни, устремилась к поискам внутренних глубин в самом человеке, тем самым была преодолена внутренняя саморефлексия религиозного плана: человек оказывался самодостаточным для проведения анализа и оценки своего наличного бытия.

Объективная среда раскрепощения человека — от первых ростков атеизма и непочтительного отношения к церкви и ее догматам до покорения спрятанного за горизонтом миров неизвестных стран и континентов: вот что порождает стихию Ренессанса при всех его национальных различиях и на всем почти трехсотлетнем пути его развития.

Что же и как именно способствовало пушкинскому Ренессансу? Каким образом могло народиться безусловное возрожденческое качество его мимесиса и художественной философии? Об этом несколько ниже.

Рассуждая в другом месте о пушкинском возрожденческом отпечатке его творчества, мы говорили о том, что ренессансное начало у него неотъемлемо связано с мельчайшими особенностями его художественного мира, и неотменимо поэтому никакими теоретическими соображениями, так как это начало и есть безусловное свойство его мимесиса. И артистизм, полнота восприятия бытия, и радостная эмоциальность его описания — все это черты безусловно связаны у него с возрожденческим отсветом и началом. Но встает вопрос о главном элементе Ренессанса — о личности, человеческой индивидуальности, выразившейся в эпоху Возрождения с предельной, еще невиданной прежде полнотой и силой, да так, что идеологически человек возрожденческой эпохи, декларировал себя по своим творческим потенциям равным божественному началу и существу. Где же она, как себя проявляет у Пушкина человеческая индивидуальность, в чем можно обнаружить ее выражение?

Ответ очевиден: та свобода лирического воплощения бытия, представленная у Пушкина не только в его стихотворениях, но и в «Евгении Онегине», в его поэмах, маленьких трагедиях, во всем его поэтическом творчестве и есть квинтэссенция воплощения личностного, индивидуального начала с такой силой интенсивности, которую можно будет впоследствии лишь повторить другим русским гениям с их собственными вариациями — Лермонтовым, Тютчевым, Фетом, Некрасовым, Блоком, Есениным, Пастернаком, Мандельштамом, Ахматовой, Цветаевой, Бродским и рядом других блистательных русских поэтов XIX и XX веков.

Пушкинский лирический герой, с такой вольностью обращающийся ко всему бытию, воспринимающий его как непременную и важную часть своего существования, раскрывающий перед нами все богатство своей человеческой личности — от радости до страдания, от восторга до страха смерти и в массе других нюансов, которые, чтобы описать, необходимо процитировать практически весь объем пушкинских лирических стихотворений, и есть тот герой русского Ренессанса, смело вставший вровень с данным ему миром и принимающим со спокойной ответственностью эту, дарованную ему Богом, жизнь.

Неповторимость и мощь этого лиризма по своему содержанию является истинно ренессансной, кульминационной по своему воплощению, и другой она быть не может, так как сила ее была такова, что сразу после нее мы получаем нисхождение, ниспадение русского Возрождения в пессимизме Лермонтова, в гоголевском спепсисе, в отчаянии Достоевского, что «человек кончился», в нигилизме героев Тургенева. Всякая из этих «точек ниспадения» много выше обыкновенного уровня и представляет собою иное воплощение русского художественного гения, но по сравнению с Пушкиным — это шаг назад, это разрабатывание других возможностей и перспектив человека. Находиться на вершине такого рода художественной гениальности постоянно невозможно, так или иначе не хватит «воздуха культуры», и благодарные потомки начинают разрабатывать те открывшиеся пути, которые были ранее не видны.

По логике развития ренессансной культуры это (следование открывшимся возможностям, по-другому — пушкинской линии) также связано с исследованием и трагических тупиков, в какие попадает человек во время первых буржуазных революций, постоянно возникающих европейских войн (а далее и мировых), несмотря на утвердившиеся уже поствозрожденческие эпохи и прежде всего эпоху Просвещения, принесших как бы веру в окончательное преобразование общества на разумных началах, в воспитание и развитие человека.

Пушкин прошел и этот этап русского Ренессанса в его завершающей фазе («Моцарт и Сальери», «Пир во время чумы», «Медный всадник», вся философская лирика 1836 года), с проявлениями трагического взгляда на природу и свойства психологии человека, с неверием в рациональное преобразование общества, — и в принципе обращающегося к сущностям куда более значительным, чем столкновение «долга и любви», «чувства и мысли». Их место замещают вопросы куда более онтологически насыщенные — «гений и злодейство», жизнь и смерть в их абсолютном выражении, смысл существования человека, наконец, вопросы веры и безверия. К концу своего творческого пути Пушкин преодолевает свое юношеское, более чем вольное отношение к религиозным ценностям.

Не случайно Пушкина так привлекала фигура Шекспира, главного выразителя позднего возрожденческого трагизма, он явно чувствовал в нем родственную себе душу. Бог весть, что он мог написать в этом духе, если бы не трагическая ранняя его гибель.

Но ренессансный идеал Пушкиным был обозначен, направление к нему освоено, эстетическая форма представлена; и все это, как в подлинно высокой античности у того же Пушкина (выраженная у поэта «античность» анализируется нами в главе «Пушкин и идентичность русской культуры» — Е. К.) в своем неразделимом единстве смысла и пластичности, содержания и изощренной формы.

Должен был миновать целый век, чтобы совершенно иная эпоха — модернизма — преобразовала искусство на путях начавшейся необратимой атомизации человека. Пушкинский человек, содержащий в себе целостное, универсально-природное отношение к бытию, в своей равновесной завершенности стал уже невозможен и не нужен для нового этапа культуры. Он остается сиять для всех последующих русских писателей и читателей как достигнутый предел максимально возможного (и совершенного) п о л н о г о описания человека, за чертой которого (описания) начинается сфера действия других, явно не человеческих, сил.

* * *

Все вышеизложенное звучит несколько неожиданно применительно к Пушкину, но определенным образом совпадает с суждениями наших выдающихся филологов. Об этом в частности пишет С. Г. Бочаров в своей работе «Из истории понимания Пушкина»:

— «За этими парадоксами стоит большая новая концепция С. С. Аверинцева и А. В. Михайлова, согласно которой на общем плане истории европейских литератур рубеж XVIII–XIX вв. связан с классической античностью единством развития (прямая и непосредственная, не прерывавшаяся линия преемственности» «риторического», «традиционалистского», «готового» слова, кризис и конец которого и тем самым решающий поворот на всем художественном пути европейского человечества и приходится на рубеж XVIII–XIX столетий, а не на эпоху Возрождения, как принято было считать по господствовавшей периодизации); но этот конец традиционного слова есть и его последнее цветение, исторически краткий момент равновесия древнего и нового, «равновесие жизни и слова», который А. В. Михайлов — в обход привычных определений романтизма и реализма — определяет особым термином — как неповторимый и скоропреходящий момент европейской классики (которую просит не смешивать с классицизмом XVII–XVIII вв.) высшими проявлениями которой он называет Гете и Пушкина. Пушкин — «в центральной, фокусной точке европейского развития в исторически единственный, неповторимый момент» [3, 233–234].

Выражая согласие с данными построениями А. В. Михайлова, поддержанные авторитетами С. С. Аверинцева и С. Г. Бочарова, нельзя не обратить внимание на тот аспект художественного мира Пушкина, который, к слову сказать, мы никак не обнаруживаем у Гете — это предельный артистизм и игровое начало творчества, идущие, без сомнения, от Ренессанса. Как об этом пишет самый, пожалуй, авторитетный в русской филологии знаток эстетики античности и Возрождения А. Ф. Лосев: «…Возрожденческий антропоцентризм отличался артистическим характером. Возрожденческий человек мыслил себя в первую очередь творцом и художником наподобие той абсолютной личности, творением которой он себя сознавал» [4, 94]. Вероятно, никто в русской культуре как Пушкин не отвечает такой характеристике — возрожденческий человек.

Более того, так называемые «неподцензурные» его стихотворения и поэмы — «Царь Никита и сорок его дочерей», «Гавриилиада», «Тень Баркова» и другие, ряд его эпиграмм, определенные места из переписки с друзьями, говорят о том, что у Пушкина была чрезвычайно развита та грань возрожденческого мировоззрения, которая демонстрирует отражение действительности в формах «смеховой культуры» (воспользуемся выражением М. М. Бахтина). Классические работы Д. С. Лихачева и А. М. Панченко о «смеховом мире» Древней Руси говорит о том, что данная традиция, реализованная в ряде текстов древнерусской литературы, была замешена на воссоздании иной стороны религиозного мировоззрения и отражала «кромешный», страшный мир сатанинских сил, влияющих на поведение обыкновенного человека.

Высшая форма смехового отношения к действительности, которую порождает древнерусская культура — это фигура юродивого, та самая форма «подражания» действительности только с ее отрицательной, не достойной человека (с точки зрения религиозной доктрины) стороны. По сути, как об этом писала О. Фрейденберг, это было повторением (мимесисом) действительности, где тень также репрезентирует объективные начала мира.

Русский смех, данный через юродивого (шута, плута, скомороха), нарушал во многом принятые каноны православного вероисповедания, которое в лице священника никогда не забывало напомнить своему прихожанину, что «Христос никогда не смеялся». Это был тот самый трагический, но и свободный смех, который и позволял высказывать в решающие минуты для государства («Борис Годунов») непререкаемую правду и уничтожал легкомысленное веселье на корню.

Кажется, легко увидеть влияние на пушкинские произведения такого, «кощунственного», рода, влияние французской традиции (Вольтера, Парни, других авторов либертианства), но в пушкинских текстах гораздо больше искрометного веселья и именно что возрожденческого смеха (с той добавкой русского элемента, о котором сказано чуть выше). Свобода ренессансного мироощущения, которая была свойственна Пушкину, прорывается у него и в этих текстах. Но главный аргумент — иной.

Вольтер, Руссо, Парни, другие французские «энциклопедисты» исходят из атеистического («афеизм», как говорили в пушкинское время и как писал сам поэт) мировоззрения, и их задача была не художественная, не эстетическая, но именно что идеологическая — разрушить основы религиозного миропонимания, ударяя по самым больным его местам. Пушкин, напротив, создает данные произведения, находясь в пределах религиозного мировидения. Это очевидно не только по тому раскаянию, которое он реально испытывал впоследствии в связи с осознанием неверности (в духовном смысле) распространения его, как он сам говорил, легкомысленных произведений, но это полностью совпадает с возрожденческой матрицей такого же способа описания действительности: подвергать осмеянию абсолютно все, оставаясь тем не менее в рамках религиозного отношения к миру.

Русские («заветные») народные сказки, Барков и другая подобная литература отнюдь не свидетельствует об изначальной природной атеистичности русского человека, как примеры Бокаччо и Рабле отнюдь не говорят о тотальной а-религиозности итальянского или французского народов; само развитие культуры совершается таким образом, что нарушение канонов, пере-ступание через общепринятое, открытие новых горизонтов в изображении человека и всех проявлений человеческой натуры есть необходимая часть культуры, определяющей не основные, но тем не менее существенные черты ее развития.

С. С. Аверинцев в своей работе о Пушкине замечал практически об этом же, исходя из главного в мировоззренческом разломе культуры, когда она пытается воссоздать «телесный низ» человеческого существа: «В этой связи заметим: один из самых головоломных вопросов по отношению ко всему тому, что во время оно называли классической гармонией, — это, конечно, вопрос о границах серьезного и не совсем серьезного (которое не обязательно „иронично“ в смысле, так сказать, идеологическом)» [5, 287].

Отталкиваясь от предыдущей ссылки на С. С. Аверинцева, можно добавить еще одно его рассуждение, которое несколько смещает ракурс рассмотрения пушкинского мира в сторону, неожиданную для исследователей, привыкших к стандартным ходам размышлений на тему «Пушкин — наше всё». Вышеупомянутые нами «неподцензурные» стихи Пушкина, оказывается, ничего не отменяют и ничего не прибавляют к тому устоявшемуся представлению, что в мире Пушкина существует некая эстетическая истина, которая равновесным образом измеряет практически все, что попадает под сферу ее воздействия. Другой вопрос, что мы не всегда видим возможные ответы на возникающие вопросы, и наши подходы к миру носят приблизительный и упрощенный характер, в то время когда в масштабах мировой и русской культур, взятых как развитие больших смыслов, через которые формируются ментальность, психологические черты, способы интеллектуальных подходов к действительности в разных народах, пушкинский мир дышит свободнее и увереннее всего. То самое «отсутствие воздуха», которое по словам А. Блока и убило поэта (и здесь автор «Двенадцати» был прав и неправ одновременно, подразумевая в большей степени социально-историческую ситуацию николаевской России), необходимо расширить на феноменологически необходимый для понимания Пушкина куда более значительный объем пространства (и исторического, и культурного, и этно-ментального), чем обычно применяется к пониманию его мира.

С. С. Аверинцев пишет: «Через Пушкина поэзия умела общаться с читателем на своих собственных условиях, ставить читателя на место, исключая, отметая все ненужные вопросы. Как же было Достоевскому, как же было Цветаевой понять это свойство Пушкина, когда их-то сила — в умении всегда сболтнуть лишнее, доболтаться до тридевятого царства, до тридесятого государства, добраться до последней правды, а достоинство Пушкина, напротив, в том, что у него никогда не сказано лишнего, а о том, чего не сказано, нельзя и спрашивать.

Пушкин — это не „наше всё“, как выразился некогда Аполлон Григорьев. Скорее уж „наше всё“ (как „наше, русское“, так и „наше, современное“) — это, скажем, Достоевский. Пушкин — не „всё“, а каждый раз вот это. „Всё“ — это как, без границ? Тогда по-гречески получается апейрон, но слово это ведь и у греков имело смысл негативный…» [5, 289].

В этих рассуждениях Аверинцева скрыто немало вопросов о самой сути творческого мира Пушкина, несмотря на внешнюю простоту самих вопрошаний. Ведь получается, что Пушкин изначально совершенен в самом содержании и существе своего творчества (нет ничего лишнего, нет «ненужных вопросов»). Проистекает ли это от эстетической характеристики его мимесиса, его живого творческого метода, или это свойство боле высокого порядка, которое предполагает наличие сложной, высокоорганизованной и гармоничной мировоззренческо-художественной системы, где ничто не является лишним, но и что-либо в нем не может существовать само по себе?

Вопрошание Пушкина определяется существом не только его миропонимания, в котором пытливый исследователь может обнаружить множество входящих смысловых начал по центральным линиям развития национальной и мировой культуры (европейской в первую очередь), но соединением их с единственно возможными словесными и грамматическими формами, всей той «живой плотью» его произведений во всем богатстве и разнообразии русского языка.

С. С. Аверинцев также абсолютно справедливо ревизует формулу А. Григорьева, потому что наличие границ в понимании Пушкина (а стало быть и самого Пушкина), делает наш подход к нему или формальным ухищрением или полной бессмыслицей — зачем же разгадывать то, что не имеет разгадки?

Пушкин проникает к нам в сознание через русский язык: он растворен в нем так, как никто до него и, вероятно, никто в будущем (это уж точно, глядя на формы примитивизации русского языка сегодня при помощи компьютеров и смартфонов). Он присутствует в русской природе, в состояниях ее — временах года, описаниях метели, дождя, снега, поземки и всего другого природного богатства; он, наконец, проглядывает к нам через русский характер — от бородатого и зверского Пугачева до совершенного облика Татьяны Лариной, он меняет определения мировых типов — от страстного Дон Жуана до легкомысленного гения Моцарта, от вероломного Сальери до героев «Пира во время чумы», начинающих бесовско-отрицающую линию в русской литературе, подхваченную Достоевским. И так далее, и так далее…

Истинно — нет границ. Это не просто всё, а гораздо больше, чем всё, переносимое и в будущие времена еще не появившихся русских людей, которые, окажется, уже были им предугаданы и какие-то их черты были им подмечены. Не обязательно, конечно, они будут походить на самого поэта, как нам это обещал Гоголь, скорее это будет кто-то из персонажей Достоевского, но бытийная протеичность Пушкина делает его фигуру центральной для русской жизни в прошлом, настоящем и будущем.

* * *

Вместе с тем необходимо поставить перед собой один очень важный вопрос — была ли какая-либо длительность в явлении русского Ренессанса, представленная прежде всего творчеством Пушкина? Как мы знаем, в своем классическом виде эпоха Возрождения (итальянского, по крайней мере) занимает не менее трех столетий, проходя через этапы становления, классического развития (высокого Ренессанса) и его угасания, завершения.

Последний этап омрачается преимущественным колоритом трагизма, о чем мы написали чуть выше, поворота авторов и художников Возрождения к непреодолимым противоречиям личности, общественной атмосферы. Происходят выбросы художественных явлений, которые будучи по силе своей реализации и по мощи таланта истинно возрожденческими, по содержанию предстают известным противовесом идей и идеалов высокого, классического Ренессанса.

К слову сказать, подобным примером для А. Ф. Лосева выступает фигура Рабле. Вот как он пишет об этом, не выбирая выражений: «… Материализм подлинного Ренессанса всегда глубоко идеен и земное самоутверждение человеческой личности в подлинном Ренессансе отнюдь не теряет своих возвышенных черт, наоборот, делает его не только идейным, но и красивым и, как мы хорошо знаем, даже артистическим. У Рабле с неподражаемой выразительностью подана как раз безыдейная, пустая, бессодержательная и далекая от всякого артистизма телесность. Вернее даже будет сказать, что здесь мы находим не просто отсутствие всяких идей в изображении телесного мира человека, а, наоборот, имеем целое множество разного рода идей, но идеи эти — скверные, порочные, разрушающие всякую человечность, постыдные, безобразные, а порою даже просто мерзкие и беспринципно-нахальные… И реализм Рабле в этом смысле есть сатанизм… Эстетика Рабле есть та сторона эстетики Ренессанса, которая означает ее гибель, т. е. переход в свою противоположность» [4, 589, 592–593].

Мы привели это высказывание А. Ф. Лосева, чтобы показать и э т у разницу (по сравнению хотя бы с некоторыми авторами европейского Ренессанса) в самом существе творческого дара Пушкина: он, казалось бы, замахиваясь на ценности очень высокие, на идеи крайне важные, его мир никогда не опускается до оскорбления человеческой природы, до цинического и примивитизированного в этом цинизме взгляда на содержание внутренней жизни человека, его идеалы. Во всех случаях своего эстетического и игрового увлечения теми или иными темами и смыслами, Пушкин никогда не переходил грань достоинства человека, о котором он писал в своей статье-отклике на книгу Сильвио Пеллико.

Продолжая рассуждения о «периодизации» русского Возрождения, о наличии в нем героев и сюжетов, свойственных завершающим этапам этого явления, мы вынуждены искать ответ на вопрос следующего порядка — а есть ли рядом с Пушкиным художник, который по своим возможностям вписывается в парадигму русского Ренессанса. И, без сомнения, находим его — это Гоголь. Гоголевский гений озарен в начале его пути истинно возрожденческим смехом, — не испорченным никаким сторонним влиянием, никаким отрицанием духовности и человечности — таковы «Вечера на хуторе близ Диканьки», «Миргород» и другие его ранние вещи.

Но уже начиная с «Ревизора», а позднее — после ухода Пушкина — в «Мертвых душах» мы встречаемся с той «оборотной» стороной русского Возрождения, о которой писал Лосев применительно к Рабле, где смех становится страшен, и «телесность» и всякого рода материальная сторона бытия выходят на первый план и погребают под собой живые человеческие души, оставляя лишь их «мертвый» эквивалент.

Метафизический гений Гоголя лег точно на матрицу позднего русского Ренессанса, стремительно развивавшегося после смерти Пушкина, но не ставшего, к счастью доминантой последующей русской литературы. По-видимому, один ранний Достоевский (до каторги) в полной мере отвечает характеристике трагической идеологии и эстетики позднего Ренессанса в том виде, в каком он реализуется в России, и быстро переходит в регистр фантастического реализма, где от идей Ренессанса уже ничего и не остается.

Василий Розанов, тонко чувствовавший эту проблематику русской культуры и русской жизни, писал в преддверии наступающей на Россию катастрофы именно о Пушкине и Гоголе. Он писал в «Мимолетном» в 1915 году: «Гоголь копошится в атомах. Атомный писатель. „Элементы“, „первые стихии“ души человеческой: грубость (Собакевич), слащавость (Манилов), бестолковость (Коробочка), пролазничество (Чичиков). И прочее. Все элементарно, плоско… „Без листика“ и „без цветочка“. Отвратительное сухое дерево. Отвратительный минерал. Нет жизни. „Мертвые души“. Отсюда сразу такая его понятность. Кто же не поймет азбуки… Отсюда-то все его могущество. Сели его „элементы“ на голову русскую и как шапкой закрыли все. Закрыли глаза всем… „Темно на Руси“. Но это, собственно, темно под гоголевской шапкой» (30.IV.1915) [6, 421].

А чуть раньше он соединяет Гоголя с Пушкиным, но все в том же апокалиптическом ключе: «…Все русские прошли через Гоголя — это надо помнить… Каждый отсмеялся свой час… „от души посмеялся“, до животика, над „своим отечеством“, над „Русью“-то, ха-ха-ха!! Ну и Русь! Ну и люди! Не люди, а свиные рыла. Божии создания??? — ха-ха-ха!..

Нет Пушкина около него… Какой же Пушкин около Повытчика Кувшинное Рыло. Пушкин — около Татьяны и Ленского, около их бабушек и тетушек и всей и всякой родни. У Гоголя — ни родных, ни — людей. Скалы. Соленая вода. Нефть. Вонь. И — еще ничего» (31.III.1915) [6, 411].

Эти реплики В. В. Розанова отражают ощущение некоего слома русской культуры, да и самой русской жизни, после ухода Пушкина. Живая, полная сама собой жизнь, представленная у национального поэта, при всем отражении в его творчестве противоречий, трагических конфликтов, неудавшихся судеб и индивидуальных заблуждений, она покоилась на всем фундаменте русской действительности, включавшей в себя всех без исключения — от «вещего Олега» и «царя Салтана» — до Петра Великого, Чаадаева, Татьяны Лариной, станционного смотрителя, Маши Мироновой и многих других пушкинских героев и характеров.

Эта жизнь не подвергала себя сомнению, она ясно наблюдала в себе силы почти бесконечного развития, предельного совершенства, она отражала перспективы неимоверного духовного роста и исторического становления. Нарушенность этой гармонии, данной всем нам в гении Пушкина, удручала Розанова, удручает она и всех тех, кто смотрит на историю России и ее культуры не в состоянии слезливого умиления, но в трезвости зрелого взгляда на самую суть страны и ее людей.

А. Карташев писал к столетию со времени смерти поэта, что Пушкин — это «личное воплощение России». И в самом деле, нет никого другого в России — ни царя, ни военноначальника, ни даже — святого, кто был бы так легко и полно воплощаем в судьбе целого народа. Его 37-летняя жизнь вместила в себя такую цельность и завершенность русской культуры и русской истории, что он бесспорно является нашим главным символом и эмблемой при любых исторических раскладах и коллизиях.

Литература и комментарии

1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в десяти томах. Т. 7. М., 1964.

2. Пастернак Б. Л. Охранная грамота // Б. Пастернак. Собр. соч. в пяти томах. Т. 4. М., 1991.

3. Бочаров С. Г. Из истории понимания Пушкина // С. Г. Бочаров. Сюжеты русской литературы. М., 1999.

4. Лосев А. Ф. Эстетика Возрождения. М., 1978.

5. Аверинцев C. C. Пушкин — другой // С. С. Аверинцев. Собр. соч. Том «Связь времен». Киев. 2005.

6. Розанов В. В. Мимолетное // Василий Розанов. Миниатюры. М., 2004.

Русский ум Пушкина: структура метафоры и окончательное формирования национального образа мысли

Прямо скажем, что определить ум национального гения во всей его полноте задача для исследователя просто невыполнимая. Собственно, это его определение совершается через всю последующую культуру после его ухода, да в какой-то степени и через развитие самого человека [1]. Хотя последние этапы существования русского человека, после кровавой бури Великой Отечественной войны, после распада советской империи, говорят о каком-то дремотном его состоянии, о полусне…

Но стоит, вероятно, вернуться к Пушкину, если быть согласным с тем — пронесенным через всю русскую историю — убеждением, что именно он и воплотил в себе онтологические свойства национального характера, способности к художественному творчеству и — не в последнюю очередь — ума [2], и посмотреть как с этим обстоит дело сейчас.

Это определение (об уме) будет, конечно, выходит за пределы психо-физиологического определения у м а, как способности осмыслять окружающую действительность, производить всякого рода логические операции, приходить к каким-то выводам (не оценивая их правильность или неправильность), выстраивать определенную стратегию своего поведения на ближайшее и отдаленное будущее.

Ведь, говоря об особенностях русского ума, трудно не вспомнить Ф. М. Достоевского, который устами своего героя говорил, — «дайте русскому мальчику карту звездного неба и через некоторое время он вернет ее вам исправленной». То есть за всякого рода аналитизмом предполагаются какие-то еще свойства мышления о жизни, и не только мышления, но как бы и чувство жизни, хотя, кажется, к уму это не имеет никакого отношения. Свойственная немецкому уму тяга к абстрагированию и умению мыслить в обобщенных категориях, всем известная «острота ума» французской нации, сложившаяся не только в особый стиль остроумия, но и в стиль культуры (литературы в частности), «непрямой» способ отношения к действительности китайского этноса, исходящего из просто-сложных формул, сформировавшихся на протяжении не столетий, но тысячелетий, и так далее и тому подобное; можно привести немало примеров подобного рода из разных культур.

«Умом Россию не понять», — сказал поэт. Скорее всего, имелся в виду чужой, не родной ум, ум со стороны. Но можно ли понять Россию своим, р у с с к и м умом? Тютчев говорит в своем знаменитом четверостишии всего лишь о в е р е, из которой появится понимание России («в Россию можно только верить»).

Внутренняя задача нашего подхода заключается в потребности не просто рассмотреть потенции осознания себя (представителей русской культуры) через свой собственный ум, но в этом процессе саморефлексии увидеть те свойства и качества русского ума, которые позволяют это сделать. Не об отказе же от рациональности говорит нам поэт, но о том, что для понимания России нужен особый подход, особый сорт ума.

При необходимости можно, вслед за Г. Гачевым, проделавшим путь по изучению национальных образов мира, охарактеризовать через категорию ума к а ж д ы й значительный народ, создавший литературу, развитый язык, сформировавший определенные культурные ценности, имеющие общечеловеческое значение. В том числе описать «национальный образ мира и национальное сознание» русского народа. Но нас занимает вопрос «русского ума» применительно к художественному и историческому мышлению Пушкина.

Как замечено выше, всякий народ обладает своим у м о м. Хитроватость одних народов, простодушие и прямота других, суровость и отсутствие сентиментальности третьих, избыточная веселость и нежелание углубляться в жизненные проблемы четвертых, умение упорно трудиться, не покладая рук, пятых и т. д. и т. п.

Правда, последние свойства национальных характеров принято сейчас относить на счет так называемой ментальности, но без «умственной», рациональной основы, без понимания специфики у м а каждого народа не обойтись.

Можно немало почитать у самых разных философов — от Гегеля до Шпенглера, особенно ярко у мыслителей эпохи великого европейского романтизма, периода формирования отдельных наций и на их основе национальных государств, — немало рассуждений на сей счет.

Но вот вопрос, в чем отличие именно что у м а древних греков от ума схоластов средневековья, вроде Августина Блаженного? Ума Вольтера от ума Канта, ума Гете от ума Монтеня, ума Шекспира от ума Пушкина?

Мы понимаем, что это понятие (ума) другое, нежели понятие ментальности и особенностей психологии, оно устремлено к каким-то другим сторонам жизни данного народа, к которому и принадлежит данный мыслитель или художник.

Ум — это способ подхода к действительности, умение вычленять из нее те свойства и качества, какие недоступны простому ощущению, простой эмоции — радостной или ужасной, печальной или трагической; ум не зависит от к а ч е с т в а восприятия действительности, он пробирается через бурелом и многочисленные препятствия эмпирической жизни к тому главному пониманию бытия, какое становится впоследствии определяющим для значительного числа людей. Для всей нации.

Можно назвать это национальной эпистемологией. Но этого недостаточно. Можно, вслед за Пришвиным применительно к русским, назвать этот ум «всюдным», еще раз указав на некую всеобщность русского характера мышления, поставив одновременно под сомнение право индивидуальности на «точку зрения», на концептуальный взгляд на мир.

По каким-то граням все это будет справедливо, и можно развивать эти аспекты анализа, но этого явно недостаточно для характеристики пушкинского ума. Да и в пушкинских произведениях мы постоянно встречаемся с этой аппеляцией к «уму»: сонет «Поэту» — «свободный ум», в посвящении А. Смирновой — «ум свободный», наконец, в «Вакхической песне» этому посвящены завершающие строки:

— Подымем стаканы, содвинем их разом!

Да здравствуют музы, да здравствует разум!

Ты, солнце святое, гори!

Как эта лампада бледнеет

Пред ясным восходом зари,

Так ложная мудрость мерцает и тлеет

Пред солнцем бессмертным ума.

Да здравствует солнце, да скроется тьма!

Николай I называл его одним из самых умных людей своего времени, о чем чуть ниже. Наверно, нельзя в полной мере довериться императору в оценке (ума) Пушкина. В конце концов оценить ум человека может только другой умный человек. Касательно Николая Павловича тут возникают вопросы, и не один. В конце концов гибель николаевской модели устройства России, кульминацией которой было поражение в Крымской войне, говорит отнюдь не в его пользу. Но перечитывая значительный объем архивной и мемуарной литературы о нем, стиле его правления, нельзя не подивиться некоторой его проницательности и остроте мышления.

Многие современники Пушкина отмечали именно свойства его ума — быстрого, подвижного, легко усваивавшего разнообразную информацию, с прочной и точной памятью. Князь П. А. Вяземский в своих примечаниях к «Записке» М. А. Корфа писал: «Был он вспыльчив, легко раздражен — это правда; но со всем тем, он, напротив, в общем обращении своем, когда самолюбие его не было задето, был особенно любезен и привлекателен, что и доказывается многочисленными приятелями его. Беседы систематической, может быть, и не было, но все прочее, сказанное о разговоре его, — несправедливо или преувеличено. Во всяком случае не было тривиальных общих мест; ум его вообще был здравый и светлый» [Цит. по: 3, 79].

Об этом же, собственно, писал и В. А. Жуковский отцу поэта после смерти Пушкина, описывая выражение его лица: «Но что выражалось на его лице, я сказать словами не умею. Оно было для меня так ново и в то же время так знакомо! Это было не сон и не покой! Это не было выражение ума, столь прежде свойственное этому лицу; это не было также и выражение поэтическое! нет! какая-то глубокая удивительная мысль на нем развивалась, что-то похожее на видение, на какое-то полное, глубокое, удовольствованное знание». Слова «ум», «мысль», «знание» — не случайно используются Жуковским, он воссоздает характерные для Пушкина состояния его интеллекта, духовной жизни.

Здесь же приведем то самое известное высказывание Николая об уме поэта после встречи с ним и долгой беседы 8 сентября 1826 года: «В этот же день на балу у маршала Мармона, герцога Рагузского, королевско-французского посла, государь подозвал к себе Блудова и сказал ему: „Знаешь, что я нынче долго говорил с умнейшим человеком в России?“ На вопросительное недоумение Блудова Николай Павлович назвал Пушкина» [3, 293]. В воспоминаниях Ф. Ф. Вигеля эта ситуация передается несколько иначе, но также со ссылкой на у м Пушкина: «…Его умная, откровенная, почтительно-смелая речь полюбилась государю» [3, 289].

Николай с его самоуверенностью и чувством психологического превосходства над «обычными» людьми не мог не подивиться совершенно свободной, неподготовленной речи поэта — не надо забывать, что Пушкина привезли во дворец прямо с дороги, уставшего, в пыли, совершенно не знавшего, куда и зачем его везут (на что, быть может, и рассчитывал император, желая «взять» Пушкина врасплох), но имевшего полную смелость свободного, откровенного и у м н о г о разговора с царем.

Конечно, Николая «приговорил» Лев Толстой в «Хаджи-Мурате», да так, что иной точки зрения как бы уже и не может быть. Немало отрицательного было о Николае — и точно — сказано А. И. Герценом, Ф. М. Достоевским, В. Розановым, другими русскими мыслителями. Но в случае с Пушкиным он проявляет несвойственное ему чувство восхищения, да такое, что не может его скрыть и сообщает об этом своему приближенному вельможе, точно зная, что эти слова его широко разойдутся в свете. Может быть, именно тогда стала понятна ему сила воздействия Пушкина на вольнодумцев в России, глубина понимания поэтом многих вещей государства. Ведь, увлеченный речами Пушкина, он не то что допускает всякого рода вольности со стороны поэта в самом разговоре, когда уставший поэт прислоняется к столу и почти садится на стул в присутствии с а м о г о императора, но и прощает его, возвращает из ссылки, предлагает ему быть его цензором и вообще сокращает дистанцию между собой и поэтом, что впоследствии чувствовал сам Пушкин и неоднократно пользовался этим своим преимуществом в отношениях с царем.

Этот поступок Николая, конечно, идет не только от желания «приручить поэта», но от силы убеждений Пушкина, который по-умному их высказывает. Эта встреча, между Пушкиным и Николаем очень многое определила как в трудах поэта (данное царем разрешение на работу в архивах и написание работ по истории Пугачева и Петра), так и в самой его жизни, когда он вынужден будет не раз обращаться к императору за помощью в своих материальных делах, устраивая свои издательские проекты; наконец, весь контекст преддуэльной и дуэльной ситуации напрямую связан с «камер-юнкерством» поэта, с его присутствием в атмосфере, стиле жизни высшего света русского общества николаевской России.

* * *

Русский ум, это, конечно, не торжество аналитики и логической ухищренности, это, скорее то, что удачно было названо А. В. Михайловым и именно применительно к русской культуре — «интуиция целого». Трудности перевода такого подхода к действительности для иных культур самоочевидны. «Интуиция», да еще и «целого»…

Ум проникает вглубь явлений, событий, харктеров, исторических коллизий, он видит глубже и проницательнее, чем обыденное поверхностное восприятие. Человеческий разум вырабатывает необходимую для такого проникновения в суть вещей какую-то методологию. Он начинает наблюдать предмет с той стороны, с которой его никто и никогда не наблюдал. Открытие атома, то есть представление о «бесконечно малом» в древнегреческом сознании носило основополагающий характер. Развитие математики, геометрии, астрономии, других представлений о строении «вещества предметов» было бы невозможно без такого базового исходного принципа. Вопрос, правда, связан с тем, каким образом такое представление в д р у г формируется в сознании отдельного человека (группы людей) и далее становится фактом общеизвестного и общепринятого (со всеми допущениями, конечно) способа объяснения мира.

Человеческое сознание на каком-то этапе проявляет способность не просто к обобщениям крайне абстрактного толка, но к абстракциям и обобщениям в е р н ы м по существу, подтвержденными в дальнейшем развитии естественно-научных представлений человека.

Одним из таких базовых суждений, которое дает представление о высокоразвитом интеллекте человека древнегреческой культуры, является представление об «эйдосе» каждого явления действительности, каждой вещи. В эйдосе «спрятаны» исходные свойства и качества тех или иных предметов, явлений природной и общественной жизни, всего, что только существует вокруг человека. Но увидеть, понять и объяснить природу «эйдоса» может ум человека, находящийся на очень высокой ступени своего развития, у которого уже существует некий указатель движения его интеллекта по познанию сути и смысла действительности в ее целостности и в отдельных частях.

Об этом гениально писал А. Ф. Лосев, и мы частично будем ссылаться на его суждения. Здесь же я хотел обратить внимание читателя еще на одну деталь (или часть) мировоззрения человека древнегреческой культуры. Эта обращенность к избыточной объяснительной силе антропоморфных представлений обо всем на свете, которая как бы нивелировала и микшировала строго научный, логический путь изъяснения действительности, какой мы обнаруживаем, к примеру, у Сократа (в передаче Платона) в его наиболее блистательной форме.

Вопрошающее само себя знание для уточнения верности выбранного пути постоянно обращено и связано с образом и природой самого живого человека. Эта широта поисков ответа на самые главные и животрепещущие вопросы бытия человека, какие мы обнаруживаем в древнегреческой цивилизации, никогда более не повторились в мировой культуре и навсегда остались непревзойденным образцом интеллектуальной свободы, сочетаемой с роскошью присутствия живого, думающего, волнующегося человека во всяких процессах его мышления.

Нам приходилось писать, вслед за такими блестящими умами, как О. Мандельштам, А. Лосев, С. Аверинцев и ряда других об этой пленительной связи русского языка и русской языковой картины мира, русской ментальности с тем, что мы обнаруживаем в культуре древней Греции. Ведь, собственно, и блистательные догадки и прозрения древних греков во многом зиждились на интуитивных просмотрах, которые формально не исходили из предшествующих естественно-научных представлениях об устройстве Вселенной, существе предметов и явлений, душе человека, абстрактных суждений о мире. Это очень похоже на то, что делалось впоследствии в России.

К примеру, самые глубокие наблюдения над пушкинским творчеством были сделаны русской религиозно-философской школой — от Вл. Соловьева до И. Ильина и П. Струве, а самые зубодробительные суждения о Пушкине были произведены рядом представителей советского пушкиноведения, которые искали (и находили!) отражение в его произведениях классовой борьбы, проявления народного протеста, осуждение «лишних» людей и пр.

Петр Струве верно заметил, что Пушкин «пошел» в народ в 1887 году, когда закончились авторские права наследников поэта. Это совпало в определенной степени с развитием книгоиздательства в Росии. Но самое главное, что это уже была «пореформенная» страна, с ограниченными, неполными, но реформами, которые по сути кристаллизовали гражданское общество, влияли на развитие культуры, на «встраивание» России в европейскую цивилизацию.

Но важно и другое, — что н а р о д «принял» Пушкина, сразу сделал его своим. Этому послужила художественная универсальность поэта, возможность представить через разные тексты и жанры его творчества смыслы, необходимые для всех слоев русского общества: от простого крестьянина до рафинированных интеллектуалов.

И конечно, особую роль в восприятии Пушкина в последней трети XIX века сыграли памятник Пушкину скульптора Опекушина, открытый в Москве в 1880 году и произнесенная в связи с этим речь Достоевского. Это был тот самый случай, когда совпало почти все — и готовность общества уверовать в наличии у себя мирового гения, и способность другого гения высказаться о роли поэта с такой прямотой мысли и пророческой убедительностью, что сомнений у всех, кто слышал (особенно!) и читал эту речь, в правоте тезисов, высказанных автором «Преступления и наказания», не было ни малейших сомнений. Наконец, сам пластический облик поэт, в задумчивости опустившего голову, расположившись в самом центре Москвы, рядом с Чудовым монастырем, был близок всякому русскому человеку именно что своей бесхитростной простотой и приятельской интимностью. Возникала особая близость и ощущение причастности к миру и жизни поэта.

* * *

Пушкин не был философом, отвлеченным мыслителем в прямом смысле слова. Он был художественным гением, рассматривающим и воспроизводящим жизнь в формах образного сознания. Поэтому ответ на вопрос о своеобразии его ума напрямую связан с характеристикой его художественного прежде всего мышления. Мы обязаны рассмотреть особенности структуры метафоры Пушкина как отражение специфики его у м а и одновременно отражение специфики национального мышления.

«Мальчишек радостный народ Коньками звучно режет лед» — этот пример, который сам Пушкин использует в одной из своих критических статей, возражая своим критикам, — будет взят нами как иллюстрация особенностей осуществления пушкинской метафоры.

Как нам представляется, внутреннее устройство метафор Пушкина во всем их многообразии позволяет говорить, с одной стороны, о том, какую грандиозную перемену совершил он в художественной традиции русской литературы, а с другой, позволит ответить на некоторые существенные вопросы о том, как данный тип метафоры отражает особенности национального ума, национальной гносеологии и аксиологии.

Метафора Пушкина, — это, условно говоря, гениально выбранный им кратчайший путь между двумя «точками» (по меньшей мере) нарождающегося художественного образа. Кратчайший не в том смысле, что он обнаруживает самое простое (короткое) сравнение одного с другим, но в том отношении, что указывает на еще не использованное свойство сравнения, порождающее новое единство художественного сопоставления, новый образ. «Краткость» тут появляется как новаторство в художественной сфере, которое более неожиданно, чем то, что было в литературе ранее (если вообще было, а в случае с Пушкиным дело как раз и состоит в том, что он дает метафорические ряды в п е р в ы е).

В вышеприведенной метафоре переплетается большое количество прямых определений, которые будучи объединены в метафорическое единство создают образ совершенно неожиданного свойства. «Радостный», «мальчишки», «коньки», «резать», «лед» — все это, рассмотренное по отдельности, не представляет собой в потенции образности нового порядка, несмотря на наличие эмоционального эпитета — «радостный». Но соединенные Пушкиным они начинают взаимно отражать друг друга, получая дополнительные семантические значения и рождая новый образ — радости, юности, игры, удовольствия, крепкой зимы, картины родной природы, счастья, свободы, упоения жизнью, отсутствие всякой тяжести негативных ассоциаций. Это метафора самой жизни в начале своего свободного и радостного развития, предельно счастливого состояния. Если хотите — это суть художественного мира Пушкина.

Современная гуманитарная мысль пишет о метафоре как о некоей универсальной форме сознания, имеющей отношение к разным аспектам гносеологии и аксиологии: «В метафоре стали видеть ключ к пониманию основ мышления и процессов создания не только национально-специфического видения мира, но и его универсального образа. Метафора тем самым укрепила связь с логикой, с одной стороны, и мифологией с другой» [4, 6]. И дальше следует важное уточнение: «Метафора, если она удачна, помогает воспроизвести образ, не данный в опыте» [4, 8], — «в этих последних случаях говорят о том, что человек не столько открывает сходство, сколько создает его» [4, 9].

Замечено также, что «смена научной парадигмы всегда сопровождается сменой ключевой метафоры, вводящей новую область уподоблений, новую аналогию» [4, 15], «метафора… учит превращать мир предметов в мир смыслов» [4, 19]. Используя эту параллель между метафорой и новой парадигмой действительности, можно утверждать, что Пушкин — это фиксация смены парадигмы всей русской культуры, которая продолжается и по сию пору. В целом его художественный мир, тип его творческого сознания обозначил переход русского способа эстетического освоения действительности с уровня архаически-ограниченного, примитивного в определенной степени подхода, на уровень сложных мыслительных и эстетических ассоциаций, новых интуитивных прозрений. Его метафора отражает усложнение художественного сознания, определяющегося в русской культуре пушкинской эпохи, что достаточно быстро подтвердится явлениями других художников — Гоголя, Тургенева, Толстого, Достоевского, Гончарова, Лескова и множества других.

Пушкин в своем творчестве, в своем поэтическом языке соединил колоссальное количество предметов (признаков предметов), явлений (признаков явлений), процессов (как природных, так и социальных, психологических, ментальных, национально-культурных и всяческих иных), обнаруживая между ними еще не замеченные и не увиденные прежней литературой сходство и близость.

Его метафоры «спали» во вместилище русского языка и не были распространены в поэтической практике. По крайней мере, русская допушкинская поэзия в основном использовала такую очевидную форму метафорического языка как прямое сравнение, почти видимое всеми; торжествовало проакцентированное авторами сопоставление и нахождение связей между предметами и явлениями мира по очевидным признакам сходства.

Пушкин работает совершенно на иной глубине русского языка. Если прежняя традиция, особенно прошедшая через летописную линию, через памятники древнерусской литературы, не дает нам примеров метонимии, сложных сопоставлений предметов и проявлений по признакам, отсутствующим в данностях объективного мира, то Пушкин спускается туда, где он должен подчас опираться на архаические формы мифологического мышления (в русской традиции), и там обнаруживать эту связь и это соединение, которое и порождает его метафору.

Пушкин не только преодолевает архаику прежней литературной традиции и модернизирует содержание и формы современной ему словесности, но он легко использует и живые, работающие элементы прежних литературных эпох. Эта универсальность отличала его от самых блестящих представителей русской литературы того времени. Это нашло выражение и в способе создания метафор.

Мы говорим сейчас о метафоре не просто как об инструменте описания и «украшения» описываемой действительности, хотя в ряде случае именно в такой своей функции она и выступает, — нас интересует совершенно иной пример организации и порождения метафор, какой мы обнаруживаем у Пушкина. Это метафоры как бы расширительного свойства, которые могут и не присутствовать в каждом тексте, но сами по себе, качеством своей структуры они организуют все пространство создаваемого художником мира. И именно что не только в художественном отношении. Эта метафора выступает как эпистемологическая модель воспроизведения действительности, ложащаяся в основание всех построений гения — его художественных текстов, исторических взглядов, собственно философии. Но художественная природа метафоры как некой изначальной модели пронизывает все иные его дискурсы.

Сошлемся на суждения известного американского философа Ричарда Рорти, который писал: «Именно образы, а не суждения, именно метафоры, а не утверждения определяют большую часть наших философских убеждений. Образ, пленником которого является традиционная философия, представляет ум в виде огромного зеркала, содержащего различные репрезентации, одни из которых точны, другие — нет. Эти репрезентации могут исследоваться чистыми неэмпирическими методами. Без представления об уме как огромном зеркале понятие точной репрезентации не появилось бы. Без этого представления картезианско-кантовская стратегия философского исследования — стратегия, направленная на получение все более точных репрезентаций посредством, так сказать, осмотра, починки и полировки зеркала, — не имела бы смысла» [Цит. по: 5, 259].

У Пушкина есть отрывок, не вошедший в окончательный текст поэмы «Граф Нулин», где он пишет как раз о сравнении. Прочтем это место:

«Вертится Нулин — грешный жар

Его сильней, сильней объемлет,

Он весь кипит как самовар,

Пока не отвернула крана

Хозяйка нежною рукой,

Иль как отверстие волкана,

Или как море под грозой,

Или… сравнений под рукой

У нас довольно, — но сравнений

Боится мой смиренный гений:

Живей без них рассказ простой».

Пушкин представляет читателю сразу несколько вариантов метафор для изображения достаточно рискованного предмета сравнения… Легкость и игривость самого объекта описания дают возможность поэту далеко распространить свою фантазию, которая не уводит нас от сути сравнения, но делает смысл сравнения все более расширительным по перебору вариантов сопоставления и продолжает уточнять ответ на главный вопрос — каков тот предмет, вокруг которого и вырастают все эти сравнения.

Эта романтическая струя торжества редкого или необычного сравнения у Пушкина тоже есть, но он очень рано прочувствовал ее ограничивающий характер, и уже в своих критических заметках требовал отказа от завуалированного именно что метафорами сути изображаемого.

Пушкинская метафора — это преимущественно, как мы отметили выше, метонимия, которая не требует от автора соединительных элементов вроде — «как, будто, как будто и т. п.»; она претит вырастающему в его мире новому способу изображения — простому и краткому, с замаскированной метафорой («Но сравнений боится мой смиренный гений»). Метонимия обнаруживает еле заметную, или вообще невидимую простому наблюдателю связь между предметами, явлениями действительности или их отдельными элементами.

Простое сравнение (смотри пример из «Графа Нулина») для Пушкина по большей части это способ пародирования или иронического (редко когда гротескного) сопоставления предметов путем их сталкивания «в лоб». Такого рода столкновение становится площадкой для организации нового сопоставления явлений или процессов. Пушкин подчас захватывает трудно видимые связи между ними, но у него никогда эта связь не покидает сферы реальности.

Сравнение — это самое распространенное проявление метафоры, оно в определенном смысле и самое простое, когда сопоставляются предметы, их свойства и качества, иные явления объективной действительности, включая эмоциональную, духовную жизнь человека.

* * *

Один из самых значимых, если не самый важный, текстов в истории христианской культуры — текст Библии вмещает в себя не столько метафоры в современном понимании всей сложности их проявления, но активно использует сравнения. Однако это больше касается текстов Ветхого Завета, в то время как Евангелия говорят с нами языком параболы, притчи, где метафора может лишь просвечивать через сложное символическое содержание высказанных суждений — «умножение беззаконий», «мерзость запустения», «Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что очищаете внешность чаши и блюда, между тем как внутри они полны хищения и неправды» (Матфея, 23, 25), «великая скорбь», «Было же около шестаго часа дня; и сделалась тьма по всей земле до часа девятого. И померкло солнце, и завеса в храме раздралась по средине» (Луки, 23, 44, 45). И так далее.

Но в Евангелии так и говорится — «читающий да разумеет» (Матфея, 24, 15). То есть субъекту, воспринимающему Евангелие, необходимо проникнуть за формулу высказывания, данную в священном тексте, и овладеть тайным и важным смыслом. Поэтому в Евангелии и нет потребности глаголить в номинативном виде, находя предельно идентичные значения называемым предметам и явлениям. Напротив, сущности, о которых говорит его текст, прежде всего нуждаются в расшифровке. Единственным способом увидеть этот смысл (единственно верный) является безусловное состояние веры в истину, излагаемую в Евангелии. Сердце верующего человека различает «свет истины» ранее, чем возникает какое-то логическое объяснение приведенных парабол или притч.

Иносказание и символизм Евангелия вместе с тем изначально обременены тотальной метафоричностью, поскольку его, Нового Завета, главной задачей является сопоставление, то есть сравнение (главным образом скрытое, не видимое сразу) мира вышнего и идеального человека (которого не бывает, за исключением земного воплощения сына Божьего) с миром реальным, который весь наполнен грехом и неправедностью. Это сопоставление носит глобальный характер и лежит в основе евангелического дискурса.

Культурная эволюция привела нас к такому положению вещей, что определенные, прямо обозначенные вещи и явления в Евангелии стали пониматься в метафорическом смысле (как, к примеру, описание последних минут земной жизни Христа — «сделалась тьма по всей земле»). Этот «отложенный» процесс метафоризации говорит о сложных процессах общекультурного развития духовных сторон жизни человека, которые наполнили прежние словесные формы, имеющие прикладной и утилитарный (в определенном отношении) характер, сложным символическим и сопоставительным (метафора) содержанием.

Русская литература (об этом мы пишем и в других главах данной книги) обладает своего рода изначальной евангелической символичностью, во многом поддержанную и развитую именно Пушкиным в его работе над русским языком и русской литературой.

По-другому невозможно объяснить ту отчетливую исходную эпистемологическую метафоричность русского типа сознания, которое постоянно нуждается в каких-то дополнительных отсылках и сопоставлениях. Читатель же, воспитанный на этой литературе, также ищет в ней затаенный, спрятанный, невидимый для простого восприятия смысл изложенного автором. Интерпретационное богатство русской литературы зиждется на присутствующей в ней внутренней метафоричности, которая не есть следствие стремления сопоставить и «сравнить» все со всем, но в четком (в этом случае именно что — четком) ощущении, что п р о с т о высказанное слово, не обремененное скрытыми сравнениями или сопоставлениями не может отразить ту тайну бытия и жизни человека, которая непременно наличествует в реальности и ее необходимо раскрыть.

Русская литература всегда была моральным катехизисом (вариант евангелических истин) не по откровенности произносимых в ней максим и утверждению правил существования, но по своей исконной сути — объяснить самое главное в поведении человека и его жизни.

* * *

Эта связь, какая устанавливается между русской стариной всякого рода, но прежде всего в ее словесном выражении, между сформировавашейся ментальностью и нереформированным религиозным сознанием русского человека, ярко выраженной метафоричностью бытового мышления и отсутствием развитой литературной традиции, и т. д. и т. п. ответственно может быть проинтегрирована только через одну фигуру русской культуры — через Пушкина.

Именно в его творческом сознании это все (вышеперечисленное) легко и непротиворечиво укладывается и получает свое законченное и абсолютное как бы выражение. Гениальность Пушкина состоит не в том оформлении «русского ума», о чем шла речь выше, не в создании им новой метафорической системы русской литературы, что очевидно, а в том, что все это вместе взятое позволяет говорить нам о завершенном им формировании национального образа мысли и выстраивании на этой базе адекватной картины мира.

Такого рода достижения Пушкина ни преувеличить, ни преуменьшить нельзя: они обладают той единственностью своего воплощения, которая не допускает какого-либо отклонения в ту или другую сторону. В этом отношении любопытно посмотреть, как Пушкин «присваивает» себе самые яркие явления русской культуры, делая их своими предшественниками и тем самым «вставляя» их, определенно и незыблемо, в качестве существенных проявлений национальной культуры. Посмотрим в этой связи на протопопа Аввакума как на одного из истинных предшественников Пушкина.

— «…Любя я тебе, право, сие сказал, а иной тебе так не скажет, но вси лижут тебя, — да уже слизали и душу твою! А ты аще умеешь грамоте той, но и нонеча хмельненек от Никанова тово напоения; не помнишь Давидова тово покаяния. Ведаю разум твой; умеешь многи языки говорить, да што в том прибыли? С сим веком останется здесь, а во грядущем ничим же пользует зря. Воздохни-тко по-старому, как при Стефане, бывало, добренько, и рцы по русскому языку: „Господи, помилуй мя грешнаго!“ А кирелиесон-от отставь; так елленя говорят; плюнь на них! Ты ведь, Михайлович, русак, а не грек. Говори своим природным языком; не уничижай ево и в церкви и в дому, и в пословицах. Как нас Христос научил, так и подобает говорить. Любит нас Бог не меньше греков; предал нам и грамоту нашим языком Кирилом святым и братом его. Чево же нам еще хощется лучше тово? Разве языка ангельска? Да нет, ныне не дадут, до общаго воскресения. „Да аще бы и ангельски говорили, — Павел рече, — любве же не имам, бых яко медь звенящи или яко барабаны ваши!“ Никоея пользы в них несть. „Любы не превозносится, не бесчинствует, любы не завидит, не гордится, не раздражается, не ищет своя си, не вменяет злое, не радуется о неправде, радуетеся о истинне, вся любит“» [6, 159].

Основной особенностью стилистики Аввакума является соединение двух регистров речи — первого, основанного на церковно-книжной лексике, с элементами возвышенного речения, с обильным цитированием отцов церкви и второго, основанного на простонародной, бытовой лексике, которая избегает всякой торжественности и стремится к выразительной лапидарности, с элементами прямого эмоционального восклицания, обличения или сетования.

Это соединение отвлеченно-религиозной символики и житейской линии повествования о своих тяготах и страданиях в жизни порождают феномен стилистического сдвига, на пересечении которого, наряду с традицией, проявляется оригинальный стиль самого Аввакума, который отражает существенные стороны формирования книжной речи сложного состава, позволяющей себе уйти от канона, от ограничивающих ее развитие и свободу правил и предписаний.

Подобного рода соединение разных стилевых пластов мы встречаем и в поэзии Ломоносова, Державина, других русских авторов на переходе от периода классицизма к явлениям культуры уже нового времени — сентиментализму и романтизу.

Но окончательное оформление этого нового дискурса русской литературы происходит именно у Пушкина. Свое участие в этом процессе формирования нового объема русской литературы — стилистически, с точки зрения лексики, грамматических новаций, но главное — по смыслам и содержанию, принимали многие литераторы пушкинской поры — Жуковский, Баратынский, Батюшков, Вяземский, Гоголь, Полевой и многие другие.

Собственно, это была литература сдвига от периода той самой «подражательности» западноевропейским литературам в широком плане — от французской до английской, о которой так часто говорил Пушкин и именовал ее даже оценочным образом, говоря о ее «ничтожестве», до периода появления собственной, оригинальной линии развития.

Начиная с Пушкина прежде всего, хотя в той или иной степени в этом процессе принимали участие почти все видные писатели пушкинской эпохи (этот внутренний резонанс литературы «высокого» русского «золотого» века крайне важен с точки зрения понимания известной гомогенности и смыслового единства русской словесности), литература становится ключевым игроком на площадке определения национальных смыслов, становится тем самым явлением, которое начинает понемногу формировать более широкий спектр ментальных и духовных особенностей просвещенного общества, а через него и всего народа.

Этот поворот нашего отношения к пушкинской эпохе (самому Пушкину) стал уже практически общим местом для умов многих и многих исследователей, но тем не менее, он вызывал в свое время сопротивление у ряда представителей русской религиозно-философской школы, да и сегодня провоцирует неожиданную реакцию у некоторых западных ученых, пытающихся ответственно подходить к описанию своеобразия русской культуры и русского общества в целом.

К примеру, в своем широко известном на Западе труде «Икона и топор» Джеймс Биллингтон, наряду с глубокими и точными оценками достижений русской культуры, может написать и следующее: «Стихотворения Пушкина и пируэты Истоминой (русская балерина, о которой писал и Пушкин — Е. К.) придавали россиянам новую уверенность в себе: значит, они могли не только одолевать Запад в жестоких битвах, и но и сравняться с ним в тончайших достижениях культуры. Однако при всем своем гении и символическом престиже Пушкин определил направление и путь российского культурного развития в меньшей степени, чем многие менее значительные русские писатели» [7, 400].

Он при этом ссылается на мнение С. Франка, который писал: «Он (Пушкин — Е. К.) оказал, правда, огромное влияние на русскую литературу, но не оказал почти никакого влияния на историю русской мысли, русской духовной культуры. В ХIХ веке и в общем до наших дней русская мысль, русская духовная культура шли по иным, не пушкинским путям» [7, 400]. К слову сказать, это классический пример не очень качественного использования отдельно взятых цитат, вырванных из общего контекста рассуждения философа, для которого в целом влияние Пушкина на русскую культуру неоспоримо, другой вопрос, что ему недостает в творчества поэта того философско-религиозного начала, которое является для него способом и объяснить русскую историю и показать возможности интеллектуального дискурса русской культуры. Но подобный подход был характерен и для Вл. Соловьева, который ясно говорил о незначительности гения Пушкина в духовном смысле.

Подобное игнорирование пушкинской традиции во всей ее неочевидной (для многих выдающих деятелей культуры — от Мицкевича до Биллингтона) глубине и силе влияния на последующую русскую жизнь связано как раз с тем, что представители данного направления русской мысли (религиозно-философской) во многом игнорировали тот архаический пласт русской культуры, который был органически освоен Пушкиным и «проинсталлирован» им в привычные интеллектуальные формулы западного дискурса.

Этот внешний (для его «оценщиков») парадокс в восприятия духовной эволюции Пушкина не сразу виден, так как его постоянное говорение об «отсталости» русской словесности, о «нехватке» метафизичности в русском языке для формулирования сложных вещей и представлений о действительности, вовсе не предполагал, что тем самым он отказывается от тех достижений русской культуры и русской словесности, которые уходят вглубь веков и представляют собой сложный пласт мифологических (фольклорных) верований, древнерусского «плетения словес» — он по существу «интегрировал» эту архаику в свою современность. И, как выяснилось впоследствии, на значительный срок.

Пушкин демонстрирует это чисто русское свойство примирения «старого» и «нового», подчас в ущерб каким-то процессам модернизации и моды, и не забывает об основе, предшествующей платформе литературы и культуры, он отталкивается в том числе и от них, несмотря на то, что внешне эти предшествующие пласты культуры, казалось, никак не способствуют требуемому прорыву в современность.

При этом выясняется, что такая ориентированность на традиции несет в себе гораздо больше исторической правоты, не позволяя слишком сильно уклоняться в сторону от главных, основных предпочтений и смыслов бытия. Эти смыслы и могут появляться, как Афина из головы Зевса (неожиданно по месту и времени своего «рождения»), будучи невидимыми вначале, но скрывающими в себе «новую-старую» мудрость.

* * *

Одна из проблем сегодняшнего состояния цивилизации заключается в том, что развитие «нового», сверх-современного ее содержания, явно обгоняет духовную эволюцию человека, который остается один на один с миром, в котором все меньше опор для его разорванного и фрустрированного сознания, для осознания жизни в ее целостном смысловом единстве.

Читая Пушкина, и в целом русскую классику (если только договориться об объеме включаемого в нее материала — вопрос часто стоит по-другому: некого исключать из этого списка), понимаешь, что ее преимущество и ценность заключены как раз в этом немодном, несовременном (уже и тогда) желании и умении находить содержание и смысл жизни в каждом ее проявлении. Аналитизм и разложение целостности, которые стали господствующей тенденцией в западной прежде всего культуре, начиная с XVII–XVIII веков, всегда боролись с русским поиском неразделяемого, целостного отношения к действительности.

Эта синтетичность отношения к жизни всегда несет на себе отсвет архаики и сопротивления современности. Такова была основная линия «любомудров» в России; в известном отношении на этом выросла и русская религиозная философия, да и примеры С. Аверинцева, А. Лосева в ХХ веке дают примеры интелектуального подхода такого рода. Но то, что именно Пушкин это представил в виде определенной программы собственного развития, своего подхода к пониманию прошлого и перспектив развития будущего России, не может не поражать: как рано это случилось в историческом плане при общей неразвернутости смысловых поисков, других участников этого процесса.

Пушкин выступил как катализатор ускоренного развития русской литературы и русской культуры. Парадоксально, но это его влияние, именно такого рода, мало кем осознавалось из его современников. Как ни тяжело об этом говорить, но именно его уход из жизни, его трагическая смерть, последовавшая после дуэли с Дантесом, как бы всколыхнула народное сознание и определила отношение к Пушкину как к гению, лучшему и главному поэту России. В дальнейшем такое восприятие сделалось обыденным фактом и общим мнением.

Усилия Пушкина по смысловой консолидации русской культуры и не могли быть увидены при его жизни «со стороны», они требовали известного рода отстраненности и общего взгляда на положение русской литературы д о н е г о и п о с л е н е г о. Такой подход стал доступен чуть позднее, с середины 1840-х годов, и в этом процессе не последнюю роль сыграли статьи В. Г. Белинского о Пушкине. Подобное восприятие Пушкина усиливалось, становилось все более масштабным и, наконец, разразилось поразительной духовной кульминацией в форме празднований по случаю открытия памятника Пушкину в Москве в 1880 году.

Хорошо известно, что центральной там стала речь Достоевского, не менее значительную и глубокую речь произнес И. С. Тургенев. Вообще, это была одновременно и демонстрация интеллектуально созревшего, определившегося со своими ценностями, русского общества.

Феноменальность воздействия идей Достоевского заключалась не столько в форме и характере произнесенной речи (все отмечали, что он говорил «как пророк», и некоторые впечатлительные дамы падали в обморок — об этом существует масса интереснейших воспоминаний), но в том, что его понимание и интерпретация творчества и духовного мира Пушкина в полной мере отвечали установке русской культурной элиты именно на т а к о е истолкование поэта: как всемирного гения, как воплотившего главные идеалы своего народа — от «странничества до женского образа Татьяны», как мыслителя, как непревзойденного художника, рядом с которым некого и поставить.

Достоевский ответил на чаяния мессианства и избранности (всечеловечность гения поэта), которые всегда были свойственны русского типу сознания и которые — главное — были представлены в системе ценностей Пушкина. Он увидел творчество поэта в перспективе развития России, транслировал это понимание не столько готовому к такой интерпретации русскому обществу пост-реформаторского периода, — но к будущему присутствию Пушкина в русской жизни. И слава Богу, что мы не отказались от такого изъяснения содержания мира Пушкина, не взирая на все особенности интерпретаций советского периода. Он увидел неповторимое единство пушкинского творчества в смысловом отношении, которое всегда привлекало русского человека, стремящегося и тогда и теперь открывать связи своего личного существования с существованием всего народа.

Конечно, такого рода синтетизм зиждется на базе пушкинского целостного художественного мировоззрения. Это именно то, что Мандельштам называл «русским номинализмом», то есть тенденцией прямого и предметно-завершенного называния явлений действительности. Этот «номинализм» носит во многом стихийный и не теоретизированный характер, в его основе не лежит какая-то безусловная и принимаемая многими мыслителями и просто деятелями культуры теория или концепция. (Насколько нам известно Г. Сковорода, философ-номиналист, не был широко известен русской интеллектуальной публике начала XIX века).

Это на самом деле почти эллинистический способ описания бытия, которое воспринимается в системе: автор — действительность, где автор в п е р в ы е описывает действительность, почти не опираясь на предшествующую традицию по причине или ее отсутствия или исходя из представления, что эта традиция носит «ничтожный» характер. Автор остается один на один с миром и вынужден его описывать и объяснять, опираясь на некоторые базовые ценности своего миросозерцания так, как оно сформировано другими культурными факторами.

Этими факторами для Пушкина были: опора на устную народную культуру, на предшествующую книжную традицию, на сам русский язык, на определившуюся в немногих, правда, событиях — историческую действительность (Петр, Екатерина, Пугачев, война 1812 года), которые стали определять и формы эстетического отношения к жизни.

В такого рода формировании художественного мировоззрения главную роль играет прежде всего индивидуальный гений автора, а во-вторых, потенции, кроящиеся в исходных базовых данных, в самых глубинах национальной культуры — религия, предания, совершившаяся история, сам язык, о чем сказано выше. В гораздо меньшей мере имели влияние на формирование этого мировоззрения политические и общегражданские представления о человеке, устройстве общества, текущая практика буржуазной жизни начала XIX века. В случае с русской культурой и с Пушкиным, в частности, это влияние играло второстепенную роль.

Новый поворот русской культуры, произошедший у Пушкина, безусловно духовно-строительного толка, что, кстати, отчетливо формулировалось и самим поэтом и возникающими у него планами по созданию и истории русской литературы и истории русского народа, с добавлением истории Петра Великого. Универсальность пушкинского мира никем впоследствии не только не была повторена в русской культуре, но и сама подобная попытка была бы в принципе невозможна, потому что освоенные Пушкиным предпосылки развития культуры, новые смыслы ее, им обозначенные, требовали бы в случае подобных попыток значительного исторического времени и значительных культурных усилий. Пушкин сумел справиться с задачей концентрации обширного культурного материала, с соединением внутри собственного творчества целого ряда художественных эпох (Просвещения и Возрождения), с преобразованием самого языка.

* * *

Невозможность выстроить феноменологию национальной жизни и, соответственно, национальной культуры в России (применительно к ситуации начала XIX века), исходя только лишь из оснований собственной истории и сформировавшегося образа правления, бытовых привычек, недавно начавшей развиваться каменной и городской цивилизации, появления университетов, развития книгопечатания, других видов искусства помимо литературы — живописи, театра, скульптуры, архитектуры и т. д. — очевидно. Постоянное обращение русского культурного сознания, да и не только, если вспомнить политическую и философскую мысль, ежедневную практику жизни — к образцам других народов и государств, совершенно оправдано, как это оправдано для всякой молодой, развивающейся нации.

Пушкин делал это постоянно, сравнивая «отроческую», активно растущую русскую словесность с другими европейскими литературами. Это сравнение имело у него достаточно объективный характер, и он точно отмечал близость или разницу в литературных моделях французской, немецкой или английской литератур по сравнению с русской.

Здесь необходимо повторить, что такое сравнение с подчеркиванием преимуществ русской жизни еще совсем недавно, во времена Ломоносова и Сумарокова, было бы или неоправданной риторикой, больше похожей на хвастовство, или ложным суждением, не опирающимся на реальность. Но при Пушкине, с Пушкиным русская культура незаметным образом, вместе с государством, созрела до возможности и необходимости своего р а в н о п р а в н о г о положения с другими культурами и государствами. На это влияла в первую очередь не забытая пока победа в войне 1812 года и Венский конгресс в 1815 году, а также положение России как ведущей и самой мощной державы Европы наряду с Англией. Не случайно де-Кюстин замечал в своей книге, которая так не понравилась в николаевской России и также не нравилась в России советской, что несколько удивительно, так как формально она обличала царское самодержавие: «Когда размышляешь о дипломатических и других победах этой державы еще недавно игравшей такую незаметную роль в судьбах цивилизованного мира невольно спрашиваешь себя, не сон ли все это» [8, 77].

Это ему, кстати, принадлежит одно из самых широко известных высказываний о России, как о «колоссе на глиняных ногах» (хотя эти слова приписываются и Наполеону). Хотя точнее говоря, он так высказывался в первую очередь о Петербурге. Однако прочитаем всю характеристику: «…Сердце (колосса — Е. К.) которого сделано из гранита и металла, тело из гипса и цемента, а конечности из раскрашенного дерева и гнилых досок. Эти доски стоят здесь, как стены вокруг пустынного болота. Колосс на глиняных ногах, этот город сказочной роскоши, не похож ни на одну из столиц цивилизованной Европы, хотя при его основании их всех копировали» [8, 92].

Как-то пропускается многочисленными критиками России, влюбившимися в данную характеристику, что сердце у колосса «из гранита и металла», то есть несокрушимое, не подвергающееся никакому воздействию. В книге также он приводит свой разговор с императрицей, которая тонко замечает ему, что «если вы составите себе хорошее мнение о России, вы, наверное, выскажете его. Но это будет бесполезно, — вам не поверят, ибо нас плохо знают и не хотят знать лучше» [8, 85]. Эти слова «поразили» де-Кюстина и не могли не поразить, так как они совершенно отчетливо определили устами супруги главы императорского дома смысл отношений между Россией и Западом. (Это к вопросу опять-таки о том, когда все-таки и каким образом Россию перестали любить на Западе, когда о монархической, по преимуществу, Европе, сокрушившей недавно при главной помощи России «узурпатора и диктатора» Наполеона, заставившей, к тому же, европейские страны заключить на Венском конгрессе соглашение почти «О вечном мире», — звучит это неизбывное меланхолическое замечание императрицы, что Россию «не хотят знать лучше»).

Не менее поразительным для французского путешественника выглядит рассуждение Николая в приватном разговоре с ним об устройстве России, о реальном понимании русским самодержцем одного из важнейших смыслов организации жизни России. И здесь он, безусловно, совпадает с Пушкиным, который мыслил и говорил точно так же. Николай внушает французу: «Общая покорность дает вам повод считать, что все у нас однообразно. Вы ошибаетесь: нет другой страны, где было бы такое разнообразие народностей, нравов, религий и духовного развития, как в России. Это разнообразие таится в глубине, единение же является поверхностным и только кажущимся. Вы видите здесь вблизи нас двадцать офицеров; из них только двое первых — русские, трое следующих — примирившиеся с нами поляки, часть остальных — немцы. Даже ханы привозят мне своих сыновей, чтобы я их воспитывал среди моих кадетов. Вот вам один из них, — сказал он, указывая на маленькую китайскую обезьяну в диковинном бархатном одеянии, расшитом золотом. Это дитя Азии было прикрыто сверху высоким, прямым, остроконечным головным убором, похожим на шутовской колпак, с большими округленными и загнутыми полями» [8, 96].

Мы не так просто привели этот отрывок с комментариями самого де-Кюстина, чтобы показать, что в самой реакции путешественника гораздо больше невежества и культурного чванства, на грани расизма, чем в покровительственном тоне императора. Там, где Николай видит своего подданого и считает важным его наличие для разнообразия мозаики жизни России, — образованный и воспитанный западный вояжер видит «обезьяну и шута». Много мыслей вызывает это невольное саморазоблачение маркиза в своем «цивилизованом» взгляде на «роскошную», но «варварскую» страну «холода и снегов».

Сравнение, сопоставление западной цивилизации и России, происходит тем самым, и с одной и с другой стороны Это мы и видим на примере де-Кюстина, Ораса Верне, Ф. Ансело и ряда других визитеров в николаевскую Россиию (если речь идет о «пушкинском периоде»)[5], но также это свойственно и русским деятелям культуры. И Пушкин и А. Герцен, и далее Л. Толстой, и Ф. Достоевский — все они неизбежно проводили параллели и сравнения российской действительности с жизнью Запада.

Но что же случилось у Пушкина, почему вдруг Ф. Достоевский, выделил в качестве чуть не главной черты его гения «всемирную отзывчивость», умение воплотиться в психологию, душу, культуру других народов и тем самым открыть одно из важнейших свойств русского народа — его умение и желание резонировать с окружающим миром, не противопоставлять себя ему, но каким-то образом с ним слиться.

Можно возразить, что советский период развития России замешан как раз на ином тесте — тотальном и практически всеобъемлющем неприятии всего западного — от политического устройства, до одежды, нравов и т. п. Но парадокс заключался в том, что это неприятие носило внешний, условный по-своему характер. Чуть ли не всякий советский гражданин знал, что многое в рамках западной цивилизации делается лучше, удобнее, нужнее для человека. Да и сама политическая верхушка, собственно, и приняла эту парадигму западной демократии, так как ей надоело скрывать и подпольно реализовывать свои возросшие человеческие желания в плане потребления «красивой» жизни. При всей карикатурности этого краткого описания отношения к Западу (в бытовом, конечно, плане) в глубине советского человека складывалось отношение к Западу как к месту, где человек может приодеться, купить без проблем машину, начать путешествовать и пр. Весь этот комплекс нереализованных потребностей человека советской эпохи, особенно в период разрядки и перестройки, когда возможность войны казалась совсем уж удаленной от обыденной жизни, не в последнюю очередь привел к тому, что так легко капиталистическое устройство жизни было принято основной массой населения. Много здесь было иллюзий, и многие мысли из Толстого и Достоевского на этот счет были забыты именно что в России. Сейчас все это приходится «расхлебывать» через честное и откровенное выяснение отношений с Западом по «гамбургскому счету» — без розовых и всяких иных очков, без ревности сравнения, где, кому и как лучше живется. Идеологическая конвергенция в определенном смысле произошла, не вымыв, правда, из своего базиса некоторых иллюзий как по поводу западных стереотипов и модели жизни, так и по поводу русского способа жизнедеятельности.

Пушкин стал нашим первым европейцем, ничего не потеряв из самого что ни на есть русского исконного начала. Поэтому его творчество, его философия культуры, о которой вполне можно говорить, даже взглянув на одну всего лишь маленькую трагедию «Моцарт и Сальери», его представления о свободе и независимости личности, его безусловные патриотические чувства, не без примеси известного имперского духа, его любовь к «отеческим гробам», к славе отечества, к собственному народу, хотя бы и в лице Ивана Петровича Белкина(!), но и Емельки Пугачева, Савельича, его понимание места и значения России в мировой истории, то есть в мировой цивилизации — создают уникальную картину завершенного в известном смысле, целостного с точки зрения освоенных им и провозглашенных как известный идеал ценностей жизни, не могут не поражать объективного исследователя: да как все это удалось ему сделать в столь короткий срок его земной жизни?

Пушкин — это то средоточие и полнота русской духовной жизни, когда на его базисе, как на неком Камне основания, «далеко видно» как назад, в прошлое России и русской культуры, так и вперед (на 200 лет, по крайней мере).

У него нет ничего случайного или мимолетно ангажированного кем-то или чем-то, включая и его отношение к польскому восстанию, и его позднейшие рассуждения об Александре Радищеве, и его другие, с точки зрения либерального сознания, стихи о русской воинской и исторической славе; у него произошло сосредоточение русского духовного развития в абсолютном и совершенном виде. Поэтому рассуждения о нем, о его творческой целостности возможно только лишь на основе другой идеологической и эстетической целостности же.

Все частные подходы, как бы замечательны они ни были по получаемым частным результатам, не могут дать нам ответа на вопрос, кем он был в истории русской культуры и что он предсказал в нашем духовном и культурном развитии на много лет вперед.

Этой исследовательской целостностью может быть только разделение (лучше сказать — со-деление) с поэтом его основных принципов понимания и объяснения мира, и именно так, как они представлены в его художественных, литературно-критическимх, публицистических и иных произведениях, в том числе в письмах.

Главное, основное — это, конечно, полнота и целостность его мимесиса, его эстетики, беспримерное соединение в его творчестве не просто эстетических категорий гносеологии, аксиологии, онтологии, но понимание всего этого как с л е д с т в и я, производимого на основе целостности его мировоззрения. Это мировоззрение, или, скажем вслед за Бердяевым, миросозерцание, отражает полноту и известное совершенство народной религиозно-онтической философии, соединенное с уникальным освоением и переработкой грандиозных культурных достижений художественных эпох прошлого — от античности до Ренессанса. Такого рода преображение поэтического мира на базе целостного миропонимания и порождало в итоге собственный вариант российского Возрождения, русской антики.

Давно замечено, что в творениях истинного гения ничего не бывает случайного или неверного. Даже тогда, когда почти всем без исключения кажется, что он ошибся, совершил непростительный «ляп», описку и т. д., впоследствии оказывается, что в этой всеми видимой неточности, шероховатости, ошибочности кроется тот смысл, то открытие, которое было недоступно тогдашнему пониманию, тогдашним интеллектуальным возможностям. И в полной мере все уроки и все достижения гениев получают в итоге свое подтверждение и оправдание в дальнейшем, в перспективе исторического и нравственного опыта.

Поэтому так высоко ценится конгениальность прочтения какого-либо художественного явления выдающимся критиком, эстетиком или другим автором. Таким примером стали многие страницы критики Белинского о Пушкине, Достоевского о Пушкине же, Чернышевского о Толстом, Бахтина о Достоевском, Мандельштама и Ахматовой о Пушкине и другие, не очень многочисленные опыты.

Значительные достижения художников, какие увидели и раскрыли национальный характер, тип психологии, открыли закономерности ментального развития своего народа, двинули вперед художественную форму, достигли невиданных высот в постижений тайн человеческой натуры, описали в своих произведениях то, чего еще никто не касался ранее, развили далее свой язык, не могут быть забыты или умалены в общем потоке национальной жизни. И каждый из авторов, художников, которые совершили хотя бы что-то одно из этого, конечно, неполного списка, занимают свое важное место в истории своей родной литературы, а иногда получается, что и мировой.

Но представить себе, что у о д н о г о художника все это может быть представлено разом, без всякого изъятия по списку, с избыточной полнотой и исчерпанностью, и к тому же указавшему в своих произведениях другим авторам на темы и героев, сюжеты и проблемы, важные и сложные, которые он не успел разработать детально, но оставил (подарил) им в развитие — невозможно. Пушкину это удалось.

Литература и комментарии

1. Почему-то странным образом представляется, что явление Гагарина в русской истории как-то связано с великим нашим поэтом. И может быть, не в последнюю очередь в одинаковом отношении к жизни.

2. Здесь автор должен пояснить известную метафизичность используемого понятия — ум, да еще — русский ум. Данное слово сейчас привольно ложится в один ряд с нерусским словом ментальность, которое широко распространилось в последнее время, да и сам автор грешил неоднократным его использованием, но представление об уме влечет за собой куда большую определенность и твердость осуществления в отличие от расплывчатого, постмодернистского понятия ментальности. Национальная психология, черты характера коренного этноса, психотип человека и пр. и пр. — все это заверчено на представление об уме народа, его интеллектуальном отличии от других этносов и племен. Здесь видится куда большая свобода для воображения и возможностей всякого исследователя, но в этой свободе есть и свои видимые границы. Автор книги посему предпочитает остановиться именно на этом определении — ум.

3. Цит. по Вересаев В. В. Собр. соч. в четырех томах. Т. 2. «Пушкин в жизни». М., 1990.

4. Арутюнова Н. Метафора и дискурс // Теория метафоры. М., 1990.

5. Рорти Ричард. Философия и зеркало природы// История понятий, история дискурса, история метафор. Сб. статей. М., 2010.

6. Житие протопопа Аввакума. М., 1960.

7. Дж. Биллингтон. Икона и топор. М., 2011.

8. Маркиз де-Кюстин. Николаевская Россия. М., 1990. (Другое распространенное название «Россия в 1839 году»).

Пушкин и идентичность русской культуры

По сути это важнейший вопрос понимания мира Пушкина, так как он выводит нас на ответы, связанные с вопросами о непрекращающемся обращении людей русской культуры к Пушкину, об исключительном его положении в русской цивилизации, об экстраординарном и продолжающемся влиянии его на всю последующую русскую литературу, на репрезентативность через него перед всей мировой цивилизацией русской культуры.

Но не только. Это вопросы об идентичности русского начала в мировой цивилизации в принципе, об идентичности русской истории так, как она нами понимается и как мы ее защищаем. Пушкин — это не только «солнце» русской литературы, но мы можем говорить о пушкиноцентричности сознания русского человека.

Он процементировал русскую культуру, которая до него состояла сплошь из отдельных частей, а подчас и обломков. Он предельно отчетливо сформулировал понимание «мы — русские» таким образом, что мы, современная русская цивилизация, до сих пор пользуемся его определениями. Эта необходимая для рефлексии национального самосознания оппозиция разделения «своего» и «чужого» была произведена именно им. «Мы» и «они» с такой отчетливостью были разведены и осознаны именно в его творчестве; немало также об этом он писал и в теоретическом как бы плане, если обратиться к переписке его с автором «Философических писем» П. Я. Чаадаевым (см. отдельную главу в этой книге).

Он сформулировал (создал) основные культурные архетипы — «лишнего» (Евгений Онегин), «маленького» человека (станционный смотритель), героя-индивидуалиста (Швабрин), «Наполеона» (Германн), дал «вечный» характер русской женщины (Татьяна Ларина), народного типа (Пугачев, Савельич), государственного деятеля (Петр); он определил параметры взаимоотношений человека и государства в «Медном всаднике», дал неизвестный до него в русской культуре масштаб исторических свершений в «Полтаве». Многие темы, как бы спящие в русском культурном сознании, — гений, злодейство, скаредность, любовь, ненависть, ревность, ирония, смех, трагическое начало вошли с ним в привычный набор эстетических подходов к действительности в русской литературе. Он создал для русской культуры вершины эстетических представлений о прекрасном — через него определилась м е р а гармонии, художественного совершенства, богатство интонации, разнообразие композиции, новые жанры — трудно перечислить все то, к чему прикоснулся гений Пушкина и без чего мы сейчас не представляем нашу культуру.

Он символизировал (в культурном смысле) основные признаки пространства родной стороны (русского пространства) — метель, поземка, ветер, буря, весна, лето, зима, морозы, осень, дождь, ненастье, поля, море, деревья, кустарники, трава, степь, солнце, луна, туманы и пр. и пр. и пр.

Он определился с русским временем, (если можно так выразится). Он, собственно, дал линейность и определенность как культурному, так и историческому времени России. Это кажется избыточным для усилий одного человека, чрезмерным, даже «нереальным», но так оно и есть. Автор надеется, что описанные в разных главах книги указанные выше аспекты пушкинского Хронотопа это только подтверждают.

Наслаивание одних культурных эпох на другие, как это было в допушкинскую эпоху, отсутствие ясной и внятной стадиальности в развитии и литературы и культуры в целом, связанные с попытками выстраивания собственного хронотопа, которые приводили к некоторым великим прорывам и достижениям («Слово о полку Игореве», Ломоносов, протопоп Аввакум, Державин, древнерусские летописи) — это был слоеный пирог, который Пушкин своим явлением структурировал и дал определенность формам развития всей последующей русской литературы (и культуры в том числе).

Он заложил не по кирпичику, это было бы незаметно, но целыми глыбами, новые элементы цивилизации, которые придавали устойчивость и литературе, и культуре, и человеку русского мира, — формировали черты его ментальности, психологии и ума, и саму историю государства и народа. Самое замечательное, что такие — немыслимые для любого другого писателя характеристики, включая Толстого и Достоевского — кажутся, применительно к Пушкину недостаточными, чего-то еще не захватывающими, оставляющими что-то важное в стороне. Но все эти его достижения очевидны.

В принципе, Пушкин имеет отношение к появлению идентичности русского этноса (в его расширительном российском инварианте), что выразилось во всех других аспектах его реализации. Это и культура, и четкое понимание своего психолого-ментального отличия от других народов, безусловное отделение «своего» от «чужого». При этом речь не идет о терминах «вражды» или конфликта, а о безусловном приятии любого определившегося этноса и понимания при этом, чем и в чём собственно он отличается от других народов, проживающих практически в той же самой географической среде, пользующегося теми же самыми орудиями производства, как, скажем, это часто наблюдается на просторах большой Европы.

Хотя понятно, что географические (природно-ландшафтные) и связанные с этим трудовые занятия, формы фольклора и т. п. во многом влияют на формирование черт характера народа, воздействуют на особенности становления национальной культуры. Особенно важен этот аспект для определения специфики культуры и ментальности российского народа. Об этом много написано в пределах традиционных научных школ XIX и первой половины XX веков.

* * *

Пушкин объективно существует по меньшей мере в двух пространствах, и они странным образом практически не пересекаются и не мешают друг другу, несмотря на существующие внешние конфликты между ними.

Первое пространство Пушкина — это пространство культурно-исторических архетипов России, с предельной символизацией их основных смыслов. Оно включает в себя объем непререкаемо важного содержания для всех этапов русской культуры. Эти архетипы определяют основной стержень не только культуры, но всех тех художественных, персонных и исторических перспектив, которые ощущает каждый человек русской культуры. В этом пространстве происходит осуществление всего р у с с к о г о, сказали бы мы, понимая под этим не только культурное содержание, но и набор исходных эпистемологических пра-смыслов, раскрытых впервые у него, у Пушкина; производится продуцирование разнообразных сочетаний и структур, эмоциональных и интеллектуальных состояний человека данной модели жизни, совершается «называние» поэтом всех основных признаков и свойств родной природы, времен года, наконец, в нем формируется и идеал в развитии индивидуального человеческого начала в образе Татьяны Лариной прежде всего, как об этом говорил Достоевский, но также и в его собственном человеческом образе, как писал Гоголь.

Этот набор смыслов и потенций русского способа мышления о жизни, русского художественного метода ее описания, русского же человеко-творения, безусловно превышает и не может не превышать обыкновенное представление о месте и задачах существования писателя в рамках стандартной структуры писательской судьбы.

В рамках такой структуры его жизнь, его творчество, его любовь, его драма семейной жизни, его отношение с властями приобретают особое метафизическое и сверх-человеческое содержание, сразу попадая уже в набор ценностей, ориентиров и интеллектуальных предпочтений всей нации. Это опять-таки ненормально с точки зрения устоявшихся (как на Западе, к примеру) линий эстетических и рациональных моделей описания действительности. Как мы пишем в главе о пушкинском хронотопе, этот его особенный статус в культуре и взятый на себя набор исполняемых объяснительно-оценочных функций, повлияли не только на культуру, но и на характер мимесиса, на сам русский национальный генотип в его интеллектуальном и эстетическом смыслах.

Поэтому символизация уже собственно самого Пушкина в русской культуре интересна с точки зрения феноменологичности дальнейшего влияния на всю последующую художественную практику русского народа (да и не только на художественную). Причем, интересно и то, что явление Пушкина одновременно организовало и эстетический горизонт культуры, ему предшествовавшей, отодвинув его достаточно далеко назад. «Тень» Пушкина, отброшенная в глубины русской культуры, была столь велика, что она подобрала под себя все в ней значительное и оставила за своими «очертаниями» все ненужное.

Надо заметить, что его гений, не допускавший в этом отношении никаких ошибок, производил оценки и выбирал в качестве интересующих его предметов из прошлой истории русской литературы такие явления, которые во многом при его посредничестве и стали истинной ценностью в последующей русской культуре (см. об этом первую книгу издания).

Иное пространство — это пространство жизни и творчества п р о с т о писателя, в котором его личные ошибки и заблуждения, которых, естественно, он не избежал, его особые отношения с властью (императором) не воспринимаются представителями русской культуры как существенные (влияющими — в смысле искажения — на его основное пространство, совокупность смыслов, которые он создал и передал последующей русской культуре) или же такими, что они нуждаются в особом содержательном разъяснении.

Эта исключительность нахождения поэта внутри читательского и исследовательского сознания и посейчас не позволяет серьезно рассматривать никакие, к примеру, ситуации виновности или неточности поведения самого Пушкина в ситуации с Дантесом и его приемным отцом бароном Геккереном. Та архетипическая устойчивость его присутствия в нашем сознании, отбрасывает напрочь подобные суждения или даже целые концепции, как противоречащие основной «программе». Они воспринимаются нами как безусловно ошибочные, не учитывающие другие, более важные аспекты его личности и творчества. Пушкин не может быть виновен или неправ: такова константа отношения человека русской культуры к своему гению.

По существу, это абсолютно справедливо. Гения необходимо судить по его собственным законам. Но и у нас, представителей русской культуры, есть полное право судить поэта по законам, которые сформировались под его воздействием в пространстве этой культуры. Такого рода сознательное заблуждение характерно в первую очередь для восприятия творчества Пушкина в России. Причем, само творчество — от сказок, юношеской лирики до сложных философских поэм и «Маленьких трагедий», от «Евгения Онегина» до «Капитанской дочки», от писем до литературной критики не воспринимается носителями русской культуры вне отрыва от его личности, истории его жизни, где явными смысловыми вершинами являются — стихийное вольнолюбие поэта и его влияние на революционные настроения в России начала века, его отношения с властями, царем, с женой, история дуэли. Всё в Пушкине в нашем восприятии переплетено донельзя тесно и неразличаемо, особенно на «дальнем» расстоянии.

Высказанное суждение А. Григорьева, что «Пушкин — это наше всё», затертое донельзя постоянным и беспричинным употреблением без всякого проникновения в его суть, на самом деле точно отражает эту случившуюся абсолютную пушкинскую проявленность, которая возникла в русской жизни именно с его приходом в национальное бытие. Он заполнил все лакуны и культурные зияния, он рассказал, описал и, собственно, объяснил, как устроена русская жизнь изнутри, определил, что в ней является главным, ч т о предстает в ней опорным элементом.

За внешним художественным совершенством его произведений, которое оставляет впечатление предельной простоты и известной доступности, Пушкиным было скрыто громадное содержание русской жизни, перешедшей вслед за его стихами, поэмами, драмами и прозой в разряд меры и точки отсчета, нормы и образца национального бытия.

Распространенное у определенной публики впечатление о Пушкине, как о просто «прекрасном поэте», имеет под собой ту уловку гениального совершенства, когда неофиту или обыкновенному читателю кажется, что еще немного, еще чуть-чуть и он сам смог бы создать нечто подобное — весь все так просто и прозрачно в пушкинских текстах.

Та смысловая глубина, которая неотделима от пушкинского слова и которая является главным творческим началом его мира, стала приоткрываться даже не столько на фоне нисходящей в плане художественности последующей русской литературы, даже не после того, как нечто фундаментальное в нем объяснил Достоевский и русские религиозные философы (что, без сомнения, было крайне важно), но она объявилась нам, эта глубина, неколебимая как правда, после пережитого народом, Россией в целом, исторического времени трагического наполнения (весь XX век), которое было им предугадано еще в «Борисе Годунове».

Объективность раскрытия его мира, богатство и полнота картины жизни, реальное воплощение характеров и человеческих идеалов в реальность привела к такому пониманию его эстетики, что любое слово Пушкина приобрело как бы сакральный характер, оно интерпретируется и понимается, как пророческое речение, как угаданные и раскрытые им тайны русской жизни и русского человека.

Сейчас отчетливо осознаешь эту исходную формулу русской идентичности: Пушкин = русский язык = русская литература = русская культура = идеал русского человека = тайна русской истории = Россия.

* * *

В таком разрезе понятно, что именно Петр Великий должен был иметь самое прямое отношение к явлению Пушкина. Крестив «своего» арапа в Виленской церкви святой Параскевы Пятницы и «вставив» его своей твердой рукой в перипетии русской истории, не взирая на изумление длиннобородых бояр, помнивших еще о заветах старины царя Алексея Михайловича и уж точно воспринимавших африканского воспитанника царя не иначе как некое чудище и явление, чуждое традициям правоверной Руси, — Петр запустил механизм возникновения абсолютного по своей идентификационной силе зеркала русской культуры и русской жизни в лице наследника Абрама Ганнибала. Идентичность Пушкина формам и содержанию национальной жизни была высшим и непревзойденным и по сию пору процессом культурной авторефлексии, предельной по степени полноты ее выражения.

Именно век спустя после смерти Петра Великого Россия получила ответ наследника свойственника императора, своего арапа, в тексте «Бориса Годунова» (1825). Художественный ответ на исторические свершения Петра был предъявлен миру ровно век спустя. Прав был поэт — бывают «странные сближения».

В этом есть особый смысл метафизического свойства. Попытка царя Петра «поднять Россию на дыбы», «прорубить окно в Европу» (и многое другое у Пушкина, посвященное царю-реформатору, точно передающее его исторические усилия) в своем окончательном виде завершилась как некое интеллектуальное действие и сознательный выбор в сторону «европеизации» России именно у Пушкина. У Пушкина, который, будучи истинным европейцем по своей сути, высказывая мысль о том, что в России именно «правительство является единственным европейцем» (в письме к Чаадаеву), тем не менее во второй половине своего жизненного пути в основных трудах углубился именно что в историческую проблематику, во многом связанную с именем и делами Петра Великого («Медный всадник», «Полтава», «Капитанская дочка», собственно исторические сочинения о пугачевском бунте и эпохе правления Петра).

Этот пушкинский интерес к глубинным основаниям русской истории ничуть не отменяет, а идет рука об руку с продолжающимся интересом поэта к европейской культуре, сюжетам из европейской истории. Это парадоксальным способом пересекается с объективными последствиями реформ Петра, которые не столько преобразовали Россию в европейском смысле (скажем точнее — предприняли попытку подобного преобразования), но — главное — пробудили творческий потенциал народа, который в итоге проявился и в исторических событиях войны 1812 года, и в последующем освоении Средней Азии и в поразительных явлениях культуры XIX века.

Пушкин дает изумительный пример равновесного отношения к двум основным ценностным «платформам» русской культуры, а шире — и самой сути русской жизни: не изменяя своим родовым чертам и традициям, ценя и развивая достижения собственной старины (особенно в духовном смысле), поэт легко и свободно осваивает европейские начала культуры, чувствует интеллектуальное родство с продвинутым гражданским обществом, ценящим личную свободу и независимость своих членов.

У Пушкина, как и у Петра, не чувствуется противоречия в сочетании этих, казалось, несовместимых подходов, они поразительно близки друг другу по широте восприятия как суровых реалий русской жизни, так и европейских новаций в технической и социальной сферах (выражаясь несколько осовремененно).

Если взлет России в сторону Европы был бы невозможен без усилий Петра, то подтверждение, культурно-духовную верификацию все это получает у Пушкина. (Широко известны слова А. Герцена, что в ответ на реформы Петра, Россия ответила «громадным явлением Пушкина»).

* * *

По сути каждый крупный русский писатель творил в пределах известного процесса символизации, создавая свою собственную систему ценностей и ценностных отношений между людьми (воссоздавая эти принципы во всем составе своих произведений, в первую очередь через изображение человеческих персонажей). Как правило, это приводило к явлениям «литературного азиатства» (с точки зрения другой системы ценностей), которое столь презрительно третировалось знатоками «истинно европейского типа» культуры, так как по их мнению куда как важнее неких духовных сущностей — соответствие канону, эстетическому правилу и следование формальному совершенству создаваемых трудов.

Русские писатели масштаба Гоголя, Толстого, Достоевского, да и писатели «второго» как бы плана — Лесков, Гончаров, Мельников-Печерский и т. д. — все они создавали в своем творчестве (а также в публицистической, философской, религиозной деятельности) поразительное единство иных, не-художественных ценностей и интеллектуальных категорий, которые так же далеко отстояли от чистой художественности, как подобие философствования отстоит от настоящей любви к истине.

Поэтому, так или иначе, возникает вопрос смысловой идентичности всех уровней выстраиваемой эстетической системы каждого из таких писателей. Тем более, что они обладают общесистемной культурной идентичностью, связанной с национальным художественным сознанием. Феномен Пушкина — это его присутствие в любом из миров каждого значительного русского писателя.

Существует еще один подход, всего чаще реализуемый у западных исследователей его творчества, — это привычное и стандартизированное желание сделать из Пушкина то вариант Байрона, то богохульника, то верного певца трона, то просто «поэта» на предмет красивостей и художественных образов.

Но судить Пушкина по законам этого, уже третьего, пространства абсолютно невыгодно с точки зрения исследовательского интереса; такой взгляд не только не открывает в поэте то, что нам близко и необходимо, но напротив, затемняет его основные смыслы и не открывает и части тех его человеческих и художественных тайн, которые нам необходимо постичь.

Может быть, настойчивое желание людей русской культуры найти в Пушкине «альфу и омегу» их собственной жизни, которая объясняет практически все загадки, изъясняет таинственные глубины русской души, дает указание на смысл исторических метаний и поисков России и т. п. — есть известного рода интеллектуальное заблуждение?

Почему, собственно, мир одного, хотя бы и гения, художника может претендовать на репрезентацию культуры и основных свойств характера, психологии, ментальных особенностей целой нации? Но априорное, широко распространенное допущение такой возможности по отношению к Пушкину существует у большинства представителей русского культурного мира разных эпох и разных традиций (от его современников до русских эмигрантов всех волн), поэтому логично будет считать, что такое «множественное» помешательство умов на протяжении почти двухсот лет не может быть простой ошибкой.

Однако важно найти некую методологическую основу в логико-интеллектуальной структуре личности и творческих актах самого поэта. И здесь стоит задуматься над следующим моментом. Принципиальнейшее основание русской жизни связано, как это неоднократно отмечалось и в самой России, и на Западе, с тем обстоятельством, что гносеологическая система русского способа мышления радикально отличается от того, что мы обнаруживаем в западном мире. Одна из черт этой гносеологии заключается в том, что в русской традиции в ряду основных оппозиций выступает противопоставление веры и знания, анализа и эмоции, отчетливо выраженной рационализации осваиваемого мира и стихийной синтетичности.

При самом первоначальном подходе к миру Пушкина видится то, что можно назвать внутренним противоречием его эстетики, а именно: весь взросший на французской, декартовского рода культуре, на базисных основаниях европейского Просвещения и твердо настаивая на благотворности и важности подобного рационально выстраиваемого процесса преобразования и культуры, и общества и самой жизни, Пушкин, тем не менее, во многом разделял архаические свойства и черты характера как самого народа, так исторического развития России.

Европейская прививка, сделанная России Петром Великим, только на время, только частично показала России иную линию развития, на которую ее свирепо пихал царь-реформатор. Но все его усилия нечеловеческого масштаба, как-то: создание в болотах устья Невы чудесной северной Пальмиры, до сих пор изумляющей людей Запада своей классической красотой форм, величием замысла и быстротой исполнения; появление по его мановению русской армии и флота, инженеров, архитекторов, первых исконно русских буржуа, потом незаметно и тихо сходят на н е т. Пушкина крайне занимала эта проблема «приближения-отталкивания» России от Европы, и сам он, будучи воспитан в духе европейского Просвещения, о чем сказано выше, не собирался отбрасывать ценности допетровской эпохи, древней Руси.

Пушкин не только не смог избежать такого влияния автохтонных свойств «русскости» во всех ее проявлениях, но он отчетливо осознавая их, принимал эти нюансы, как самые необходимые. Он чувствовал и понимал многие особенности русской «крестьянской» цивилизации, стремясь открыть законы существования России именно что в крестьянских бунтах, через характер Емельки Пугачева, да и Савельич с капитаном и капитаншей Мироновыми много что открывают для него в постижении своей страны.

* * *

Еще одной ипостасью русской идентичности Пушкина выступает его личная жертвенность. Мало того, что он был готов жертвовать собой в течение всей своей жизни — вначале ради своих вольнолюбивых убеждений, ради дружбы, своей чести, далее — ради своей семьи, доброго имени в глазах потомков; сама его жизнь стала именно русской жертвой, принесенной на алтарь этого бесконечного искупления России перед некими высшими силами.

Нельзя не упомянуть, что четырьмя годами позже в жертву был принесен другой гений русской литературы — М. Лермонтов, обещавший ничуть не меньше, чем Пушкин. А если представить себе, что — вдруг, вообразим на секунду — и Достоевскому выпало бы в 1849 году на самом деле погибнуть на плацу от расстреляния по приговору судебной комиссии. Что же было бы со всеми нами, с Россией, если бы и этот гений был убит на взлете, как это произошло с Пушкиным и далее с Лермонтовым?

Принесение себя в жертву, спокойное отношение к смерти, характерное для русского народа в целом, отчетливо выражается и у Пушкина — причем в чрезвычайно драматической форме в нашем сегодняшнем восприятии.

Это не ведение борьбы за собственное отдельное существование, намерение легко идти на собственную гибель, если к этому призывают некие более существенные соображения, пусть даже и не проясненные отчетливо с логической точки зрения, — это, конечно же, характерная ментальная черта русского человека. Пушкин в своей истории жизни и смерти ее также явно выразил.

Растворенность в общем начале, в общих эмоциях и причастности к единому корню своего народа — это также та самая идентичность, которая отчетливо выразилась у Пушкина и далее укоренилась в русской культуре, да и в самой жизни.

* * *

Подойдем еще к одной теме. Вот что пишет современный исследователь, говоря об основных особенностях «русского мышления»: «…Нужно сразу же сказать, что все это (особенности русского мышления — Е. К.) связано с определенным преломлением на отечественной почве апофатической традиции греческой патристики, которая, будучи основой православного миросозерцания, была итогом тысячелетнего развития восточного христианства. В Древнюю Русь эта традиция пришла как именно итог, завершающее последнее слово и вошла в плоть и кровь русской жизни. В результате Россия стала страной „молчания и молитвы“, где святость как онтологическая реальность являлась единственным критерием истины. Все это в целом породило неизбежное недоверие не только к богословскому и философскому мышлению, „еллинскому блядословию“, как говорили на Святой Руси — но и к культурному творчеству вообще, которое становится подозрительной роскошью в „царстве недумания“, в противоположность богатству христианской мысли в Византии, „крестной матери“ славян» [1, 12].

Вопрос этот настолько важен, насколько же он сложен, поэтому попробуем в нем разобраться с привлечением соображений П. Кузнецова, который в известной степени концентрированным образом представил эту проблему в своих работах. Это тем более важно, что мы пытаемся приблизиться к некоторым существенным аспектам русской идентичности в лице Пушкина, считая, что именно он выражает главные русские поиски на путях обретения истины и смыслополагания в своем высшем и эстетически законченном виде. То есть для нас Пушкин — это не только поэт и краеугольный камень русской словесности в ее неизмеряемых границах отношения ко всему, что только есть в действительности, но и известного рода русская формула философствования, которая не только отличается радикальным образом от своей западно-европейской сестры, но и имеет общие с нею важные онтологические (фундаментальные) свойства и принципы.

П. Кузнецов уточняет понятие апофатики: «…Это не просто метод отрицательного богословия (в противоположность положительному), сформулированному одним из учителей Восточной Церкви, скрывавшемся за именем Дионисия Ареопагита… В апофатике — сущность православного миропонимания. Согласно апофатической традиции, Истина не может быть получена с помощью дискурсивного мышления, не может быть сообщена путем текстов и книг, ее невозможно понять индивидуальным сознанием и сформулировать в понятиях, как это принято в западно-католической, а затем и протестантской мысли» [1, 21].

Недоверие русских связано с не самой мыслью как таковой или с процессом мышления. Их не удовлевторяет результат, к которому приводит этот процесс. Казалось бы, непререкаемая логика романского толка, завернутая к тому же в обертку римской юридической системы, предполагает, что так называемыей процесс накопления и с т и н совершается в самом сознании, в нем фиксируется и имеет потенцию обоснованной экспансии в окружающий мир.

В такого рода гносеологии все выглядит удобоваримым и приемлемым до того самого момента, пока не обнаруживается драматический разрыв между островками логики и смысла, выстроенных в рамках западной логики и романо-германского типа сознания и реальностью, которая в своей неумолимости сметает на своем пути все логически выверенные конструкции о государстве, человеке, его морали и иных — разумно понятых и как бы бесспорно утвержденных, представлений о действительности.

Самый простой пример — это нескончаемые войны и иные смертоносные столкновения между народами, государствами и просто людьми, приводящие к ужасающему результату, когда в их результате — нарушающей всякие законы логики и познанной истины — происходит торжество ирреального бытия, отнимается жизнь у множества людей; их единственное бытие, зарождение которого или его отъятие, никак не может быть обосновано логикой или каким-то иными разумными суждениями.

Это противоречие не избыто до сих пор, несмотря на горы всякого рода литературы, обосновываюшей торжество разума и логики над практической жизнью людей. Если в случае с развитием технологий и машинного прогресса данная схема действует и показывает свою действенность (если, правда, исключить тот момент, что технологии одновременно порождают и новые смертоносные орудия убийства людей), то в частной, личной жизни человека нет никакой связи между зарождением и осуществлением их собственного бытия, появлением их детей, чувством природы и т. п. в логическом плане и отношении. Напротив, в ней, частной жизни человека, все — в плане перехода от небытия к бытию — и не может быть завершенным образом объяснено в рамках логики и некой продуманности, она, эта частная жизнь, не попадает в итоге в какие-то об-мысленные рамки своего полного осуществления.

Можно, конечно, вслед за теорией эволюции выстроить некую бесконечную линию от конкретного человека к его пра-пра-прапрапредкам и далее к прямоходящим обезьянам, а далее к иным млекопитающим, чтобы увидеть абсолютную бессмысленность такого рода попыток, которые никак не влияют на наше внутреннее восприятие радости бытия, на чувства любви к своим близким, на слезы, появляющиеся на глазах при слушании Моцарта или взгляде на картины Рафаэля. Нравственность и представления человека о Боге как наборе непререкаемых ценностей, без которых человек в самом деле будет видится существом, не очень далеко ушедшим от своего ползающего по деревьям или прямоходящего предка, нуждаются по большей части не в логике, но в этике, в признании торжества над собой тех самых идеалов, которые в итоге и делают тебя человеком.

Предпочтение самого бытия — логике («полюбить жизнь прежде логики», как выражался один из героев Достоевского), интуитивного следования той жизненной истине, которая не логизируема в прямом виде — это неотъемлемая часть ментальности русского человека. У Достоевского на этот счет есть прямое высказывание: «…Говоря вообще: сознание убивает жизнь. В людях простых, может быть грубых и неразвитых, одним словом, в таких, как мы все, — все, что мы сказали теперь о парализации жизни, выразилось одним грубым и откровенным выражением, которое вовсе не так глупо, как обыкновенно на него смотрят: „Э, да все это философия!“ — говорят иногда эти люди и говорят правду, глубокую правду… Как люди свежие, не окалечившиеся мыслью, они не могут без смеха смотреть, как сознание хотят нам выдать за жизнь. Но сознание идет иногда еще дальше и еще смешнее: это когда оно хочет заменить жизнь теориями о ней, основанными на знании, прямо вытекшими из знания» [2, 196–197].

Упоение жизнью, которую мы обнаруживаем у Пушкина, есть та сторона его «русскости», которая проявляется у него независимо от всевозможных воздействий на его творчество европейско-лицейского образования, любви к формам и определенностям европейской культуры. Близость русской культуры к своим прародительским корням древней Греции через Византию, о чем неоднократно и выразительно расуждали русские мыслители и писатели, замешана на этом чувстве приятия жизни. Та самая «нелюбовь» к формальной стороне осознания действительности, которая свойственна русскому мышлению и о которой говорили многие европейские умы, есть одновременно оборотная сторона сильной любви к смыслосодержащему началу жизни.

Здесь, правда, мы встречаемся с одним существенным противоречием в ходе наших размышлений. Приходится согласиться с тем, что рациональной, логической базы у русской культуры как бы и не было, так как упомянутая выше апофатическая особенность русского мышления отметала во многом варианты и способы рационального осознания и решения проблем действительности как несущественные и явно уступающие непосредственному чувству бытия; это подпитывалось и философской базой (скажем весьма условно) русского православия, которое не приветствовало даже чисто схоластические споры богословского рода, не говоря уже о более широком контексте философского плана. Но формулировать те или иные постулаты так или иначе приходилось. Роль этого механизма взяла на себя художественная культура, прежде всего литература, и сам русский язык.

Поэтому самой значительной заслугой Пушкина для развития всего комплекса интеллектуальных потенций русской культуры стало совершенствование русского языка во всем многообразии его возможностей и перспектив роста. Эти перспективы ярко проявились уже при жизни поэта, под его непосредственным воздействием — в раннем творчестве Гоголя, у Тютчева, Лермонтова, а почти сразу после его гибели вспыхнули гениальными явлениями Толстого и Достоевского. Без Пушкина их бы не было.

Но также без Пушкина не было бы и вершинных достижений русской литературы ХХ века — от явления «серебряного века» до Бунина, Шолохова, Распутина, Белова, Твардовского, Платонова, Булгакова, Мандельштама, Ахматовой, Пастернака и множества других. Расширение смысловых возможностей русской литературы и в этом веке шло через работу над русским языком, через продолжение тех линий развития основных свойств русской литературы и истории, как это он, Пушкин, определил.

И это не говоря о том уровне художественности, который он представил в своих творениях, не говоря о той совершенной эстетике, какая раз и навсегда ввела Россию в разряд лидирующих мировых держав культурного плана.

Это как раз та сфера, в которой сильна Россия: работа с идеальными смыслами, представленными в языке. Гениальное безумие Хлебникова, неимоверная, почти непроницаемая глубина Мандельштама, ясная классика Ахматовой, предельно народный стиль Твардовского, вся великолепная русская проза (помимо тех, кто был упомянут выше) в лице Замятина, раннего Горького, Зощенко, Леонова, Паустовского, Олеши, позднего Катаева и множества других мало представима без Пушкина.

Пушкин показал объем русского слова, его бесконечность в смысловом и художественном отношении.

* * *

Казалось бы можно просто заявить в рамках устоявшейся философской терминологии, что у «русских» своя феноменология, свои гносеология и акциология, своя онтология, своя система идеалов, психология и ментальность. Соответственно — свой путь в мировой истории, своя шкала измерения происходящего в жизни, свои предпочтения по разрядам человеческой натуры, свое представление о перспективах и целях развития всего человечества. Наконец, у русских своя культура, которая скрепляет все вышеотмеченное в своеобразно-неповторимое единство, которое, конечно, можно описать логически и представить как определенную систему интеллектуальных предпочтений, излюбленных логических формул, набора оценок как людей, так и исторических событий.

Все это также зиждется на определенного рода эпистемологии, особое внимание ее русскому аспекту мы уделили в своей книге «Понять Россию. Книга о свойствах русского ума: доказательство от литературы» (Санкт-Петербург, «Алетейя», 2016) и некоторые тезисы которой мы воспроизводим в других главах этой книги.

Хорошо, скажете вы, но ведь это свойственно любому народу, который обладает какой-либо определившейся историчностью, который создал свою культуру. Все это верно и справедливо, и всякому этносу, создавшему государство, свою культуру, проявившему себя в мировой истории, честь и хвала. Но вся ситуация, связанная с р у с с к и м и, говорит о том, что все их поиски и находки, все исторические ошибки и победы, весь золотой запас культуры располагается там, где не располагается никакая другая культура и достижения других народов, даже и похожих на русских или близких к ним ментально. Это, как другая сторона луны, она невидима, и непонятно, что на ней происходит на самом деле, — настолько очевидна «непохожесть» и неповторимость русских открытий в языке и культуре с точки зрения западных реципиентов.

И извечная линия борьбы в русской государственности шло по линии этого разлома — одни требовали (от декабристов, революционеров позапрошлого века, большевиков — как это ни покажется парадоксально, до сегодняшних либералов и прогрессивных экономистов) — преодолеть этот разрыв и «влиться» в Европу, стать ее частью и прекратить, наконец, поиски своей русской идентичности, так как она ничего кроме больших исторических проблем не приносит народу и одновременно вызывает ожесточенное неприятие Запада (до открытой ненависти, как это было в событиях Второй мировой войны, да и проявляется сейчас); другие — (от ранних славянофилов, Достоевского, небольшого числа русских философов — Бердяева, Карсавина, Флоренского, Лосева, Аверинцева и др., писателей-деревенщиков до сегодняшних «патриотов») говорили о необходимости придерживаться самостоятельной линии развития, видя в ней спасение не только самой России, но в перспективе всего человечества, которое может опереться на нашу страну как на чуть ли не единственный источник сохранения ценностей общечеловеческого и общецивилизационного рода (и находящейся все же в лоне иудео-христианской культуры).

Ведь очевидно, что современная западная культура в своем постмодернистском рвении отказывает человеку и человечеству в целом хоть в какой-нибудь малой надежде на то, что существуют все же какие-то идеалы, ценности, представления о развития homo sapiens, поднимающиеся над уровнем инстинкта потребительства, выраженного гедонизма и удовлетворения всяческих потребностей плоти в своем самом низменном и расчеловеченном виде.

Тот свет Просвещения, науки и культуры в самом широком смысле слова, который столетиями шел с Запада и был источником вдохновения и толчком для развития многих и многих стран и народов, давно погас и трансформировался в симулякр якобы жизненных ценностей в виде новых гаджетов, которые уводят человека от реальности и оставляют ему всего лишь узкую тропу путешествия по электронным просторам социальных сетей, делания миллиардных «селфи» и угасания всяческого живого чувства восхищения дарованным нам кем-то прекрасным, чудесным миром природы, миром других людей, искусства и интеллекта.

Так что тот накат ненависти, который накрывает сейчас разморенный, усталый от своих «побед» в холодной войне и во многих других ментальных войнах над «дикарями» и иноверцами западный мир со стороны радикального ислама, вовсе не случаен; магма раскаленной пассионарной энергии живого, хотя и дикого во многом мира прорывается туда, где ослабли внешние и внутренние скрепы, туда, где «сияющий град на холме» сгнил изнутри и по существу готов отдаться на растерзание новым ордам варваров по одной простой причине — уже нечего защищать с той самой яростью и остервенением, с каким крестоносцы ходили под стены Иерусалима, а мореходы Испании и Португалии в один присест сделали мир конечным и «полным», совершив кругосветные путешествия и открыв новые миры и, соответственно, новые смыслы и собственного существования и тех народов, которые они покорили.

Нет той гениальной отчаянности великих авторов Возрождения, с которой они создали божественную прекрасную художественную Вселенную, далеко вперед обозначив пределы, бесконечные по сути, духовных возможностей человека.

Нет, человек не стал менее велик, но его возможности сузились до создания все новых и новых приспособлений для улучшения своего повседневного существования, для ублажения «живота своего». Нет, конечно, еще жив дух поиска и стремления к неведомому, который проявляется в гениальных идеях Стивена Хокинга, создателей межпланетных космических зондов и телескопов типа «Хаббла». Но это все как угасающие приветы из прежнего романтического состояния человечества.

* * *

Но вернемся к соображениям о гносеологических особенностях отличия «русского мира» от других миров. Как мы отметили выше, ссылаясь на исследователя П. Кузнецова, что принципиальная особенность русского развития сводится к историческим аспектам становления русской ментально-интеллектуальной основы, где второе слово отнюдь не является доминирующим (интеллектуальной). Приведем другую часть его рассуждений.

— «Русское православие как драгоценный дар получает в наследство этот итог („освоение философского наследия эллинизма“ — Е. К.) — но именно как завершение, как последнее слово, а сам этот путь вместе с промежуточными философскими и богословскими ступенями оказывается отброшенным. Русская культура, да и русская жизнь, изначально оказываются в драматической ситуации: если Истина дана — и обоснована Святыми Отцами, людьми „неизмеримой учености“ и подлинной божественной мудрости, то как и для чего возможна христианская мысль? Как возможно историческое, культурное и богословское творчество? Как возможна История вообще?» [1, 23].

В этих рассуждениях, как и в подобных высказываниях Г. Флоровского, на которые ссылается Кузнецов, есть одно внутреннее противоречие, которое не так очевидно, не сразу становится «видно» в подобного рода построениях.

Появление и расцвет университетов в средневековой Европе были инструментом, по сути приводным ремнем сложных построений теологов и мыслителей не только о божественной сути, о Творце, но и о природе вещей, об устройстве Вселенной, о природе человека.

Подобного рода предположения и теории широко обсуждались в дискуссиях на «площадках» в университетах, где необходимо было доказать возможность помещения бесконечного количества ангелов на кончике иглы. Логические механизмы подобного рода «доказательств», аргументы, им сопутствующие, способствовали созданию «практической» аналитики, сколь примитивной и схоластически-условной она тогда ни выглядела.

Русская интелектуализированная мысль крайне узкого круга отцов церкви, монахов, писцов, князей была отдалена от практической ежедневной мыслительной деятельности основной массы русских людей. Такого рода логическая практика на Руси никак не способствовала широкому своему представительству среди простого православного народа. Эквивалентом этому являлись все формы устного народного поэтического творчества, которые куда больше воздействовали на духовные представления людей (да и на правила обыденного поведения), чем возможные схоластические дискуссии.

Справедливости ради заметим, что раскол русской церкви, произошедший вслед за реформами Никона, увеличил количество активно «рассуждающих» субъектов применительно к догматам религиозного верования и непосредственной религиозной практики. Но все же куда большее значение имела эмоциональная уверенность в том, что защищаемые положения «старого верования» являются истинно «божескими» — и единственно следование им сохраняют православному человеку надежду на спасение.

Твердость в вере, отстаивание ее положений, не страшась ни физических мук, ни собственной личной гибели (один пример «огненного» протопопа Аввакума чего стоит!) вполне позволяют представить степень убежденности русских «протестантов» в своих позициях. Логика, если здесь и была, то она явно занимала подчиненное положение по отношению к в е р е. Эмоция и чувство правоты, принимаемой всем своим существом веры, ощущение внелогических убеждений и состояний ума как основы личности (или того, что чувствовал под этим средневековый русский человек) явно торжествовали над какими-то возможными интеллектуальными схемами или аргументами убеждения.

В своем «Житии» Аввакум рассуждал о том, что является известной базой для сопротивляемости русской языковой картины мира всякой другой картине мира, о том, что лежит в основе миросозерцания всякого человека, думающего и говорящего по-русски. И он был одним из немногих, кто квалифицированно и талантливо выделял эту специфику из общего «котла» свойств и качеств русского человека. Он подчеркивал главное: «…Писано моею рукою грешною протопопа Аввакума, и аще что реченно просто, и вы, Господа ради, чтущии и слышащии, не позазрите просторечию нашему, понеже люблю свой русской природный язык, виршами филосовскими не обык речи красить, понеже, не словес красных Бог слушает, но дел наших хощет. И Павел пишет: „аще языки человеческими глаголю и ангельскими, любви же не имам, — ничто же есмь“. Вот что много рассуждать: не латинским языком, ни греческим, ни еврейским, ниже иным коим ищет от нас говоры Господь, но любви с прочими добродетелями хощет; того ради я и не брегу о красноречии и не уничижаю своего языка русскаго…» [3, 53–54].

Собственно, логике здесь и нечего делать, так как она не принимает никакого действенного участия во внутренней жизни православного человека. Ни сам язык, ни рассуждения на нем важны для Господа, но если любви «не имам», нечего и говорить — все напрасно, и любая твоя, самая умная речь не будет услышана. Если и случалось ему (Аввакуму) помыслить о каком-то видимом противоречии, которое он не мог сразу объяснить, то он с легкостью «спасался» убеждением, что «лукавый попутал» и что сие есть «еллинское блядословие».

На всем своем длительном пути развития русские как народ сталкивались с явным недостатком интеллектуальной практики логического рода. Да и откуда ей было взяться — ни сети не то что университетов, но и иных учебных заведений (хотя грамотность было достаточно широко распространена среди городского русского населения). Княжеские дворы (и то не везде), монастыри, отдельные книжники, пришлые мастера «каменных дел», византийские иконописцы, заморские купцы — круг дел, события духовной жизни (которая вся по сути носила религиозный характер), имущественные отношения, то есть те сущности, которые требовали от человека древней Руси активного интеллектуального общения, логических заключений, были крайне ограничены.

Сама непосредственная жизнь представляла собой сильную обучающую систему, и ее коррекция, ее воздействие на жизне-существование людей носило несколько иной характер (именно что в логическом плане), чем мы это наблюдаем в западной традиции. Дедуктивность мышления, порождающая из себя постоянно какие-то концепции, теории (с разной степенью сложности, понятно), модели поведения, просто представления о жизни в виде каких-то максим, правил или логических суждений, — сложившаяся на Западе, несмотря на то, что она, как писал Хайдеггер, после «перевода» с древнегреческого на латынь была оторвана от действительности и несла в себе некую онтологическую беспочвенность, — была противоположна индуктивности русского типа мышления, в котором бытийный опыт человека нанизывался на жизненную практику последовательно и линейно. На тот опыт, в котором сама жизнь была и источником мыслительных процедур и критерием оценки их жизнеспособности.

Реальной адекватной формой гносеологического постижения действительности во многом выступают формы метафорического представления о жизни: иносказания, притчи, словесные символы (поговорки, пословицы), имеющие своей природой предметный реальный мир, а не абстрактные, отвлеченные, уже кем-то созданные (то есть — искусственные) формулы объяснения и описания жизни.

Религиозные представления о сути человеческой жизни становились единственной связной системой, — логической, в определенной степени, сеткой, накладываемой сознанием средневекового русского человека на окружающую его среду — от социальной до самой бытовой. Но эта система была весьма неподвижной, она не позволяла никаких допущений и вариаций в интерпретации основных понятий и символов веры. Раскол (протопоп Аввакум как главный его свидетель) отразил первую, по существу, попытку интеллектуально не согласиться с изменениями, производимыми в характере и практическом осуществления религиозной жизни. Какая-никакая, но это была осознанная и жесткая защита своей истинной «старой веры».

Другой значительной объясняющей системой для сознания этих людей выступало устное поэтическое творчество, фольклор. Но и эта гносеологическая структура (выразимся крайне осторожно) по своей природе не требовала ни от рассказчика, ни от сказителя, ни от певца какого-либо видоизменения канонического текста, полученного им издревле, которое базировалось бы на соображениях вновь появившегося критерия безусловно логического толка. Появление подобной процедуры сразу переводила бы фольклорный акт в авторское творчество и помещала его в какую-то художественно-идеологическую традицию, в основании которой всегда лежит, простое или сложное, но объяснение, почему изменен канон и какая этому есть причина, которую возможно логизировать.

У Толстого есть гениальное место в «Войне и мире», в котором он описывает данный тип сознания в Платоне Каратаеве: «Когда Пьер, иногда пораженный смыслом его речи, просил повторить сказанное, Платон не мог вспомнить того, что он сказал минуту тому назад, — так же, как он не мог словами сказать Пьеру свою любимую песню. Там было: „родимая, березанька и тошненько мне“, но на словах не выходило никакого смысла. Он не понимал и не мог понять значения слов, отдельно взятых из речи. Каждое слово его и каждое действие было проявлением неизвестной ему деятельности, которая была его жизнь. Но жизнь его, как он сам смотрел на нее, не имела смысла как отдельная жизнь. Она имела смысл только как частица целого, которое он постоянно чувствовал. Его слова и действия выливались из него так же равномерно, необходимо и непосредственно, как запах отделяется от цветка. Он не мог понять ни цены, ни значения отдельно взятого действия или слова» [4, 56].

* * *

Расхождение между двумя типами цивилизаций — восточно-христианской и западно-христианской имеет не только гносеологический характер, они устремлены — в плане освоения мира — на разные объекты и, соответственно, порождают разные ценности. И в целом мировоззренческая ситуация современного постмодернистского мира приобретает черты эпистимологического раскола по линии отказа со стороны Запада от детерминистско-аксиологического инструментария осознания и объяснения бытия при сохранении подобных подходов не только в России, но и в странах конфуцианской и исламской цивилизаций. При этом производится насилие над природой не только мышления человека, но и над фундаментальными свойствами физического времени, которое имеет линейную природу, и, согласно этому, все формы отражения действительности неизбежно обладают этой линейностью, приводя общую эпистомологическую матрицу к структуре п р о ц е с с а — к пониманию того, что есть д о и п о с л е, с н а ч а л а и п о т о м. Сама человеческая жизнь представляет собой процесс развития и накопления информация, биологической энергии от точки зарождения до точки исчезновения.

Этому типу сознания не только кажется, но оно выстраивает достаточно продвинутую модель фрагментарной картины бытия, в которой каждый элемент обладает своей безусловной онтологической ценностью, и связь между ними осуществляется лишь на уровне поверхностных сочетаний и взаимодействий, не более того.

Катастрофа (с точки зрения оппонентов) для такого типа сознания наступает не только потому, что оно по своим генетическим корням, как мы выше ссылались на М. Хайдеггера, «беспочвенно», оторвано от высшей реальности и отражает действительность преломленным образом, но и потому, что оно отказывается от восприятия бытия как некоей целостности, предопределенной в своем развитии рядом генеральных закономерностей. Другой вопрос, что эти закономерности могут быть не увидены и осознаны человеком в пределах ограниченного жизненного эмпирического и психологического опыта и, как правило, остаются за скобкой осуществляемого индивидуального аналитического процесса. Но разные типы культур обладают различной способностью генерирования обобщенных представлений о действительности и человеке. Потенции и своеобразие гносеологии и аксиологии также различаются в разных типах цивилизаций, что связано с их филогенезисом, реальным историческим развитием, использованием определенного языка и созданным на его базе понятийного аппарата.

Очевидно, что русская культура и в целом то цивилизационное образование, которое репрезентирует Россия, отличны по выделенным выше критериям от обществ и культур иного происхождения и основания. Общего, заметим сразу, больше, чем непохожего, но эта непохожесть играет заметную роль в той парадигме непонимания, какая сопровождает взаимную рецепцию России и Запада.

Поэтому в древнерусской традиции «живой» способ осознания действительности, избирающий для себя наиболее удобную форму описания мира — будь то рассказ странника с отсылками к самым фантастическим представлениям о других мирах и странах, будь то пропетая бабкой песня о стародавних временах и царских «походах», будь то просто заунывная колыбельная без особого смысла и содержания, будь то более-менее связный пересказ битвы с татарвой или изложенный княжескими писцами эпизод библейской истории или еще что-то подобное, — является более действенным механизмом фиксации и передачи информации определенного рода.

В этой информации гораздо больше вымысла и притчеобразности, художественного обобщения и чистой фантазии, чем отсылок к конкретным фактам и персонажам. В такого рода «ленте» воспроизведения бытия не очень много места для анализа, сопоставления, проведения параллелей, — она осваивается просто как реально существующий пласт «рассказанной» истории, не требующей доказательств или подтверждения. Это, так сказать, гносеология самодостаточности, поскольку ей не нужны какие-либо дополнительные процедуры. Аксиология носит неразвернутый характер, также не слишком яркий в плане выражения резких эмоций, и в целом феноменология такого отношения к жизни носит всецело зависимый от реального потока бытия характер. Рефлексия, если она и имеет место быть, ни в коем случае не претендует на «выпрямление» или напротив — «усложнение» представленных версий событий, библейских персонажей, истории своей стороны.

Стихийный и архаический примитивизм, конечно, режет глаза, если вспомнить, что именно в это время (XIV–XVI века) писалось и создавалось в Европе. Но такого рода мыслительные процедуры, как вода камень, точили сознание русского человека и создавали такие формулы активного отношения к жизни, которые, не претендуя на исключительную субъектность, все же были адекватны самой реальности и, может быть, в меньшей степени искажали ее, чем это было возможно при использовании моделей дедуктивного толка.

* * *

Один из лучших исследователей Пушкина последних десятилетий В. Непомнящий четко сформулировал те черты мира Пушкина, которые являются трудно воспринимаемыми при подходе утилитарно-исследовательском, направленном на конкретные стороны жанровых особенностей, структуры повествования, характеристику чего-то предметно-понятного, похожего на то, что присутствует у других авторов русской и мировой литературы. Но как мы не раз убеждались в своих рассуждениях, всякий раз такого рода подход оказывается недостаточным для целостного понимания мира Пушкина. А оно, это целостное понимание, является духовной необходимостью для всякого неравнодушного человека русской культуры. Та «интуиция целого» и онтологической целостности бытия, о которой писал А. В. Михайлов и которая вошла, по его мнению, в русскую культуру через Пушкина и благодаря ему стала чуть ли не краеугольным камнем ее миросозерцания, — возникает как потребность русского сознания, а в рамках интеллектуальных построений, и потребностью русского ума: увидеть за частностью — целое, полное, единое.

Способность Пушкина порождать в русской культуре такого рода универсальную целостность восприятия и отношения к бытию и человеку и отвечает на вопрос, почему столь непререкаем и велик авторитет поэта в русской жизни вообще, не говоря о культуре. Таким восприятием Пушкина и объясняется нескончаемые попытки — от Гоголя и А. Григорьева до Ф. Достоевского и А. Блока, В. Набокова и А. Битова — относиться к личности и фигуре поэта как к кристаллизации русского культурного типа, как к идеалу человека, безотносительно к каким-то мелочам бытовой жизни автора «Евгения Онегина».

Вот суждение В. Непомнящего на этот счет: «…Главная причина подобного авторитета Пушкина — осознается оно или нет, неважно — в том, что Пушкин глубже, шире, правильнее и гармоничнее всех ощущает священную, божественную природу бытия и человека — в том трагическом, страшном, часто постыдном противоречии, какое с нею являет реальная практика человеческого существования. Собственно, человеческая проблематика Пушкина в целом близка коллизии блудного сына, пользующегося своею частью отцовского имения на стороне, по своему убогому разумению… Если обойтись без евангельских аналогий, более привычным нашему сознанию языком, то универсальная коллизия Пушкина — человек перед лицом „высших ценностей“» [5, 14].

В самом деле, обыкновенный филологический подход по отношению к Пушкину, ну, никак не работает. Тем более не может работать какая-то из отмычек постмодернистских приемов — нечто вроде «деконструкции». Всякое его слово, дошедшее до нас, является безмерной ценностью, оно не может быть подвергнуто п р о с т о м у анализу, как тексты иных писателей, даже самых великих. Оно требует дополнительного истолкования именно в его соотнесении с «высшими ценностями» национальной цивилизации. Пушкин как мощнейший магнит продолжает оказывать воздействие на все пространство русской культуры, которое его окружает.

Внешняя невидимость этого воздействия не более чем образ в его же пушкинском духе: произнесенное слово, а тем более запечатленное на бумаге, обладает своей витальной божественной силой и начинает жить отдельно от автора, преобразовывая не только пласты культуры, но и саму человеческую природу. Пушкинское магнитное поле продолжает воздействовать на громадные пласты русской жизни во всех ее проявлениях — от частной судьбы отдельного человека до исторических коллизий России. Единственное сравнение, какое приходит в голову, — это сравнение с евангельскими текстами, которые своим содержанием, своими смыслами, своими нравственными максимами продолжают влиять на жизнь человека данной (христианской) цивилизации и держать его в рамках э т о й действительности как нельзя более крепко.

То же самое и с Пушкиным — евангелическая сила его текстов, давшая главные скрепы для русской жизни, при всей своей «невидимости» его воздействия (непрочитанность многими людьми основных его произведений, хотя с каким-то «островками» творчества поэта всякий человек, говорящий по-русски, знаком, а подчас хватает и одной сказки, слышанной в детстве) — очевидно и неотменяемо.

Организация им русского мыслительного пространства, русской исторической жизни, примеры любовного, природного, в целом бытийственного наслаждения реальной жизнью — уже являются неотъемлемой частью существования целой нации, людей русской культуры.

Распространение этой невидимой, но мощной силы пушкинского влияния не сравнимо ни с кем из других русских гениев. Уж на что велик был гений Толстого в его гомеровской — и успешной — попытке воссоздать русский мир в качестве некой цивилизационной Атлантиды с ее изумительно сильным жизненным проявлением, но и он уступает Пушкину по длительности и силе воздействия на жизнь нации.

Пушкин слишком изначально силен в своем первородстве открытия русского мира и русского бытия, поэтому все другие попытки других титанов культуры неизбежно должны были опираться на уже сделанное и открытое им. Пушкинское «отцовство» для русской культуры не отменимо никем и никак. Но продолжает оставаться актуальным вопрос — как же такое я в л е н и е описывать и исследовать? Здесь поневоле приходится обращаться к критериям поистине библейским.

Точные слова для этого находит В. Непомнящий: «…Человеческая жизнь у Пушкина и в самом деле есть предстояние… трагические ситуации у Пушкина — результат слепоты или гордыни героев, считающих себя хозяевами в не ими созданном мире… Пушкинский художественный мир есть… своего рода икона нашего, человеческого мира. Икона не как предмет поклонения и молитвы, а — по аналогии с „умозрением в красках“ кн. Евг. Трубецкого — „умозрение в слове“, где наряду с чертами нашего „звериного царства“ воплощено, говоря его же словами, „видением иной жизненной правды и иного смысла мира“» [5, 15].

Поэтому одной из самых главных задач исследователя мира Пушкина представляется задача не столько понимания данных аспектов его художественной Вселенной, но необходимость найти адекватную терминологию и метод раскрытия основных ее (Вселенной) свойств и закономерностей.

Если уж продолжить эту аналогию (с Вселенной), то можно сказать, что Пушкин для русской цивилизации — это нечто вроде «Большого взрыва», после которого и стала быть русская жизнь, несмотря на все первоначальные формы, в которых она до этого существовала. И эта его Вселенная продолжает «расширяться», не выпуская из сферы своего тяготения без исключения все, что в этой цивилизации случается.

Литература и комментарии

1. Кузнецов П. Метафизический нарцисс и русское молчание (П. Я. Чаадаев и невозможность философии в России) // П. Кузнецов. Русское молчание. Изба и камень. Санкт-Петербург, 2017.

2. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в тридцати томах. Т. 20. Ленинград, 1980.

3. Житие протопопа Аввакума. М., 1960.

5. Непомнящий В. С. Пушкин. Русская картина мира. М., 1999.

Пушкин, Россия, история

В перечне «загадок» Пушкина, над которыми бьются вот уже без малого два столетия лучшие русские умы, одной из центральных является его отношение к истории. Этот вопрос невозможно сформулировать просто как «историзм Пушкина»; недостаточность такого подхода открывается при одном лишь взгляде на «Бориса Годунова», «Медный всадник», «Полтаву» и даже, как утверждает ряд исследователей, «Графа Нулина». По сути весь зрелый Пушкин (а это, собственно, большая часть его творческого пути, начиная с рубежа 1824–1825 гг.) адекватно непонимаем без учета его особого отношения к историческому времени, к истории в глобальном смысле.

Причем речь не идет только об обращении его к историческим сюжетам, собственно к историографическим штудиям о пугачевском восстании, о Петре Первом — в целом пушкинское творчество неотделимо от вхождения его творческого метода в интеллектуальные системы более сложного порядка. Однако и этого мало. Пушкин одновременно проникает и в некий метафический код России, что позволяет ему ясно видеть всю параболу движения государства и русской культуры в пространстве мировой цивилизации. Многие угаданные им особенности «нахождения» России в мировой истории невозможно было открыть только логическими усилиями, формальным напряжением интеллектуальных способностей. Нет, Пушкину было даровано — а через него и всей русской культуре, литературе в особенности — п р я м о е восприятие закономерностей потока исторического времени и нахождения в нем русского начала.

Очевидно, что Пушкин относится к истории, как к особому виду творчества некой «высшей воли», реализующей себя в пути (судьбе) как индивидуальной, частной жизни, так и в национально-государственных формах, от прошлого через настоящее к будущему. При этом больший акцент поэт делает на осознании глобальных закономерностей истории. Его волнует «большое» время исторической действительности.

Пушкин прививает русскому национальному сознанию тот самый исторический детерминизм, на который, как оказалось в дальнейшем, так сильно повелась русская мысль, до сих пор отказывающаяся принимать фрагментарность и разрозненность исторического и частного времени, как того от нее требует эпоха постмодерна. Тайна человеческого существования, смысл жизни государства и всего человечества для Пушкина постигаются через открытие Истории как длящегося времени. Провидение ли, Рок ли, другие ли закономерности влияют на исторические события? — Пушкин старается обнаружить исходные точки Истории и Времени.

Вот он пишет в своей «критике» «Истории русского народа» Н. Полевого: «История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства. Горе стране, находящейся вне европейской системы! Зачем же г-н Полевой за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение XVIII-го столетия и признал концом древней истории падение Западной Римской империи — как будто самое распадение оной на Восточную и Западную не есть уже конец Рима и ветхой системы его?

Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие и, отклоняя все отдаленное, все постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и, наконец, расцветающие века. Вы поняли великое достоинство французского историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история ее требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая — мощного, мгновенного орудия провидения» [1, 143–144].

Очевидно, что для Пушкина существуют некие значительные, как бы основные периоды и эпохи исторической жизни народов, империй и целых континентов (Европа!); бесспорно, что он выделяет появление христианства как главный поворот в европейской истории (об этом поговорим отдельно), но сами движущие силы исторического развития ему пока не совсем видны. Хотя в самом обращении к книге Н. Полевого об «истории русского народа» просматривается его ориентация на народноцентричное понимание исторического движения.

В этом отношении весьма важным выступают два импульса в работе Пушкина над пониманием тайн исторического развития России — это период Смуты XVII века («Борис Годунов») и петровская эпоха (начатый, но не законченный им труд о Петре Первом). Это как бы верхние этажи русской истории, связанные с особенностями царствования и персоналиями, находившимися на троне, которые особенно привлекают поэта, — а вторым является интерес Пушкина к народной подоснове исторического движения, от этого его особенное, беспрецедентное внимание к Пугачевскому бунту и собственное желание написать «историю русского народа». В первой книге настоящего издания мы приводим характерные примеры из его писем и исторических заметок, которые подтверждают наше наблюдение, что этот интерес носил глубинный характер, и в обращении к народному «бунту», народным движениям был запрятан ключ к открытию некоторых тайн русской истории.

Вместе с тем Пушкин отчетливо осознавал, что существуют некие глобальные факторы, влияющие на развитие и изменения исторической жизни народов и государств, которые иначе, как Провидение, он не называет. Трудно сказать наверняка, уж настолько ли современный исследователь истории продвинулся в понимании объективных ее закономерностей по сравнению с Гизо и Пушкиным? Более того, в определенном отношении современная история, в сопоставлении с теми эпохами, которые описывал и пытался понять поэт, выглядит еще более фрагментарной, запутанной по своим исходным мотивам и импульсам.

Описание исторической логики развития современной цивилизации после разрушения последней глобальной объяснительной системы в виде марксистского исторического материализма невозможно в принципе. Любые глобальные концепции, связанные с попытками через одну теорию, одну доктрину объять все многообразие исторических состояний разных народов и государств, представить направление вектора, куда в с е э т о движется, априорно невозможно[6].

Нынешнее объяснение (попытка объяснения) через постмодернистскую гносеологию, когда декларируется изначальная посылка, что ничего объяснить нельзя, естественно приводит к успокоительному заявлению, что наступил «конец истории». Иначе говоря, в аптеке при условной лечебнице человеческого интеллектуального разбора мировой истории и мировой цивилизации, лекарства закончились, и дело осталось за наблюдением состояния больного пациента.

Помимо христианства Пушкин веровал в спасительную силу открытого эпохой Просвещения закона, сумевшего убедить цивилизованную часть человечества — Европу в первую очередь, что спасение обнаружено в постоянном возвышении человека над самим собой в форме получения и освоения новых знаний о мире и самом человеке, новых нравственных представлений, новых идеальных возможностей.

В нем, правда, не оставалось слишком много места для другой объяснительной системы — христианства, именно поэтому оно подвергается жесточайшему осмеянию и развенчанию лучшими умами эпохи Просвещения, и сам Пушкин немало к этому приложился в его русском отклике на французские примеры.

Но громадность, рациональность, в конце концов ясное понимание и прошлого развития человека и человечества и его настоящего, и главное, — его будущего, не могло не радовать просвещенных людей пушкинской эпохи. Цель была понятна, метод известен, движение присутствовало (то есть момент историчности наличествовал).

Но Пушкину этого просвещенческого взгляда было мало; он понимал и чувствовал, что со всей громадой исторической жизни в с е г о народа Просвещению не справиться, что у основной массы людей свой закон жизни и развития. Пушкин обладал изначальным историзмом своего художественного и — шире — интеллектуального сознания. Вопрос даже не в том, что он стремился в целом ряде своих произведений сделать исторические сюжеты, исторические события, деятелей истории предметом изображения, но в том, что он чувствовал и ощущал «ход времени», движение истории.

Во многом благодаря ему была сделана прививка исторического детерминизма в истории русской мысли, объясняющая столь быстрое влияние на многих и многих русских интеллектуалов философов вроде Гегеля и Маркса. Историзм — это не только и не столько разъяснение предпосылок и оснований происходящих нынче событий и явлений, но углубление в закономерности бытия, в желание нащупать смыслы взаимодействия между отдельными событиями, действиями конкретных людей. Вот эта углубленность в поиски первопричин, в желании добраться до самых оснований присуща историческому сознанию русского человека.

* * *

Примем на веру (то есть сделаем «символом веры») вот это его экстраординарное положение в истории русской жизни, которое позволяет ему ничего как бы специально и не объясняя, объяснить нам в с ё. У Аверинцева С. С. есть замечательное высказывание о Пушкине, которое имеет отношение и к нашим рассуждениям об «исключительности» Пушкина именно под углом зрения на русский высокий Ренессанс, представленный им в единственном числе и через него выдохнувшим всю последующую блистательную русскую литературу XIX и начала XX веков. Он писал: «Пушкин стоит на перепутье отношения к античности как к образцу и как к истории, отсюда его мгновенная исключительность» [Цит. по: 2, 55].

Темпоральность художественного сознания Пушкина исключительна даже не потому, что она была чем-то неожиданным для русской литературной традиции. Более того, смеем заметить, что почти вся, почти без исключения русская словесность (в самом широком плане — от летописей, хроник, народных сказаний и мифов до слабых и наивных опытов русского классицизма, сентиментализма) была феноменологична по своей сути. Ее онтология — это восприятие бытия в его «номиналистическом» содержании (употребим это выражение О. Мандельштама). Ее вершины — «Слово о полку Игореве», «Задонщина», и многие другие памятники древнерусской словесности при всех их обращенности к историческим событиям по сути пребывают внутри повествовательного дискурса и никак не включены в поток исторической жизни. Их историческое пространство завершено в своем собственном рассказе и никак не коррелируется с иными историческими событиями, выходящими за этот ограниченный круг. Время в этих образований носит круговой характер, оно как темпоральный остров и никогда не выходит за пределы своих границ. Это время — рассказа, повествования о том, что б ы л о. Это взгляд — назад, в состоявшееся, умершее. Это прошлое время присутствует и в настоящем моменте, но оно не осознается и не рефлектируется как какая-то существенная ценность (характерна языковая форма древнерусского глагола бысть — это соединение прошлого и настоящего, это то, что состоялось, но продолжает жить в настоящем, то, что стало быть важным для настоящего). Тем более в рамках летописной традиции отсутствует представление о времени будущем, как следствие неких событий, связанные с временем прошлым или настоящим. Будущее — это прерогатива божьего провидения, высшей воли.

Историки замечают, что представление о н а с т о я щ е м времени//современности появляется с известной долей отрицательной коннотации и относится к периоду заката Западной Римской империи. Настоящее всегда хуже прошлого времени, оно непредсказуемо, изменчиво и в нем слишком много случайностей. А представление о древней истории, средневековой и «современной» появляется и формируется всего лишь в XVI веке [3, 46].

Но вернемся к пушкинскому конкретно-историческому рассмотрению концепций истории России, которые он обнаруживает в свое время и которые серьезно повлияли на его творчество, — это «История» Н. М. Карамзина, перед которой он преклонялся (как и перед самим автором, впрочем) и «История русского народа» Н. Полевого, о которой мы упомянули чуть выше.

У самого Пушкина вопросы истории, истории России в первую очередь, «ходы» истории, исторические закономерности и исторические случайности — все это предмет постоянного осмысления в его литературных заметках, критике, письмах и художественном творчестве. В этом отношении обратимся еще раз к его развернутой рецензии на двухтомную «Историю русского народа» Н. Полевого, написанной как известное возражение на корректировку ее автором «Истории государства российского» Н. Карамзина. Это одна из немногих рецензий, опубликованных Пушкиным при жизни (в «Литературной газете» в 1830 году).

Он пишет: «Карамзин есть первый наш историк и последний летописец. Своею критикой он принадлежит истории, простодушием и апоффегемами хронике. Критика его состоит в ученом сличении преданий, в остроумном изыскании истины, в ясном и верном изображении событий. Нет ни единой эпохи, ни единого важного происшествия, которые не были бы удовлетворительно развиты Карамзиным. Где рассказ его не удовлетворителен, там недоставало ему источников: он их не заменял своевольными догадками… Нравственные его размышления, своею иноческою простотою, дают его повествованию всю неизъяснимую прелесть древней летописи» [1, 133–134].

Пушкин рассуждает абсолютно в духе европейского мыслителя, пропитанного идеями Просвещения, для которого идея прогресса, перетекание и развитие неких обобщенных представлений и основных смыслов, совершенствование человека от прошлого к будущему — непререкаемая ценность. Основная идея Просвещения — бесконечный прогресс в социальном, нравственном, цивилизационном смыслах усвоена и принята русским поэтом. Но с существенными дополнениями.

Пушкин есть явление не только русского и европейского Просвещения, но он одномоментно присутствует и в том, что обозначено нами как русское Возрождение. А это дополнительные и весьма существенные уточнения и смысловые коннотации, какие необходимо учитывать, обращаясь к миру Пушкина.

Европейское Возрождение, восстанавливая в своих правах ушедшее время — золотой век античности, реабилитирует не столько ценности, этому веку присущие, но и само представление о прошлом времени как такой ценности, которую необходимо воспроизвести, повторить. Происходит реанимация не просто ушедшего времени, но само сознание человека эпохи Ренессанса становится в темпоральном смысле бесконечно протяженным (поскольку даже и античности уже не хватало для того актуализированного (модернистского по сути) сознания, — погружение шло дальше — в глубины греко-микенской цивилизации, Мессопотамии, всей мировой истории, как ее возможно было — через эту внезапно открывшуюся возможность «идеально», с точки зрения всего лишь интеллектуальных усилий, — вообразить, расширяя современность и внезапно обнаруженное на значительном протяжении (то есть длящееся назад) исчезнувшее, — время.

Возрождение придает времени и глубину и известную завершенность, так как понятной становятся точки отсчета, н а ч а л а, от которого все идет по возвышающейся линии к совершенствованию человека во всех его проявлениях — от психологических до художественных и нравственно-социальных. Прошлое варварство человека («темное» средневековье) было оправдано обнаружением перспективы «назад». Человек европейской цивилизации вдруг стал богат своею уже состоявшейся историей, и он увидел в этой истории смысл и предназначение — делать человека лучше и полнее во всех его человеческих проявлениях.

Христианские ценности, духовные опоры религиозного сознания по существу вне-историчны, заповеди Евангелия и земная жизнь Христа, будучи четко привязаны к определенному периоду существования древнего мира — иудейской провинции Римской империи, обладают абсолютным качеством поглощения времени.

С прихода Христа в мир и после его гибели времени (а стало быть и истории) как бы и не стало — оно фиксируется всего лишь в духовном смысле как краткий временной отрезок земной жизни человека, который определяет его будущее предстояние перед Богом и определяет его права на вечную жизнь (вечную историю). Причем такого рода подарок в виде состоявшейся вечности дарован всем без исключения, грешникам в том числе, только их мучения будут длиться вечно, с надеждой на их завершение или без оной.

Растворенность конкретной историчности в явлении Христа производит уничтожение времени в смысловом отношении, так как главным становится внутреннее время самого человека, которое может быть кратким по земным меркам, но бесконечным по божественным. Данное противоречие человек западного Возрождения решал совершенно определенно — отпадая от Бога, понижая значение религиозных ценностей в своей жизни и адресуясь в основном к увеличению и богатства и потенций времени земного.

Марксистская теория, нашедшая некую объективную основу в социальной истории — развитии и борьбе производительных сил и производственных отношений, влияющих на формы социальной организации общества, на прогресс и развитие цивилизации, объясняющие войны и революции, обязана была дружить с идеей детерминистского времени. В такой квинтэссенции рационализма, которую мы обнаруживаем в марксизме, демонстрируется тот же самый подход к пониманию времени (и исторического времени в том числе) как ограниченного перетока конкретных событий от прошлого к будущему, на который влияет многочисленный набор материальных факторов человеческого существования. Это исходный фундаментальный признак исторического движения вообще, вне его невозможно никакое развитие для адептов данных взглядов.

Марксизм не мог не быть атеистическим, идея Бога ломала представление о времени и, соответственно, о социальном прогрессе, как только она появлялась в расчетах философов или антропологов. В рамках этого противоречия человечество находится до сих пор — стремясь преодолеть материалистический практицизм своей реальной жизни (с ее конкретной, укороченной временной историей, в том числе и сегодня, — до такой степени, что она начинает выглядеть как «конец времени») и потребность (часто врожденная и непреодолеваемая никакими обстоятельствами практицизма) снятия своего временного жизненного ограничения, расширения времени до его вечной длительности.

У России в отношении была определенная историческая специфика. Помещенная на окраину европейской цивилизации, став, как писал Пушкин, «щитом» на пути монголов в Европу, она по причинам своей своей географической громадности, отсутствия в связи с этим постоянных и прочных торговых и человеческих связей с западными странами, не развив свою каменную городскую культуру до степени, как в западной и центральной Европе, избрав в качестве варианта христианства православие, идущее напрямую от первоисточника через восточную Римскую империю — Византию, лишенная многих возможностей доступа к других странам и народам для обмена опытом, жизненной практикой, обычаями и пр., Россия осталась как бы вне европейского большого времени развития социума и культуры.

Не говоря даже о том, что она не переживает ни Возрождения, ни религиозного реформаторства, ни воздействия ранних промышленных революций, — Россия в известной степени была законсервирована в этом своем «свернутом» историческом времени, занимаясь в основном решением вопросов защиты от татаро-монгольского ига, столкновениями на западной своей границе с «набегами» со стороны шведов, поляков и литовцев. Она длительно «созревала» в этом своем особом состоянии, тем более, что монголы никоим образом не притесняли религиозных сторон жизни русского народа, что в итоге стало одним из важнейших факторов выражения русского своеобразия и исторического специфического мышления.

«Мировое» время, которое ко времени Возрождения было открыто в Европе и освоено европейской культурой и индивидуальным человеческим сознанием, на востоке континента предстало как «свернутое», «задержанное», как «неподвижное», кольцевое.

Именно от этого явные особенности русского художественного хронотопа так, как он проявляется по отношению к темпоральности: время движется «по кругу», оно постоянно повторяется, оно мало изменчиво от отношению к прежним своим состояниям. Собственно, его и н е т. Оно проявленно, объективированно даже не в самой жизни человека — от рождения до смерти, но во временах года, («прежнее» лето засушливее «нынешнего», зима — «суровее» и т. п.), в циклах работы на земле, в наступлении религиозных праздников (которые также повторяются и идут по кругу). Нет радикальных изменений, нет с л о м а времени, — прошлое дублируется в настоящем и понятно (или непонятно), каким будет будущее.

Человеку тех эпох невозможно изменить время (как собственно, невозможно преодолеть и пространство, оттого так редки путешествия на древней Руси, и пространство кажется бесконечным, как и время, и непреодолеваемым). Хронотоп реальной, частной жизни является устоявшимся в своей неизменяемости, неподвижности.

Уже ближе к XVI веку начинается движение русских людей от мест своей оседлости вовне, начинается эпоха великих географических приобретений России, и в этом своем качестве пространство расширяется, меняет свой статус для русского человека. Но качество времени от этого не меняется, оно такое же малоподвижное.

* * *

В этом моменте обратимся вновь к миру Пушкина и постараемся понять, что в его историческом сознании было реально модернизированно по аналогии с освоенными им представлениями эпохи европейского Просвещения, а что несло отпечаток прежнего, древне-архаического представления о движении времени, об изменениях в жизни.

Пушкин замечал об «Истории» Карамзина, что тот открыл для современников древнюю Русь, как «Колумб открыл Америку», — это сильное сравнение, но поэт ненамного отступил от истины. На самом деле прежняя история России (до-пушкинская, до-карамзинская) и не могла быть раскрыта в подробностях и деталях, так как основной массив материалов хранился в монастырях, что-то, но не все, хранилось в государственных архивах (приказах), которые были недоступны ни для историков, ни для просвещенного человека. Была, конечно, «История» Татищева, но она носила в значительной мере ограниченный характер по объему привлеченных источников.

Вообще, русское историческое сознание и не могло быть отчетливо проявлено к моменту написания «Истории» Карамзина даже не по причине скудости архивных материалов, их несистематизированности, отсутствия похожих исследований до Карамзина, — дело состоит в том, что реальная историческая парадигма России носит особый характер по сравнению с известными примерами «старых» европейских народов.

Россия в своей объективной истории развивалась (и развивается, добавим мы) не по спирали, с каждым циклом поднимаясь на новую высоту исторического состояния, как это наблюдается во многом на европейском континенте. Сама эта линия развития выглядит у большинства европейских народов не прерывающейся, постоянной, в то время как Россия выстраивает свой хронотоп по другому приниципу — отдельными историческими блоками, между которыми часто непреодолимое ни интеллектуально, ни технологически, ни как-то еще — зияние, разрыв.

Такой разрыв мы наблюдаем между до-петровским и петровским временем, между временем имперской России и временем СССР, между советской эпохой и временем, якобы, победившего постмодерна.

Различия, непохожесть, несмыкание этих временных пластов настолько велики по самому разнообразному набору признаков и принципов, что часто возникает ощущение, что речь идет о разных государствах и разных народах, настолько не чувствуется связи и соединения между этими временными пластами.

Последовательность, периодичность, эволюционность «стандартной» исторической модели развития, присущая Европе, напрочь отсутствует в России. Соединенность исторических периодов — временна, связь эпох совершается на иных уровнях и иным образом. Безусловное единство времени России, в котором можно обнаружить элементы связи и развития, безусловной эволюции располагается не в пределах «материального времени», которое фиксируется в результатах технологических перемен и социальных революций, но в сфере, не обладающей столь отчетливой фиксацией своих результатов, — сфере духа.

История России отчетливо может быть увидена и понята в истории ее духовной деятельности: в языке, культуре, религии. Стало быть и само время здесь гнездится и проявляется в идеальных структурах и моделях.

Изменение и развитие русского языка, русской культуры — вот, возможно, самый главный и очевидный признак, подтверждающий движение России и русского народа в пространстве мировой истории. И соответственно, в результатах этого развития: произведениях культуры, в изменении психологии и ментальности людей, происходящих в основном на материале и результатах духовной деятельности.

Такой «чистой воды идеализм» внешне выглядит нелепым в наступившем мире цифровых технологий, унификации способов общения, стандартизации эмоций, интимных переживаний, то есть в мире снятия всяческой индивидуализации и частной истории — от отдельного человека до отдельного народа. Россия не может этому не противиться.

Россия, как верно заметил в свое время Черчилль, двигается прыжками от одного своего состояния к другому; причем эти прыжки всякий раз есть стяжение краев почти непреодолимой пропасти. Сколько раз уж России предрекалось исчезновение, попадание на задворки человеческой цивилизации. Но всякий раз, каким-то неимоверным способом, совершая чудесные усилия, она вновь и вновь оказывается вровень с мировыми державами, а подчас в чем-то их и опережая.

Отношения времени и истории носят у России особый характер; Россия как бы не замечает времени, но подчиняет его себе, преобразовывает. Поэтому внимание Пушкина направлено ко всей исторической проблематике: и в плане изображения конкретных исторических фигур, и воссоздания исторических событий, и в отношении к истории своей родины; но — а это самое важное — он относится к истории родины и в метафизическом плане: как к определенной субстанции («ткань времени»), которая непосредственно связана с Россией особыми отношениями. Понять тайну этих отношений есть нахождение ответа на вопрос о тайне России, это для Пушкина очевидно.

* * *

Пушкин, в своей практической деятельности и как художник, и как историк решал важнейшую задачу — адаптируя к русской действительности идеи европейского Просвещения и воссоздавая основные черты русского Ренессанса, он производил тектонический переворот в русской ментальности в восприятии и осознании Истории. Благодаря его усилиям громадная, почти тысячелетняя и, как казалось, неподвижная «плита» («смутная пора», как он писал в «Полтаве») древней русской жизни и русской истории, внезапно (с точки зрения устоявшихся закономерностей), через его, Пушкина, действия и его творческий мир сталкивается с новым (современным) материком русской жизни, который во многом создается в духовном смысле именно пушкинскими гениальными усилиями, и порождает ту новую конфигурацию становящейся России, той страны, которая в течение нескольких десятилетий пробежит в духовном смысле многовековую историю европейской культуры и даст образцы художественности, философских прозрений о человеке, религиозных откровений, влияя на развитие всей мировой цивилизации в этом отношении на протяжении почти двух столетий.

Помыслить о т а к о м влиянии одной всего лишь национальной культуры без Пушкина — невозможно, этого бы не было.

Таким образом, титанические усилия гения Пушкина коснулись самых глубин развития русской нации, русского человека и русской жизни. Представление о времени, истории, реконструкция в его творчестве целых историко-культурных эпох, преобразующих и духовное наследие народа и формирующего его духовный и исторический облик на перспективу — это все он, Пушкин.

С. Бочаров как-то заметил, что прозрения Пушкина действуют как бы «поверх исторических закономерностей» [2, 55]. В другом месте, рассуждая о двух вариантах финала «Бориса Годунова», он пишет, что у Пушкина имеется «внутренняя тема… ведущая нас в некий пушкинский философский центр, в котором сходятся поэзия и история, мысль Пушкина об истории» [2, 47]. В советской пушкинистике такого рода подход к пушкинскому мировоззрению был невозможен [4].

Советская официальная историческая мысль, выйдя из логико-прогрессистских построений, возникших как раз на фундаменте европейского Просвещения (Маркс и Энгельс как чистый «продукт» этого просвещеничества, и которые с воодушевлением отказывали именно России в цивилизованном пути развития, исходя из догматов Просвещения, и считали ее страной, находящейся пока что в пределах варварства), стремилась к строгому следованию мысли о «прогрессивной» идее развития истории от простых форм революционной борьбы к сложным во имя всеобщего блага и процветания самого человека.

Этот марксистский прогрессизм совсем не учитывал предупреждений, сделанных как раз культурой варварской России всему человечеству о том, что построение утопии без трезвого отношения к материалу этих будущих счастливых обществ — самому человеку, невозможно. Для исторической убедительности Россия сама прошла через этот реальный путь реализации Утопии в своих собственных пределах.

Пушкин был далек от простоты революционных построений своих друзей-декабристов. Он вовсе не видел насилие или смену формы правления тем самым универсальным способом решения большинства жизненных противоречий, по сравнению с которым все ничтожно — и жизни отдельных людей, и человеческая свобода и тому подобное.

Никто, вероятно, более Пушкина (в его эпоху) не высказал так много горьких слов в адрес своей отчизны, властей предержащих, правительства и далее по списку. Даже по сравнению с Чаадаевым, наговорившим, казалось бы с точки зрения николаевского правительства, много ужасных вещей о России («У нас нет будущности…» и т. д.), Пушкин радикально пересматривал глубинные ходы российской истории, чего режим, не понимая до конца, справедливо воспринимал как нечто более опасное. Да и то сказать, власть крайне легко отнеслась к «Философическим письмам» Чаадаева, объявив того «сумасшедшим», но никак почти не ограничивая, несколько позднее, и его выезды за границу и другие формы частной жизни.

Не то Пушкин. Запрет на путешествия за пределы России, постоянная слежка, чтение переписки, непрестанное давление, оказываемое властью наряду с признаками благоволения, вроде придворного чина камер-юнкера, принятия на службу и решения всяческих денежных вопросов, — не прекращались с момента возвращения поэта из ссылки в 1826 году и до самой смерти. Да и то, чего уж сравнивать: Чаадаев писал исключительно на изысканном французском языке, объявил себя католиком и принял в итоге католичество, а после первого предупреждения властей, сдрейфил, и два года являлся в полицейский участок для отметок о своем нахождении в Москве чуть ли не раньше срока.

Пушкин сразу стал восприниматься в России, с самых ранних своих произведений, кроме совсем уж юношеских, как национальный поэт. Его стихи, и не только «вольнолюбивые», обнаруживались в архивах в с е х без исключения попавших под подозрение и арестованных декабристов. Пушкин мыслил о России, не как о «примере» (отрицательном, кстати, у Чаадаева) для других стран, но как о великой стране с великой историей.

Пушкин мыслил категориями античности, христианства, европейского Просвещения, его волновала история своего Отечества и он старался самыми разнообразными способами в ней разобраться. Масштаб личности и творчества был таков, что Николай Первый не мог не учитывать Пушкина во всех своих схемах создания «абсолютной, совершенной» империи.

* * *

Существование русского народа, долгое время не помещенного в течение мировой истории — только с Петром Великим русский народ получает всемирно-историческую субъектность — выстраивалось совершенно на иных основаниях по сравнению с западными соседями. Мы имеем в виду прежде всего внутреннюю, духовную жизнь народа. Ведь, как бы то ни было, покорение безмерных просторов Сибири и Дальнего Востока предполагает некое внутреннее духовное усилие, осознание сверх-цели, помимо утилитарных, вслед за которыми двигалось в историческом пространстве громадное множество народа.

Куда уходила, где помещалась эта историческая воля, эта пассионарность, каким образом происходило ее оформление? Конечно, устное народное творчество — сказания, былины, песни, поучения. Конечно, сам язык вбирал в себя и легко переваривал значительное количество слов и понятий покоряемых народов. Конечно, менялся и психотип человека, который в развертывании своей воли, своего п о и с к а «дальнего берега», «счастливых стран», формировал и мечтательность, идеальность, соединенную одновременно с жестокими поступками и известной беспощадностью по отношению к осваиваемому новому миру. (Несмотря на известную историческую «деликатность», с который русскими покорялись просторы Сибири по сравнению с нечеловеческими жестокостями европейцев при покорении Южной и Северной Америк, тем не менее, меч играл не последнюю роль в этом процессе).

История народа, победы и поражения, поразительные взлеты и провалы, ментальность, психология, образ мысли, прямота и гибкость характера, стойкость и нелюбовь к одиночеству, необъяснимо тесная связь с родной природой, умение умирать просто и без патетики, поиск в реальном бытии вечных ценностей, здоровое чувство юмора, отвага — все свойства и качества русского человека, которые отличают его (или делают похожим) от других людей, живущих на земле, все они воплощены в русском языке, перелились в родную литературу и тем самым остались в ней запечатленными навечно.

Ведь это поразительно, как язык п р и л и п к целому народу, тесно с ним переплелся, дав невиданное единство особого, почти метафизического свойства. Это ли не удивительно? И в наше время, когда один язык — английский — становится чуть ли не главным языком для многих народов и стирает тем самым своеобразие и неповторимость каждого из них, русский язык, а с ним и русская литература, опираясь на своих великих предшественников, продолжает развиваться по своим особым путям, подчас и не зная, куда они выведут.

Русская литература умудрилась выразить через себя — от Пушкина до Шолохова — всю национальную историю. Не проиллюстрировать ее, это было бы мелко и смешно, но стать с нею, историей, ментальным развитием народа, одним целым. К величайшему сожалению под воздействием процессов глобализации и появления иных форм передачи информации — через цифру прежде всего — многое меняется в душе и состоянии русского народа, Может, и метания и нежелание его (народа) прислониться к какой-то одной стороне современной цивилизации, полностью ей отдаться — именно от того, что пуповина с прежней культурой еще не разорвана, связь и обмен живительными соками еще существуют.

Эта литература как некий океан, который в своем глубоком дыхании, своими волнами и приливами «выбрасывает» на берег мировой цивилизации ценности и откровения в виде русских писателей-гениев, которые объясняют или объявляют о чем-то важном, что таится там, у самого дна.

В жизни русского народа почти все — литература, почти все важное и существенное, трагическое и смешное, серьезное и не очень, описаны и воссозданы через литературу.

Очевидно также, что и историческое сознание современной русской цивилизации, которая с такими трудностями, внутренними конфликтами, потеряв значительное число своих членов в разных исторических перипетиях — от гражданской войны до Отечественной войны, создав и — быстро по историческим меркам — разрушив великое государство, в котором пыталась реализовать себя идея об «остановке» времени, о достижении русским человеком «нового золотого века», это историческое сознание неотъемлемым образом связано с литературным дискурсом, развитием русского слова.

Литературоцентричность сознания и ментальности русского человека, исключительная вера в с л о в о, любовь к нему, как к главному своему достоянию и богатству — вот что определяет и то, что можно было бы назвать исторической парадигмой развития России.

«Подправить» слова, найти нужные, точные, принимаемые всем народом — а они хорошо были известны всем без исключения, они еще со времени Пушкина легли основанием в дух русской культуры — вера, справедливость, Бог, родина, народ, святыня, честь, идеал, любовь. Почти все они, почти без исключения забыты сегодня, пропущены в современном дискурсе, исключены из сознания русского человека: что же тогда говорить и думать о результатах нынешнего исторического состояния России? На место этих слов встали другие — деньги, доход, нажива, обман, несправедливость, унижение, горе, нищета.

Нет слов, а вместе с тем, очевидно, что Россия подбирается к очередному своему зиянию, очередной пропасти, которую необходимо преодолеть одним прыжком — или погибнуть. Но Пушкин спасет, у него мы всегда найдем слово, которое продолжит жизнь и историю России, а стало быть его, Пушкина.

Литература и комментарии

1. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в десяти томах. Том седьмой. М., 1964.

2. Бочаров С. Г. Сюжеты русской литературы. М.,1999.

3. Ля Гофф, Жак. История и память. Пер. с француз. М., 2013.

4. Мы не принимаем во внимание классические работы многих и многих исследователей Пушкина — от В. Белинского, П. Анненкова, П. Бартенева до Ю. Тынянова, С. Бонди, Г. Гуковского, Ю. Лотмана и множества других. Мы говорим исключительно о понимании исторического миросозерцания Пушкина в советскую эпоху с официальной точки зрения Историзм Пушкина понимался исключительно, как его участие (почти открытое) в освободительном движении декабризма, которое, как известно, «разбудило Герцена» и т. д. В крайних формах этих концепций Пушкин представал как нереализовавший себя (из-за ссылки) революционер. Исходя из этих идеологем было бы совсем неплохо, с точки зрения таких схем, если бы Пушкин и пострадал за свои убеждения, попал бы на каторгу и пр.

Любопытно, что участие Достоевского в кружке Петрашевского и его пребывание на каторге ничуть не увеличило любви советского официоза по отношению к этому гению русской литературы. И никакие данные его заслуги не отменили обвинений Достоевского в «реакционности», «ложном идеализме» и т. п.

Пушкин и Чаадаев. К поискам «русского пути» в истории

Думая над тайной Пушкина, как ее нам обозначили Гоголь и Достоевский, а продолжили данную линию понимания русского гения лучшие русские философы и религиозные мыслители, хочется уловить и понять что-то главное, основное, с ней связанное.

Одной из главных констант Пушкина будет все же его первородство в плане формирования русского национального мышления. Ведь, если посмотреть без предвзятости и без лишнего умиления на русскую литературу в ее 800-летнем развороте до Пушкина, нельзя не заметить, что вся она была достаточно ограниченной по особенностям светского ее применения. По сути дела ее и не было для относительно широкого читателя, поэтому светские жанры в ней если и развивались, то крайне ограниченным образом и не получили какой-либо явно выраженной традиции [1].

Это была литература с т а н о в л е н и я, но не достижений, психологических тонкостей и эстетических красот. Посреди нее высятся «Повесть временных лет» летописца Нестора, «Слово о законе и благодати» Илариона, «Поучение Владимира Мономаха», «Слово о полку Игореве», «Слово Даниила Заточника», «Задонщина» и другие жемчужины древнерусской литературы, протопоп Аввакум, Ломоносов, Державин, — можно добавить, исходя из пристрастий и намерений исследования, иные тексты и иных авторов. Но при одном лишь беглом взгляде на Пушкина понимаешь, что именно он привнес в русскую литературу, и соответственно, в русское сознание, представление о временах года — лете, весне, осени, зиме, о пейзажах родной стороны, о чувствах и эмоциях разного рода, любви, дружбе, страсти, ревности; дал нам исторические наблюдения, трагические конфликты разного рода, психотипы русского человека — от «маленького» и «лишнего» до героев «с профилем Наполеона» и государственных деятелей (Петр I) и т. д. и т. п., перечисление в с е г о им открытого и художественно воплощенного неимоверно велико, — но главное: до него подобного н е б ы л о в таком объеме, богатстве и сложности в русской литературе.

Чувства и сознание тогдашнего русского читателя, в основном из аристократии и просвещенного чиновничества опирались или на французскую литературную традицию (да и сам Пушкин немало от нее заимствовал) или на немецкую [2]. Первая была ментально далека от того, что несет в себе душа и интеллект русского человека, обращая прежде всего внимание на формальную сторону высказывания, на аналитичность, на подчиненное положение чувств и эмоций по отношению к высказыванию.

Немецкая традиция отталкивала своей псевдоромантической напыщенностью (средний немецкий писатель), как писал сам поэт, а глубины Гете или Шиллера были не очень доступны рядовому читателю. Пушкину пришлось все создавать с самого начала, все н а з ы в а т ь впервые. Эта грандиозная задача была посильна только его гению. И когда мы говорим о пушкинском Ренессансе, представленном в русской культуре им самим в единственном лице, то по сути он явил возрождение по отношению и к самому себе, так как он выполнил своим творчеством задачу не бывшей в русской истории античности — обозначил и дал окончательное слово почти каждому явлению русской жизни, которая только-только просвечивалась у других писателей смутно и неуверенно.

Нельзя понимать эту проблему иначе, как создание Пушкиным русского языка как бы изначально. Он замечал в одной из своих литературных статей, что наличие «лексикона», то есть известных слов, вовсе не отрицает возможности появления все новых и новых произведений, вроде как использующих известные слова. Изменение русского языка Пушкиным происходит именно что в эпистемологическом и гносеологическое значениях: он раскрывает возможности этого языка, создавая новые сочетания и соединения слов по всему спектру семантических и грамматических возможностей самого языка.

Эта новая гносеологическая синтагматика коррелируется с новой онтологией, которую порождает Пушкин; эта открываемая вновь сущностная сторона русского языка, вроде употребляя те же самые языковые средства, в свою очередь порождает новую картину мира — более сложную и расширенную по количеству учтенных в ней элементов и свойств объективной действительности.

Пушкин как бы протирает своей чудесной поэтической рукой затуманенную и неясную до этого «картинку» изображения жизни — и делает ее внезапно ослепительно яркой, прозрачной до умопомрачительной глубины, обладающей невесть откуда взявшейся смысловой перспективой: мир вроде бы тот же самый, но освобожденный от чрезмерной привязанности к одному значению, одному смыслу, к одной линии изображения, он становится стереоскопическое объемным, безмерно сложным и уникальным по составу объявившихся в нем смыслов.

А ведь это коснулась у Пушкина не только описания объективной реальности — природы, времен года, внешности человека, всего предметного мира, окружающего человека, но и его внутренних состояний, его психологии, его эмоций тончайшего и еле определяемого свойства. Откуда, отчего? — слова и их сочетания вроде те же самые, что в прежней литературной традиции, но мир, увиденный поэтом, и человек, им открытый, это то, чего до него не было.

Поэтому формальная невозможность сопоставить пушкинские открытия в литературе с психологией (как в рассказе А. Чехова «Учитель словесности», где один из героев уверен, что нельзя задавать школьникам тему «Пушкин как психолог») или тем более с философией, рассыпаются при встрече с глубинами, вскрытыми им в составе самого русского языка, и моментально придавшими этому языку познавательную и оценочную характеристику уровня древнегреческого дискурса.

Та метафизичность языка, которой ему не хватало в русском по сравнению с иными языками, прежде всего французским, им самим и создается. Причем это происходит не на структурном как бы уровне — путем изобретения или калькирования отвлеченных или иных аналитических понятий, не существующих в русском языке, но воссоздавая иное смысловое пространство для новой жизни слов и понятий данного языка.

Феноменальность работы, которую он осуществляет во многом делая ее, эту работу, и предметом своего интеллектуального усилия, заключается в том, что начиная с него, Пушкина, русский язык пошел по совершенно иному пути, чем другие европейские языки, говоря более точно — языки романо-германского круга.

Пушкин меняет язык не в плане усиления его абстрагированности, увеличения той степени отвлеченности, которая уже не имеет связи с объективной реальностью, но его семантика — объявившихся новых категорий или понятий — становится предметом дополнительного согласования: конвенции среди пользователей этого языка; его работа на пути развития языка видит возможности онтологической абстрактности, достаточной для описания самых сложных процессов в уже существующих единицах и элементах языка.

Он видит в этих единицах (словах) особые глубины (как видим мы глубины в словах вечной книги — Евангелия), которые вовсе не требуют избыточной абстрактности и по существу оторванности от бытия — в особых терминах и понятиях.

По-своему Пушкин наложил и ограничения на дальнейшее развитие понятийной стороны русского языка; да и к чему это развитие было необходимо (в эту сторону), если пересозданный им язык с лихвой покрывал все потребности носителя этого языка для открытия главных тайн и свойств данного ему мира.

По существу, решение или даже неполное рассмотрение вопроса о преобразовании Пушкиным русского языка дает ответ на вопросы, онтологически важные для существования не только литературы, на этом языке созданной, но и для существования целого народа, а также отсылает нас к пониманию этим народом своей исторической будущности, своих идеалов, критериев выделения главного в человеке и его деятельности, дает конкретный словесный состав ведущих для него понятий — жизни и смерти, добра и зла, гения и злодейства, разума и безумия, правды и лжи, Бога и неверия.

Идя, вслед за Пушкиным, по эволюции этого языка, понимаешь, что через него, язык, можно увидеть и потребность социальных революций, и испытание человеческой природы самым радикальным и страшным образом, и известную бесшабашность русского человека, и содержание основных его ценностей, без которых он не может существовать сколь можно долго. Такой язык не требует для себя отдельных философских или психологических прописей и разделов, он уже все это содержит в себе, как в некоем неразделяемом единстве.

Быть русским — это означает быть полностью растворенным в своем языке, отдаться его стихии, поскольку таким образом можно принять или отторгнуть основные ценности русской жизни; а философствовать по-русски — это значит приближаться к Богу через данный нам язык.

Русская картина мира может быть воспринята и понята только через русский язык; каких-либо иных отвлеченных структур и представлений для ее воспроизведения не существует. Это не означает, что такую попытку нельзя предпринять, но в этом случае она будет изначально искажена и при этом в основных своих характеристиках и свойствах. Потому-то все иноязычные версии этой картины мира никогда по существу не попадали в главные ее параметры: вместо широкого и объемного полотна исторического, как правило, сюжета, написанного в жесткой реалистической манере, мы сталкивается с легкой акварелью или графическим шаржем, карикатурой, что чаще всего и происходит в рецепции русского мира со стороны.

Поэтому-то мы никогда не узнаем себя в тех моделях нашего изображения, которые создают и благожелательно к нам настроенные иноземцы: вроде похоже, но по существу — не то, неверно и искажено. Там, где иностранец видит в суждениях русского какую-то поверхностность и размытость выражений, для нас открывается глубина и смысл, достойные самых высоких слов восхищения.

Стоит, правда, заметить, что и наш «инструментарий» не очень подходящ для исследования англоязычной или франкоязычной моделей мира: в определенности и завершенности высказываний нам всегда видится ограниченность и неполнота понимания жизни. Думается, что такое эпистемологическое взаимо-непонимание изначально расставляет известные ловушки в наших отношениях с Западом [3].

* * *

Нельзя забывать, что великая эпоха Ренессанса, которая и по сию пору определяет содержание и дух преобразований в технологической, социальной и индивидуальной жизни современного человека, возвысилась на идее п о в т о р е н и я великих открытий периода античности. Скованная ограничениями средневековья пассионарная культура всех трех с лишним веков развития периода Возрождения стремилась в о з р о д и т ь искусство и науки, свободное развитие человека, поставив принцип антроцентричности на основное место вновь создаваемой картины мира.

Переворот был совершен. Несмотря на доминирование, особенно в искусстве, тем и сюжетов, связанных с религиозным содержанием, главной фигурой данной эпохи становится сам человек. При этом важно увидеть, что в развитии самого Ренессанса была проделана эволюция, которая не смогла удержать раскрытие образа и внутренного объема жизни человека на высшей точке параболы — как идеал, как равное Богу существо, как предмет, несущий в себе совершенную пластическую красоту (прежде всего его тело). К концу своего развития, переходя в эпоху ранней готики, Ренессанс стал показывать человека в его трагических противоречиях и заблуждениях, что выразилось в исполинской фигуре Шекспира.

Удержаться человеку, одному, на этой высоте сопоставления себя с божественными потенциями, реализованными в создании реального мира, опираясь только лишь на собственные силы, оказалось в принципе невозможно. Человек позднего Возрождения осознает это свое поражение, поскольку представление (а подчас и внутренняя убежденность) о том, что ему доступны такие же преобразовательные возможности, как и высшему существу, оказалось ложным и ограниченным.

Поставив себя в центр мира, указав на свои творческие начала как главную созидающую силу, человек надорвался, ему не хватило внешних подпорок и совмещения собственных усилий с чем-то еще более значительным и фундаментальным, чем он сам.

Этот разрыв между «замахом» (прометейство человека Возрождения) и реальными результатами, непонимание того, каким образом развивается реальная история и сам человек, в развитии западной цивилизации были преодолены (предприняты подобные попытки) через другие концепции и большие идеи. Это прежде всего идея Просвещения, преобразования человеческой природы и самого общества на основе освоения получаемых сведений об устройстве и мира и общества и определяющего человека также свободным и независимым от влияния внешнего актора.

Надо сказать, что атеизм периода европейского Просвещения носил крайнюю форму отрицания Бога и проявился в некоторых явлениях искусства, литературы прежде всего, как нечто богохульное, стремящееся к агрессивному сокрушению религиозных представлений и идеалов в самых крайних формах. Это Дидро, Вольтер, Руссо, Парни. Надо сказать, что этот тип литературы оказал заметное, хотя и краткое, воздействие на раннее творчество Пушкина.

Так что же п о в т о р и л Пушкин в своей деятельности, чтобы получить полное право быть поименованным через свою личность и свое творчество русским Возрождением? Вопрос заключается даже не в том, была ли в истории России своя античность, которую можно и нужно было повторять (она безусловно была), но какой она была, что необходимо мыслить под русской античностью?

Понятно, что отчасти вопрос в терминологии, но и не только. Если античность для европейского Возрождения была той высшей формой состояния человеческой цивилизации, к которой необходимо было вернуться на более позднем этапе, как бы ее и воспроизводя вновь, то тогда нам необходимо найти эквивалент этому феномену в русской истории. А именно — что считать за ту самую античность, то есть высшую форму расцвета человеческого духа, которая осуществилась в истории России.

Понятно, что такого рода корни трудно обнаружить в «допушкинской» русской цивилизации, не взирая на потрясающие отдельные достижения в области письменной словесности, устного народного творчества, в явлениях религиозной деятельности (исихазм, старчество). Пушкин велик тем, что предстал для русской цивилизации и известного рода античностью и ее же преодолением, повторением на другом уровне своего духовного развития, то есть русским Возрождением.

В чем же именно и как проявились у него и античность и Возрождение? Ответ на этот сложнейший вопрос невозможно получить, опираясь на анализ сюжетно-тематических или чисто содержательных аспектов его творчества. Для понимания этого феномена необходимо выйти за пределы формального определения как одного, так и другого явления в истории мировой цивилизации, причем с учетом российской специфики.

Автору данной работы представляется, что ответ кроется в пределах понимания той особой целостности художественного мира Пушкина, которая покоится на фундаменте его миросозерцательной целостности. Именно здесь необходимо искать ответы на вопросы о пушкинском присутствии в русской античности и в русском же Возрождении.

Оба этих явления в своих изначальных осуществлениях, как в пределах древнегреческой цивилизации, так и в высших проявлениях Ренессанса в Италии, Испании, Франции, Голландии, части Германии, были основаны на относительно целостном миропонимании, без которого ни одно, ни другое не могли осуществиться.

В основе древнегреческой античности находилось представление об антроморфности всего окружающего человека мира. Человек, его разум, его истинно человеческие свойства доблести, презрения к смерти, любви к наукам и искусству, выступают как идеал свободного развития человека в его бесстрашном противостоянии миру, для противоборства с которым у античного человека не было ни адекватных сил и средств. Тем не менее античный человек дерзает не просто этому враждебному миру противостоять, но и объяснить его абсолютно свободным образом, дойдя в своей интеллектуальной дерзости до немыслимых глубин в развитии таких наук, как физика, астрономия, математика, геометрия, психология, эстетика и множество других, без которых невозможно представить здание европейской цивилизации. Античные представления о космосе, устройстве Вселенной, структуре материи — поражают непредвзятого наблюдателя до сих пор.

Многообразие философских взглядов, философских школ в античности стали основанием для развития почти всей идеальной деятельности европейского человека вплоть до сегодняшнего дня.

А зачатки демократического устройства общества, а первые реальные гражданские поступки многих деятелей античности? — по существу нет ни одного более-менее значительного вида человеческой деятельности, которого не коснулась бы античность. Подчас приходится только полагать, что без помощи каких-то других разумных существ не обошлось. Но одновременно охватывает и гордость за человеческую природу, которая способна на такие удивительные свершения.

Этот мир был похож в определенной степени на совершенную матрицу, в которую вложена почти идеальная программа по описанию и объяснению мира, данного человеку. Это то самое великое детство человечества (европейской его части), которое до сих пор остается высшим его торжеством. Та же самая удивительная матричная целостность присуща и эпохе Возрождения, несмотря на разные формы его реализации в разных европейских государствах и регионах.

Антропоморфность объяснения окружающего мира, присущая античности, была перенесена в область идеологического предстояния человека перед Богом. Равновеликость человека Богу, которая декларировалась в Ренессансе, была односторонней, она не учитывала ограниченность возможностей человека по пересозданию окружающего бытия. Но эта декларация приобрела достаточно быстро и свою практическую реализацию. Освобожденный от необходимости постоянно оглядываться на всякого рода ограничения в его поведении и нормах морали на некое высшее существо, человек очутился в «царстве свободы», которая вскоре начинает вступать в противоречие с такими же правами других людей.

Эфемерность и своеобразная идеологическая лицемерность подобного поведения привела к феномену разрушения официальных позиций западной христианской церкви. Именно церковники прочувствовали в прямом смысле этого слова всю прелесть свободы от оков монашеского поведения и всяческого ограничения себя в своих внеморальных желаниях. Кровосмешение, убийства, отравления, неимоверная роскошь вкупе с немыслимым развратом привели, с одной стороны, к необходимости реформации церкви, а с другой, продолжали расширять действие законов свободы поведения и чувствования человека на той площадке, гда она, в принципе, была бы невозможности — в самой церкви.

Просто человек, человек-гуманист победил религиозного догматика и монаха, так как сам монах и ригорист был изнутри разрушен обрушившейся на него свободой, порожденной в недрах Возрождения.

* * *

На что же мог опираться Пушкин в идеологическом плане? Что легло в основу его возрожденческой по существу философии творчества? И главное, как такого рода идеология в широком смысле слова не просто проникла в художественный мир поэта, но стала его основами?

По существу вся окружающая Пушкина реальность была враждебна подобного рода проявлениям гения поэта. Отсталая социальная организация, сильное самодержавие, стремящееся к тому же максимально полно контролировать духовную жизнь своих подданных, пресекая в зародыше всякий намек на вольнодумие и революционные порывы, слабо развитые образование и культура, небольшой объем книгопечатания, то есть отсутствие среды формирования и передачи важных для общества представлений и концепций, отсутствие общественного мнения, — нет даже и тени гражданского общества.

Нам видится, что основными процессами, повлиявшими на формирование возрожденческого мира Пушкина было: влияние западноевропейской культуры, особенно французской, через и в процессе обучения в Лицее (не случайно после восстания декабристов Николай следил за программами преподавания, дабы искоренить лицейский дух вольдумства и инакомыслия); Отечественная война 1812 года, которая отвратила многих в русском обществе от влияния французской культуры и развернула внимание к русской культуре, и — а это главное — пробудила невиданные прежде чувства патриотизма и гордости за свое отечество, и наконец, восстание декабристов, которое включило в себя и европейский революционный дух, и гражданские чувства русского свойства и показало миру, что Россия не спит под своими вековыми снегами.

Ключевое здесь событие — это, конечно, война 1812 года, которая поставила Россию не просто в один ряд с европейскими державами, что, несмотря на реформы и деятельность Петра Великого, все же воспринимали Россию как некий отсталый варварский угол Европы, к которому необходимо относиться со всяким предубеждением, а то и с презрением, но вывела ее в безусловные лидеры Старого Света.

Война переменила позиции: Россия поднялась с колен и не только тем, что обломала претензии Наполеона на мировое господство, но тем, что смогла победить лучшую армию того времени самым решительным образом. Та «дубина народной войны», о которой убедительно писал Лев Толстой в «Войне и мире» — это не преувеличение, но отражение того безусловного исторического феномена, что Россия пробуждается ото сна и становится непобедимой и сокрушает любого врага, как только ей грозит подлинная опасность или она действительно оскорблена поведением неприятеля, — тут-то в ней пробуждается историческое самосознание и начинает действовать воля всего народа — от царя до последнего мужика, и совершается то, что до сих всегда в таких условиях и совершается: Россия берет вверх над врагом и дальше отправляется «спать» в своем медвежьем углу до тех пор, пока ее опять не потревожит неумный и неуемный западный сосед или какие-то иные мировые передряги.

Исторические основания к моменту духовного становления и первой зрелости поэта были определены, но Пушкину не на что было опереться в плане интеллектуальном, философском. Свойство его ума, духовных качеств заключалось в потребности (при всей гениальности вдохновенных поэтических наблюдений и воссоздания лирического духа русского народа) в углубленной мыслительной деятельности, желании понять самые общие, «метафизические», как он сам писал, законы организации общества и действительности.

Его потребность в абстрактном мышлении, через которое можно открыть закономерности истории (это его интересовало в первую очередь), законы устройства внутреннего мира человека, тайны его психологии и поведения, самые общие смыслы жизни и смерти, божественного провидения, бытия в целом — такого рода концентрированное восприятие самых главных вопросов жизни и главных ценностей этой жизни было не характерно для культуры, ему предшествующей.

Безусловно, отдельные суждения, поэтические тексты, исторические сочинения (Ломоносов, Державин, Карамзин) в до-пушкинской традиции существовали, но не были тенденцией, не превращались в устойчивый интерес всей культуры. Не будет преувеличением сказать, что этот интерес опять-таки начинается с Пушкина. Причем, это стало не только предметом его сочинений, художественного и исторического отображения, но и предметом его интеллектуальных размышлений, работы ума.

* * *

Трудно вообразить скорость, с которой Пушкин реформировал и сам язык и саму культуру, так как общество с первых шагов его деятельности получило от него уже готовый результат — сформированную русскую языковую картину мира, которой до него в таком объеме и богатстве и не было. Он по сути перевел весь последующий пласт русской культуры (в языковом отношении) в регистр художественности, казалось, не оставив места для философствования и метафизики. Последующие русские гении только разрабатывали то, что он вспахал, поднял в своем творчестве.

Вот это опредмечивание русской жизни в русское же слово дало феномен непревзойденного единства. А. В. Михайлов очень точно писал о пушкинской традиции в том числе как об «интуиции целостности», на что мы не раз ссылаемся в своей работе, учитывая принципиальную важность данной формулы. И интуиция упомянута здесь не случайно — не было еще к тому времени рациональной основы создания эпистемологии русского языка ни у одного деятеля русской культуры. Пушкин выполнил роль, какую в немецкой культуре выполнили Гете и Шиллер, а также Гердер — они разъяснили и определили основные задачи и условия дальнейшего развития немецкого языка. Того языка, на который Лютером была переведена Библия, то есть изначальный задел универсального рода был сделан.

Немецкие гении только шлифовали массив немецкого языка. Основная работа была выполнена ранее. В то время как Пушкину надо было по сути исполнить всю эту работу с начала, несмотря на мощный массив древнерусской литературы, несмотря на протопопа Авва кума, Ломоносова, Державина, Фонвизина и ряд других авторов.

Он не избегает аналитичности (вся его проза построена во многом на этом), дизъюнктивности, но все это находится внутри капсулы более целостного понимания и описания действительности. У него нигде не торжествует его собственная авторская точка зрения — нет диктата стиля, нет приверженности какой-то одной точке зрения. Можно на привычном философском языке назвать это исконной онтологичностью мышления и творческого дара (которые выступают неразделимо) Пушкина. Но в том-то и дело, что его онтология, то есть понимание, описание и оценивание самых главных сущностей мироздания, устроены совершенно по-особому и решительно отличаются, например, от онтичности Гоголя или же Достоевского.

В чем же видим мы это отличие, чем оно так принципиально важно для понимания всех аспектов творческого мира писателя? Во-первых, эта его онтичность возникает вне всякой видимой интеллектуальной и культурной традиции. Мы можем, конечно, сделать очередные учтивые поклоны в сторону чуть ли не тысячелетней истории русской литературы, отчетливо понимая, что эта история, хотя и была велика в отдельных своих проявлениях, но в целом она не имела характера сложившейся эстетической системы с явно видимыми этапами развития, освоением накапливаемого опыта, сочетанием учителя и учеников (в художественном смысле). Вовсе нет, в этой истории каждый раз сама литература и ее прикосновение к каким-то иноземным источникам (болгарским, византийским) производится как бы впервые и сызнова, или же повторяет на русском материале исходный образец. Да и многим безымянным авторам древнерусской литературы нет и дела до какого-то конкретного автора (вообще понятие автора по существу в русской культуре необходимо соотносить с именем Пушкина), они придерживаются канона, определенных правил в области описания жития святых, старцев, но и канон и правила не воспринимаются как эстетическая традиция. Более того, само понятие традиции чуть ли не враждебно для подобного рода деятельности древнерусских авторов.

Ниже мы поговорим о миросозерцательных причинах такого подхода, но сейчас продолжим разговор об особой онтичности Пушкина. Помимо акта «первоназывания» (в эстетическом смысле, конечно) предметов, явлений русской жизни, эмоций, психологических нюансов, переживаний и пр. и пр., Пушкин представляет в своем творчестве сразу в завершенном как бы виде весь набор принципиальных сущностей русской культуры. Это отказ от индивидуализма, это понимание исторической связи между прошлым и настоящим страны, это открытие своей культуры для самих себя (самостоятельность, оригинальность и выявленная субъектность) и для всего мира.

Явление Пушкина невозможно объяснить какими-то закономерностями культурно-исторического порядка национального свойства, что в общем мы наблюдаем в рамках западной культуры, где не просто происходит смена одной культурной парадигмы другой (со всеми эксцессами на грани перехода) — раннехристианский реализм, готика, барокко, классицизм, романтизм и т. д., но это отражение сложного взаимодействия многочисленных факторов бытовой, психологической, религиозной, и иной линии развития общества и человека. При всей невидимости происходящих изменений, происходило накапливание содержательных вопросов конкретно-мировоззренческого прежде всего плана, что вызывало к жизни отражение данных процессов в искусстве.

Как мы отметили чуть выше, принципиальное отличие России как цивилизации (и культуры как основной части этой цивилизации) заключается в том, что она изначально ориентирована на совершенно иной тип гносеологии. Можно сказать более определенно — у нее фундаментально другая гносеология. Она даже и не гносеология вовсе, а сложное переплетение собственно познавательных элементов, аналитически размытых допущений об устройстве и функционировании бытия, выдвижение в этой системе познания на первый план эмоционально-чувственных и неконкретных в плане индивидуализации оценочных элементов. При этом эмоционально-чувственные и оценочные скрепы этой познавательной идеологии являются крайне подвижными, лишенными какой-то определенности и очевидности с точки зрения формализованной логики.

* * *

Одной из немногих фигур в России, которые демонстрировали напряженное мыслительное отношение к действительности и в том числе к важнейшим вопросам российской цивилизационной парадигмы, и тем самым находился в известном противоречии с существующей традицией, был П. Я. Чаадаев [4]. Фигура значительная в истории развития русской философии, без анализа деятельности которой невозможно обойтись, рассуждая о становлении «метафизических идей» в России в начале XIX века. Нам же интересны его взаимоотношения с Пушкиным, поскольку их полемика, их обмен мнениями о судьбах России, восточном христианстве, о специфике русского духа стали одними из определяющих для всей глубинной линии укрепления метафизики (в пушкинском смысле) в русской культуре.

Чаадаев по главному содержанию своей философии был как бы и вне всякой русской традиции. Мало того, что он отказывал прошлому России — в историческом и культурном смыслах — во всяком значении и влиянии на европейскую культуру, но он не видел и никакой перспективы для нее и в дальнейшем. Этот запредельный негативизм стал в определенном отношении в дальнейшей истории философии в России визитной карточкой западно-ориентированных мыслителей, либералов в самом хорошем смысле этого слова. Не находя ничего позитивного и определенного, оформленного и содержательного в отечественной истории и культуре, они безусловно склоняли свою голову перед достижениями Запада и требовали, по существу, только одного — каким-то образом догнать, настичь ушедший вперед Запад, в том числе и в области духа.

В философии это называется а п о ф а т и к о й. Подробное представление об апофатике мы обнаруживаем у П. Кузнецова, на идеи которого мы ссылались в предыдущих главах книги. Вот что он пишет на этот счет применительно как раз к фигуре П. Я. Чаадаева: «…Главная историософская тема „русских католиков“, и прежде всего Чаадаева, — религиозное оправдание исторического творчества и духовной активности. Попытка критического самопознания в „царстве недумания“ была предпринята именно для того, чтобы в отеческий мир благодатной безответственности и очаровательной невменяемости, где все как бы отвечают друг за друга, но никто не отвечает за себя — внести идею религиозной и моральной ответственности, в бытовое исповедничество — осмысление и понимание, в мутную хаотическую жизнь — форму, уважение к себе и чувство собственного достоинства» [5, 28].

Трудно не согласиться с такими формулировками и оценкой доминанты концепции Чаадаева. Лишь мелочь останавливает внимание — существующая разница между интеллектуальными усилиями, произведенными в одном и том же направлении, но с разными результатами и с использованием различных форм и приемов доказательства — в основном в рамках логико-аналитических построений — у Пушкина и Чаадаева.

Чаадаевская позиция, сколь ни была она уважаемой по своему замаху, целям и силе убедительности, носила все же внешний, именно что формальный характер по отношению к русской ментальности и русскому человеку. Наложить на уже сформировавшееся онтологическое отношение к жизни как к процессу, который во много раз важнее, чем любое интеллектуальное его объяснение, чем «плач ума» (оттого-то он и плач, так как тщетна его попытка проникнуть в то таинство жизни, которое не расщепляемо в своей глубине ни на какие элементы и всегда останется божественной тайной, дарованной нам свыше), — взятое извне, «со стороны», представление Чаадаева о правилах и законах развития общества и человека, культуры и религии, как они осуществились в д р у г о й цивилизации, теоретически было не совсем корректным.

Он предлагал использовать для другого ж и в о г о организма, развивавшегося, полного сил, — да, не знающего, куда и как эти силы приложить, да, не умеющего еще понять, куда двигаться дальше, каким богам поклоняться, — но твердо верящего в свою самобытность и неповторимость, взять именно что скелет другого существа, обнаруженного как образец и сбывшийся идеал. И бил он, как ему казалось, по самому главному изъяну русской жизни.

Вот он в переписке с А. И. Тургеневым писал вещи, которые никогда бы не написал Пушкин: «Должно признаться, что в нашей умственной организации (русских — Е. К.) есть какой-то глубокий провал. Например, у нас полностью отсутствует способность к логической последовательности и сама духовная метода… Дело в том, что идеи никогда не занимали у нас главенствующего положения; нас никогда не вдохновляли ни великие верования, ни глубокие убеждения; что, в самом деле, ничтожные события нашей религиозной истории перед бурным потоком христианской мысли на Западе? И не говорите мне, будто мы молоды и еще догоним другие народы. Нет, мы не принадлежим к неевропейскому XVI или XV веку, так же как не принадлежим и в XIX» [6, 39].

Это 1835 год. Вся основная полемика с Пушкиным еще впереди, но несколько особенных пунктов его рассуждений останавливают наше внимание. Это, во-первых, недоверие ко всякой «логической» стороне деятельности русских, а во-вторых, эта поразительная уверенность, что Никто, Никогда, Ни в чем не могло и не может вдохновить русский народ.

Заметим, что такая категоричность, на самом деле, не характерна для способа мышления русского человека, — он инстинктивно избегает этой крайности выражений, которые, как правило, являются ошибочными именно по причине своей твердокаменной отрицательно-утверждающей силы. Наконец, отрицая всякую способность русских к логическому мышлению, Чаадаев достаточно убедительно будет впоследствии опровергать данный факт своими безукоризненными — по его теории — аналитическими рассуждениями, демонстрируя именно что западную логику и методу аналитической смены точки зрения, в то время как чувство правоты и убежденности никогда не обманывается в самое себе и не пускается в эти унизительные «заячьи петли» перемены позиции.

Вообще, эта тема — неспособность русских в рациональному мышлению, повторится у него не раз и не два. Вот что он напишет опять-таки к А. И. Тургеневу двумя годами позже: «Кто-то сказал, что нам, русским, недостает некоторой последовательности в уме и что мы не владеем силлогизмом» [6, 41].

Для русской же традиции, сформированной в условиях отсутствия Возрождения, в пределах в основном деревенской, крестьянской культуры, когда истинно европейский каменный город и все культурные сопровождения этого появляются только лишь при Петре Великом (Санкт-Петербург), иные способы мышления и рефлексии над жизнью выходили на первый план.

Нельзя же, в самом деле, представить, что все предшествующие века на Руси протекали н и к а к, без думания, без осознания собственной жизни и отношения к бытию? Конечно, это не так, но необходимо внести определенного рода поправку в понимание специфики характера мышления средневекового русского человека в дополнение к тому, что было написано нами ранее в предшествующих разделах книги. Установка на онтологическое доверие к доктрине православия, с неразделенным на элементы и части бытийным сводом правил, установлений и основных молитв — и была неотъемлемой частью бытовой феноменологии русского человека, — откуда здесь было взяться ренессанскому аналитизму и разработанным логическим системам индукции и дедукции? «Эллинское блядословие» — так выразительно определялась книжниками и духовными отцами церкви всякая попытка рационального доказательства не только бытия Божьего и иных духовно-религиозных правил и ценностей, но и всякого аналитического отношения к окружающей действительности.

Но жизнь «внутренней» культуры реального бытия людей приводила неизбежно к появлению устойчивых — не формул, нет, — но чувство-предмыслей, где места логике оставалось совсем чуть-чуть, а большую часть этого сгустка бытийности составляла укорененности в практике ежедневного и тяжелого проживания, сопряженного с надеждой, что в вечной жизни все это окупится, восполнится.

Для Чаадаева подобный подход был невозможен, в том числе и потому, что он не «русский писатель», он даже не был русским мыслителем, как, к примеру, им был в то же время И. В. Киреевский. Такого рода примеры повторялись и далее в русской культуре — практически такую же эволюцию в своем развитии проделал Вл. Соловьев, еще один «непонятый» русский гений.

Пушкин же обладал несвойственным для своего оппонента (Чаадаева) качеством гения — проникнуть, прозреть самые глубины национального духа, которые приходили ему в первую очередь через словоформы самого русского языка, через все многообразие и богатство представлений о жизни, данных в этом языке [7]. Никто из предшественников Пушкина не увидел и не осознал исключительное богатство русской языковой картины мира, которая ничуть не уступала лучшим мировым образцам, а в чем-то их и превосходила.

И второй момент, — и здесь Пушкин был первооткрывателем. На его гениальный поэтический дар наложилось его глобальное представление о русской истории, проявившееся не только в глубоком знании «Истории государства российского» Н. М. Карамзина, не только «Истории русского народа» Н. Полевого, но в собственноручном изучении русских летописей, исторических хроник (и здесь мы должны быть благодарны Николаю Павловичу, допустившему поэта в архивы, открывшего тем самым для него многие тайны русской старины), но в создании собственных концепций русской исторической жизни в художественных произведениях от «Бориса Годунова» до «Медного всадника» и «Капитанской дочки». Все это привело Пушкина к фундаментальному пониманию истории, которое не было до конца понято никем из его современников. Тут даже и сравнивать не стоит Пушкина и Чаадаева.

Соединение этих двух сущностей у Пушкина, преломленные через гений его человеческой индивидуальности, и дает тот неповторимый и непревзойденный никем ни до него ни после в русской культуре эффект «мгновенного» (как говорил С. С. Аверинцев применительно как раз к поэту) и максимально полного проникновения в самую суть как русской истории, так русского человека.

Интеллектуальность Пушкина носит живой, органический характер, его ум, его дух объемлят предыдущую национальную жизнь как некое полное, целостное соединение и этапов становления государственности, и развития художественных жанров и форм, и религиозных аспектов жизни общества, и учитывает ключевые, переломные периоды в развитии России — татаро-монголы, смутное время, крестьянские восстания, явление Петра и «возвращение» в Европу, нашествие французов и победа в Отечественной войне 1812 года. Он находит для этих периодов развития страны гениальную эстетическую форму, раз и навсегда запечатлевая для нас, его потомков, главные, узловые моменты становления отечества.

Не «апофатика» является духовным содержанием интеллекта Пушкина, напротив, его подвижный, «быстрый» ум легко усваивает все особенности и специфику национального своеобразия, причем практически во всех аспектах проявления этого своеобразия — от особенностей религиозного сознания до обнаружения исторических закономерностей самого крупного масштаба.

Его «солнце» освещает все это одновременно, проникает в самые потаенные уголки русской жизни. Взгляд же Чаадаева — иногда на грани гениального прозрения — все же ограничен некими логическими схемами и априорным представлением о том, что Россия и русский человек безнадежно отстали от Европы и европейского пути развития. Пушкин с этим не может согласиться. Вся его полемика с Чаадаевым есть подтверждение этому. Чудом, правда, является то, что Пушкин, и в этом отношении, приступая к продуманной защите русской истории и русской индивидуальности, хотя бы и в лице Петра и Екатерины, начинается как бы из ничего, чтобы мы ни отыскивали в прежней истории русской культуры. На Пушкина больше повлияло именно что народное чувство единства русского духа, как бы это архаически ни звучало в наш постмодернистский век.

Метафизика русской души: юродивые, расстриги, самозванцы, кликуши, пугачевы и разины, бестолковые и неграмотные священники и такие же помещики, — все они связаны со своим народом необъяснимой силой взаимного тяготения. Это чувство единой семьи всего народа. От этого так распространенные в русском языке — и это любил употреблять Пушкин и в общении и в своей переписке — обращения: батюшка, матушка, сынок, доченька, родненький мой, ангел мой, сердечко мое, душа моя по отношению к чужим людям, не родственникам. Но в большом пространстве русской этики все они становились одной семьей, близкими людьми. Вот эта казалось бы горизонтальная связь между русскими людьми (людьми русской культуры) становится в какой-то момент достаточно жесткой иерархией, она структурируется — от царя до последнего нищего в ограде Святогорского монастыря (как писал А. Платонов). Это происходит, как правило, в критические моменты истории — при войнах и иноземных нашествиях, в периоды смуты, революций, в других трагических ситуациях своего развития — это и спасает весь народ, которому приходится жертвовать при этом немалой своей частью. Это не отменяет и внутреннего раскола — гражданской войны, о которой гениально по аутентичности написан «Тихий Дон»: у каждого своя правда, и честные люди с идеалами есть и на той и на другой стороне.

Религиозное сознание также имеет совершенно особый статус в русской традиции. Во-первых, сама православная доктрина не реформировалось под воздействием каких-либо внешних воздействий и не распалась на какие-либо «подвиды», как это произошло в западном христианстве. Поразительно, что многие умные русские люди — Чаадаев, Вл. Соловьев — принимали католицизм не в последнюю очередь потому, что они находили в нем ответы на свои интеллектуальные запросы; католическая доктрина давала достаточно ясные с точки зрения логики и дизъюктивного сознания ответы на многие существенные для них вопросы.

Православие осталось во многом религией, в котором гораздо больше традиций и внешней обрядовости и эмблематики для психологии прежде всего верующего человека. Православный верующий — не доктринер, его мало волнуют особенности каких-то нестыковок Священного писания, противоречия Ветхого завета. Он человек — Евангелия, морально-религиозных притч, иносказаний, в которые необходимо поверить, которыми надо проникнуться, разделить боль и страдания Христа. Это не религия сделки, в рамках которой человек выступает стороной договора с высшим существом, меняя определенный кодекс поведения на личное бессмертие.

В русской традиции закоренелые преступники не случайно звались «несчастными», и их раскаяние было наиболее мощным с точки зрения радостного принятия их раскаяния господом Богом. Когда русский человек ставит свечу в церкви или освящает куличи перед Пасхой, как это делалось, несмотря на запреты, и в советское время, он не логизирует свое предстояние перед Богом в этот конкретный момент, — он разделяет чувство причастности и единения не только с теми, кто сейчас находится в храме рядом с ним, но и с тысячами и тысячами своих предков и предков других русских людей, которые веками молились и возжигали свечи перед иконами и смотрели на темные, уже плохо видные лики святых с самым главным религиозным чувством — молением о прощении и милосердии божьем.

* * *

Ища ответ на вопрос о том, что же является главным в Пушкине, мы по сути ищем ответ на вопрос, что же является главным в русском человеке как национальном типе. Нам уже доводилось писать выше, что непонимание и неприятие Западом русского начала и России как мирового явления не является случайным историческим недоразумением, от которого якобы можно легко избавиться. Это вовсе не так. Ситуация много сложнее, и чем раньше и мы и наши западные оппоненты поймем это, тем легче нам придется вместе сосуществовать в ближайшие несколько столетий, если конечно, Бог не рассудит иначе.

Один из главных вопросов — это вопрос: живут ли русские люди или просто проживают свою жизнь. Целеполагание, выстраивание долгоиграющих жизненных стратегий — все это не для русского человека. Загадывать далеко и в деталях — да как можно! Ведь никому неизвестно о воле Божьей относительно планов или конкретного человека или целой страны.

При всей сохранившейся внешней религиозности общество западного типа (в тех еле заметных и больше обрядово-культовых привычках) — это общество, которое неуклонно шло к атеизму. Предельная уверенность в способности самого человека определять свою жизнь и все ее аспекты по сути отменяет некое внешнее воздействие или регулирование жизни западного человека. «Бог мертв» — заявлял еще Ницше, но современная культура похоронила его совместно со всеми проявлениями в области этики и морали, проистекающих прежде всего из религиозной сферы. Современный западный человек — это постхристианский человек. Это новая форма свободы человека, освобождения от прежних ограничений в области обыденного поведения, в переступании через общепринятые нормы морали семейной, общественной и индивидуальной, частной жизни, как они складывались на протяжении двух тысяч лет христианства.

Современный постмодернистский человек более никому и ничему не обязан своими «хотениями» и желаниями. По-своему Достоевский получил известного рода жизненную иллюстрацию своих наиболее расчеловеченных героев. Но они — Смердяков, Свидригайлов, Ставрогин, Валковский — реализовывались по тренду очевидного и явного противопоставления себя существующим нормам и правилам общества. Они понимали себя как неких «сверх-человеков», но очевидно отступали от существующих установлений и норм морали и поведения. Это было заметно и видно и им самим и окружающим. Это был грех своеволия на фоне рационально определенных нравственных законов общества, замешанных так или иначе на религиозной доктрине.

Современный человек во многом и не отдает себя отчета, ч т о именно он нарушает. Его нравственная относительность, выступающая в виде отсутствия уже и базы этой нравственности, даже и не предполагает какую-либо рефлексию над понятиями добра и зла, он поступает так, потому что «открыты врата», предоставлена такая возможность. То есть возникла освященная в известном смысле благосклонностью общества и современной культуры ситуация все большего углубления такого человека во все большие именно что глубины исследования своих инстинктов, нарушения табу, которые и не воспринимаются как табу — в с е можно.

Безусловно, что основная масса людей Запада (в широкой парадигме — как акцентуация ситуации постмодерна) продолжает следовать правилам и установлениям морали, как это делали их родители, родители родителей и т. д. Но — тенденция очевидна и становится все более мощной. Немотивированный сохранением своего внутреннего человеческого достоинства и самобытности нравственного Я, современный человек просто напросто н е в и д и т границ своих поведенческих девиаций и морально-чувственных наслаждений, прежде всего в сексуальной сфере.

Этот человек опасен и тем, что собственная его жизнь, ограниченная всего лишь его наличным кратким бытием, сконцентрированная на получении экстра-сильных чувственных ощущений, приводит его к ситуации, когда он не видит никакой нужды в соблюдении прав и жизни других людей, а фактически относящимся к ним, этим другим людям, всего лишь как к инструменту для реализации своих фантазий и страстей и известную помеху в случае, если эти люди будут мешать реализации его желаний. Т а к о й человек не очень долго будет задумываться над тем, чтобы сохранять жизнь иных людей или смотреть на эти жизни как на некую ценность, поэтому, исчерпав свой наличный жизненный потенциал, пригасив и уничтожив остроту восприятия жизни через ее чувственную сторону, он легко может согласиться (и даже будет уверенным в том) на всеобщую гибель, на устроение некого Армагеддона на земле.

Своеволие и отсутствие нравственных ограничений превращают подобного человека в безусловное не-человеческое существо, стремящееся к уничтожению, хаосу, распаду и смерти. Гениальные психоаналитики увидели это еще на рубеже XIX и XX веков, ну, а первым об этом рассказал Федор Достоевский.

Русский же человек, несмотря на официальную концепцию атеизма, насаждаемую в советскую эпоху, сохранил безотчетное религиозное чувство, которое не имело никакого отношения к его внешней жизни. (Мы говорим сейчас не о тотальном явлении, и в Советской России немало было реальных атеистов — мы говорим о сохранившемся типе русского религиозного человека).

Интерес Пушкина к русской древности проистекает именно от этого чувства единства всех со всеми и неразрывности всей русской истории. Конечно, будучи человеком нового — XIX века, Пушкин несет в себе и потребности новой эпохи: требование личной свободы, независимости, отсутствие полицейского произвола и преследования властями.

Достоевский говорил в своей великой речи о Пушкине, что поэт явился, чтобы высказать «новое» слово миру, и один из главных моментов в говорении этого нового слова стала его всечеловечность, умение перевоплощаться в другие национальные типы, усваивать и передавать их опыт, ментальную суть. Вообще, любопытно, как другой русский гений — Достоевский высмотрел именно этот аспект пушкинского мира (и справедливо высмотрел!) во времена расцвета национального эгоизма и становления именно национальных государств (XIX век), что достаточно быстро приведет к неубираемым противоречиям и целой череде войн на европейском континенте и, в итоге, к Первой мировой войне. Но другой важно — это действительно удивительная способность Пушкина перенимать обличье других культур и других национальностей, не теряя при этом своей «русскости».

Достоевский, кстати, увидел широкий диапазон пушкинского художественного «маятника», так как, наряду с точной передачей поэтом черт и особенностей других народов, истинно национальное начало он разглядел в характере Татьяны Лариной. И здесь автор «Братьев Карамазовых» оказался прав: если убрать всякого рода сословные перегородки между женскими типами в конкретной русской истории, становится очевидно, что главным носителем национальной идентичности и сохранения национального духа выступает именно русская женщина. Исключительно ее усилиями сохранилось в русском народе религиозное чувство, благодаря ее неописуемому самопожертвованию в дни национальных катастроф и исторических решающих испытаний была поддержана ею жизнь всего народа. И не только русские классики — от Пушкина (Татьяна, няня, Маша Миронова), Некрасова (целый набор героинь от народных до жен декабристов), Толстого (Наташа, Анна), Достоевского (Аглая, Настасья Филипповна), но в советское время у Шолохова (Аксинья), Распутина (старуха Дарья и Настена) показана та же самая линию развития русского народа — через женщину, через ее усилия все сохранить и сберечь. Это полностью отвечает метафической сути России, которая в самом названии хранит в себе женский род, женское начало.

* * *

Исходя из вышеизложенных предпосылок и историко-культурных обстоятельств развития России, становится понятно, почему одна из ключевых идеологических полемик начала XIX века проходит между Пушкиным и Чаадаевым [8]. Рассмотрим основные позиции сторон, разберемся с тем, отчего диалог между ними так важен для понимания и Пушкина, и в целом для путей развития России. К этой полемике, к уникальной позиции Чаадаева и развернутых аргументов «против» Пушкина было приковано внимание многих русских мыслителей. Можно заметить, что значение ответов поэта или, по крайней мере, логики и хода рассуждений в связи с главной проблемы этой дискуссии: является ли Россия частью Европы и наскольно она «отстала» от своей сестры? — не потеряли в своей актуальности почти ничего и на сегодняшний день Пушкин познакомился с Чаадаевым летом 1816 года в Царском Селе в доме Карамзиных. Между ними возникли дружеские отношения, несмотря на разницу в возрасте (Чаадаев родился в 1794 году). Отношения продолжались вплоть до высылки Пушкина на юг в 1820 году. Философ также, вместе с другими друзьями поэта, хлопотал о смягчении участи Пушкина, что привело, как отмечают исследователи, к «мягкому» варианту ссылки — на «юг».

Пушкин посвятил Чаадаеву целый ряд своих произведений особой смысловой наполненности: «Любви, надежды, тихой славы…» (1818), «К портрету Чаадаева» (1820), «В стране, где я забыл тревоги прежних лет» (1821), «К чему холодные сомненья» (1824). Какие-то черты характера и манеры щеголя Чаадаева стали частью облика Евгения Онегина.

После ссылки и возвращения Пушкина в «столицы» встреча между ними произошла 10 сентября 1826 года в Москве на квартире у С. Соболевского, где поэт впервые представил публике свое новое творение — трагедию «Борис Годунов». Этот факт имеет существенное значения для понимания развития как Пушкина, так и Чаадаева, приведший, смеем заметить, к появлению несколькими годами позже его знаменитых «Философических писем». С частью рукописей «писем» Пушкин знакомился напрямую, получая их от Чаадаева. Об этом есть свидетельства в их сохранившейся переписке, и первоначальный обмен мнениями между Пушкиным и Чаадаевым начался еще до официальной публикации первого «философического» письма.

К сожалению, — по свидетельству П. Бартенева, известного пушкиниста — Чаадаев подтвердил ряду своих конфидентов, что у него было немало писем Пушкина, «но он сжег их с другими своими бумагами в то время, когда вследствие одного душевного переворота решился совершенно переменить свой образ жизни, <…> уничтожить все воспоминания прошедшего» [Цит. по: 6, 448]. Так что не весь объем мнений о судьбах России, о месте ее в Европе, использованный в полемике двух выдающихся людей русской культуры, дошел до нас.

Написанные в 1828–1830 годах «Философические письма» Чаадаева целиком и не были опубликованы при его жизни (всего было создано восемь писем). После появления первого в журнале «Телескоп» в 1836 году, издание было закрыто, рукописи изъяты у автора, а сам Чаадаев объявлен «сумасшедшим», с последующим обязательством отмечаться у московского обер-полицмейстера.

Что же произвело столь сильное воздействие на читающую публику и особенно на правительство после публикации первого письма? Правда, каких-либо серьезных репрессий Чаадаев избежал. Собственно, власть вычитала из этого Письма одну мысль — принижение исторической значимости России, настоятельное требование пройти свой ученический путь по примеру Европы и решительный отказ от признания каких-либо значимых достижений России для всего мира. Обратимся к конкретным местам этого сочинения:

— «Все общества прошли через такие периоды, когда вырабатываются самые яркие воспоминания, свои чудеса, своя поэзия, свои самые яркие и плодотворные идеи» [9, 324]. По сути Чаадаев говорит о периоде развития Европы, который называется Ренессанс. Он, по сути, задевает ту существенную проблему развития русской культуры, а шире — и русской истории, а совсем широко — и становления русского человека в Новое и Новейшее время, — о п р о п у с к е Россией важнейшей части того эволюционного развития страны, которая уже совершилась в Европе и принесла ей наиболее яркие достижения во всех областях знания и нравственного состояния. Ни того, ни другого Чаадаев не обнаруживает в современном ему положении России:

— «Мы, напротив, не имели ничего подобного. Сначала дикое варварство, затем грубое суеверие, далее иноземное владычество, жестокое и унизительное, дух которого национальная власть впоследствии унаследовала, — вот печальная история нашей юности. Поры бьющей через край деятельности, кипучей игры нравственных сил народа — ничего подобного у нас не было. Эпоха нашей социальной жизни, соответствующая этому возрасту, была наполнена тусклым и мрачным существованием без силы, без энергии, одушевляемом только злодеяниями и смягчаемом только рабством. Никаких чарующих воспоминаний, никаких пленительных образов в памяти, никаких действенных наставлений в национальной традиции. Окиньте взором все прожитые века, все занятые нами пространства, и вы не найдете ни одного приковывающего к себе воспоминания, ни одного почтенного памятника, который бы властно говорил о прошедшем и рисовал его живо и картинно. Мы живем лишь в самом ограниченном настоящем без прошедшего и без будущего, среди плоского застоя» [9, 324–325].

Надо прямо сказать, что перед нами некая эмоциональная инвектива, рисующая как бы противопоставление России и западной цивилизации (Европы) без всякой конкретики, исторических фактов, без попытки какого-либо анализа. Она выглядит как сопоставление, воссоздание портрета России на фоне некоего идеального образа «другой» культуры, другого мира — «сияющего на холме града», чистого, нравственного, полного поэтических и интеллектуальных сил, — с безжизненной, лишенной всякой перспективы, не-нравственной страной.

Одно это сопоставление вызывает известного рода вопросы о «темном» и жестоком средневековье Европы, об инквизиции, о зверствах в религиозных войнах, когда без жалости вырезались десятки тысяч людей иной веры, о чудовищных преступлениях в Англии по отношению к Ирландии и ирландцам, вообще к людям, когда за время правления королевы-девственницы, Елизаветы I, было уничтожено в несколько раз больше народу, чем в период правления «ужасного» Ивана Грозного на Руси, о беспощадности западного мира по отношению к колониям и пр. и пр.

Наивно было бы требовать от Чаадаева подробного исторического рассмотрения. И Пушкин — ниже мы к этому подойдем — справедливо напомнил ему о «достижениях» отчизны, как он это видит и понимает. Дело в ином — импульсом создания этих писем для Чаадаева выступает очевидное желание улучшить и изменить состояние современной ему России.

Идеальная отвлеченность претензий, высказываемая им по отношению к собственной родине, в большей или меньшей степени могла бы, к примеру, быть отнесена и к «карточному» набору германских княжеств. Но он пишет даже с несколько фанатичной убежденностью в своей правоте: «Первые наши годы, протекшие в неподвижной дикости, не оставили никакого следа в нашем уме… Если мы хотим подобно другим цивилизованным народам иметь свое лицо, необходимо как-то вновь повторить у себя все воспитание человеческого рода» [9, 325].

19 октября 1836 года Пушкин пишет свой ответ Чаадаеву. Ввиду его чрезвычайной важности приведем его целиком. При этом заметим, что по ряду причин оно не было отослано адресату, и было, скорее всего, не прочитано философом. Так что этот важнейший по сути диалог между двумя выдающимися деятелями русской культуры начала XIX века так и остался незавершенным. Что имеет определенный метафизический символизм, так как эти вечные вопросы русского духа о том, как относиться к Западу, что брать у него, а что с негодованием отвергать, остались «висеть в воздухе культуры» и дали возможность другим поколениям русских мыслителей обратиться к разрешению этих вопросов. Пушкин дал свой — и аргументированный — ответ Чаадаеву, но, в свою очередь, но реакции он не получил…

— «Благодарю за брошюру, что вы мне прислали. Я с удовольствием перечел ее, хотя очень удивился, что она переведена и напечатана. Я доволен переводом: в нем сохранена энергия и непринужденность подлинника. Что касается мыслей, то вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма (разделение церквей) отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема и т. п. Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли евангелие и предания, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева. Наше духовенство, до Феофана, было достойно уважения, оно никогда не пятнало себя низостями папизма и, конечно, никогда не вызвало бы реформации в тот момент, когда человечество больше всего нуждалось в единстве… Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы — разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой и бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие — печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие ее могущества, ее движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, — как, неужели все это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Петр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел вас в Париж? И (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество, или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог ее дал.

Вышло предлинное письмо. Поспорив с вами, я должен вам сказать, что многое в вашем послании глубоко верно. Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, что равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью и истиной, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние. Вы хорошо сделали, что сказали это громко. Но боюсь, как бы ваши исторические воззрения вам не повредили… Наконец, мне досадно, что не был подле вас, когда вы передали вашу рукопись журналистам. Я нигде не бываю и не могу вам сказать, производит ли статья впечатление. Надеюсь, что ее не будут раздувать…» [10, 271].

Стоит также посмотреть и на черновые наброски Пушкина к этому письму, в них остались не менее значимые его утверждения. Вот этот текст:

— «Петр Великий укротил дворянство, опубликовав Табель о рангах, духовенство — отменив патриаршество (NB: Наполеон сказал Александру: Вы сами у себя поп; это совсем не так глупо). Но одно дело произвести революцию, другое дело это закрепить ее результаты. До Екатерины II продолжали у нас революцию Петра, вместо того, чтобы ее упрочить. Екатерина II еще боялась аристократии; Александр сам был якобинцем. Вот уже 140 лет как () сметает дворянство; и нынешний император первый воздвиг плотину (очень слабую еще) против наводнения демократией, худшей, чем в Америке (читали ли вы Токвиля? Я еще под горячим впечатлением от его книги и совсем напуган ею).

Что касается духовенства, оно вне общества, оно еще носит бороду. Его нигде не видно, ни в наших гостиных, ни в литературе, ни в… Оно не принадлежит к хорошему обществу. Оно не хочет быть народом. Наши государи смогли удобным оставить его там, где они его нашли. Точно у евнухов — у него только одна страсть к власти. Потому его боятся. И, я знаю, некто, несмотря на все свое упорство, согнулся перед ним в трудных обстоятельствах — что в свое время меня взбесило.

Религия чужда нашим мыслям и нашим привычкам, к счастью, но не следовало этого говорить.

Ваша брошюра произвела, кажется, большую сенсацию. Я не говорю о ней в обществе, в котором нахожусь.

Что надо было сказать и что вы сказали, это то, что наше современное общество столь же презренно, сколь глупо; что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всему, что является долгом, справедливостью, правом и истиной, ко всему, что не является необходимостью. Это циничное презрение к мысли и к достоинству человека. Надо было прибавить (не в качестве уступки, но как правду), что правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания» [10, 351–352].

Пушкин во многом согласен с Чаадаевым, что касается общественной жизни, независимости частной жизни человека, уважения его свобод. В своих письмах, заметках он высказывался куда более определенно и резко, нежели Чаадаев. Но принять тотального нигилизма философа относительно истории России он никак не мог. И не потому, что он был «записным» патриотом наподобие Фаддея Булгарина, напротив, его исторические разыскания говорили как раз о том, что Россия имеет свою историю, (о которой также блистательно писал и Карамзин), имеет свою культуру (а что, разве он сам не является тем самым блестящим подтверждением не бесплодности русского народа, а напротив, воплощением самого истинного национального гения), но потому, что сознание Пушкина не могло принять данный подход по объективности исторического знания, уже им освоенного [11].

В определенном смысле такого рода противостояние между «западниками и славянофилами», между «патриотами и либералами», которое не прекращается на протяжении всей послепетровской эпохи в России вплоть до сегодняшнего дня, повторяет матрицу оппозиции «Пушкин — Чаадаев». Аргументы условных «западников и либералов», как правило, имеют более эмоциональный и схоластический характер по сравнению с «патриотами и государственниками». Последние как раз стараются найти какую-то объективную базу понимания оппозиции России и Запада.

Стоит при этом заметить, что наиболее жесткую критику — и обоснованную — высказывали в адрес своей отчизны именно представители, условно говоря, «славянофильского лагеря» («патриоты»), да и преследовались они государством куда с большим остервенением, не взирая на причастность к государственной идеологии вроде — «православия, народности и самодержавия», в то время как либералы всегда удачно встраивались в государственный аппарат и чаще всего находились при власти. Государство совершенно ясно понимало, что «либеральная критика» носит поверхностный характер, не ставит под сомнения основы самой государственности, в то время как «патриоты», как правило, заходили слишком далеко в своих желаниях улучшить и изменить состояние дел в отечестве.

Приведем еще одно место из первого письма Чаадаева, которое, вероятно, и привело к закрытию журнала и прекращению печатания остальных «Философических писем»:

— «Опыт времени для нас не существует. Века и поколения протекли для нас бесплодно. Глядя на нас, можно сказать, что по отношению к нам, всеобщий закон человечества сведен на нет. Одинокие в мире, мы миру ничего не дали, ничего у мира не взяли, мы не внесли в массу человеческих идей ни одной мысли, мы ни в чем не содействовали движению вперед человеческого разума, А все, что досталось нам от этого движения, мы исказили. Начиная с самых первых мгновений нашего социального существования, от нас не вышло ничего пригодного для общего блага людей, ни одна полезная мысль не дала ростка на бесплодной почве нашей родины, ни одна великая истина не была выдвинута из нашей среды; мы не дали себе труда ничего создать в области воображения и из того, что создано воображением других, мы заимствовали одну лишь обманчивую внешность и бесполезную роскошь» [9, 330].

Можно ли представить большую негативность даже по самой стилистике изложения для ученого или философа, стремящегося к определенной объективности? — Навряд ли! Чаадаев предельно негативно субъективен и даже теоретически не желает рассматривать возможность обнаружения неких позитивных начал в истории России. При этом он старательно избегает упоминания самого имени России. Такой подход был невозможен для мировоззрения Пушкина и никак не мог быть разделяем поэтом. Кстати, в дальнейшем и сам Чаадаев писал о своей любви к родине, пытаясь разубедить власти, что он не настолько враждебен своему отечеству, как это всем представляется.

Вот отрывок из его «Апологии сумасшедшего», выступившей как известное отрицания многих тезисов его «писем»: «Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою родину, желаю ей славы, умею ценить высокие качества своего народа; но верно и то, что патриотическое чувство, одушевляющее меня, совсем не похоже на чувства тех, чьи крики нарушили мое спокойное существование и снова бросили в океан людских треволнений мою ладью, вынесенную на берег у подножья креста. Я не научился любить родину с закрытыми глазами, со склоненной головой, с закрытыми устами. Я полагаю, что человек может быть полезен своей стране только в том случае, если хорошо понимает ее; я думаю, что время слепых влюбленностей прошло. Что теперь мы прежде всего обязаны родине истиной. Я люблю мое отечество, как Петр Великий научил меня любить его. Мне чужд, признаюсь, этот блаженный патриотизм, этот патриотизм лени, который умудряется видеть все в розовом свете и носится со своими иллюзиями, и которым, к сожалению, страдают у нас многие дельные умы…

Больше того: у меня есть глубокое убеждение, что мы призваны решить большую часть проблем социального порядка, завершить большую часть идей, возникших в старых обществах, ответить на важнейшие вопросы, которые занимают человечество. Я часто говорил и охотно повторяю: мы, так сказать, самой природой вещей предназначены быть настоящим совестным судом по многим тяжбам, которые ведутся перед великими трибуналами человеческого духа и человеческого общества» Чаадаев [9, 534].

Можно, разумеется, отнести «апологию» на счет того, что усталый от преследования и общего порицания, объявленный «сумасшедшим», Чаадаев решился компенсировать весь свой прежний негативизм. Однако это было бы поверхностным ответом, тем более, что он сам, по своему характеру, вовсе не был склонен к такой откровенной сдаче позиций. Скорее всего, как он и разъясняет в «Апологии сумасшедшего», известный крен в сторону преувеличения достоинств Запада был связан у него с требовательным отношением к недостаткам своей родины.

Примечательно, что в этой статье, которая не была опубликована при жизни автора, он делает ссылки на «могучую натуру Петра Великого, всеобъемлющий ум Ломоносова, грациозный гений Пушкина». А также приводит, как пример крайней и несправедливой критики общественного устройства России, комедию Гоголя «Ревизор», не называя, впрочем, напрямую ее автора; это он сделает в переписке со своими друзьями.

Это, конечно, не эволюция и не перемена взглядов. Да и наблюдение над этой эволюцией не является целью нашего подхода; нам важно было разобраться в сути полемики между двумя выдающимися личностями своего времени — Пушкиным и Чаадаевым, представившими в начале «золотого» века русской культуры некую парадигму подхода к действительности, где на всякое «да» есть свое «нет».

* * *

Чаадаев писал свои знаменитые «Письма» на французском языке, и уже одно это не дает ему возможности стать такой частью русской культуры, какой стали Пушкин или Лермонтов. Отказ от родного языка в русской традиции это отказ не только от значительной части своей идентичности, но и от чего-то более важного. Мы пишем в другой части этой главы об особенностях русского языка как самом существенном элементе мировоззрения русского человека. Это тот самый пример, когда язык есть гораздо больше, чем просто средство коммуникации или материал для создания разного рода текстов. Сложная история формирования и развития русского языка, тесно сопряженная со становлением религиозного сознания, с отрицанием в самом языке явно выраженной субъектности, с усиленным присутствием в нем аспектов эмоционально-чувственного отношения к действительности, с многообразием форм лексического описания бытия, с гносеологической сложностью грамматических конструкций, которые, на первый взгляд, кажутся примитивизированными (большое количество безличных, бессубъектных типов высказывания) и др., — позволяют создавать совершенно особую картину мира.

Это картина мира, в которой для русского человека при посредстве языка, которым она описывается, проявляются такие детали и черты действительности, какие незаметны или кажутся несущественными в рамках другой языковой картины мира. Если позволительно привести естественно-научную параллель, русский язык — это язык, в котором наличествует определенная миросозерцательная «инфракрасная» способность видения мира. Это язык, в котором отношение к действительности является более важным, чем его номинативная функция прямого называния предметов. С точки зрения принципиальных онтологических свойств сознания русского человека это и понятно — божий мир создан не им, нет нужды его переименовывать, его необходимо как можно более точно разглядеть и выразить свое отношение к нему (даже простым и незаметным прохождением по жизни). Для этого и существует русский язык, поэтому он так устроен, а не для создания все новых и новых назывательных номинативов.

Он по-своему неповоротлив этот язык и по сути не отметился какими-либо всемирными новациями в этом отношении (за исключением спутника, Гагарина, перестройки и немного еще). Ему совершенно не свойственно внутреннее прометейство романо-германских языков, прямо приспособленных для переименования и называния вновь появляющихся сущностей жизни. Русский язык легко переиначивает и усваивает иноземные заимствования, калькируя эти наименования (селфи, айфон, мейл и сотни подобных названий), но это практически не затрагивает его сути, смыслов, выражающихся при посредстве основных архетипических слов его золотого запаса.

* * *

Одним из самых существенных различий в западном и восточной христианстве является отношение к основным религиозным праздникам. Если для западного христианского сознания таким является Рождество Христово, то для восточного христианства, особенно в его русском православном варианте — это Пасха. Западное сознание сосредоточено на самом феномене появления высшего существа, которое устанавливает правила поведения и регулирует внутреннюю жизнь человека, в то время как в восточной традиции идея Воскрешения умершего Бога и дарование через него всем живущим на земле людям возможность бессмертия и вечной жизни является, без всякого сомнения, более важной и основополагающей. К Пасхе в православном религиозном сознании стянуты основные смыслы и эмоции в е р ы человека этой традиции.

Если вспомнить, что в переводе с древнееврейского Песах или Пасха есть собственно обозначение п е р е х о д а, или празднование осовобождения еврейского народа от египетского пленения, то в рамках современного религиозного сознания восточной линии христианства — это есть ожидание перехода от земной жизни, от суетности обыденного мира к жизни вечной и благой. Это не просто филологические ухищрения, как может показаться на первый взгляд, — человек православного образа мысли укоренен в этом своем состоянии ожидания впереди чего-то более существенного и правильного, чем его текущая земная жизнь. Именно поэтому в русской традиции она (жизнь) кажется столь ограниченной и несущественной, что можно смириться со всякого рода неудобствами, дабы в итоге, даже согрешив перед Господом, но покаявшись и осознав свою греховность, наконец вступить в жизнь истинную.

Эта транс-позиционность (переходность) сознания русского человека проявляется во многих его земных поступках и обыденных делах. От этого так легко православный человек загорается какими-то идеями, но редко доводит их до конца, он весь мечтателен, весь устремлен в будущее, он идеалистичен — всегда старается высмотреть истинную суть происходящего и старается ее угадать в самых приземленных явлениях действительности и поступках людей. Он склонен к известному фатализму, наряду с мистическим ощущением неправедности всякой жизни, проживаемой всяким человеком, потому что невозможно прожить без греха и только предстояние перед Богом придаст его законченной и в этом отношении п о л н о й жизни целостный смысл.

Если феноменологичность сознания западной культуры, взросшей на признании непреложности и очевидности данного ему бытия и помещающего себя в лоно религиозного верования как укоренную в реальности единицу, монаду, то «текучесть» православного русского человека, о которой гениально писал Л. Толстой, вся направлена на конечный результат, который находится за пределами его земного существования.

От этого упорное и настойчивое декларирование в русской культуре именно через формы религиозного сознания недоверия («апофатика») ко всяческому интеллектуальному усилию, которое может исказить божественный замысел; логическое же желание познать этот мир, описать его, приводит, как правило, к обратным результатам: истина ускользает от человека, и он оказывается вне Бога.

Растворения в вере — вот чего требует от православного человека доктрина восточного христианства. Высшая степень святости в этой традиции возможна только лишь для старцев, удалившихся от земной жизни в пещеры или скиты, принявших обет молчания, отгородившихся от всяких контактов с реальностью — собственно, они и не нуждаются ни в учениках, ни в последователях, ни в каком-то влиянии на духовную жизнь других людей и ее улучшение. Здесь нет и намека на гордыню индивидуализма, но напротив — полный отказ от нее и растворение в данном физическом существовании и внутреннем, замкнутом от постороннего взора, размышлении, которое так и остается его собственной ценностью, не видной и не понятной никому.

Русские старцы в своих самых ярких проявлениях — Серафим Саровский, Сергий Радонежский, Тихон Задонский и другие обретают голос и появляются перед людьми своей веры только тогда, когда всем православным людям грозит смертельная опасность, и Господь через них, их устами предупреждает об этом и говорит, что надо делать. Пророчествования в русской православной традиции, представленные святыми именами, от этого так органично вошли в генотип художественного сознания русской культуры. Нет ни одного, по сути, значительного русского писателя, который не примерил бы на себя роль «властителя дум», «провидца», и не вводил бы в свой дискурс мотива поучения и наставления на путь истинный.

Но важно и другое, что православный читатель, то есть любой читатель, который находится в лоне данного типа религиозного сознания, готов к такому проповедничеству, он ждет его и рассматривает литературу как одну из форм религиозного акта. От протопопа Аввакума до Евгения Евтушенко, который писал, что «поэт в России больше, чем поэт», — все они находятся в одной и той же парадигме религиозного мировидения, сформированного веками становления русского православия.

Смешно, конечно, говорить о каком-то сознательном или намеренном усилии русских писателей соответствовать данной формуле поведения и данному дискурсу письма. Этого им и не надо было делать. Сам язык, выросший во многом на эпистемологических корнях сложного комплекса православного миросозерцания, народно-языческих верований, отсутствия развитого индивидуального начала в реальной жизни и культуре, делали очевидными те рамки, в которых они творили.

Не реальное существование, но упование на спасение и окончательное бессмертие дает импульс русскому человеку, укоренному в православии. Совершить переход от жизни, полной случайностей, неправедных поступков, (будучи постоянно искушаемым грехами мира сего), — к жизни совершенной, вечной, полной именно что в онтологическом смысле, — это внутренняя мечта, пусть даже и не отрефлектированная, русского человека.

Отсутствие такой полноты в земной жизни не может сделать его счастливым, он тянется к ней, полноте, понимая, что она расположена за берегом реального бытия. Именно поэтому Пасха, именно поэтому Воскресение есть главная надежда русского православного человека.

Исихазм добавил к этому еще и упор на эмоциональную сторону русско-православной эпистемы, что окончательно закрыло дорогу к логически внятному регулированию взаимоотношений человека с реальной действительностью.

Русский человек всегда отличался от своего западного собрата особым типом идеальности, под которым надо понимать превалирование отвлеченных представлений о действительности в противовес обыденному, приземленному, земному. Даже многие русские бунты возникали отнюдь не по причине явных социальных и экономических притеснений властей и помещиков — «царя подменили», «царь не тот», парадигма самозванства как нигде в Европе была развита в сознании русского человека и всегда почти давала свои всходы, если к этому были какие-то реальные причины. А причин было в русской истории немало. От убиения малолетнего Димитрия, именем которого собственно и полнилась русская Смута во многих ее проявлениях, от странно погибшего мужа Екатерины Петра II, от таинственной смерти Павла Петровича, от необычного ухода из жизни Александра Благословенного и его, якобы, преображения в святого старца, осевшего в Сибири и посвятившего себя служению Богу, — до скорее всего совершившего самоубийство Николая Павловича после поражения России в Крымской войне и уничтожившего тем самым собственную идею об идеальном самодержавии.

И «Борис Годунов», и «Капитанская дочка», и, соответственно, «История пугачевского бунта» Пушкина в том числе были связаны с указанной выше родовой чертой русского народа. Желание отыскать в собственной истории такие узлы и «смутности», в которых по мнению толпы и таятся ответы на самые главные вопросы их жизни, — было реализовано в художественной (исторической) практике Пушкина.

Эта онтологическая идеальность проявилась по-своему и в событиях революции 1917 года. Если бы не была разбужена эта идеальность в основной массе русского народа, не была бы одержана ею победа в событиях гражданской войны. Если бы не она, то не было бы и веры у основной массы русских людей, что может быть осуществлена вековечная их идея о построении царства божьего на земле, в их стороне. Это, по-своему, была идеальность нового качества, она была чрезвычайно примитивной по своим идеологическим основаниям и целям, которые постулировались, но обладала она ничуть не меньшей силой, чем во времена Пугачева и Разина.

И никакие репрессии, никакие примеры голода, насилия над самыми основами их жизни не могли поколебать в течение долгого времени эту выработанную внутри их собственного сознания идею о создании нечто идеального и справедливого в России. Без этой идеальности не было бы и жертвенной самоотверженности народа в Отечественную войну, а после нее не было бы в неимоверно краткий срок совершения событий всемирно-исторического масштаба — создание ядерного оружия, запуск первого спутника и выведение первого человека в космос.

Разрушение страны в период перестройки происходит именно тогда, когда происходит отказ от прежних утопических идеальных представлений о перспективах общества и отдельных людей. Русский народ был в очередной раз был предан правящей прослойкой, коррумпированной и компрадорской. Но удар был нанесен все же по главным основаниям жизни народа — по тому представлению, что идеал, мысль, доктрина оказались ложными, неверными, не приведшими к реальным результатам изменения жизни.

Замечательно точно Хрущев своим крестьянским нутром почувствовал это свойство русского идеального характера и провозгласил (понимая внутри себя всю ничтожность и утопичность этого лозунга) о построении основ коммунизма «в основном» к 1980 году. Это точно легло на матрицу восприятия народом цели перед собой, к достижению которой в общем и не надо прикладывать специальные личные, индивидуальные усилия. Нет, этого не требуется: сказано, что надо п о д о ж д а т ь, и все само собой наладится, наступит период благоденствия и всеобщего счастья.

Можно с известной степенью терминологической осторожности заметить, что русская революция (если под революцией понимать переформатирование основной массы русского народа и появления у значительной его части исторической и психологической субъектности) и выступила аналогом западноевропейской Реформации. Если под движением Реформации видеть не только лишь распадение западной ветви христианства на различные направления, а высмотреть в этом процесс высвобождения новых степеней свободы у человека западной культуры.

Эти степени свободы позволяли более эффективно встраиваться человеку той цивилизации и культуры в Новое время, требовавшее большей гибкости и большей ответственности от каждого человека. Тот же процесс мы наблюдаем и в России после 1917 года. При всех искривлениях и искажениях социальной революции в стране Пушкина и Достоевского была разбужена основная масса населения, были открыты социальные лифты, социальные низы получили (разными способами, в том числе, по причине физического устранения прежнего правящего слоя, по причине вымытой в эмиграцию громадной массы образованных и просвещенных людей) возможность занять пустующие вакансии.

Страшный, трагический опыт русской революции в таких исторических условиях и не мог быть не кровавым, так как никаких явных предпосылок для эволюционного развития страны, для мягкого перемещения в светлое новое капиталистическое будущее в исторической жизни России не было создано. Все теперешние рассуждения некоторых доморощенных историков, предполагающих, что такой п е р е х о д мог быть совершен бескровно и плавно, является абсолютно беспочвенным. Социальность прежней России не была готова ни к духовным, ни к практическим переменам в жизни общества мирным путем.

* * *

Прислушаемся к суждениям О. Мандельштама, который во многом согласен более с Пушкиным, нежели с Чаадаевым: «Чаадаев, утверждая свое мнение, что у России нет истории, то есть, что Россия принадлежит к неорганизованному, неисторическому кругу культурных явлений, упустил одно обстоятельство, — именно: язык. Столь высоко организованный, столь органический язык не только дверь в истории, но и сама история. Для России отпадением от истории, отлучением от царства исторической необходимости и преемственности, от свободы и целесообразности, было бы отпадение от языка. „Онемение“ двух, трех поколений могло бы привести Россию к исторической смерти. Отлучение от языка для нас равносильно отлучению от истории. Поэтому совершенно верно, что русская история идет по краешку, по бережку, над обрывом, и готова каждую минуту сорваться в нигилизм, то есть в отлучение от слова» [12, 247–248]. И дальше он пишет, почти продолжая письмо Пушкина к Чаадаеву, — по крайней мере, стилистически это чувствуется очень сильно: «У нас нет Акрополя. Наша культура до сих пор блуждает и не находит своих стен. Зато каждое слово словаря Даля есть орешек Акрополя, маленький Кремль, крылатая крепость номинализма, оснащенная эллинским духом на неутомимую борьбу с бесформенной стихией, небытием, отовсюду угрожающим нашей истории» [12, 251].

Это поразительное совпадение позиций Пушкина и Мандельштама в их отношении к русскому языку подтверждает центральное значение этой проблемы в анализе, казалось бы, глобальных аспектов столкновения и сосуществования двух значительных цивилизаций — русской и западно-европейской. В споре же между Пушкиным и Чаадаевым Мандельштаму даже не надо балансировать между позициями одного и другого, настолько для него очевидны и победительны аргументы поэта.

Сопряжение позиций Пушкина и Чаадаева осуществляется при теоретическом взгляде на их спор не в разряженном воздухе больших категорий и отвлеченных философских суждений, вовсе нет, эта полемика в итоге сводится к такой, вначале и не видной, но как выясняется в дальнейшем анализе, важнейшей сущности, как сам язык, русский язык, являющийся и строительным материалом для работы мысли, и отражением основных ментальных свойств целого народа, и воплощением его особого типа религиозности, и становящимся своеобразной «бритвой Оккама» при определении правоты или неправоты западной цивилизации по сравнению с русской.

«Апофатика» Чаадаева, его не имеющая по сути никаких границ отрицательность отношения к русской истории, культуре и самой России, конечно же, чужда изначальной онтологической позитивности Пушкина. Там, где Чаадаев и помыслить не может, что Россия уже ступила на исторический путь развития, ничуть при этом не уступая западным странам, у Пушкина мы обнаруживаем проработанную концепцию этой истории через Бориса Годунова, Петра Великого, события войны 1812 года, восстания декабристов 1825 года — и уверенность в ее продолжении. Мандельштам всецело разделяет эту пушкинское чувство.

В другой своей статье, посвященной именно Петру Чаадаеву, Мандельштам замечает главный, как ему кажется изъян построений мыслителя: «Дело в том, что понимание Чаадаевым истории исключает возможность всякого вступления на исторический путь. В духе этого понимания, на историческом пути можно находиться только ранее всякого начала. История — это лестница Иакова, по которой ангелы сходят с неба на землю. Священной должна она называться на основании преемственности духа благодати, который в ней живет. Поэтому Чаадаев и словом не обмолвился о „Москве — Третьем Риме“. В этой идее он мог увидеть только чахлую выдумку киевских монахов. Мало одной готовности, мало доброго желания, чтобы „начать“ историю. Ее вообще немыслимо начать. Не хватает преемственности, единства. Единства не создать, не выдумать, ему не научиться. Где нет его, там в лучшем случае — „прогресс“, а не история, механическое движение часовой стрелки, а не священная связь и смена событий» [12, 286].

Пушкин преодолевает это «постепенничество», эту «лестницу», он аккумулирует в своем творчестве, в своих интеллектуальных построениях высший синтез культурного пророчества и действия, порождая не очередную «ступень» в развитии культуры, но новое пространство культуры, заполненное совершенно не известными национальной традиции смыслами.

Другой вопрос, что русская традиция была «беременна» этими смыслами, но разрешиться ими, оплодотворить тем самым всю, без исключения, русскую культуру в совершенно немыслимых масштабах, это удалось именно ему, Пушкину.

Русский язык — вот в чем едины Пушкин и Мандельштам, вот, что соединяет их в общем понимании главной традиции русской культуры. Мандельштам писал, и это совпадает с пушкинским отношением к языку: «Если западные культуры и истории замыкают язык извне, огораживают его стенами государственности и церковности и пропитываются им, чтобы медленно гнить и зацветать в должный час его распада, русская культура и история со всех сторон омыта и опоясана грозной и безбрежной стихией русского языка, не вмещающегося ни в какие государственные и церковные формы.

Жизнь языка в русской исторической действительности перевешивает все другие факты полнотою явлений, полнотою бытия, представляющей только недостижимый предел для всех прочих явлений русской жизни. Эллинистическую природу русского языка можно отождествлять с его бытийственностью. Слово в эллинистическом понимании есть плоть деятельная, разрешающаяся в событие. Поэтому русский язык историчен уже сам по себе, так как во всей своей совокупности он есть волнующееся море событий, непрерывное воплощение и действие разумной и дышащей плоти. Ни один язык не противится сильнее русского назывательному и прикладному назначению. Русский номинализм, то есть представление о реальности слова, как такового, животворит дух нашего языка и связывает его с эллинской филологической культурой не этимологически и не литературно, а через принцип внутренней свободы, одинаково присущий им обоим» [12, 245–246].

Похожие суждения высказывал и русский философ Иван Ильин, который в своей статье «О национальном призвании России. Ответ на книгу Шубарта» писал: «Особливость нашего языка, не похожего на языки германские, романские, тюркские и греческий — сделала то, что своеобразие России признают и те, кто Россию не знает. Именно язык наш провел эту черту между русским народом и западными — и привел к тоиму, что запад нас не знает, но особенности наши признает; в чем эти особенности — не знает, в нашей истории и в нашей культуре не разбирается; но о нас, о России, о ее народе, о его судьбе — судит, рассуждает; и за нас, и без нас решает» [13, 368].

После Пушкина подобные суждения не то что сошли на нет, но русская культура не очень-то и заинтересована в таком понимании. Самодостаточная ее полнота, дарованная ей через Пушкина, ее способность при содействии русского языка, им отшлифованного и приведенного в идеальный порядок с точки зрения лексики, грамматики и внутренней логики, описывать, объяснять и оценивать всю действительность как внутри-человеческую, так и историческую, не то что демонстрирует нашу отсталость от западной культуры, но выявляет ту свою особость, которая в этом наступающем новом грозном мире важнее той, которая нам предлагается со стороны.

Нет, Чаадаев не потерпел поражения в споре с Пушкиным; его голос, его идеи были известной демонстрацией способности русской культуры, русского человека совершенно свободно чувствовать и проявлять себя через логику и «апофатику» западного как бы свойства. Но они, взгляды этого рода, никак не выдержали исторических именно что испытаний и не были востребованы ни в дальнейшем движении русской жизни, ни в развития русского человека. Оказались востребованными именно — пушкинское слово, пушкинская бытийственная позитивность; стоит ли нам и ныне стремиться к другому выбору? Ответ очевиден…

Литература и комментарии

1. Мы не будем сейчас перечислять замечательные достижения древнерусской литературы, которые, без сомнения, были, достаточно отправить любопытного читателя к трудам Д. С. Лихачева, А. М. Панченко, Н. К. Гудзия, других классиков русской филологии, но, сопоставляя результаты этой литературы с тем, что уже совершилось на Западе, нельзя не признать известной неразвитости русской литературной традиции в средние века. Об этом размышлял Пушкин в своих заметках «О ничтожестве литературы русской» и других своих работах. Его остро волновало это «отставание» русской словесности от своей европейской сестры. При этом он видел и восхищался «Словом о полку Игореве», русскими летописями, народным творчеством. Он видел в с ю картину развития русской литературы.

2. П. Палиевский справедливо указывает и на английскую традицию, которую осваивал Пушкин, что абсолютно верно, имея в виду постоянные отсылки Пушкина к фигуре Шекспира. Собственно, его объяснения по поводу трагедии «Борис Годунов» напрямую связаны с именем гения английской литературы. Современный исследователь пишет об этом так: «Третья стихия — английская. Она наименее распространена в тогдашней России, не имеет в литературе именитых сторонников, кажется, и вообще никаких… Пушкин, как это ни странно, вероятно, единственный ее проводник и насадитель; но, конечно, не пропагандист» [14, 65]. Надо, правда, заметить, что одним из главных приверженцев английской культуры и литературы в частности, был близкий друг поэта П. Я. Чаадаев, автор знаменитых «Философических писем», блестяще владевший не только французским, но и английским языком. Именно он давал Пушкину многие книги этой литературы, и через него поэт знакомился с творчеством ряда английских авторов. Этот аспект дополнительным образом освещает контекст диалога Пушкина и Чаадаева.

3. См. об этом нашу работу: «Понять Россию. Книга о свойствах русского ума: доказательство от литературы» (Санкт-Петербург, «Алетейя». 2016).

4. Нельзя не сказать, что в это время уже начинает развиваться философская линия любомудров или славянофилов в лице братьев Киреевских, А. Хомякова, Аксаковых. К ней Пушкин также приглядывавался и даже написал отклик на литературную деятельность одного из них (И. Киреевского).

5. Кузнецов П. Метафизический нарцисс и русское молчание (П. Я. Чаадаев и невозможность философии в России) // Павел Кузнецов. Русское молчание. Изба и камень. Санкт-Петербург, 2017.

6. Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма: В двух томах. Т. 2. М., 1991.

7. Надо отметить, что Чаадаев обладал серьезным воздействием на Пушкина. Вот что по этому поводу говорил один из их современников: «Чаадаев, воспитанный превосходно, не по одному французскому манеру, но и по-английски… знал четыре языка. Влияние его на Пушкина было изумительно. Он заставлял его мыслить. Французское воспитание нашло противодействие в Чаадаеве, который уже знал Лока и легкомыслие заменял исследованием. Чаадаев был тогда умен; он думал о том, о чем никогда не думал Пушкин… Чаадаев был критик тогда. Взгляд его на жизнь был серьезен. Он поворотил его на мысль. Пушкин считал себя обязанным и покидал свои дурачества в доме Чаадаева… Он беседовал с ним серьезно» [Цит. по: 15, 101–102]. Понятно, что к этому суждению их общего знакомца Я. Сабурова надо отнестись с известного рода скепсисом (Чаадаев заставлял Пушкина «мыслить»), но, вероятно, Пушкин находил в Чаадаеве равноценного себе собеседника.

8. Автору представляется, что тот перечень вопросов формирования новой языковой картины мира, совершенствования русского литературного языка, перемены в самом миросозерцании русской культуры и русского человека (говоря сокращенно и прямо — появление гносеологии и аксиологии нового качества и их практическое воплощение в художественных и других текстах Пушкина — исторических прежде всего), о чем шла речь ранее в этой главе, — никак нельзя упускать из виду, рассматривая основные вопросы диалога поэта и «сумасшедшего» философа.

9. Чаадаев П. Я. Полн. собр. соч. и избранные письма: В двух томах. Т. 1. М., 1991.

10. Пушкин А. С. Полн. собр. соч.: В десяти томах. Т. Х. М., 1966.

11. Представляется, что и психологический момент со стороны Пушкина был весьма силен. Ведь это письмо пишет зрелый, в полном расцвете сил поэт, уже создавший целый ряд произведений европейского уровня и значения. Пушкин отчетливо представляет свое место в истории русской литературы, поэтому его несколько могла задевать эта определенная «недооцененность» Чаадаевым его собственного — пушкинского — явления (тот пишет — «пустыня»). Но это классическая ситуация для России — собственные гении или преуменьшаются в значении нами самими, или же отыскиваются их недостатки перед лицом «совершенного и возвышенного» Запада.

12. Мандельштам О. Э. Собр. соч.: В четырех томах. Под ред. Проф. Г. П. Струве и Б. А. Филиппова. Том 2. М., 1991.

13. Ильин И. Приложение к книге «Европа и душа Востока» // Шубарт Вальтер. Европа и душа Востока. Перевод с нем. М., 1997.

14. Палиевский П. В. Развитие русской литературы XIX — начала XX века. Панорама. Санкт-Петербург, 2016.

15. Вересаев В. В. Собр. соч.: В четырех томах. Т. 2. «Пушкин в жизни». М., 1990.

Хронотоп пушкинской картины мира: теоретические аспекты

Термин хронотоп является одним из распространенных теоретических понятий, описывающим сложные отношения между пространственными и временными характеристиками художественного текста. Во многом авторство и разработка данного понятия в отечественном литературоведении связаны с именем и трудами М. М. Бахтина. Данные (пространственно-временные) характеристики художественного образа выступают в неразрывном единстве. Вместе с тем, литература, относясь к временным видам искусства и опосредованно воссоздавая пространственные координаты действительности, исторически — от мифологических текстов к постмодернизму, меняла удельный вес и способы взаимодействия временных и пространственных сущностей.

Посмотрим на понятие хронотопа в бахтинской интерпретации. М. М. Бахтин писал: «Хронотоп определяет художественное единство литературного произведения в его отношении к реальной действительности… Все временно-пространственные определения в искусстве и литературе неотделимы друг от друга и всегда эмоционально-ценностно окрашены. Абстрактное мышление может, конечно, мыслить время и пространство в их раздельности и отвлекаться от их эмоционально-ценностного момента. Но живое художественное созерцание (оно, разумеется, также полно мысли, но не абстрактной) ничего не разделяет и от чего не отвлекается. Оно схватывает хронотоп во всей его целостности и полноте» [1, 391].

Такого рода определение имеет универсальный характер с точки зрения реализации в произведении искусства слова существенных сторон мимесиса. Некие самые общие параметры хронотопа присущи всем произведениям литературы как рода искусства, не взирая на возможную принадлежность к самым крайним новаторским течениям авангардизма, постмодернизма и т. п.

Объективные аспекты восприятия и воссоздания действительности в любых формах искусства требуют в той или иной степени передачи пространственных и временных характеристик реальности. Это может происходить опосредованно, через значительное число отражающих «зеркал» и посредничающих структур, но в итоге процесс мимесиса призван осуществиться через воссоздание времени и пространства в литературном тексте (в данном случае мы говорим о произведениях искусства слова).

Такого рода идеальное моделирование действительности (имея в виду, что литература пользуется с л о в о м, то есть материалом непосредственной мыслительной деятельности человека), совершаемое в литературе, воссоздает не просто пространственно-временной континуум, имитирующий реальность, но оно, это моделирование, попадает в рамки действия, которое как бы повторяет действительность (совершается мимесис, как говорили древние эстетики). Это повторение не может являться простым отражением или своеобразным дублированием (со всей мерой сложностей и условностей, о которых мы говорили чуть ранее) объективной жизни.

Сознание доисторических людей, создававших в рамках примитивного словесного моделирования бытия мифологические и ранние фольклорные жанры словесного мимесиса, было уверено в магической силе слова как такового, в том, что именно оно способно воздействовать на реальность (при помощи слова строить лодку, сдвигать горы, открывать землю для родников и т. п.); это общая черта практически для всех культур мировой цивилизации первоначальных этапов ее развития.

В силу этого в литературе происходит воссоздание не просто более или менее сложного соотношения пространственных и временных особенностей повторяемой в слове действительности, но они, эти характеристики, насыщаются сложным содержанием. В слове закрепляется сакральное представление о непонятной, но обладающей непосредственной силой, взаимосвязи реальности и звукового комплекса, в котором выражено определенное содержание, на саму жизнь, на все, что в ней происходит. Литература как никакой другой вид искусства дольше других будет сохранять в себе этот, по сути, архаический реликт верования в невидимую, но сущностную, преображающую действительность, в том числе время и пространство, мощь слова.

Уже в первоначальных разделениях словесного творчества на роды — эпические сказания, лирические восклицания и примитивные драматические действия видно, как разнообразно и совершенно особо представлены в них как временные, так и пространственные характеристики действительности.

Дальнейшее развитие литературы, особенно в Новое и Новейшее время крайне усложнило этот процесс воссоздания хронотопных отношений в тексте, вплоть до того, что в ряде литературных направлений мы видим отказ от воссоздания пространственных моментов, или же, напротив, наблюдаем эксперименты с графической поэзией, что показывает попытку уйти от временных аспектов, характерных для лирики.

Таким образом, хронотоп как таковой становится эквивалентом сложных смысловых отношений, возникающих в слове (если под словом разуметь весь объем содержания и эстетических аспектов, присущих словам д а н н о г о языка), и воссоздание хронотопных отношений становится процессом моделирования реальности в ее основных смыслах и характеристиках. Особенно это характерно для русской традиции, в которой слово всегда было насыщено избыточными, по сравнению с другими литературами, смысловыми коннотациями, — и в ней, этой литературе, как раз и сохранилась эта древняя вера в слово, как в инструмент и способ преобразования бытия (ни больше и ни меньше).

* * *

Среди исследователей пушкинского мира в разрезе мировой художественной традиции, в обнаружении связи пушкинского слова с древними пластами отечественной словесности мы обнаруживаем имена С. С. Аверинцева и А. В. Михайлова с целым рядом плодотворных подходов к миру поэта. На их идеи о «мгновенной исключительности» Пушкина в истории русской литературы (Аверинцев), о «центральном положении Пушкина» в европейской (мировой) культуре (Михайлов) мы ссылаемся в других главах данной книги. Также вполне справедливо ими ставился вопрос об «объемности пушкинского слова», которое «сродни античной телесной скульптурности» [2, 360], что подверждается классическими пушкинскими стихами в «подражание» древнегреческим образцам.

Что же касаемо собственно национальной линии появления этой «объемности», то у А. В. Михайлова, не в прямом соотношении, правда, с Пушкиным, приводятся отрывки из протопопа Аввакума, которые поражают ученого своей «беспримерной искренностью и простотой». Повествование Аввакума «разворачивается в том же предопределенном эпохой смысловом пространстве: совсем рядом с человеком живут Христос и Богородица, Бог и дьявол… У протопопа Аввакума эти силы всегда рядом, под боком, не метафоры, а сама реальность… Простое слово Аввакума, ученого и неученого, — это тоже слово риторическое, нагруженное (выделено нами — Е. К.) функцией морального знания, наставления. Оно зарождается в церковной традиции и здесь (в тексте — Е. К.), ни на мгновение не забывая о вечной мере ценностей, оборачивается правдивостью самой жизни. Вечное смыкается с личным переживанием, вневременное с сиюминутным» [2, 350].

Вот эта «нагруженность» русского слова является характерным признаком и пушкинского стиля, идущего напрямую от предшествующей традиции национальной литературы. В другой главе книги мы также отмечаем эту скрытую, но реально существующую связь между миром Пушкина и протопопом Аввакумом в предпочтении одним и другим русского «слова», русской традиции перед всеми другими, а также при характеристике особенностей пушкинской метафоры и анализе ее филогенезиса.

Все вышесказанное имеет прямое отношение к пушкинскому хронотопу, что мы постараемся подтвердить последующими рассуждениями.

Пушкинский хронотоп чрезвычайно важен с точки зрения выделения временного-пространственного континуума прежде всего во временном аспекте. Как мы писали в других разделах книги («Пушкин, Россия, история»), Пушкин решал именно что проблему Времени для всей русской культуры, и по большому счету именно он определил внутренний метроном для русской истории.

XIX век, его первая треть, в пределах которой творил Пушкин, во многом должен был опираться на явления хронотопного рода, связанные с уже устоявшими в эстетике классицизма и романтизма прежде всего, условностями в передаче пространственно-временных отношений (знаменитые три единства времени, места и действия в классицизме, особый колорит романтической топологии и другое).

Для этих художественных направлений были не характерны моменты символического, условного, мистического воспроизведения времени и пространства. Надо вообще понять, что из принципиальных гносеологиченских особенностей подхода человека к мимесису, то есть воспроизведению (или как более точно думали древние греки — к повторению) действительности, время и пространство, наряду с субъектно-объектными отношениями, являются фундаментально важными. Вопрос даже не в том, что явление модерна и особенно постмодерна разрушают эти условности и ограничивающие художника рамки, но сама природа воспроизводящего сознания — от гения до постмодерниста и графомана, связана с тем, что оно, сознание, фиксирует свою субъективность, даже отказываясь от нее и произнося всякие рода слова слова по ее адресу, и совершает в итоге акт признаваемого им или не признаваемого временного представления ряда событий, слов, нот и т. д., через которые так или иначе, но пробьется, раскроет себя пространственный элемент отображения жизни.

«Расплеваться» с некими фундаментальными основаниями восприятия и передачи действительности человеческим сознанием никак не получается, по крайней мере, по двум причинам: во-первых, пока это не осуществимо ни практически, ни теоретически, а во-вторых, это и есть известного рода проявленная самоидентификация человека в живой жизни. Всякое иное отношение — это смерть и небытие, однако, судя по некоторым веяниям в современной эстетике, это может выглядеть и как некий идеал, к которому необходимо стремиться.

Впрочем, Достоевский это уже описал в виде беседы мертвецов на кладбище. Не хочется верить, что человечество устремлено по нарастающей к своему саморазрушению, что Фрейд и здесь оказался бы прав.

Явления модернизма и литературного авангарда разрушили привычные способы пространственно-временной организации текста. На место жизнеподобным, реалистическим способам воссоздания действительности, приходит свобода в обращении с данными качественными характеристиками литературного текста, усиливается (подчас повторяя ранние стадии развития литературы) моменты символического, условного воспроизведения времени и пространства.

В своих классических проявлениях, а мы не можем не отнести Пушкина именно к этому разряду, время в литературе характеризуется содержательным образом. Линейность и последовательная детерминированность событий для Пушкина очевидны, в этом он человек эпохи Просвещения. Сошлемся здесь на точное замечание М. М. Бахтина: «Видение и изображение исторического времени подготавливаются в эпоху Просвещения (в этом вопросе к эпоху Просвещения были особенно несправедливы)… Пресловутая неисторичность эпохи Просвещения должна быть вообще в корне пересмотрена… При таком подходе XVIII век раскрывается как эпоха могучего пробуждения чувства времени, прежде всего чувства времени в природе и человеческой жизни… Одновременно с этим тема возрастов человека, переходя в тему поколений, начинает утрачивать свой циклический характер и начинает подготовлять исторические перспективы. И этот процесс подготовки к раскрытию исторического времени в литературном творчестве проходил быстрее, полнее и глубже, чем в отвлеченно-философских и собственно исторических идеологических воззрениях просветителей» [3, 205–206].

Пушкин воссоздает разного рода времена в своем творчестве: «семейное, идиллическое» время, «военное», «мистерийное», «сакральное», время «золотого века», «утопическое» и т. д. Одновременно данные ценностные характеристики воспроизведенного времени накладываются (художественно совмещаются) с пространством, в котором оно «становится», «начинает быть», с «топосами».

Аксиология «топосов» также имеет достаточно устойчивые характеристики у поэта — «дом», очаг, родная сторона, «большая» родина в устойчивых пространственных характеристиках — «море», «усадьба», «дорога», «тропа», многообразные природные знаки «родной стороны». Разумеется это всего лишь краткое перечисление «топосов», в которое не попадает весь Петербург, не попадает Москва, не указано все богатство пространственных характеристик «Евгения Онегина», «Медного всадника», «Капитанской дочки», пространство «Полтавы», «Графа Нулина», интимное пространство самого поэта — Михайловское, Тригорское, Болдино, наконец, его кабинет, «семейный очаг» и т. д. и т. п. Невозможно перечислить в с ё топологическое разнообразие пушкинского мира, стоит просто заметить, что оно адекватно охваченному поэтом своему жизненному пространству и — главное — в его эстетике получившему окончательное художественное оформление в виде «русской картины мира». Каждая из национальных литератур вырабатывает свой набор устойчивых хронотопов, пространственно-временных образов своей культуры, но ни одна из них, как русская, не обязана так много о д н о м у писателя, имя которого Пушкин.

Мимоходом хочется произвести одно замечание: автор книги использует в данной главе теоретические наблюдения и выводы, сделанные во время работы над темой «Хронотоп „Тихого Дона“. Размышляя над хронотопом Пушкина, становится понятным, что в определенном отношении существует универсальный хронотоп национальной литературы, в рамки которого помещаются не только Пушкин с Шолоховым, но и такие, казалось бы, далеко разведенные по разным частям отечественной словесности, фигуры, как Достоевский и Лесков, Гоголь и Блок, Герцен и Леонов (примеры можно множить и множить). В этом хронотопе едины не столько внешние, формальные стороны миметического воспроизведения действительности (как раз они крайне отличны у вышеуказанных писателей), сколько явно просматривается единство смыслового пространства и духовного содержания времени, передаваемых ими в своих произведениях.

Организация и передача физических характеристик реальности в форме и виде пространства и времени в русской традиции тесно увязаны со смыслом и идеями того, во имя чего эти объективные свойства бытия воссозданы. А если помнить о том, что время и пространство сопряжены и с такими характеристиками хронотопа, как передача субъективных и объективных аспектов действительности, то это хронотопное единство русской литературы становится еще более понятным и объяснимым.

* * *

Пространство и время у Пушкина обладают своей уникальной неповторимостью. Пушкин преодолевает проклятие русской истории — размыкает ее пространство и дает его через время, дает ему смысл [4]. Время-пространство у писателя соединены в сложной картине. С одной стороны, он нам дает время практически мифологическое — воссоздает бытие как таковое (сказки, романтические поэмы, вроде „Руслана и Людмилы“, „Кавказского пленника“), с другой, делает упор на состоявшемся историческом времени („Капитанская дочка“, История Петра», «История пугачевского бунта», «Борис Годунов», почти все «Маленькие трагедии»); Пушкин фиксирует прошедшее время, выбирая для этого те или иные жанры и стилистические формы, но происходит удивительное — он фиксирует ушедшее время как состоявшееся, б ы в ш е е.

По сути это признак эпопейности, который мы впоследствии обнаружим у Толстого в своей абсолютной национальной проявленнности. У великого нашего эпика всякого рода история всегда получает свое завершение — от «Детства», «Отрочества», «Юности», «Севастопольских рассказов» до «Войны и мира», «Анны Карениной», «Хаджи-Мурата» и так далее; все получает свое завершение, окончание, финал. То есть в идеале (художественном, понятно) — хронотоп Толстого завершается исчерпанностью рассказа.

Точно также точкой, завершением истории со всех точек зрения заканчивается «Илиада», «Одиссея»; весь древний эпос обращается со временем как с материалом, из которого можно выстроить конечную и закрытую от внешних воздействий модель. Для эпического писателя время его истории закончилось, будущего времени нет, и необходимо подробно и внятно описать то, что произошло.

Этот период темпоральной саморефлексии всегда необходим для фиксации народом уже освоенных ценностей, определившихся представлений о бытии, — это подтверждение национальной культурой своей власти над прошлым. Совсем не то у Пушкина. Даже не беря во внимание всю его лирику, которая, кстати, почти вся отталкивается от какого-то момента, бывшего в прошлом («Я помню чудное мгновенье…», «Я вас любил…» и т. п.), в целом его хронотоп — это работа по освоению постоянно текущего, изменяющегося времени, представленного именно сейчас, в данный момент. Время воспринимается в движении, и все финалы у Пушкина открыты, они все имеют перспективу развития. Во многом поэтому так остро современно он воспринимается читательским сознанием во всякую историческую эпоху.

Будучи во многом учеником европейского Просвещения, Пушкин осознанно, но и культурно-интуитивно, через «дух времени», осваивает характерное для этой эпохи открытия прошедшего времени не как некоего однородного единства, но как времени «слоистого», разделенного на этапы, периоды; причем эти разные «слои» времени могут не быть однаковы важны по своему влиянию на развитие общества, на дальнейшие времена, на будущее культуры.

В отличие от периода Возрождения, которое осознавало, к примеру, время античности как некий утраченный сегмент прошедшей жизни (культуры), в котором временные аспекты являлись частью, элементами всей конструкции, то эпоха Просвещения формирует представление об историческом времени, отмечая в нем точки чрезвычайной значимости и содержания, к которым необходимо постоянно апеллировать, поскольку в ответе на эти вопросы кроется разгадка процессов н а с т о я щ е г о времени.

А. В. Михайлов, на которого мы ссылались чуть выше, часто сопоставлял явление Пушкина в русской культуре с явлением Гете в немецкой, справедливо отмечая «исключительность» того и другого как для своих национальных литератур, так и для европейской культуры. Эти его идеи разделяли С. Г. Бочаров и С. С. Аверинцев, они связаны также с основными концепциями М. М. Бахтина о хронотопе и этапах его становления в европейской культуре. В этой связи обратимся к характеристике понимания исторического времени у Гете, какую мы обнаруживаем у М. Бахтина.

Он писал: «…Очень важная черта гетевского видения исторического времени — само прошлое должно быть творческим, должно быть действенным в настоящем (хотя бы и в отрицательном, в нежелательном для него направлении). Такое творчески-действенное прошлое, определяющее настоящее, вместе с этим настоящим дает известное направление и будущему, в известной степени предрешает будущее. Этим достигается полнота времени, притом наглядная, видимая полнота» [3, 214].

Это очень точная характеристика как исторического взгляда Гете на суть происходящих событий, так и отраженным светом предстает в его произведениях (в его хронотопе). С Гете определиться в этом отношении достаточно легко, так как он оставил немалое количество размышлений о сути своего творческого метода, особенно в «Поэзии и правде», немало также мы можем узнать из записей Эккермана.

Но эта же характеристика во многом применима к пониманию пушкинских взглядов на историческое время в своем прямом виде — в рассуждениях о российской истории, о конкретных исторических событиях и исторических деятелях, но и при анализе хронотопных аспектов его творческого метода. «Полнота времени», присущая Гете, как об этом написал М. М. Бахтин, в полном объеме свойственна и хронотопу русского поэта.

Сложно обозначить одним каким-либо термином ту характеристику его мира, в котором главным и самым существенным свойством выступает непревзойденная полнота и целостность воспроизводимой им жизни. Еще более затруднительна для исследователя его уникальная способность видеть историю через показ самых мелких движений человеческой души, через все поведение персонажа, обнаруживать «дух времени» в свойствах характера человека; поражает его умение видеть и передавать некие общенациональные, общечеловеческие, общекультурные черты его героев, ничего, при этом, не теряя в конкретной предметности изображенных явлениях частной и исторической действительности.

Но Пушкин также совершает процесс внедрения в сознание русской культуры представления о времени как о постоянно длящемся процессе, бесконечном явлении, что до него не было простой очевидностью. Только на этой базе стал возможен Толстой, который получил именно что из рук Пушкина представление и понимание о том, что время для русской культуры и для русской литературы — есть. Это звучит несколько парадоксально, но это совершенно очевидно; для того, чтобы понять, что время может закончиться (как в известной степени оно закончилось в «Тихом Доне» Шолохова, и это одна из главных ценностей этого великого романа, так как отсутствие временной перспективы в финале эпоса говорит именно о том, что прежнее время себя исчерпало, оно завершено, и это никак не могли понять советские критики, которые требовали продолжения романа, завершения «социальных позитивных процессов», а те уже были закончены), нужно понять его бесконечную природу, чтобы работать с ним, как с определенного рода материалом.

В меньшей степени этот временной фактор проявлен у Достоевского, но у Пушкина определенно нет окончательного завершения, точки — как для его героев, включая лирического, так и для самой жизни; у него все финалы открыты и ждут своего подхватывания в будущей истории русской культуры.

Пушкин должен был решать двойную задачу воспроизведения хронотопа: по существу его создать в его русском варианте и показать его возможности. Но по сути задача была одна — и самая важная, это, собственно, определение основных параметров национального хронотопа. Дело в том, что до Пушкина сам по себе русский хронотоп и не был сформирован. Он был представлен в отдельных своих проявлениях, от летописей до архаических явлений литературы XVI–XVIII веков, но не более того. К примеру, сама постановка вопроса о хронотопе применительно к творчеству Сумарокова или Хераскова может вызвать только недоумение. В лучшем случае можно говорить и формировании предварительных особенностей национального хронотопа, но никак об устоявшихся его признаках, выделении ведущих черт и т. д.

Все это выпало на долю Пушкина. И это понятно. Поскольку хронотоп является оборотной стороной национального мимесиса, который необходимо понимать не только как совокупность текстов, написанных на данном конкретном языке, — глубинная трактовка мимесиса предполагает, что он воссоздает национальную картину мира, которая отлична от других национальных картин мира и, будучи запечатлена в рамках с в о е г о языка, она продолжает оказывать сильнейшее воздействие на людей, имеющих отношение к данной языковой картине мира.

Это даже не образец, но матрица, которая изначально, в своих скрытых эпистемологических формах присутствует во всем составе языке, в его грамматических и иных формах, но, будучи открыта и проявлена, она начинает оказывать воздействие на все последующие попытки воспроизведения бытия и его основных ценностей в рамках данного языка. Это можно было бы назвать эпистемологической традицией, вне воздействия которой не остается ни один из людей, пытающихся творить на этом языке, или думающих на этом языке и т. д.

Этот феномен характерен для всех языков и культур. Всегда в них обнаруживается на достаточно уже продвинутой стадии существования народа и культуры автор, который приводит «в порядок» всю смысловую и формальную систему языка для передачи онтологического содержания, которое в нем может выразиться.

Это упорядочивание совершается таким образом, что может быть произведен уклон в сторону известной мифологизации или, наоборот, осовременивания создаваемой картины мира. Но важно понять другое — создаваемая картина мира не может быть ни больше, ни меньше самого языка; высказать или объяснить что-то такое, что заранее не было внесено в язык, хотя бы и в спящем виде, невозможно. Но вопрос — как «разбудить», обнаружить, вскрыть эти затаенные в языке отношения и смыслы?

В русском языке такую роль, как мы уже отмечали, пришлось выполнить Пушкину. Замечательно, что этот процесс не шел стихийно, как бы автоматически, сам поэт понимал перспективы языка, его возможности и его потенции, поэтому его стилистическая, художественная работа над языком носила абсолютно продуманный и осмысленный характер.

Для объективного исследователя, который изучает в с е наследие Пушкина, особенно его критическую и публицистическую часть, очевидно, что в его лице русская культура имела глубокого и самобытного философа, который, к сожалению, не успел развернуть в полную силу эту сторону своего дарования.

Конкретная же реализация хронотопа была также решена Пушкиным очень своеобразно и точно по результатам. Очевидно, что вся лирическая стихия его гения была ориентирована на ту часть и ипостась хронотопа, которая была обязана фиксировать временные состояния эмоций, переживаний, интеллектуальных состояний и т. д. Это торжество художника, «поймавшего» время, его зафиксировавшего таким образом, что это невозможно ни повторить, ни переписать: решение (художественное) однозначное и бесповоротное, входящее в тайники и память национального мимесиса.

Время, представленное в стихах Пушкина, взятое из его собственного личного хронотопа, оказалось бесконечным (в определенном отношении — бессмертным), так как оно фиксировалось сознанием гения в тех узлах состояния и психологии человека, которые ранее никем и никак не воспроизводились. То есть этого времени до Пушкина как бы и не было (поскольку никто его т а к не запечатлел). Тем самым оно (время) сразу раздвинулось почти до бесконечности, то есть приобрело пространственный характер.

Гений производит отбор, который до него никто не совершал. Это, с одной стороны, может показаться случайным процессом, и после можно предъявлять ему какие-то претензии (что подчас и происходит, чаще всего все же не по отношению к Пушкину, а другим талантам русской литературы), но в дальнейшем использовании в культуре (литературе) предложенным гением словоформ (представлений), отражающих главные черты и свойства национального хронотопа, становятся не то что общим местом, но оказывается, что они выражают корневые признаки того, что мы называем национальным хронотопом.

* * *

Задача, какую выполнил Пушкин, была задачей по организации громадного, неизвестного прежде, содержания русской жизни в начале XIX века. Время это было ключевым для России, так как она начинает прощаться с прежними формами архаической и даже до-исторической, в известном смысле, жизни, несмотря на достижения Петра Великого, на расширение империи при Екатерине II, несмотря на победу над Наполеоном; все это были как бы отдельные вспышки и проявления исторического творческого начала в русском народе. Россия готовилась перейти к следующему этапу своего развития, вступить в Новое время.

Но культура явно не соответствовала этим процессам, не поспевала за ними. Лишь отдельные адекватные проявления культурного отображения реального состояния России мы наблюдаем до Пушкина.

Он сосредоточивает в культурном смысле (исторически, с точки зрения определения основных параметров хронотопа, с представления основных типов и психологии людей) потенциал развития н о в о й Росссии. Эта его исходность делает его творчество фундаментом жизни русского общества в культурной перспективе, он в целом определяет и формулирует (в совершенной художественной форме) основные скрепы, смыслы и идеи русской жизни. Как оказалось, делает он это на несколько столетий вперед.

Пушкин поэтому так легко коррелируем и сравниваем с другими русским гениями, что невозможно не найти в их творчестве отголосков открытий, сделанных им самим. Эти его открытия были предельно точны и обладали изумительной полнотой в плане охвата почти всех аспектов и деталей русской действительности — от явлений психологии, воссоздания родной природы до проникновения в глубины исторического развития и предназначения России. Поэтому столь легко угадываются и сопоставляются, в том числе и в области хронотопа, у других русских писателей черты и свойства времени и пространства, воссозданные Пушкиным.

Пространство и время в пушкинских текстах организованы не по принципу целесообразности, она появляется уже как следствие, как локализация изначальных пространственно-временных характеристик. В этой локализации возникает эффект сжатия пространства и времени, они пребывают в некой точке Х как потенция их дальнейшего развития. Это как точка будущего взрыва — куда разлетится эта галактика, неизвестно, но все это уже присутствует в данной точке. В ней также дается в состоянии будущего развития вся предполагаемая история движения народа и государства. Но в ней также сохранена вся предыстория народа и государства. Этот хронотоп больше чем гениальное прозрение художника как назад, так и вперед, это некое сосредоточение бытийных сущностей этноса, явное исчисление его параметров.

Историческое, семейное, лично-бытовое, космически-природное, мифологическое, психологическое, художественное — все характеристики времени существуют у Пушкина Остановиться на каком-то одном из них невозможно, это аннигилирует другие его аспекты. Процесс воплощения хронотопа у Пушкина носит симультанный характер, поглощаясь в эстетическом модусе.

Пространство у писателя также многоформатно, оно не сводится ни к двум, ни к трем его характеристикам. Это природно-космическое пространство, историческое, чувственно-эмоциональное, личное, семейное, этническое, мифологическое. Оно организовано по принципу сочетаемости и согласованности.

В конце творческой жизни хронотоп у Пушкина приобретает некую универсальную полноту, достигая предельного синтеза. Субъективность различных аспектов времени и пространства, хронотопа в целом, снимается универсальной объективностью, где не остается места доминированию и торжеству частных аспектов хронотопа. Он становится максимально античным, в нем частное, субъективное не то что опровергнуто и отвергнуто, но просто не имеет никакого существенного значения. (Это подтверждается всем с в о д о м его последних работ: философско-медитативной лирикой, в которой есть прямое подражание а н т и ч н о с т и, «Капитанской дочкой», которая представляет собой шедевр русской прозы и которая по ясности, простоте и завершенности художественного высказывания также обладает непревзойденной высотой античного мировосприятия. Наконец, это его абсолютно в Тацитовом ключе создаваемые записки о Петре I). Над всем этим торжествует некое мгновение сотворенной и одушевленной вселенной, в которой равномерно распределены смыслы и знания, достигнуто равновесие этой разбегающейся художественной вселенной, — основной, космической. Такого величия в истории мировой культуры достигали только немногие произведения искусства. Хронотоп текстов Пушкина адекватен реальному хронотопу.

В определенном смысле время и пространство, вопроизведенные Пушкиным во всей совокупности его текстов, стали сакральными, поскольку сами его произведения в их единстве стали неким завершенным и многомерным по смыслу историко-культурным мифом.

Литература и комментарии

1. Бахтин М. М. Вопросы литературы и эстетики. Исследования разных лет. М., 1975.

2. Михайлов А. В. Проблема стиля и этапы развития литературы нового времени // Теория литературных стилей. Современные аспекты изучения. М., 1979.

3. Бахтин М. М. Время и пространство в произведениях Гете // М. М. Бахтин. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

4. Автор имеет в виду, что существенной онтологической частью миросозерцания человека русской культуры было отношение к пространству, прежде всего к физическому, нескончаемому русскому пространству, — из любой точки которого, куда угодно «скачи, не доскачешь» (известный рефрен русских сказок). Это пространство, которое как бы и не имело своей определенности — границ, своего горизонта: оно везде начиналось и нигде не кончалось, — временным образом организовывалось через круговые слои времени — природные, бытовые, церковные. Эти круги как матрица накладывались на каждый отрезок существования людей и в целом народа, постоянно повторяясь. Более серьезные временные события, вроде нашествия татар, княжеской междуусобицы, эпидемий, неурожая — также вписывались в этот бесконечный цикл повторения одного и того же.

Пушкин, без сомнения, обладает европейской временной шкалой измерения текущей жизни, но при этом тонко чувствует и временную архаику русского сознания. Тем самым он опредмечивает категорию времени для русской культуры, после чего становится возможным появление «Войны и мира» Льва Толстого.

Стоит еще раз заметить, что гоголевские произведения — они все в н е в р е м е н и. Что такое «Мертвые души», как не вариант русской «Одиссеи», где герой перемещается от одного «мертвого» персонажа к другому, от одной «мертвой души» к другой, а автор совершенно не сообразует его движение с какой-то временной парадигмой: так было в с е г д а…

«Раскаяние» и «покаяние» в мире Пушкина. Некоторые вопросы религиозного сознания поэта

Религиозное сознание Пушкина часто подвергается самому беспощадному анализу и критике, исходя из созданных им в раннем периоде своего развития целого ряда стихотворений и поэм явно антирелигиозного толка. Это и «Гаврилииада», и «Монах», и «Тень Баркова» и ряд других. Это тексты, принадлежащие поэту, и отказать ему в авторстве не удастся, не взирая на целый ряд попыток исследователей прийти к какому-то половинчатому решению.

Да дело и не в этом, насколько мы можем авторизовать эти тексты Пушкина, вопрос в другом, насколько они, данные произведения, выражают истинное миросозерцание поэта и представляют собой отражение «афеизма» эпохи Вольтера и Руссо в его творчестве.

Пушкин не Серафим Саровский и думать о том, что к нему применимы какие-то очевидные вопросы богословия православного толка, — это тупиковый путь, и мы ничего на нем не обнаружим. Очевидно, что вопросы религиозной жизни были крайне актуализированы в творчестве ведущих русских писателей XIX века. Это и Гоголь, и Достоевский, наконец, и Лев Толстой, который несмотря на отлучение от церкви, был человеком христианского мировоззрения и исповедовал нравственные принципы Евангелия без всякой двусмысленности. Его резкая критика внешней стороны русской церкви была связана во многом с теми его взглядами и внутренним убеждением, что формальная часть религиозной жизни является менее важной по сравнению с человеком и его верой в безусловные христианские ценности.

По нашему мнению Пушкин полностью находится в пределах общенационального архетипа верования, который, как ни странно, но допускает заметное отклонение от правил и норм религиозного типа жизни, признаваемого официальной церковью[7]. Мы не останавливаемся на этом вопросе специально, хотя очевидно, что народное мировоззрение по сравнению с индивидуализированным сознанием обладает более обширными возможностями репрезентирования отношения к действительности. Об этом хорошо писал Бахтин в труде о Рабле.

Но рано или поздно такого рода парадигма выстраивания отношений с жизнью (игнорирование ключевых элементов системы верования) приводит к отказу от символа веры и принятию новой ценностной шкалы, где наличие религиозного компонента будет всего лишь обременительной добавкой, никак не влияющей на суть мировоззрения.

Поэтому широкое в миросозерцательном смысле народное отношение к религиозным символам показывает не отсутствие религиозности как таковой, а ее проверку самым радикальным образом — в виде покушения на святыни. «Порублю я икону и если Бог есть, то тогда он меня покарает, а если не покарает, стало быть, его нет», — так может выглядеть формула самооправдания людского поведения в случае совершения греховных поступков, которые в таком изобилии мы наблюдаем в первые годы советской власти при разгуле так называемой антирелигиозной пропаганды. И списать эти «богоборческие» и мерзкие процессы разрушения святынь и их уничтожение на воздействие, оказанное на исполнителей исключительно «приезжими», «людьми со стороны», было бы несправедливо, так как слишком многочисленны примеры самого одиозного отношения к символам веры и материальному их воплощению (иконам, храмам, мощам святых, наконец, к самим священникам).

Но в глубине своей, христианской по происхождению, души, которая имеет протяженность не много и не мало, а где-то около тысячи лет, охальник и иконогубитель в его русском обличье з н а л, что это ничего не доказывает и ничего не решает в его личных отношениях с Богом.

Глумление над святынями, разрушение храмов, отрицание символов веры — все это приобретает тот самый богоборческий характер, который в основе, так или иначе, рано или поздно, но предполагает раскаяние и покаяние и возвращение заблудившегося человека в лоно церкви (по крайней мере в лоно христианских нравственных ценностей).

С. Аверинцев точно описал эту ситуацию (может быть, и трагикомическую во всемирно-историческом смысле): «На проповедь веры всегда можно было возразить „критическим“ вопросом: „а что такое `веровать`?“ В прежние, невинные времена этот вопрос предполагал ответ, позитивный или негативный ответ, но ответ. Тот, кто выбирал негативный ответ, скажем: „веровать — значит быть обманутым“ — был всего-навсего атеистом, т. е. человеком, который не верил в Бога, но верил в ответы. Он твердо верил, что его негация действительно отвечает на вопрос, т. е. преодолевает и снимает его… Только одна греческая буква — альфа — создает различие между „атеизмом“ и „теизмом“. Предложения: „Бог существует“ и „Бог не существует“ имеют в основе ту же грамматику» [1, 828]. Таким образом «суть веры» зависит всего лишь от самой малости (от одной буквы), но не снимает вопроса о в е р е как таковой. Человек, не верящий в Бога, по его декларации, как ни парадоксально, но остается в е р у ю щ и м. Только символом веры у него становится пустота. И на первом месте борьбы этих двух форм веры выступает с л о в о.

Русский мыслитель формулирует это бескомпромиссно: «Еще никогда правомочность человеческого слова не была так очевидно, так явно, так фундаментально зависима от веры в Слово, бывшее в начале у Бога, в победу инициативы Божьего „да будет!“ над неконтактностью небытия» [1, 830].

Поразительное признание философа и теолога, гуманиста и литератора, который, пройдя через плотное и глубокое исследование мировой и русской культуры, формулирует чуть ли не с окончательной силой суждение, что на путях «классического гуманизма», то есть отдельным, самодостаточным, по сути безмерно эгоистическим сознанием человека тупик нынешнего духовного предстояния человечества не преодолеть.

«Творец приводил творение в бытие тем, что окликал вещи, обращался к ним, дерзнем сказать — разговаривал, заговаривал с ними; и они начинали быть, потому что бытие — это пребывание внутри разговора, внутри общения. А добровольный и окончательный, на всю вечность, выход сотворенного ума из общения с Богом, разрыв общения, отказ слушать и быть услышанным, — не это ли обозначается в Апокалипсисе как „смерть вторая“? Вместо диалога, который начался „в начале“, чтобы длиться вечно, — пребывание вне диалога, тоже вечное…», — писал С. Аверинцев [1, 816]. Это глубокое понимание состояния не только современной культуры, но состояния умов, сознательно и намеренно отказавшихся от онтологии бытия только потому, что данный необходимый диалог требует поступиться своим бесконечно самостоятельным «эго». Право, «гуманизм» такого рода обрекает его носителя на исключение из «диалога», то есть из понимания, из смысла.

В свете наших размышлений о Пушкине, о формах и содержании его религиозного сознания (с полным пониманием ограниченности такого подхода и невозможности претендовать на какую-то исчерпывающую его характеристику), о том, какое место в них занимают с м ы с л ы раскаяния и покаяния, уместно привести относительно недавно введенную в научный оборот статью В. В. Розанова «О вере русских» (1906), опубликованная в № 1 журнала «Русская литература» за 1991 год (публикация М. М. Павловой).

В. Розанов пишет: «Вы знаете, конечно, эту особенность нашей „русской веры“, что она состоит главным образом в поклонении „святым“; но, может быть, и вы не обращали внимание на один выразительный знак этой особенности. Много ли вы знаете храмов, построенных во имя Христа Спасителя? Только — один, в Москве, по поводу избавления русских от нашествия французов в 1812 году. Это так мало и так специально, что „христовых храмов“ — вовсе нет в России, и никогда не было. Напротив, нет даже уездного городка, не говоря о больших, о губернских, где не было бы „Никольской Церкви“, т. е. во имя Николая, чудотворца Мирликийского… и все остальные храмы построены — в память или греческих, или русских святых… Это тем замечательнее, что построение церквей у нас всегда было делом народным, без участия или вмешательства властей. При слове „Бог“, „религия“ в воображении русского человека, русского народа возникает образ „святого человека“, „святого жития“: как чего-то бесконечно любимого и как пути к Богу, притом конкретного, виденного, осязаемого, который не обманет» [2, 112].

Розанов очень точно передает общенациональный, устоявший архетип обыденного отношения русского человека к религиозному своему состоянию и его конкретизации в неких формах жизненной очевидности, известной приземленности. К «святому» можно прийти в его «пещерку» посоветоваться, попросить благословения, исправиться после встречи со «святым», наконец, встать на путь истинный. Это хорошо описано у Достоевского в «Братьях Карамазовых», в известной детализации жизненной ситуации своих героев. Но и у Пушкина мы встречаемся с такого рода отношением к «святости», пусть это и не носит столь выношенного и программного вида, как у автора «Пушкинской речи».

Розанов уточняет понимание «святости» у русских людей. Он особо это аргументирует: «В типе „святого“ русские возвели закругленную и спокойную форму… психологии, но самодовлеющую, замкнутую в себе, без течений из него, без течений к нему: как воды в тихом озере. Идеал „святости“, например, у католиков, этот тип человека борющегося, деятельного, шумного, побеждающего — он совершенно не русский идеал. К русскому „святому“ католический „святой“ относится как демон к ангелу или, по католическому вероятному взгляду — как ангел к демону: они исключают друг друга… Может быть в образовании этого типа или идеала участвовала наша безличная природа, без гор и бурь; но, без сомнения, главным образом русский народ был склонен к поклонению этому идеалу своей историей: насильственной до невозможности сопротивления, где предстояло или все вынести и пережить, или — восстать и погибнуть. „Восстание“ всегда приводило к гибели, всех, Разина, Пугачева, раньше — удельных князей, немного позже — князей-воителей против татар, еще позже — добродетельных людей царения Ивана Грозного. И это было до такой степени постоянно на Руси, до такой степени вообще все от этого гибли, что русские наконец возненавидели сопротивление, прокляли его, слили с грехом и смертью» [2, 113].

Поразительные, по-своему, слова, в которых много верного и пророческого, за одним лишь исключением: самое «главное» русское восстание находилось от Розанова на расстоянии вытянутой руки и совершилось через 10 с лишним лет, приведя к уничтожению в обществе, выстраиваемом новым государством, не только самого представления о святости, но и, казалось, самой основы религиозного сознания. Мы имеем в виду русскую революцию 1917 года, которая попыталась полностью уничтожить саму базу духовно-религиозного отношения русского человека к действительности [3].

Русский философ ставит в статье (но в принципе это один из главных вопросов всей его деятельности, лежащий в основе многих трудов) один из самых важных вопросов соединения, смыкания реальной жизни и религиозного — предельно идеального — сознания, вопрос «борьбы» между потребностью в жизни «без греха» и постоянным нарушением «христовых заповедей» в повседневной жизни: «…Человеку надо жить: и в этой фатальной необходимости, в этом внутреннем зове, в этой счастливой возможности лежит источник крушения как нашей, так и других церквей; крушения начавшегося, и которое не может не дойти до конца. Все христианские церкви построены по типу „избывания мира“; как его „избыть“, как из него „выйти“: это мука христианина и христианства» [2, 114]. Но это же одна из главных тем Пушкина.

Посмотрим в этой связи на ряд текстов поэта, где вопросы религиозного состояния духа, вопросы веры, греха, раскаяния, покаяния и спасения являются доминантными. Надо заметить, что в своем первоначальном мировоззренческом развороте юный Пушкин ориентировался во многом на идеи и сам дух «вольтерьянства», дух европейского Просвещения, где «афеизм» являлся одним из главных составляющих элементов. Это привело в итоге к появлению у молодого поэта нескольких текстов, в которых были подвергнуты сатирическому осмеянию священные для истинного христианина ценности. «Гавриилиада» — самый очевидный тому пример.

Но развитие Пушкина совершалось так быстро, что уже в середине 1820-х годов он создает произведения, где на первый план выходит духовная проблематика, связанная с особым пониманием и места поэта в культуре и особым значением его с л о в а. Этот перелом начинается со стихотворения «Пророк» 1826 года[8]. Достоевский считал его одним из главных в творчестве поэта.

Известно, что в основе стихотворения лежит изложение шестой главы из книги пророка Исайи. Но Пушкин делает существенные поправки по сравнению с «каноническим» текстом Библии. Приведем этот раздел Священного Писания:

— В год смерти царя Озии я видел Господа, сидящего на престоле высоком и вознесенном, и длинные одежды Его наполнили храм.

2. Серафимы стояли вверху Его; каждый имел по шести крыл: двумя покрывал лице свое и двумя покрывал ноги свои и двумя летал.

3. И взывал один к другому, и говорил: Свят, Свят, Свят Господь Саваоф; вся земля исполнена славы Его.

4. И поколебались столпы дверные от голоса взывающего, и дом наполнился дымом.

5. Тогда сказал я: горе мне, потому что я погиб; так как я человек с нечистыми устами, и живу среди народа, которого уста нечисты, и глаза мои видели Царя, Господа Саваофа.

6. Тогда прилетел ко мне один из Серафимов с горящим углем в руке своей, взятым щипцами с жертвенника.

7. И прикоснулся к устам моим, и сказал: вот, это прикоснулось к устам твоим, и беззаконие твое удалено, и грех твой прощен.

8. И слышал я голос Господа, говорящего: кого пошлю? И кто пойдет для нас? Тогда я сказал: вот я, пошли меня.

9. И Он сказал: поди и скажи этому народу: услышать услышите, но не поймете, и увидеть увидете, но не уразумеете;

10. Сделай бесчувственным сердце этого народа, оглуши его уши и закрой глаза его, чтобы он не увидел глазами своими, и не услышал ушами своими, и не уразумел сердцем своим, и не обратился, и не исцелел.

11. Тогда я сказал: доколе, Господи? И Он отвечал: доколе не опустеют города от неимения жителей и домы от безлюдья, и земля не обратится в пустыню.

12. И удалит Господь людей, и будет большое безлюдие в стране.

13. Но останется еще в ней десятая часть, и она обратится, и будет в очищение; как от теревина и дуба остается корень после того, как они срублены, так святое семя будет корнем ея.

Пушкин значительно «расширяет» этот текст и меняет его. Да вопрос для него и не заключался в простом поэтическом переложении этого отрывка из Библии, поэт прежде всего фиксирует внимание на «нечистых устах», от которых исходит слово (у Пушкина: «И вырвал грешный мой язык И празднословный и лукавый»), а также на интенции: «пойди и скажи этому народу» (курсив наш — Е. К.). Пушкин создает во внутреннем пространстве текста оппозицию: «поэт (пророк) — Серафим (Господь)». Освобождение его (поэта) от «скверны», очищение от «греха» позволяет ему поменять свой «статус» и стать п р о р о к о м, получить тем самым право на духовное «водительство» народа. В сопоставлении текста стихотворения с отрывком из Библии появляется коннотация не просто преображения поэта в пророка, но исполнение прямого наказа Господа.

«Вырванный» «грешный язык» одновременно знаменует отказ бывшего грешника от прежних переступаний Божьего закона и всяческих богохульств; можно вообразить, что Пушкин тем самым проецирует ситуацию «Пророка» на свои поэтические «грехи» вроде написания «Гавриилиады». И уже, будучи очищенным от греха и скверны, он получает право на пророческое отношение к народу, людям, которое необходимо понимать не просто как управление своим народом от имени Божества, но исходным становится п р о з р е в а н и е, то есть дарованное ему священное знание, которое позволяет видеть всё и всех. Слово при этом наполняется скрытой силой, позволяющей преображать людей, менять их духовное состояние, наполнять божественной истиной. Поэт у Пушкина — не просто медиум и транслятор божественной воли, но вовлеченный в иную, высшую деятельность субъект нового бытия, призванный через свое слово, наполненное мощью божественной правды и вышнего указания изменить жизнь людей, и прежде всего духовно — «глаголом жечь сердца людей».

Такое стихотворение не создается простым переложением библейского сюжета или подборкой подходящих цитат из Библии, это знак духовного преображения, манифестация о начале движения по другому пути. И сам этот путь ясно виден в тексте «Пророка». Подобные стихотворения в национальной традиции не появляются случайно, они подготавливаются сложной внутренней работой поэта, связаны с другими его произведениями, появившимися или до написания «Пророка», или параллельно с ним, или только еще задуманными, ждущими своего воплощения.

По сути эта же тема появляется в стихотворении «Поэт» 1827 года. «Глагол» здесь впрямую назван «божественным», «лира» — «святой». Появляется и мотив, связанный с уточнением ипостаси самого лирического героя[9] стихотворения: если в «Пророке» «был вырван грешный язык» субъекта размышления, то в «Поэте» происходит редукция этого «подчиненного» высшей воле субъекта размышлений и духовных поисков. Речь идет не о греховности, но об известной в некотором смысле приземленности статуса и позиции поэта –

«В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он».

У поэта происходит накопление жизненного материала и духовного опыта, который требует все более четких и строгих оценок прожитой жизни, требует известного раскаяния.

Это состояние Пушкина реализовалось в великом, без сомнения, по своему воздействию на всю философко-медитативную линию русской поэзии, да и всей русской литературы, стихотворении Пушкина «Воспоминание» 1828 года.

Стихотворение дает исключительный по силе своего воздействия пример самоанализа и личностной саморефлексии, данной с русской откровенностью и предельной жесткостью оценок.

«Ум, подавленный тоской», «тяжких дум избыток», «змеи сердечной угрызенья» — это поразительная по выпуклости изображения картина состояния р у с с к о г о у м а, который всегда полон избытком внутренних сил и который почти никогда не находит выхода для их реализации. Странная русская тоска, которую нес в себе Пушкин, несмотря на существующую в нем побеждающую силу торжества самой жизни, так точно угаданной им, переплетенная к тому же с «сердечными угрызеньями» совести, — представляют перед нами ландшафт души человека, преисполненного мощных духовных сил, мучающегося в «бездействии», обращающегося к прошлому и в воспоминаниях о нем переживающего о неверности пройденного пути.

Здесь представленна та самая «крайность» в выражениях и суждениях, которые для максималистских суждений русского человека не оставляют почти никакого места для самооправдания: «И с отвращением читая жизнь мою»… Это библейское по силе слово отрицания в с е й прожитой жизни и не может быть интерпретировано иначе, как раскаяние, как принятие справедливости самообвинения в греховности и неправедности пережитого. При этом — «я трепещу и проклинаю», то есть дана оценка, отторжение и отказ от совершенного «не так» и прожитого «не так».

Но «вершиной» раскаяния становится вот это — «но строк печальных не смываю». Это внутреннее согласие с тем, что из прошлой жизни невозможно изъятие совершенных грехов, но теперешнее отношение к ним становится основой для духовного преображения.

«В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу, и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью, —

Но строк печальных не смываю».

Библейская «линия» напрямую представлена выражением «змеи сердечной угрызенья», но далее Пушкин раскрывает нам свою внутреннюю духовную жизнь как борьбу с тем, что ранее было прожито неверно и не так, как представляется сейчас поэту. Без всякого сомнения стихотворение это имеет автобиографический характер, что подтверждается наличием его окончания, не вошедшим в окончательную редакцию. Приведем его:

— «Я вижу в праздности, в неистовых пирах,

В безумстве гибельной свободы,

В неволе, бедности, изгнании, в степях

Мои утраченные годы.

Я слышу вновь друзей предательский привет

На играх Вакха и Киприды,

Вновь сердцу моему наносит хладный свет

Неотразимые обиды.

Я слышу вкруг меня жужжанье клеветы,

Решенья глупости лукавой,

И шепот зависти, и легкой суеты

Укор веселый и кровавый.

И нет отрады мне — и тихо предо мной

Встают два призрака младые,

Две тени милые, — два данные судьбой

Мне ангела во дни былые;

Но оба с крыльями и с пламенным мечом.

И стерегут… и мстят мне оба.

И оба говорят мне мертвым языком

О тайнах счастия и гроба».

Мы видим появление в стихотворения тех же самых Серафимов («ангелов») из «Пророка», они также с «огненным мечом» (паллиатив «угля пылающего огнем») стоят наготове, готовые покарать за совершенные грехи и преступления.

Это текст безусловно искреннего и именно духовного раскаяния, совершающегося внутри человека, рассматривающего свою прожитую жизнь с точки зрения не бытовых обстоятельств и соответствия ее, жизни, неким общественным правилам и законам, но в соположении с найденным им к этой минуте и к этому своему новому духовному состоянию того, о чем и за что необходимо стыдиться и, может быть, просить прощения. У к о г о просить прощения? У других людей? У самого себя? Пушкин писал: «Кто жил и мыслил тот не может в душе не презирать людей…» Нет. Искать сочувствия можно у тех, кто близок тебе, кто разделяет твои чувства — у друзей, любимых женщин, но просить прощения можного только у высшего существа…

Это, конечно, один из самых проникновенных текстов р а с к а я н и я в религиозно-духовном смысле, о чем говорит и «высокая» лексика стихотворения и вновь объявившийся перед внутренним взором лирического героя «огненный» Серафим. «Трепещу и проклинаю» — это также калька с библейского языка, это ответ на вопросы о сути и смысле уже пройденнного пути.

Раскаяние (по мнению автора книги это не совсем то же, что покаяние), или метанойя на древнегреческом, предполагает, что человек не просто сожалеет об ошибках, сделанных в прошлом, до момента покаяния, но — это перемена взгляда на самого себя, на суть проживаемой собственной жизни, это иной взгляд на других людей (что вполне понятно, так как изменение системы ценностей применительно к себе, не может не менять ценностного подхода к другим людям), на свое отношение к Богу в самом широком смысле, что включает в себя отношение к греху, добродетели, представлению о новых смыслах собственного бытия.

Для людей глубоких, со сложной внутренней жизнью процесс раскаяния (покаяния) может занимать немало времени и совершаться последовательно с момента принятия на себя тяжести оценки за неправедную, скверную или порочную жизнь, которую он вел до момента раскаяния и покаяния [4].

Пушкин совершает весь этот круг своего духовного движения — от момента раскаяния до момента покаяния в безусловно религиозном смысле. Это его п у т ь, и об этом говорят другие его стихи, в которых представлено это внутреннее борение с самим собой, с отсутствием в себе полноты и красоты Божьего мира:

— «Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум».

(1828)

Он пока все еще пишет: «Цели нет передо мною: Сердце пусто, празден ум», то есть продолжается процесс осмысления греховных поступков и всего с этим связанного, он, процесс, еще не завершен, он длится, сердце поэта пока еще «арена борьбы» добра и зла, как позже напишет об этом Достоевский применительно к человеку вообще. Сомнение не отменено, оно терзает душу поэта. (Хайдеггер замечал по этому поводу, что «мы (люди) слишком поздно приходим к богам и слишком рано к бытию»).

Говоря о Пушкине, нельзя забывать и ту вещь, которую он о себе не знал и знать не мог, хотя каким-то образом и догадывался. Это то, что его жизнь, его мечтания, его чувство родной природы, его эмоциональное отношение к славной истории своего отечества, его внимание к жизни народа, его аристократизм утонченного толка, его знание и развитие русского языка, его любовь к русской старине, отношения к женщинам, трагическая история любви к Наталье Николаевне Гончаровой, безмерно страшная история его дуэли и смерти — все это вместе взятое является громадным зеркалом, в котором отражается всякий русский человек. Причем во всех его жизненных проявлениях, не только, к примеру, как какая-либо творческая личность, пытающаюся что-то создать на ниве русской словесности. То-то и оно, что он, Пушкин, стал мерой всякого человека русской культуры применительно к разным аспектам проживания своей судьбы. Это, скорее всего, и имел в виду Гоголь, когда говорил, что Пушкин — это русский человек, который в своем развитии явится через «200 лет».

Он открыл глаза человеку русского культуры, русской языковой картины мира на родную природу, и никто сильнее и полнее его не описал и не воссоздал жизнь моря, степи, русской зимы, осени, чем он. В определенном отношении Пушкин докончил вслед за Создателем всю эту работу, он «вдунул» жизнь в русскую природу, которая до него была скучно однообразной и неприглядно серой (достаточно вспомнить радищевское «Путешествие из Петербурга в Москву»). И так во всем — в любви, политических и гражданских пристрастиях, в исторических воззрениях — невозможно на него не равняться и не сопоставлять свое отношение к этим предметам и вещам без учета пушкинского взгляда, затвердевшего в художественных произведениях и текстах иного рода. Его творчество, его духовное развитие, изменение его отношения к основным ценностям бытия делает его мерилом выражения и оценки правды русской жизни.

Понятное дело, что в такого рода умозаключениях можно видеть известное эмоционально-интеллектуальное преувеличение, вообще свойственное оценке Пушкина для русской культуры и русской действительности. Но автор смеет думать, что преувеличения здесь как раз и не хватает, если под ним понимать избыточную по-своему полноту пушкинского явления, пушкинского мира. Как ни описывай художественные красоты пушкинского наследия, как ни восхищайся глубиной его исторических воззрений, как ни задумывайся вместе с ним о духовных поисках и заблуждениях человека, о его поразительном разнообразии поисков смысла жизни — все это будет малой толикой пушкинских достижений и подарков для нас, для всех, кому было даровано счастье вырасти в лоне русской культуры и русского языка.

Он принял на себя ответственность за всю тяжесть последующих драматических исканий русского народа, он лег, как предтеча, в основание крупнейших художественных имен в области литературы, он обозначил модель поведения человека русской культуры и задал одновременно высоту отношения к жизни.

Его духовные поиски, его страдания, его борьба со светом, с царским правительством в виду покушения на его личные свободы и тайну семейной жизни, его особые отношения с царем, который многое понимал из э т о г о Пушкина и значения его для всей российской действительности — все это и есть фундамент русской духовной жизни, которая столь удивила Европу в веке XIX и продолжала удивлять в XX веке.

Он как бы принял на себя тяжесть всех испытаний, которые легли на долю русского этноса, и по-своему их и оправдал в своих стихах, драмах и прозе. А его «тайная» духовная жизнь и отношение к ее религиозной составляющей, о чем мы может только лишь догадываться в полной мере, и сегодня есть направление поисков для многих людей эпохи глобализма и культурной постмодернистской относительности.

И еще одно, незаметно ставшее признаком утонченности русского народа в области художественности. Пушкинские критерии красоты, совершенство его стихов, идеально чувствуемый русский язык, свободное владение всеми его запасами и возможностями: он раскрыл ту самую кладовую русского художественного сознания, поднял его эстетические критерии на недосягаемую в определенном смысле высоту и навеки остался там, в космосе прекрасной русской духовной жизни, откуда сияет самая сильная и яркая звезда его гения и его человеческого одиночества, потому что такие гении, особенно главные национальные гении — всегда безмерно одиноки.

* * *

Несколько позднее, начиная где-то с 1829 года, Пушкин становится антично прост в описании своего отношения к жизни. Его взгляд на жизнь и смерть, человеческую судьбу, финал земного бытия становятся классически прозрачными и ясными. Особенно отличается этим его стихотворение «Брожу ли я вдоль улиц шумных…»:

— «День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать».

Завершающие строфы этого стихотворения давно стали частью личностного самосознания не только его самого, но многих читателей. Пушкин формулирует в них с предельной классической чистотой главное содержание человеческого отношения к уходу, небытию. Он создает высказывание, которое примиряет и его со смертью, и читателя выставляет на нужном направлении; этот его стих многое объясняет в русском характере и образе мысли:

— «И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне всё б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять».

Этот философский мотив становится определяющим для многих стихотворений начала 30-х годов: «Что в имени тебе моем?», «В часы забав иль праздной скуки…», «Поэту», «Элегия», «Прощанье», «Стихи, сочиненные ночью по время бессоницы», «В начале жизни школу помню я», «Когда порой воспоминанье Грызет мне сердце в тишине», «Я возмужал среди печальных бурь…» и целый ряд других, о которых мы поговорим несколько ниже.

Эти стихотворения создают в определенном отношении целостный цикл, в котором осмысление прожитой жизни и поиски в жизни настоящей, текущей, особого и главного смысла — составляют парадигму философского рода.

Смеем заметить, что именно в них формируется незаметным образом та линия философско-медитативного отношения к действительности, которую в таком виде, как у Пушкина, никто и не выразил в русской литературе первой трети XIX века. Пушкин переходит в регистр философского дискурса, ставя перед собой цель предельно обостренного рефлектирования над собственной жизнью, подводя одновременно ее итоги и определяя ее дальнейшие перспективы. Исходя из выражения С. С. Аверинцева, можно употребить по отношению к этим текстам слова, что в них формируется «национальная культурная перспектива» и именно что философского толка.

Это спокойное, никак не экзальтированное в духе романтизма, не эмоционально-гиперболизированное, как в сентиментализме, а взвешенное (то есть продуманное и детально осмысленное) и в известной степени рациональное отношение к бытию. В нем главный вектор связан с исследованием глубин души самого поэта, но не только: он задается вопросами смысла человеческой жизни в принципе, что же именно является самым существенным в Бытии –

«Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шепот?

Укоризна или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовешь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…»

Соединение чувств горечи за ошибки, совершенные в молодости, нахождение примирения с жизнью в самом бытии, поиск определенного в этом процессе успокоения и отрады, наконец, потребность обнаружить некий сверх-смысл в существовании — так в сокращенном виде может быть представлена эволюция духовных поисков поэта в стихах 30-х годов.

Как мы отмечали выше и что хорошо выражено в приведенных выше размышлениях В. В. Розанова, русский путь к Богу — это, во-первых, путь, то есть развитие человека от своего безусловно бывшего у него греховного состояния ума, сделанных скверных поступков и пр. — к исправлению; это, во-вторых, не просто внутреннее преображение, но изменение своей жизни, какое может быть безгранично многообразным — уход в монастырь, покидание мирской жизни в ее интенсивном светском виде, раздача своих богатств страждущим и помещение себя в лоно обыкновенных людей. Такого рода «чудачества» русских людей, проникнувшихся чувством и правдой Бога доводит часто их до состояния юродивости, всяческого отрицания обыкновенной, повседневной жизни. Но главное, основное в этом векторе — что это п р о ц е с с, движение человека по жизни, и изменение себя вместе с изменением самой жизни.

* * *

Аспекты религиозного сознания Пушкина серьезно волновали русских философов на рубеже веков (XIX и XX). Русская религиозная философия, почти вся, так или иначе занималась этим вопросом, искала ответы на нерешенные загадки пушкинского творчества. Обратимся в этой связи всего лишь к одной из целого ряда работ, посвященных этой теме. Это работа Д. С. Мережковского, которая называется «Пушкин» (первая публикация 1896 год).

В ней философ размышляет, как и В. Розанов, как и другие мыслители, об особой природе пушкинского религиозного сознания. Оно, это сознание, слишком непохоже на привычные формы проявления религиозности в художественном творчестве и поэтому требует специального подхода, прежде всего теолого-философского. Но не только поэтому. Понимание религиозности Пушкина, которое для них (Мережковского, Розанова, о. Сергия Булгакова и др.) самоочевидно, связано с подходами к существу миросозерцания поэта, которое имеет явно выраженный национально-культурный оттенок и безусловно свидетельствует о специфике присутствия религиозного чувства в психологии и сознании русского человека.

Вот Мережковский замечает походя, что «Гете в созерцании природы всегда остается язычником. Если же он хочет выразить христианскую сторону своей души, то удаляется от первобытной простоты, подчиняет свое вдохновение законченным, культурным формам…» [5, 125]. Что же у Пушкина: «Не таково христианство Пушкина: оно чуждо всякой теологии, всяких внешних форм; оно естественно и бессознательно…. Природа Пушкина — русская, кроткая, „беспорывная“, по выражению Гоголя: она учит людей великому спокойствию, смирению и простоте. Дикий Тацит и старый Цыган ближе к первоисточникам христианского духа, чем теологический Doctor Marianus. Вот чего нет ни у Гете, ни у Байрона, ни у Шекспира, ни у Данте. Для того, чтобы найти столь чистую форму галилейской поэзии, надо вернуться к серафическим гимнам Франциска или божественным легендам первых веков» [5, 125].

Это более чем точное сравнение поздней, религиозного содержания, лирики Пушкина, о которой идет речь в том числе и в данной главе, — галилейская… То есть очищенная от всякой дополнительной затемняющей многосмысленности, от «умудренностей теологических дискуссий» — верование, приятие Бога во всей чистоте души, пусть даже с рубцами на сердце от совершенных грехов.

Здесь же стоит добавить именно что со ссылкой на статью Мережковского, а не отдельно, так как там важны дополнительные коннотации, — воспоминания А. Смирновой-Россет о религиозности Пушкина.

— «Я думаю, — замечает Смирнова, — что Пушкин — серьезно верующий, но он про это никогда не говорит. Глинка рассказал мне, что он раз застал его с Евангелием в руках, причем Пушкин сказал ему: „вот единственная книга в мире — в ней все есть“». Барант сообщает Смирновой после одного философского разговора с Пушкиным: «я и не подозревал, что у него такой религиозный ум, что он так много размышлял над Евангелием».

Незадолго до смерти он увидел в одной из зал Эрмитажа двух часовых, приставленных к «Распятию» Брюллова. (Любопытно, что существует и другая версия появления стихотворения «Мирской суд»: выставление у плащаницы во время страстной пятницы в Казанском соборе, который, кстати, был приходской церковью поэта, часовых. Она считается более правдоподобной и принятой в пушкинистике, но наличие и других версий говорит о более расширительном контексте как самого стихотворения, о котором мы поговорим чуть ниже, так и об отношении Пушкина ко всей этой проблематике — мирское и вечное, суд людской и вышний, окончательный — Е. К.) «Не могу вам выразить, — сказал Пушкин Смирновой, — какое впечатление произвел на меня этот часовой: я подумал о римских солдатах, которые охраняли гроб и препятствовали верным ученикам приближаться к нему». Он был взволнован и по своей привычке начал ходить по комнате. Когда он уехал, Жуковский сказал: «Как Пушкин созрел и как развилось его религиозное чувство! Он несравненно более верующий чем я» [Цит. по: 5, 123].

При всех преувеличениях, неточностях, временных аберрациях, свойственных этим воспоминаниям, — общий дух переменившегося внутренне Пушкина передан верно, что, собственно, подтверждается и нашим анализом поздней пушкинской лирики, производимым в данной разделе книги. Разделяется он и позицией Дм. Мережковского.

* * *

Пушкинское слово, будь оно соотнесено с картинами природы, портретной характеристикой персонажа («Евгений Онегин») или же, как в случаях, описываемых выше, в стихах философского толка, — обладает той самой первородностью, которая никак не связана напрямую с традицией (не зависит от нее), тем более в нем не может появиться обременяющая его коннотация, не продуманная самим поэтом. Иначе говоря, Пушкин, его слово — это деятельность в русском языке без всякого подтекста и контекста. И это несмотря на то, что, без сомнения, мы можем обнаружить у него многочисленные отсылки к стихам его предшественников, или же взятые напрямую темы и сюжеты из иных литератур, но все это не отменяет предельной самостоятельности пушкинского слова, которое существует само по себе в том прямом назывном и по сути онтологическом отношении, что уже в момент своего появления оно как бы содержит в себе все последующие поэтические (и не только) обременения этих слов в русской литературе, а по существу и в русской культуре.

Это также не означает, что пушкинское слово одномерно, примитивно; напротив, оно по существу бесконечно, так как в моменте своего осуществления оно проходит через феноменологический процесс создания мира через слово. И Пушкин знает, что в таком случае между жизнью и ее определением в слове возникают совсем другие отношения — не только игровые, не только эстетические, не только стилистические, но фундаментально-онтологические. Определять словом мир, казалось бы, уже созданный словесно до тебя, обладающей какой-никакой, но традицией, можно только тогда, когда твоя модель мира включает в себя то, что не было включено в нее до этого. И это несмотря на то, что сам по себе, даже и не модернизированный, русский язык по сути с приходом Пушкина не изменился. По крайней мере внешне, — но внутренне он наполнился теми смыслами, которые Пушкин «искал» и которые он обнаружил.

Можно провести известную параллель с библейским тестом, и особенно с евангелическим. Там, помимо изложения земного бытия жизни Христа, несмотря на известные разночтения в особенностях такого рода изложения, у всех четырех канонических евангелистов мы встречаемся с насыщением каждого слова моральным содержанием. Каждое слово Евангелия, казалось бы, и не имеющее прямого отношения к изложению событий жизни Христа — так или иначе, но насыщено этим религиозно-нравственным отношением. В с е слова евангелического текста существуют и помимо него — смоковница, храм, подсвечник, одежды, крест и далее, но — от первого до последнего слова — все они в Евангелии становятся нравственно насыщенными важнейшими смыслами жизни каждого человека и всей человеческой культуры.

Но тоже самое произошло и с пушкинскими текстами, (почти всеми, за самым малым исключением): он насытил р у с с к о е с л о в о смыслами, которые до него не были вовлечены в объем употребляемых слов русского языка. Именно поэтому он (его произведения) — это наше в с ё для человека русской культуры, так как они придали новое содержание его жизни, во много раз увеличили содержательное пространство, высказываемое при посредстве русского языка. Именно поэтому у нас до сих пор существует почти религиозное отношение к его фигуре и всему его творчеству. Даже те, кто почти не читал его произведений, не слушал его стихов, живут с пониманием того, что б ы л Пушкин. Он живет внутри каждого человека, говорящего на русском языке.

Такого рода преобразование русского слова, которое произошло в его творчестве и которое исключительно сильно проявилось в его произведениях 30-х годов, приводит к тому феномену, что оно несет в себе потенции разворачивания дополнительных семантических и философских коннотаций, которые будут определяться в творчестве его последователей.

Поэтому философская лирика Пушкина, столь явно определившаяся у него в последние годы жизни, становится беременной философскими суждениями других русских писателей-философов, которым суждено осуществиться в будущем, — Толстого и Достоевского в первую очередь. И основания, особенности русского философского сознания надо искать именно у него, у Пушкина, так как очевидно, что именно он заложил все основные параметры философичности русского рода и специфики. На этот счет — о пути от поэзии к философии — Хайдеггер проницательно замечал, что «мышление бытия есть изначальный способ стихослагания. В нем прежде всего речь только и приходит к речи, а это значит — приходит в свое существо. Мышление сказует диктат истины бытия. Мышление есть изначальное dictare. Мышление есть прапоэзия, которая предшествует всякому стихотворчеству, равно как и всякому поэтическому в искусстве… Всякое стихослагание, в этом более широком и более тесном смысле поэтического, в основании своем есть мышление. Стихослагающее существо мышления хранит силу истины бытия» [6, 34].

* * *

В 30-е годы Пушкин полностью преодолевает свое легкомысленное отношение к библейским сюжетам и создает целый ряд стихотворений, которые показывают нам отношение поэта к прежним своим необдуманным созданным вещам и к своему «греховному» прошлому, какое можно интерпретировать как п о к а я н и е [7].

Процесс пересмотра Пушкиным существенных сторон своего мировоззрения совершается таким образом, что именно к концу его жизни мы обнаруживаем известное погружение поэта в вопросы религиозного состояния души человека. Он создает целый цикл стихотворений, общим числом — шесть, которые по-своему знаменуют то самое духовное преображение, о котором он писал еще в 1826 году в «Пророке».

Из шести стихотворений, помеченных в рукописях римскими цифрами от I до VI, до нас дошли четыре: «Отцы пустынники и жены непорочны» (II), «Подражание итальянскому» (III), «Мирская власть» (IV), «Из Пиндемонти» (VI). Стихотворения под номерами I и V не сохранились.

«Отцы пустынники и жены непорочны» являются переложением молитвы Ефима Сирина, читаемой в дни Великого поста. Пушкин не просто обращается к тексту молитвы, но вкладывает в нее, молитву, свой личный духовный опыт. В этом переложении прочитывается сам Пушкин с актуальными теперь для него темами пережитых страданий, ошибок, печалью за совершенные проступки и греховные заблуждения, с актуализируемой открытостью и потребностью к духовному преобразованию.

Это стихотворение лишено той торжественной интонации и пророческого риторического наполнения, какие, к примеру, в том или ином виде, мы обнаруживаем в «Пророке» и в «Памятнике». Оно носит интимный характер, почти исповедальный, в нем подчеркивается отказ субъекта стихотворения от прежней жизни и радостная готовность к необходимому внутреннему преображению. Это тот самый акт деятельного раскаяния («И падшего крепит неведомою силой»), который полностью осознан поэтом, видящим в этом процессе «воспоминания» и рефлексии над заблуждениями и ошибками прошлого необходимый этап морального возрождения — и с радостью принимающего свое новое состояние.

— «Владыко дней моих! Дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи».

Пророческое устремление к глаголанию истины и божественной правды, как это яростно прозвучало в «Пророке», сменяется «скромной» просьбой не впасть в «празднословие»; поэт хочет всмотреться в свои «прегрешенья», дабы преодолеть память о них чувствами «смирения, терпения, любви и целомудрия».

Поразительное стихотворение Пушкина, которое, может быть, не являясь столь риторически ярким и классически четким, как «Памятник», предстает как истинное духовное завещание поэта, прошедшего сложный путь прозрения, нашедшего в себе силы пройти через процессы «раскаяния» к состоянию «покаяния» и выразить это в изумительной художественной форме.

Другие стихотворения этого цикла также устремлены через явные библейские темы и мотивы к передаче некого общего нового состояния поэта, который не просто размышляет над основами существования человека, но обнаруживает очевидные ответы или, по крайней мере, видит сложную связь между собственной жизнью, ее духовным богатством и вечными вопросами предательства в бытии, идущими от поцелуя Иуды («Подражание итальянскому»); анализирует постоянную борьбу с собственными грехами («Напрасно я бегу к сионским высотам, Грех алчный гонится за мною по пятам…») и, наконец, признает через совершенно отчетливое суждение вышний суд и высшую духовную власть божества над властью мирской («Мирская власть»).

В этом последнем стихотворении Пушкин выступает как безусловный религиозный поэт, напрямую обращающийся к главным событиям христианства — распятию и воскресению Христа («Когда великое свершалось торжество И в муках на кресте кончалось божество…»). Поэт обращается к конкретной ситуации, когда во время страстной пятницы у плащаницы в Казанском соборе выставлялись часовые. Пушкин пишет не столько об этой конкретной ситуации, но подчеркивает зависимость всей мирской жизни (и мирской власти) от высшей власти «Того, чья казнь весь род Адамов искупила».

* * *

Вопрос о взаимоотношении Пушкина и христианских ценностей давно обсуждается у наиболее ответственно относящихся к наследию поэта пушкинистов. Мы разделяем мнение В. Непомнящего, выразившееся со всей определенностью в его заметках в связи с выходом в свет II сборника «Пушкинская эпоха и христианская культура» (Санкт-Петербург, 1994). Он писал: «…Мир пушкинских ценностей, духовных и нравственных, в целом своем ни на йоту не расходится с Нагорной проповедью, с заповедями блаженства; что смысл и дух творчества Пушкина, суть его идеалов не имеют в целом ничего общего ни с изощренным католическим искусством приспосабливать небесное для земных нужд, ни с прагматической линейностью протестантизма, ни с неоязыческим спиритуализмом и „новым христианством“ нашего „серебряного века“; что полнота и ясность пушкинского созерцания Божьего мира — во всем величии его Замысла и во всей изуродованности его грехом — ведут к идеалам такой высоты, которая граничит с неотмирностью, составляющей одну из ключевых черт православного строя мысли и чувства» [8, 62–63].

На многих страницах книги В. Непомнящего, посвященных этой страшно важной, но также и с т р а ш н о трудной темы в мировоззрении Пушкина, осуществляются разные подходы к этому вопросу, приводятся разные аргументы.

Важность этой темы — религиозности сознания и мировоззрения Пушкина состоит даже не в том, что в известной степени религиозное Возрождение, переживаемое сейчас в России, носит по-своему признак мирового феномена (достаточно обратить внимание всего лишь на два недавних факта из жизни русских людей — это миллионы и миллионы верующих, пришедших приложиться к частице Святого Креста и мощам Святаго Николая Чудотворца). Невозможно объяснить воздействие на волю и эмоции этих миллионов каким-то внешними, административными причинами (как раз власть была поставлена перед практическими и многочисленными вопросами обеспечения порядка, медицинской и санитарной помощи людям, находящимися в километровых очередях), или разлитием в российской действительности морока обскурантизма, как резко пишут, не выбирая выражений, некоторые публицисты, еще недавно припадавших к иконам и к рукам пастырей со своими поцелуями. В России в этой области, в вопросах веры нет ничего случайного или определившегося под давлением извне, со стороны.

Как и во время атеистического помрачения, которое, казалось, захлестнуло Россию почти с головой, оставалась всеми ощущаемая надежда на преодоление этого искривления правил духовной жизни целого народа, который во многом предпочитает тысячелетнюю, казалось бы, архаику мировоззренческого рода, многим предлагаемым ему соблазнам постмодернистского и по существу пост-христианского мира.

Внимание к этой пушкинской проблематике важно еще и потому, что сам процесс развития поэта, его духовных поисков, заблуждений, совершения греховных поступков, а впоследствии преодоление этого своего внешнего атеизма, совершенные в стихах процессы раскаяния и покаяния, и возвращение к неким изначальным высшим духовным ценностям — это, по существу, модель внутреннего развития русского человека. И Пушкин этой своей парадигмой личной эволюции, преодоления своих заблуждений до сих остается для всех нас и еще одним великим нравственным уроком, и примером, и высотой, на которую он себя в итоге поставил и к которой нам необходимо по мере сил стремиться.

Мы как бы уже и согласились, что Пушкин стал значительной частью нашей духовной жизни — незаметно для большинства людей и не задумывающихся об этом — через развитие русского языка, создания великих образцов русской литературы, через теплоту своего исторического взгляда на свое отечество, через то, что он определился как фундамент и основание для многочисленных литературных последователей, где один мировой гений соседствует с другим и каждый их них считает своим долгом сослаться на Пушкина, определить свое родство с его миром.

В миросозерцании русского человека есть значительная, поэтому, часть миросозерцания самого Пушкина; мы даже сами того не понимая, не отдавая себе в этом рационального отчета, смотрим на мир его глазами, объясняем наши взаимоотношения с жизнью его словами и словесными формулами.

Это касается и сложных вопросов внутренней жизни русского человека, связанной с религиозными представлениями и ценностями.

Литература и комментарии

1. Аверинцев С. С. Слово Божие и слово человеческое // С. Аверинцев. Собрание сочинений. Том София — Логос. Словарь. Киев, 2006.

2. Розанов В. В. О вере русских// «Русская литература», 1991. № 1.

3. Мы не поднимаем в рамках нашего подхода другие аспекты государственной анти-церковности, анти-православности радикальных адептов новой власти — там много было всякого, в том числе и идеологически-доктринерского с другой как бы стороны. Шла замена одной парадигмы верования другой: вместо «опиума» для народа в виде религии предлагалась иная системы веры, только лишь облеченная в понятия приземленно-обыденные, ориентированные на языческие во многом представления людей «о молочных реках и кисельных берегах». Часть новых идеологов стремилась к уничтожению самого духа русского православия, считая, что именно оно несет в себе привязки к прежнему образу жизни и к прежним ценностям. Вообще, эта тема «духовного доктринерства» носителей идей русского коммунизма до сих еще не осмыслена в теоретическом (теолого-философском) виде. Художественным образом отголоски этой перемены целей и идеалов всего народа по-своему страшно верно, но неразвернуто, были отражены у Андрея Платонова.

По сегодняшним результатам ренессанса религиозной жизни в России видно, что попытка «отъема веры» в очередной раз оказалась безуспешной. Русские сохранили свой культурно-духовный архетип не в последнюю очередь потому, что на этой же базе формировался более широкий спектр духовных и эстетических ценностей, имеющих связь уже и с явлениями собственно светской культуры, к чему имеют отношение Пушкин и Гоголь, Толстой и Достоевский.

4. С нашей точки зрения раскаяние — это начальная точка процесса преображения человека, когда он рефлектирует над своей прожитой жизнью и искренне раскаивается в ошибках, грехах, иных скверных поступках, совершенных по отношению к самому себе и другим людям. В то время, как покаяние — это процесс принятия новых жизнестроительных принципов измененной жизни, формулирование новых жизненных ценностей, это завершающий момент преображения человека, начало его новой духовной жизни.

5. Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в русской философской критике. Конец XIX — первая половина XX вв. М., 1990.

6. Хайдеггер М. Разговор на проселочной дороге. М., 1991.

7. Сам Пушкин замечал в Дневниках: «Кстати: начал я писать с 13-летнего возраста и печатать почти с того же времени. Многое желал бы я уничтожить, как недостойное даже и моего дарования, каково бы оно ни было. Иное тяготеет, как упрек, на совести моей…»

8. Непомнящий В. С. Пушкин. Русская картина мира. М., 1999.

Приложение

Пророк

Духовной жаждою томим,

В пустыне мрачной я влачился,

И шестикрылый серафим

На перепутье мне явился.

Перстами легкими как сон

Моих зениц коснулся он:

Отверзлись вещие зеницы,

Как у испуганной орлицы.

Моих ушей коснулся он,

И их наполнил шум и звон:

И внял я неба содроганье,

И горний ангелов полет,

И гад морских подводный ход,

И дольней лозы прозябанье.

И он к устам моим приник,

И вырвал грешный мой язык,

И празднословный и лукавый,

И жало мудрыя змеи

В уста замершие мои

Вложил десницею кровавой.

И он мне грудь рассек мечом,

И сердце трепетное вынул,

И угль, пылающий огнем,

Во грудь отверстую водвинул.

Как труп в пустыне я лежал,

И Бога глас ко мне воззвал:

«Востань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Поэт

Пока не требует поэта

К священной жертве Аполлон,

В заботах суетного света

Он малодушно погружен;

Молчит его святая лира;

Душа вкушает хладный сон,

И меж детей ничтожных мира,

Быть может, всех ничтожней он.

Но лишь божественный глагол

До слуха чуткого коснется,

Душа поэта встрепенется,

Как пробудившийся орел.

Тоскует он в забавах мира,

Людской чуждается молвы,

К ногам народного кумира

Не клонит гордой головы;

Бежит он, дикий и суровый,

И звуков и смятенья полн,

На берега пустынных волн,

В широкошумные дубровы…

Воспоминание

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень,

И сон, дневных трудов награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья:

В бездействии ночном живей горят во мне

Змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят; в уме, подавленном тоской,

Теснится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток:

И, с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу, и проклинаю,

И горько жалуюсь, и горько слезы лью, —

Но строк печальных не смываю.

«Дар напрасный, дар случайный…»

26 мая 1828

Дар напрасный, дар случайный,

Жизнь, зачем ты мне дана?

Иль зачем судьбою тайной

Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью

Из ничтожества воззвал,

Душу мне наполнил страстью

Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною:

Сердце пусто, празден ум,

И томит меня тоскою

Однозвучный жизни шум.

Брожу ли я вдоль улиц шумных…

Брожу ли я вдоль улиц шумных,

Вхожу ль во многолюдный храм,

Сижу ль меж юношей безумных,

Я предаюсь моим мечтам.

Я говорю: промчатся годы,

И сколько здесь ни видно нас,

Мы все сойдем под вечны своды —

И чей-нибудь уж близок час.

Гляжу ль на дуб уединенный,

Я мыслю: патриарх лесов

Переживет мой век забвенный,

Как пережил он век отцов.

Младенца ль милого ласкаю,

Уже я думаю: прости!

Тебе я место уступаю;

Мне время тлеть, тебе цвести.

День каждый, каждую годину

Привык я думой провождать,

Грядущей смерти годовщину

Меж их стараясь угадать.

И где мне смерть пошлет судьбина?

В бою ли, в странствии, в волнах?

Или соседняя долина

Мой примет охладелый прах?

И хоть бесчувственному телу

Равно повсюду истлевать,

Но ближе к милому пределу

Мне всё б хотелось почивать.

И пусть у гробового входа

Младая будет жизнь играть,

И равнодушная природа

Красою вечною сиять.

Мадонна

Сонет

Не множеством картин старинных мастеров

Украсить я всегда желал свою обитель,

Чтоб суеверно им дивился посетитель,

Внимая важному сужденью знатоков.

В простом углу моем, средь медленных трудов,

Одной картины я желал быть вечно зритель,

Одной: чтоб на меня с холста, как с облаков,

Пречистая и наш божественный спаситель —

Она с величием, он с разумом в очах —

Взирали, кроткие, во славе и в лучах,

Одни, без ангелов, под пальмою Сиона.

Исполнились мои желания. Творец

Тебя мне ниспослал, тебя, моя Мадонна,

Чистейшей прелести чистейший образец.

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Мне не спится, нет огня;

Всюду мрак и сон докучный.

Ход часов лишь однозвучный

Раздается близ меня,

Парки бабье лепетанье,

Спящей ночи трепетанье,

Жизни мышья беготня…

Что тревожишь ты меня?

Что ты значишь, скучный шепот?

Укоризна или ропот

Мной утраченного дня?

От меня чего ты хочешь?

Ты зовешь или пророчишь?

Я понять тебя хочу,

Смысла я в тебе ищу…

Элегия

Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино — печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть — на мой закат печальный

Блеснёт любовь улыбкою прощальной.

«Пора, мой друг, пора!..»

Пора, мой друг, пора! покоя сердца просит —

Летят за днями дни, и каждый час уносит

Частичку бытия, а мы с тобой вдвоём

Предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем.

На свете счастья нет, но есть покой и воля.

Давно завидная мечтается мне доля —

Давно, усталый раб, замыслил я побег

В обитель дальную трудов и чистых нег.

Мирская власть

Когда великое свершалось торжество,

И в муках на кресте кончалось божество,

Тогда по сторонам животворяща древа

Мария-грешница и пресвятая дева,

Стояли две жены,

В неизмеримую печаль погружены.

Но у подножия теперь креста честнаго,

Как будто у крыльца правителя градскаго,

Мы зрим — поставлено на место жен святых

В ружье и кивере два грозных часовых.

К чему, скажите мне, хранительная стража? —

Или распятие казенная поклажа,

И вы боитеся воров или мышей? —

Иль мните важности придать царю царей?

Иль покровительством спасаете могучим

Владыку, тернием венчанного колючим,

Христа, предавшего послушно плоть свою

Бичам мучителей, гвоздям и копию?

Иль опасаетесь, чтоб чернь не оскорбила

Того, чья казнь весь род Адамов искупила,

И, чтоб не потеснить гуляющих господ,

Пускать не велено сюда простой народ?

«Напрасно я бегу к сионским высотам…»

Напрасно я бегу к сионским высотам,

Грех алчный гонится за мною по пятам…

Так, ноздри пыльные уткнув в песок сыпучий,

Голодный лев следит оленя бег пахучий.

«Отцы пустынники и жены непорочны…»

Отцы пустынники и жены непорочны,

Чтоб сердцем возлетать во области заочны,

Чтоб укреплять его средь дольних бурь и битв,

Сложили множество божественных молитв;

Но ни одна из них меня не умиляет,

Как та, которую священник повторяет

Во дни печальные Великого поста;

Все чаще мне она приходит на уста

И падшего крепит неведомою силой:

Владыко дней моих! дух праздности унылой,

Любоначалия, змеи сокрытой сей,

И празднословия не дай душе моей.

Но дай мне зреть мои, о Боже, прегрешенья,

Да брат мой от меня не примет осужденья,

И дух смирения, терпения, любви

И целомудрия мне в сердце оживи.

Подражание итальянскому

Как с древа сорвался предатель ученик,

Диявол прилетел, к лицу его приник,

Дхнул жизнь в него, взвился с своей добычей смрадной

И бросил труп живой в гортань геенны гладной…

Там бесы, радуясь и плеща, на рога

Прияли с хохотом всемирного врага

И шумно понесли к проклятому владыке,

И сатана, привстав, с веселием на лике

Лобзанием своим насквозь прожег уста,

В предательскую ночь лобзавшие Христа.

Ф. М. Достоевский и русская религиозно-философская мысль о Пушкине

Начинать разговор о восприятии русской религиозно-философской мыслью творчества Пушкина, разумеется, необходимо с речи Ф. М. Достоевского, произнесенной 8 июня 1880 года на заседании Общества любителей российской словесности, посвященного открытия памятнику поэта в Москве работы скульптора Опекушина.

Русское общество периода 70-х и 80-х годов XIX века развивалось ускоренными темпами после реформ Александра II. Особенно плодотворным оказалось это время для русской литературы, которая не только не «отдыхала» после своих мировых достижений 40–60-х годов в лице Лермонтова, Гоголя, Тютчева, раннего Тургенева, начальных творений Толстого, Достоевского и множества других гениев, но еще выше подняла планку постановки в произведениях самых острых отечественных и мировых проблем прежде всего нравственного и духовного рода.

Русская общественная мысль ощущала свое возрастающее значение для культуры, для думающего и развивающегося, современного этим событиям человека. Как нам доводилось писать в своей книге «Достоевский против Толстого» (Санкт-Петербург, «Алетейя», 2015), Россия очевидным образом преодолела известное чувство неполноценности, которое в целом было характерно для руской культуры XVIII века и самого начала века девятнадцатого. Пушкин очень хорошо чувствовал это «отставание» от западной культуры и всячески стремился в своем творчестве его преодолеть, и не только в творчестве, но в своей историко-литературной рефлексии в значительном числе своих критических статей и заметок (см. об этом более подробнее раздел первой книги издания, посвященный пушкинской литературной критике).

Русская мысль продолжала нарабатывать новые подходы к осознанию не только особенностей развития собственной культуры — «себя», но активно совмещала данный самоисследовательский и самосознающий момент с необходимым анализом сопоставления «русской традиции» с европейским, прежде всего, художественным опытом. Достоевский бесспорно был здесь на первом месте. «Его зимние заметки о летних впечатлениях», «Дневник писателя», многочисленные, рассыпанные по его романам язвительные и точные наблюдения над своеобразием жизни России и ее отличии от западной культуры и привычек западного человека говорят о том, что у него была с в о я выношенная концепция, свое понимание специфики русской мысли, русского человека.

Посмотрим, исходя из этого аспекта, на текст его Слова о Пушкине. Он начинает с утверждения: «Пушкин как раз приходит в самом начале правильного самосознания нашего, едва лишь начавшегося и зародившегося в обществе нашем после целого столетия с Петровской реформы, и появление его сильно способствует освещению темной дороги нашей новым направляющим светом. В этом-то смысле Пушкин есть пророчество и указание» [1, 136–137].

Достоевский прямо указывает на то, что Пушкин крайне важен с точки зрения «исторического и культурного» самосознания России, которое до него было «темным» и неясным. С этим спорить не приходится, но Достоевский выбирает особый поворот в способе доказательства своего основного тезиса. Он указывает на фигуру «русского скитальца», которая выразилась у Пушкина с особой силой. Он аппелирует к поэме «Цыгане» и к «Евгению Онегину».

Говоря о герое «Цыган», он пишет: «В Алеко Пушкин уже отыскал и гениально отметил того несчастного скитальца в родной земле, того исторического русского страдальца, столь исторически необходимо явившегося в оторванном от народа обществе нашем… Тип этот верный и схвачен безошибочно, тип постоянный и надолго у нас, в нашей Русской земле поселившийся» [1, 137].

Достоевский не случайно два раза употребляет слово «исторический», потому что он рассматривает фигуру «лишнего» (выразимся более привычно) человека как знаковую для всего развития России. По его убеждению оторванность лучших, думающих, совестливых людей в русском обществе от жизни народа и в итоге от основ жизни всего отечества, которую он наблюдает вслед за Пушкиным, есть громадная опасность и угроза для России.

При этом Достоевский пророчески замечает, что для «русского скитальца» важно достигнуть «счастья не только для себя самого, но и всемирного. Ибо русскому скитальцу необходимо именно всемирное счастье, чтоб успокоиться: дешевле он не примирится…» [1, 137].

По сути Достоевский ставит проблему, которую так или иначе, всем своим творчеством решал и Пушкин — это поиск путей развития России через появление «нового», индивидуально-сильного, независимого человека. Это возрожденческая задача для культуры.

Как неоднократно нам приходилось говорить в этой книге, русская культура — а шире и все русское общество — упиралось в один практический момент: зарождение и становление человека, адекватного вызовам Нового времени, развивающего свои способности независимо от ограждающих его свободу условий государства и политического устройства. По существу вся русская литература была настроена на поиск (а через это и на создание) такого человека. Инвариантность этого типа поразительна: «лишние» люди, «новые» люди, нигилисты, бунтари, западники, славянофилы, но вместе с тем и «мертвые» души, «бесы», «вымороченные» герои вроде Смердякова Достоевского или Иудушки Головлева Щедрина. Но и этого мало. Русская литература столь далеко забредала в поисках этого «идентичного» жизни героя, что появлялись совсем уж крайние в своем нигилизме и нравственном релятивизме персонажи (в основном у Достоевского), как Свидригайлов, Ставрогин, старший Карамазов и ряд им подобных.

Сами эти поиски составили и славу русской литературы в мировом масштабе и сильно разнообразили ландшафт русского человека, но и не самым последним образом повлияли на реальную российскую действительность («бесы» Достоевского).

Однако все эти поиски, которых почти и не было ни у кого из русских мыслителей начала и середины XIX века, у Достоевского отрефлектированы, как решение задач несостоявшейся в России эпохи — эпохи Ренессанса. Хотя непосредственно Достоевский не пишет о миновавшем Россию Возрождении, а упирает в основном на аспекты религиозной жизни, он не раз и не два сообразует свои рассуждения с наличием серьезных отличий России от Запада.

Достоевский, любя и восхищаясь культурой старой Европы («священные камни»), понимая, что России необходимо опираться на ее достижения, по неким онтологическим соображениям (то есть высшим соображениям) не может согласиться с реальностью осуществившейся жизни н о в о й цивилизации, какую он наблюдает именно что на Западе. Расчеловеченная, по Достоевскому, ущербная в духовном отношении она уже не может противостоять стране (России), которая продолжает удерживать в себе силы нравственной любви, «истинного Бога», преклонения перед человеком, как творением и результатом божественного замысла.

Возражения (в адрес западного идеала жизни) Достоевского эмоциональны, не рационализированы с точки зрения противопоставления этому образу существования какой-то продуманной концепции. Это, вообще, характерная черта рецепции (восприятия) русскими мыслителями и литераторами того строя жизни, который обнаруживается на Западе.

С другой стороны, все основные претензии писателя к русской жизни сводятся к ощущению и пониманию оторванности от какой-то основы. Вопрос даже не в том, что эта оторванность воспроизводится им в том числе и при характеристике образа жизни не только русского, а также западного человека XIX века, но в осознании того, от ч е г о он (человек) оторван, к чему ему стоит вернуться (если это в принципе возможно).

Разорванность сознания (для европейской да и мировой в определенном смысле культуры) человека нового цивилизационного уклада, где выход на первый план материальных, технологических вещей, удобств жизни становится для литературы преобладающим предметом анализа. И это даже не заслуга русской литературы, да и не Стендаля, Флобера и Бальзака, — это был объективный выход на поверхность реальности отдельного развившегося человека, не испытывающего теперь нужды в каких-то подпорках в виде религиозных убеждений, корпоративных (замкнуто-цеховых) предпочтений, в виде национально-государственных идей (империя, народ и пр.).

Особенности развития идеологии русского общества XIX века и заключались в том остром столкновении между новыми тенденциями жизни в виде цивилизационных успехов и развившегося безмерно индивидуализма и эгоизма (именно на них Достоевский выстраивает свою концепцию неизбежного скатывания такого человека — без Бога в душе — к сластолюбию и всяческим порокам) с прежними нравственными (или теми, которые так можно именовать) идеалами, а в русской традиции — с архаическим по европейским меркам ощущением каких-то иных, не индивидуальных человеческих ценностей. Этот разрыв как раз и анализировался Достоевским, да и многими другими русскими литераторами; он и старался воссоздать известную теоретическую картину восполнения в душе современного ему человека (и человека будущего) этих провалов и недостатков, обращением к немногим, но очевидным для него вещам — нахождение человеком Бога в себе, то есть возврат к «христовым заповедям», к истинной «евангелической» нравственности, постоянное сравнение и корректировка человека-индивидуалиста с народными персонажами (мужик Марей), а лучше со всем народным ц е л ы м, как определенной сущностью, где и Бог сохраняется лучше всего, и исправление эгоизма происходит всего очевиднее. Такая вот опора на православие и народность, говоря кратко.

Однако этого, конечно, недостаточно для понимания всей тонкости настроек писателя в этом отношении. Помимо всего этого он верит в особое предназначение России и русского народа и обнаруживает явную мистическую связь между этими сущностями. Если в своем исследовании всех глубин падения человека, причин его морального саморазложения, преступании всех и всяческих нравственных норм Достоевский бесконечно и сложен и вариативен, то в своих «рецептах» спасения — он конкретен и очевиден.

Таким образом, если в рамках западной традиции субъективированность как развитие высшей формы предстояния индивида перед миром все более и более уходила в предельную логизированность, то в рамках русской традиции, сопротивляясь, противоборствуя этому, шел процесс сохранения целостного, нерасчлененного постижения бытия, замешанного больше на эмоциях и неопределенных чувствах веры и идеала.

Тут все сходится — отсутствие Возрождения и связанная с этим неразвитость индивидуальности человека в социо-культурном смысле, отсутствие периода Реформации и религиозной практики с опорой на персону, личность человека, формирование в итоге основных психоэмоциональных и интеллектуальных родовых черт руссского человека без учета этих факторов, — и ясно показывает разницу и дистанцию между человеком западной цивилизации и православным русским человеком.

Понятное дело, что автор здесь нарывается на упреки в схематизме, пропуске важных обстоятельств развития человека в России, «непонимании» того, что процесс глобализации в равной степени делает человека одним и тем же придатком к компьютеру именно сейчас в разных культурах, — и это уже факт, независимо от традиций и наследования культурных ценностей. Но сопротивление процессам глобализации, торможение «реформ» (то есть того, что и как думают об изменении мира современные западные люди — либералы) в России нельзя понять без учета тех обстоятельств становления и развития русской цивилизации, как это было изложено выше. В конце концов прописать в терминах социальной психологии и философской антропологии эту разницу не трудно, но нас интересует прежде всего фактор влияния литературы на психотип русского человека.

Один из них был связан, как указывалось выше, с отсутствием Реформации в русской церкви, которая не давала возможности русскому человеку самоопределиться в условиях событий по крайней мере двух веков — XVIII и XIX, веков атеистических, вытеснивших в условиях капиталистического общества, развивавшегося в Европе, религиозную проблематику на второй, а то и на третий план.

Русская религиозная традиция была связана с ментальностью и интеллектуальными возможностями русского человека более крепкими и внешне почти невидимыми нитями, чем в западном христианстве. Поэтому даже декларируемое желание ряда деятелей русской культуры (условно говоря — «западников»), отойти от форм мышления, стереотипов подхода к России и к Западу неизбежно сталкивалось с этими родовыми причинами ограничений и направлений мыслительного процесса, которые, начинаясь как полагается, «по-западному», какое-то время спустя уходили в тень, и на первое место появлялись исконно русские ценности и приоритеты.

Это особенности русского сознания, согласно которым эпистемологические ограничения самого языка приводят к ограничениям гносеологического порядка, а мир и человек рассматриваются совсем не так, как принято в западной традиции. Не глубина аналитизма и независимость полученных результатов волновали русских мыслителей, но их соответствие правде жизни, верности некой полноте бытия, которую подчас и невозможно описать словами, — ею необходимо проникнуться и «полюбить прежде логики».

Поэтому другие «ограничители» социально-общественного рода, вроде поздней отмены крепостного права, слабое развитие органов местного самоуправления и т. д. — в политическом устройстве России играли свою роль, но никак не решающую или принципиально важную, как об этом писали марксистские исследователи.

Вот и Достоевский в своей речи о Пушкине говорит почти об этом же. Пушкинский «скиталец», по Достоевскому, — «любит родную землю, но ей не доверяет. Конечно, он слыхал и об родных идеалах, но им не верит» [1, 140]. Сам Достоевский использует «русские термины», не пускаясь в какую-либо подробную философскую или социологическую аналитику.

Все остается также, как об этом писал еще Пушкин — «отсутствует в русском языке философское (метафизическое) начало…», истина ищется и обнаруживается в рамках совершенно иной системы интеллектуальных координат (по сравнению с привычной западной). Достоевский пользуется сразу, сходу, аксиологическими, оценочными критериями («родная земля, родные идеалы») и не желает особо разбираться с возможными запросами и претензиями самого «скитальца» (лишнего человека). Все это — необходимое и ему и всем русским людям — он, «скиталец», любит, но их содержанию не доверяет.

Что здесь можно сказать? Достоевский заранее знает, ч е г о ему просить у пушкинского героя и в чем тот ему никак ответствовать не сможет. Он, этот герой, заранее уже обвинен и приговорен. Примечательно, что «материалом следствия» выступает ни больше и ни меньше, но сам литературный текст (тексты) как самого Пушкина, так и других писателей, хотя Достоевский впрямую о них не упоминает, кроме тургеневской Лизы из «Дворянского гнезда».

Самое замечательное, что этот «сокращенный» путь анализа Достоевского приводит его к верным выводам. И не только с точки зрения его собственной доктрины об «особости» русского пути, о «спасительности» России для всего человечества (как мы увидим далее в процессе анализа его речи о Пушкине), но по той причине, что он ухватывает главное в характере русского мышления и то, как это передавалось Пушкиным, в том числе и в воспроизведении образа и характера русского человека. Это тот самый «русский способ» умствования, когда ответ известен уже заранее, так как по особенностям этого типа сознания — он неизбежно должен быть телеологичен, то есть с очевидными очертаниями ответов на самые крайние вопросы.

Весь набор персонажей русской литературы, начиная, в первую очередь, от Пушкина, который, собственно, и дает весь «список» на перспективу, все разновидности русского типажа, есть поиски литературы с заранее определенным финалом — показать, как э т о т человек не соответствует идеалам русской жизни, и прежде всего — народности и нравственности. Отсюда это перебирание, «лестница» персонажей в русской литературе XIX века, которая прорабатывается по деталям литераторами, то приближаясь к идеалу человека, то от него отдаляясь.

Достоевский обнаруживает такой идеал у Пушкина, единственно состоявшийся идеал русского человека, который остается и недостижимым и неповторяемым для всей последующей русской литературы — это Татьяна Ларина: «Это тип твердый, стоящий твердо на своей почве. Она глубже Онегина и, конечно, умнее его. Она уже одним благородным инстинктом своим предчувствует, где и в чем правда, что и выразилось в финале поэмы. Может быть, Пушкин даже лучше бы сделал, если бы назвал свою поэму именем Татьяны, а не Онегина, ибо бесспорно она главная героиня поэмы. Это положительный тип, не отрицательный, это тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины…» [1, 140].

Это справедливо найденные слова. Впоследствии Толстой чуть ли не единственный из русских писателей, продолжая Пушкина в его позитивности, близко подойдет к этому пункту программы развития русского человека: передача его эпической жизненности, предельной целостности бытия в образе Наташи Ростовой. В сопоставлении с этой онтологической полнотой жизни, которая идет у него от Пушкина в первую очередь, он соотносит все свои характеры и все человеческие типы от первых повестей до последних рассказов. На этом именно пути и создавался замысленный Пушкиным возрожденческий идеал полного совершенного человека, которые не скепсисом своим, не отрицанием текущей жизни, не борьбой с государственными структурами, не «скитальчеством своим в поисках всемирного идеала», не в ущербном и отвлеченном чувстве любви и проч. себя реализует, но в соответствии своей деятельности, своей нравственности, своих идеалов с самой жизнью, с ее онтологической полнотой.

Да, и у Толстого был червь сомнения, что именно высокоразвитый интеллигент — подобный Пьеру Безухову, Андрею Болконскому, Константину Левину, является на самом деле наилучшим материалом для т а к о г о ответа вызовам времени и истории, и он не раз говорил, что народный герой, вроде Алеши Горшка, куда лучше соответствует правде жизни. Скорее всего, это было у него не просто заблуждением, но отголоском умирающей уже утопической мысли русского просвещения, куда входят своими текстами и идеями и Толстой и Достоевский, что только н а р о д может дать «последний» ответ на трагедии и противоречия жизни.

Они видели, но не соглашались с той атомизацией жизни, которая неизбежно проступает в явлениях социальной, общественной и психологической жизни человека в условиях Нового времени, в которое они творили. Эти противоречия, по сути, непреодолимы были не только тогда, но и в период Новейшего времени, в котором продолжающийся процесс субъективации человека будет сопровождаться грандиозными общемировыми потрясениями исторического рода, в которых погибнут многие и многие миллионы людей, непричастных к причинам этих потрясений, не влияющих на исторические события никоим образом, но ставшими пеплом в результате движения человечества к предельно развитому человеческому индивидуализму в высоких степенях эгоизма и самодовольства. О морали и нравственности мы умолчим.

«Законченность и совершенство» нравственного рода в лице Татьяны, по словам Достоевского, позволяет ей судить об Евгении Онегине не более чем о «нравственном эмбрионе». Вот как припечатал Федор Михайлович всю плеяду «сверх-человеков» в русской, да и в мировой литературе, такого рода суждением. Поэтому-то весь этот ряд персонажей и определяется им не более, чем «пародия».

Завершает Достоевский свою речь одним рассуждением, которое именно сейчас кажется не более чем насмешкой на фоне последовавших после 1880 года двух мировых войн, в первую очередь на территории Европы, и периода «холодной войны», и теперешнего решительного охлаждения Запада в его воззрениях на Россию. Приведем обширную цитату, чтобы разобраться в нюансах размышления писателя.

— «Стать настоящим русским, стать вполне русским, может быть, и значит только (в конце концов это подчеркните) стать братом всех людей, всечеловеком, если хотите. О, все это славянофильство и западничество наше есть одно только великое у нас недоразумение, хотя исторически и необходимое. Для настоящего русского Европа и удел всего великого арийского племени так же дороги, как и сама Россия, как и удел своей родной земли, потому что наш удел и есть всемирность, и не мечом приобретенная, а силой братства и братского стремления нашего к воссоединению людей. Если захотите вникнуть в нашу историю после петровской реформы, вы найдете уже следы и указания этой мысли, этого мечтания моего, если хотите, в характере общения нашего с европейскими племенами, даже в государственной политике нашей. Ибо, что делала Россия во все эти два века в своей политике, как не служила Европе, может быть, гораздо более, чем себе самой? Не думаю, чтоб от неумения лишь наших политиков это происходило. О, народы Европы и не знают, как они нам дороги! И впоследствии, я верю, в этом, мы, то есть, конечно, не мы, будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирение в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и всесоединяющей, вместить в нее с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» [1, 147–148].

Поэтому-то и велик Пушкин, по Достоевскому, что он нес в своем гении «всемирность и всечеловечность». Вот какой рецепт предлагает Достоевский: вместо «сверх-человека» необходим «все-человек». Да и то, сколько усилий русская литература потратила на развенчание сверх-человека, не подозревая, правда, что это нисколько не уменьшит степени его развития и укорененности в реальной жизни. Но главным чувством, которое обуревает читателя после прочтения этого отрывка из речи Достоевского, остается — г о р е ч ь, так как ничего не сбылось из желаний и пророчества писателя, не произошло соединения русского и европейского, не объединили нас ни Пушкин, ни Достоевский.

* * *

Различие между «прометейством» человека Запада и «мессианством» русского человека разрабатывал Иван Ильин, опираясь во многом на идеи автора «Братьев Карамазовых». Отчетливое понимание этого разделения он выразил в своей работе, посвященной труду немецкого философа Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока», одной из немногих работ со «стороны западной мысли», которая признает и уважает стремления и достижения русской духовности:

— «Противоположность между прометеевским и мессианским человеком оказалась исторически противоположностью между духом Рима и духом Греции: Россия восприняла гармоническое дыхание Греции и русский человек соединил в себе начала гармонические и мессианские. Таково и русское христанство, православное христианство…

Когда русский человек молится, он не суетится и не театральничает, он не выходит из себя, но хранит покой, трезвение и гармоническое состояние духа, чувство меры, которое было присуще древнему греку. Тот же дух истовости и в русской иконе. Та же покойная истовость была присуща и древнему русскому национальному быту… Этот дух — определивший собой и русское искусство — и Пушкина, который гораздо гармоничнее, чем Гете — неизвестен и непонятен Западу…

Русская душа с ее вечно живым чувством всеединства, с видом степи, всегда зовущей в бесконечность, никогда не найдет сочувствия и единомыслия с насильственностью прометеевского человека. Она предпочтет из своей гармонии и из своего мессианства уйти в монашеский аскетизм — но за безбожным гнетом Запада не пойдет никогда.

Русский, как славянин, не верит ни в богопокинутость мира, ни в спасительную силу принуждения, ни в безбожную верховность человеческого существа….

Чему русский учит, то он стремится и осуществлять. Он внемлет голосу совести, идет на жертвы, в темницу и на смерть. Действительность и истина для него одно. Он выражает это словом п р а в д а (разрядка наша — Е. К.), которое выражает по-русски и реальность и истину, и добро. Он не может иначе: он стремится безоглядно внести в земную жизнь элементы высшего, Божьего царства. Земная жизнь приносится в жертву идее — как раз обратно Западу. Этот дух наблюдается и в русской политике. История и религия сращены в русской душе. Дух и действие, идея и политика стремятся здесь ко взаимному проникновению» [2, 378–379].

Очевидно, что подобные формулы русской души, русского способа мысли и жизнедействия подверглись в исторических событиях XX века и века XXI многочисленным ревизиям и изменениям. Объективная линия современной цивилизации не могла не повлиять на те основы сознания и культуры, которые определились ранее в русской истории.

Однако свое определенное суждение о месте и значении Пушкина в русской жизни И. Ильин высказал в своей статье «Пророческое призвание Пушкина». В ней он не столько полемизирует с Достоевским, ссылаясь в том числе и на идеи, высказанные в речи о Пушкине, но их своеобразно расширяет, исходя из нового и страшного исторического опыта как России, так и Европы (статья создавалась к столетию со времени смерти Пушкина — 1937 год). Он писал: «Всемирная отзывчивость и способность к художественному отождествлению действительно присуща Пушкину, как гениальному поэту, и, притом, русскому поэту, в высокой, в величайшей степени. Но эта отзывчатость гораздо шире, чем состав „других народов“: она связывает поэта со всей вселенной» [3, 333].

Характерная для стиля писания и говорения о Пушкине всей русской религиозной философии, о чем мы замечали выше, патетика экстаза и нарушение известной логики и связности в изложении идей, характерна и для ряда высказываний Ильина. Но эта извиняющая особенность, неизбежная у каждого русского, да и любого неравнодушного исследователя, подходящего к поэту, сменяется у него целыми периодами четко выстроенных соображений о месте поэта в духовной истории России:

— «Россия стояла на великом историческом распутии, загроможденная нерешенными задачами и ни к чему внутренне не готовая, когда ей был послан прозорливый и свершающий гений Пушкина, — Пушкина пророка и мыслителя, поэта и национального воспитателя, историка и государственного мужа. Пушкину даны были духовные силы в исторически единственном сочетании. Он был тем, чем хотели быть многие из гениальных людей запада. Ему был дан поэтический дар, восхитительной, кипучей, импровизаторской легкости; классическое чувство меры и неошибающийся художественный вкус; сила острого, быстрого, ясного, прозорливого, глубокого ума и справедливого суждения, о котором Гоголь как-то выразился: „если сам Пушкин думал так, то уже верно, это сущая истина…“. Пушкин отличался изумительной прямотой, благородной простотой, чудесной искренностью, неповторимым сочетанием доброты и рыцарственной мужественности. Он глубоко чувствовал свой народ, его душу, его историю, его миф, его государственный инстинкт. И при все том он обладал той вдохновенной свободой души, которая умеет искать новые пути, не считаясь с запретами и препонами, которая иногда преврашала его по внешней видимости в „беззаконную комету в кругу расчисленном светил“, но которая по существу подобала его гению и была необходима его пророческому призванию.

А призвание его состояло в том, чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею — и Россию. Таково было великое задание Пушкина: принять русскую душу во всех ее исторически и национально сложившихся трудностях, узлах, страстях; и найти, выносить, выстрадать, осуществить и показать всей России — достойный ее творческий путь, преодолевающий эти трудности, развязывающий эти узлы, вдохновенно облагораживающий и оформляющий эти страсти» [3, 336–337].

Ильин убедительно выразил ту мысль, которая, так или иначе, но была основной у русских философов XX века, мерявших Пушкина глубиной исторической перспективы, какой не было и не могло быть у Достоевского, несмотря на все его гениальные прозрения и просмотры пушкинской линии. Эта мысль сосредоточена вокруг определенного убеждения, что с ранним (преждевременным) уходом из жизни Пушкина оборвалась одна из возможностей исторического развития России и, может быть, наиболее продуктивная и перспективная.

Само положение поэта в русской культуре позволяет говорить именно об этом, именно с него, от его идей и достижений отталкиваясь, начинала формироваться новая культурно-историческая повестка развития России. И не только в сфере художественности (напротив, добавим, что сфера художественности занимает здесь как раз подчиненное место), но в других — куда более важных областях общественной и исторической жизни. Взгляд на историю России, ее основных исторических деятелей; отношение и подход к Западу в широком смысле; полное и целостное (гениально ему данное) представление о народе; выправление в известной степени русского человека, приспосабливание его к европейскому образу мысли; развитие русского языка и на его базе новой русской метафизичности и т. д. и т. п., о чем пишется в данной книге в отдельных главах, — вот что такое Пушкин в русской жизни. Дух захватывает от того, когда начинаешь понимать, на каких вершинах остановился Пушкин, какие он мог еще покорить.

Но что особенно трогает почти всех без исключения русских религиозных философов, так эта изумительная пушкинская духовная свобода, которая так много обещала на будущее, с одной стороны, а с другой, могла выступить поразительным примером для целых поколений русский людей. Нереализованный русский человек через Пушкина по причине слишком раннего его ухода и неисполненности всех задач, какие ему предназначались, — вот что волнует воображение русских мыслителей и состоявшегося (в котором не так много Пушкина, как хотелось) русского человека.

* * *

Один из примеров особого взгляда на Пушкина, расположенный как раз посредине периода, отделяющего нас от поэта — это статьи Вл. Соловьева о нем, вызвавшие бурю негодования в русском обществе — «Судьба Пушкина» и «Значение поэзии в стихотворениях Пушкина», в которых он заявил, что Пушкин точно исписался и нес в себе одну ярость негодования и что он, конечно, хорошо сделал, что не убил Дантеса, иначе… Но вот что иначе? Рассуждая, что грех убийства, взятый на себя Пушкиным, наверно, многое изменил бы в нашем восприятии его с точки зрения христианского мировоззрения, Соловьев обратил внимание еще на один аспект предсмертной коллизии Пушкина. Ведь, борясь за свою честь, он одновременно нарушил данное им «слово чести» императору Николаю Павловичу, который взял его у поэта после первого письма Геккерену. Он дал это слово в том, что непременно сообщит царю о всяких шагах в этом направлении, имея в виду прежде всего вызов на дуэль.

Вл. Соловьев по-своему провоцирует потенциальное негодование читателей своих работ, указывая на те аспекты содержания творчества Пушкина, которые если и анализировались его предшественниками (А. Григорьев, Ф. Достоевский), то отнюдь не с такой, критической, как мы бы сказали, платформы. Вообще, прочтение этих статей Соловьева в полном объеме их гносеологических и религиозно-духовных предпосылок еще не предпринималось в русской критике, — уж больно это сложный и обоюдоострый материал.

А с другой стороны, у Соловьева напрочь отсутствует характерная для всей религиозно-философской линии рассмотрения и оценки Пушкина в русской культуре эмотивность и риторическая восхищенность, не всегда подкрепляемая конкретным анализом.

В ряде других мест данной книги мы объясняем подобный «нерасчлененный» подход к восприятию и анализу художественного мира, философии, других аспектов творчества поэта: это происходит в силу того, что положение Пушкина в составе русской культуры, в определении основных эпистемологических параметров русского языка, в выведении основных характеров русской жизни и пр., о чем мы писали и что мы объясняли ранее, есть чрезмерная исключительность. Она не позволяет относиться к его наследию, всему, что он создал, как к материалу, необходимо подлежащему критическому исследованию, — напротив, эта его о б ъ е к т и в н а я исключительность и центральное положение во всей конструкции духовной и художественной жизни России и делает единственно возможным отношение к его текстам, как к «священным» книгам, смысл которых необходимо растолковывать, раскрывать их содержание, которое простым аналитизмом раскрыто быть никак не может (это то, что мы имели в виду, говоря об «евангелическом» аспекте творчества Пушкина). Просто понимать или просто исследовать — невозможно, необходимо в е р и т ь, что эти тексты способны объяснить всё без исключения, что попадает в разряд важных явлений русской истории, культуры, особенностей ментальной стороны характера людей, самой жизни. Именно отсюда та, подчас раздражающая западных иследователей Пушкина, чрезмерная патетичность и восклицательность в подходе к пушкинскому наследию.

Но началось это, как выясняется, с русского же мыслителя, Владимира Соловьева. Попробуем разобраться в логике его подходов и определенных претензий (!) к Пушкину. Он писал в статье с несколько эпатирующим названием «Значение поэзии в стихотворениях Пушкина»:

— «Не тревожа колоссальных теней Гомера и Данте, Шекспира и Гете, — можно предпочитать Пушкину и Байрона, и Мицкевича. С известных сторон такое предпочтение не только понятно как личный вкус, но и требуется беспристрастной оценкой. И все-таки Пушкин остается поэтом по преимуществу, более беспримесным, — чем все прочие, — выразителем чистой поэзии. То, что Байрон и Мицкевич были значительнее его, вытекало не из существа поэзии как таковой и не из поэтической стороны их дарования, а зависело от других элементов их душевной природы. Байрон превосходил Пушкина напряженною силой своего самочувствия и самоутверждения, это был более сосредоточенный ум и более могучий характер, что выражалось, разумеется, и в его поэзии, усиливая ее внушающее действие, делая из поэта „властителя дум“. Мицкевич был больше Пушкина глубиною своего религиозного чувства, серьезностью своих нравственных требований от личной и народной жизни, высотою своих мистических помыслов, и главное — своим всегдашним стремлением покорять все личное и житейское тому, что он сознавал как безусловное должное, — и все это, конечно, звучало и в стихах Мицкевича, — хотя бы и не имевших прямо религиозного содержания, — сообщая им особую привлекательность для душ, соответственно настроенных» [4, 43–44].

Соловьев педалирует в своих размышлениях представление о Пушкине как «беспримесном» гении, в котором выражается в своем абсолютном виде «красота». «Преображение жизни в поэзию», как он скажет в другой своей статье о Пушкине, совершается по мнению философа органическим образом, без всякой рефлексии и предварительной умственной работы.

Конечно, это не так, и материалы, помещенные в первой книге издания, в которой приводятся многочисленные рассуждения Пушкина о сути и смысле литературы, о развитии языка, о метафизической стороне в отечественной словесности, о сравнении собственного творчества с тем же Байроном, опровергают позицию Соловьева. Можно предположить, что Соловьеву не были знакомы многие из высказываний поэта, которые публиковались разрозненным образом в конце XIX и начале XX веков. Но это не отменяет в целом его установку на восприятие творчества русского гения — Пушкина, как всего-навсего изумительного, превосходного — но лишь поэта.

Таков безусловный отказ Соловьева признать за Пушкиным некоторые концептуальные вещи, вроде его понимания истории (определенного, с явными смысловыми акцентами, с учетом русской специфики), вроде философии взаимотношений личности и государства, места маленького человека в мире (обдуманно и обобщенно) в «Медном всаднике», «Станционном смотрителе», вроде осознания и передачи сущности искусства, жизни и смерти человека, его гениальных возможностей и пороков («Маленькие трагедии») и т. д. и т. п.

Соловьев пропускает все это мимо своего внимания, ему это не интересно. Он, без всякого сомнения, не может позволить Пушкину быть вровень с Байроном и Мицкевичем в пространстве смыслового содержания их творчества. Как, отчего это происходит у него, одного из самых выдающихся философов своего времени? (Причем заметим, что эта позиция Соловьева явно отличалась от позиции других представителей русской религиозно-философской школы, по сути, он в этом отношении представляет собой исключение).

Можно было бы рискнуть обозначить это явление как известное продолжение «чаадаевщины» в русской культуре. Правда, в отличие от Чаадаева, Соловьев допускает, что Пушкин представляет собой исключительное явление с точки зрения эстетической, но всякое иное его присутствие в русской и европейской культуре с идеями, концепциями, обобщенными представлениями все же не позволяет ему пригласить поэта к «пиршественному столу» европейской мысли. (Любопытно заметить, что и Чаадаев, и Соловьев одинаковым образом приняли в конце своей жизни католицизм, тем самым показывая свое неприятие идей и сути восточного — православного — христианства).

В статье о «Значении поэзии в стихотворениях Пушкина» Соловьев по существу развенчивает смыслы стихотворения «Пророк», которое представляет собой ключевое явление для понимания миросозерцания поэта: оно занимает центральное место в эволюции поэта. Для философа — это не только неудовлетворительное изложение библейской притчи (особенно его удивляло это пушкинское — «И гад морских подводный ход…»), но и прямое выражение сущности поэзии как поэзии, то есть нечто прекрасное в своем роде, и никакие специальные смыслы и содержание пушкинского пророка его не привлекают. Более того, он их, эти смыслы, и не находит в этом стихотворении [5].

* * *

Чтобы понимать, насколько разнятся подходы русских религиозных философов, можно обратиться к другому представителю этой школы, не менее яркому, чем Владимир Соловьев. Это Василий Розанов, великий русский парадоксалист, разглядевший многие тайны русской литературы и истории и написавший о Пушкине проникновенные слова: «Пушкин — это покой, ясность и уравновешенность. Пушкин — то какая-то странная вечность. В то время как романы Гете уже невозможно читать сейчас, или читаются они с невыносимым утомлением и скукою, „Пиковую даму“ и „Дубровского“ мы читаем с такой живостью и интересом, как бы теперь были написаны. Ничего не устарело в языке, в течении речи, в душевном отношении автора к людям, вещам, общественным отношениям. Это — чудо. Пушкин нисколько не состарился; и когда и Достоевский, и Толстой уже несколько устарели, устарели по самой неровности своей, по идеям, по взглядам некоторым, — Пушкин ни в чем не устарел. И поглядите: лет через двадцать он будет моложе и современнее и Толстого и Достоевского. Как он имеет в себе нечто для всякого возраста, так (мы предчувствуем) в нем сохранится нечто и для всякого века и поколения. „Просто — поэт“, как он и определил себя („Эхо“)… Пушкин всегда с природою и уклоняется от человека везде, где он уклоняется от природы. В самом человеке он взял только природно-человеческое… Все возрасты взяты Пушкиным; и каждому возрасту он сказал на ухо скрытые думки его и — слово нежного участия, утешения, поддержки… Заметьте еще: ничего язвительного на протяжении всех его томов! Это — прямо чудо… А как он негодовал! Но ядом не облил ни одну свою страницу. Вот почему он так воспитателен и здоров для души. Во всех его томах ни одной страницы презрения к человеку… Какая-то удивительно чистая кровь — почти суть Пушкина» [6, 372–373].

Конечно, в т а к о м отношении к Пушкину исчезает и сама возможность критического взгляда на пушкинское наследие. Конечно, Пушкин отнюдь не избегал и язвительности и проявления достаточно резкого отношения к персонажам своих эпиграмм и ряда сатирических стихов. А говоря о чертах его характера, особенно в молодости, то резкость, умение подмечать смешное, несуразное в поведении человека и прямо в глаза ему это высказать, не взирая на определенного рода светские правила и приличия, — это подтверждается многочисленными свидетельствами мемуаристов.

Это замечание Розанова («язвительность») стоит понимать как отсутствие, говоря по-иному, искаженности в восприятии мира в его художественной модели действительности, в мимесисе Пушкина. Это на самом деле так. Реальному скепсису, отчаянию, окончательному разочарованию, нигилизму нечего делать в его мире. Характеристика отдельных его героев тут совершенно не при чем, если читатель вспомнит об этом. Это «верная» черта отображения жизни, не более того, но он сам, как творец, как а в т о р им созданного мира позитивно-устойчив во всех своих основных проявлениях и принципиальных особенностях.

Приведем еще некоторые суждения представителей русской религиозно-философской школы, оттеняя высказывания Ильина, Соловьева и Розанова, чтобы понять, насколько глубоко и адекватно воспринимался Пушкин, его творчество в конце XIX — начале XX веков.

Вот выдержки из статьи Дм. Мережковского «Пушкин», на которую мы ссылась в других разделах книги:

— «Куда он шел, открывается высшая ступень просветления…» [7, 95].

— «Пушкин — не Байрон, которому достаточно 25 лет, чтобы прожить человеческую жизнь и дойти до пределов бытия. Пушкин — Гете, спокойно и величественно развивающийся, медленно зреющий: Гете, который умер бы в 37 лет, оставив миру „Вертера“ и несвязные отрывки первой части „Фауста“…»[7, 96].

— «Смерть Пушкина — не простая случайность… (это) не что иное, как в усиленном виде драма всей его жизни: борьба гения с варварским отечеством» [7, 96].

— «Пушкина Россия сделала величайшим из русских людей, но не вынесла на мировую высоту, не отвоевала ему места рядом с Гете, Шекспиром, Данте, Гомером — места, на которое он имеет право по внутреннему значению своей поэзии. Может быть во всей русской истории нет более горестной и знаменательной трагедии, чем жизнь и смерть Пушкина» [7, 97].

— «Народ и гений так связаны, что из одного и того же свойства народа проистекает и слабость, и сила производимого им гения» [7, 101].

Мы привели эти высказывания знаменитого писателя и философа, чтобы продемонстрировать известную матричность подхода к творчеству Пушкина в русской философской мысли рубежа веков. Всегда представлены почти у всех мыслителей, как и у Мережковского, темы художественного совершенства Пушкина, анализ и сравнение почти с одними и теми же авторами западной культуры — Байроном, Шекспиром, Данте, рассматривается значение поэта для истории и культуры России, понимание его «народности», наконец, производится обязательное установление особого рода связи между явлением Пушкина и исторической судьбой России. Однако есть еще один подход, который исследуется нами в отдельной главе книги («Раскаяние и покаяние в художественном мире Пушкина»). Коснулся этих вопросов и Д. С. Мережковский.

Аспекты религиозного сознания Пушкина серьезно волновали русских философов на рубеже веков (XIX и XX). Русская религиозная философия, почти вся, так или иначе занималась этим вопросом, искала ответы на нерешенные загадки пушкинского творчества. Работа Д. С. Мережковского, на которую мы ссылаемся («Пушкин»), была впервые опубликована в 1896 году.

В ней философ размышляет, как и В. Розанов, об особой природе пушкинского религиозного сознания. Оно, это сознание, слишком непохоже на привычные формы проявления религиозности в художественном творчестве и поэтому требует специального подхода, прежде всего теолого-философского. Но не только поэтому. Понимание религиозности Пушкина, которое для мыслителей этого направления (Мережковского, Розанова, о. Сергия Булгакова и др.) самоочевидно, связано с подходами к существу миросозерцания поэта, которое имеет явно выраженный национально-культурный оттенок и безусловно свидетельствует о специфике присутствия религиозного чувства в психологии и сознании русского человека.

Приведем еще раз в сокращенном, правда, виде ключевое суждение Д. Мережковского о своеобразии христианства не только Пушкина, но описывающего особенности русского образа верования. Он замечает, что «христианство» поэта «чуждо всякой теологии, всяких внешних форм; оно естественно и бессознательно…» Мережковский убежден в его истинно русском качестве: «Она (русская вера — Е. К.) учит людей великому спокойствию, смирению и простоте». В силу этого «природа Пушкина — русская, кроткая, „беспорывная“, по выражению Гоголя…» [7, 125].

* * *

Русская религиозно-философская мысль с самого начала своего онтологического определения, а это 90-е годы XIX столетия, исходила из того постулата, что творчество Пушкина есть в некотором отношении опорный камень русской культуры и, соответственно, какие-либо исторические рассмотрения ее, культуры, развития, кристаллизации результатов не может обойтись без обращения к пушкинскому наследию. Понятно, что подходы, какие мы обнаруживаем в деятельности русских религиозных философов, просматриваются в трудах русских критиков предшествующего периода — Н. Страхова, Константина Леонтьева, А. Григорьева, в эстетических, публицистических высказываниях Ф. Достоевского, Л. Н. Толстого.

Но одновременно у представителей данного направления, определившегося в разных поколениях и в разных эпохах жизни России (как в период конца XIX — начала XX века, до русской революции, так и в период эмиграции) больше занимала духовная составляющая русской культуры, ее своеобразие с точки зрения самых принципиальных философских вопросов. И здесь без Пушкина трудно было обойтись.

Такое отношение к Пушкину — как одновременно к непосредственному материалу русской культуры (литературы прежде всего), так и к определенного рода исходной точке духовного возрастания целой нации было присуще всем им без исключения (разве что особым образом высказывался Владимир Соловьев, о чем сказано ранее).

Д. Мережковский, и В. Розанов, и Вячеслав Иванов, и о. Сергий Булгаков, и Л. Шестов, и И. Ильин, и Г. Федотов, и С. Франк, и П. Струве, и Н. Бердяев, и В. Зеньковский и иные представители русской религиозной философской мысли были едины в понимании Пушкина как средоточия прежних достижений и открытий русской культуры, но и как символа потенций развития духовной жизни русского народа.

Обратимся к наследию одного из самых ярких мыслителей этого направления — о. Сергия Булгакова в аспекте его подходов к русскому гению. Мы вкратце рассмотрим его работу «Жребий Пушкина», прочитанную в виде лекции в дни памяти 100-летия со времени смерти А. С. Пушкина в 1937 году в Париже.

Опять-таким выделим особый — священнический — взгляд его на пушкинский мир, главное — на его духовное развитие. Приведем центральное рассуждение о. Сергия на сей счет:

— «…Определяющим началом в мышлении Пушкина в пору его зрелости было его духовное возвращение на родину, конкретный историзм в мышлении, почвенность. В этом же контексте он понимал и значение православия в исторических судьбах русского народа. Последнее, естественно, пришло вместе с преодолением безбожия и связанной с этим переоценкой ценностей. Действительно, мог ли Пушкин, с его проникающим в глубину вещей взором, остаться при скудной и слепой доктрине безбожия и не постигнуть всего величия и силы христианства? Только бесстыдство и тупоумие способны утверждать безбожие Пушкина перед лицом неопровержимых свидетельств его жизни, как и его поэзии. Переворот или естественный переход Пушкина от неверия (в котором, впрочем, и раньше было больше легкомыслия и снобизма, нежели серьезного умонастроения) совершается в середине 20-х годов, когда в Пушкине мы наблюдаем определенно начавшуяся религиозную жизнь. Ее он в общем, по своему обычаю, таил, но о ней он как бы проговаривался в своем творчестве, и тем ценнее для нас эти свидетельства. Можно ли перед лицом всех его религиозных вдохновений говорить о нерелигиозности Пушкина? Пушкин, как историк, как поэт и писатель, и наконец — что есть, может быть, самое важное и интимное — в своей семье, конечно, являет собой образ верующего христианина. Могло ли быть иначе для того, кто способен был прозирать глубину вещей, постигать действительность? В прошлом России он обрел образ летописца и слепца, прозревшего на мощах царевича Димитрия, в настоящем он услышал великопостную молитву и даже вразумление митрополита Филарета. Он постигал всю единственность Библии и Евангелия. Он крестя призывал благословение Христово на семью свою при жизни (во многих письмах) и перед смертью. Он умилялся перед детской простотой молитвы своей жены, он знал Бога. И, однако, если мы захотим определить меру этого ведения, жизни в Боге у Пушкина, то мы не можем не сказать, что личная его церковность не была достаточно серьезна и ответственна, вернее, она все-таки оставалась барски-поверхностной, с непреодоленным язычеством сословия и эпохи. Казалось, орлиному взору Пушкина все было открыто в русской жизни. Но как же взор его в жизни церковной не устремился дальше святогорского монастыря и даже м. Филарета? Как он не приметил, хотя бы через своих друзей Гоголя и Киреевского, изумительного явления Оптиной пустыни с ее старцами? Как мог он не знать о святителе Тихоне Задонском? И, самое главное, как мог он не слыхать о преподобном Серафиме, своем великом современнике? Как не встретились два солнца России? Последнее есть роковой и значительный, хотя и отрицательный, факт в жизни Пушкина, имеющий символическое значение: Пушкин прошел мимо преп. Серафима, его не приметя. Очевидно, не на путях исторического, бытового и даже мистического православия пролегала основная магистраль его жизни, судьбы его. Ему был свойственен свой личный путь и ообый удел, — предстояние пред Богом в служении поэта» [8, 277–279].

Вначале стоит еще раз упомянуть, что вполне вероятно о. Сергию не были известны все тексты Пушкина литературно-критического и публицистического толка, в которых тот высказывает немало суждений в том числе о духе Евангелия, о христианских ценностях в жизни человека (см. соответствующие места в других главах нашего издания), это, с одной стороны, с другой, сам — несколько скорретированный саном священника — подход Булгакова заметно поднимает планку требований к поэту, что не пришло бы ему в голову делать, говоря о христианском чувстве какого-либо обыкновенного своего прихожанина. Наконец, что касается его сожаления о том, что Пушкин не встретился с Серафимом Саровским («два солнца России»). Надо заметить, что Серафим Саровский скончался в первые дни 1833 года, это как раз годы переживаемого Пушкиным духовного преображения, которые имели определенную линию развития. Дал бы Бог одному и другому прожить дольше, эта встреча могла состояться. По крайней мере пушкинская духовно-религиозная эволюция, какую мы наблюдаем в его жизни и творчестве, говорит именно об этом.

Р. Гальцева, знаток русской религиозной философии, написала: «Русская философия — это по преимуществу философия существования, не потерявшая своей связи с высшим бытием, это — экзистенциальная метафизика. Но русскую литературу тоже можно определить как весть о судьбе человека перед лицом высшего смысла, вечных ценностей — истины, добра и красоты» [9, 6]. Это удачная формула, позволяющая увидеть в творчестве национального гения — Пушкина — обобщения самого высшего, непререкаемого толка, как к нему ни подходи, как к поэту ли, как к историку ли, философу, критику и так далее по всему списку пушкинских достоинств. Все едино Пушкин прорвется из тенет ограничивающего суждения и будет парить над нашим обыденным представлением, не подозревая о том, сколь велика наша восхищенная зависть к этому его умению мгновенно преодолевать любые смысловые расстояния между простым и безмерно сложным, между очевидным и мистическим, между безобразным и прекрасным, между ложью и истиной, между низшими и высшими мирами.

Его непревзойденная бытийная истинность, холодная и острая одновременно, направленная в самые глубины природы вещей и явлений, в любой момент в своей поэтической осуществляемости вдруг расцветает невиданной нежностью, тонкостью и любовной теплотой.

Русская религиозная философия, анализируя, исследуя, просто любуясь пушкинским миром, собственно, подтвердила то, что и так прекрасно знали все ее представители, будучи плоть от плоти русского способа «чувство-мыслия». Замечательно и то (и об этом не лишне вспомнить именно сейчас), что младое поколение этих философов спасали для нас Пушкина, находясь далеко за пределами России, будучи высланными из нее на так называемом «философском пароходе». Для них, а оказалось и для нас, — Пушкин спас и сохранил родину; это был даже не мост, который символически соединял старую, пушкинскую и новую, советскую Россию, конечно, по мифологии последней, наконец-то, открывшей всю истину в поэте и давшей Пушкина народу, — это было продление самого материка России далеко за пределы ее физических границ: несмотря на расстояние, окунувшись, возвратившись к Пушкину, можно было смело ставить ногу в любом месте — и сразу обнаруживалась родная почва, твердь под ногами.

Поэтому Пушкин не «почвенник», как писал о. Сергий, он — сама почва, основа. Без его элемента она легко может разверзнуться, уйти из-под ног, что уже не раз бывало в послепушкинской эпохе; без него, Пушкина, обнажатся такие пропасти и зияния, из которых, опять-таки, без пушкинской крепкой руки и не выбраться.

Литература и комментарии

1. Достоевский Ф. М. Дневник писателя // Ф. М. Достоевский. Полн. собр. соч. в тридцати томах. Том 26. Л., 1984.

2. Ильин И. А. О национальном призвании России (ответ на книгу Шубарта) // Вальтер Шубарт. Европа и душа Востока. Пер. с нем. М., 1997.

3. Ильин И. Пророческое призвание Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

4. Соловьев В. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

5. Соловьев В. Судьба Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

6. Розанов В. В. Возврат к Пушкину (К 75-летию дня его кончины) // Василий Розанов. Сочинения. М., 1990.

7. Мережковский Д. Пушкин // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

8. Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

9. Гальцева Р. По следам гения. Вступительная статья // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

Тайны русского слова: Пушкин

Для начала разговора приведем часть высказывания о русском языке религиозного философа Ивана Ильина, которое мы полностью воспроизвели ранее в другом разделе книги (см. стр. 199 настоящего издания): «Именно язык наш провел эту черту между русским народом и западными — и привел к тому, что запад нас не знает, но особенности наши признает; в чем эти особенности — не знает, в нашей истории и в нашей культуре не разбирается; но о нас, о России, о ее народе, о его судьбе — судит, рассуждает; и за нас, и безнас решает» [1, 368].

Это реальный водораздел, настоящая граница между «мирами», которую чрезвычайно трудно преодолеть. И конечно же, говоря о Пушкине, о его воздействии на русскую литературу, о ее восприятии на Западе, мы обязаны анализировать сформировавшееся, благодаря во многом его усилиям, поразительное единство русского языка, религиозных воззрений и особой русской ментальности.

Есть еще одна часть русского языка, которая привлекает особое внимание западных исследователей. Это та часть русского языка, те, скажем определеннее, с л о в а, которые носят уникальный характер, присущи только этому языку и отражают некоторые особенности психологии, интеллекта и отношения к бытию в принципе его, языка, носителей.

Для выражения неких ментальных свойств и состояний интеллекта русский язык выработал целый ряд непереводимых на другие языки понятий, которые, воплощаясь в определенных словах, характеризуют не только своеобразие внутреннего (психологического и интеллектуального) мира человека, говорящего на русском языке, но и представляет собой некую — сложного состава — монаду (скажем точнее — эпистему), в которой сосредоточено нечто большее, чем образовавшийся в процессе естественного развития языка некий звуковой комплекс, передающий определенное содержание, связанное или с реальностью, или с опредмеченной внутренней жизнью человека.

Описывая, пытаясь понять (осознать) генезис и содержание таких русских слов (суждений/высказываний), как душа, тоска, правда, истина, любовь, надежда, воля, совесть, честь, грех, вина, судьба, рок, жизнь, смерть, мир и мiр, грусть, веселье, терпение, дума, святость, старец, заступник, самозванец, крестьянин, народ, земля, красота, странник, юродивый, дурак, добро, ложь, вера, и ряда других, понимаешь (учитывая, естественно, все этимологические аспекты их происхождения), что они не только не переводимы в полном объеме и адекватно на другие языки (хотя существует немало примеров подобных попыток перевода), но и то, что они заключают в себе содержание о характере мышления человека русского языкового сознания, о его ментальности, совокупности эмоциональных реакций, о существенных способах его суждений о действительности, ее оценке, о характере его религиозных воззрений, об отношении к жизни в самом широком смысле.

Это, конечно же, не снимает проблемы многообразного индивидуализма среди русских людей самого разного рода — уж как друг другу противостояли в русской истории западники и славянофилы, как различны были Пушкин и Чаадаев, Гоголь и Герцен, Толстой и Достоевский, Чехов и Бунин, но в глубине русской эпистемы их всех связывает принадлежность к русскому языку, объединяющему их по самой основной, жизнеобъяснительной линии.

Слово в этом языке выступает как познавательная реальность, имеющая очень сильные связи с опредмеченной в нем действительностью. Это как та матрица, которая порождает в каждом отдельном случае мириады отклонений индивидуального плана, но которая никогда не может выйти за пределы данного ей своего познавательного круга. Если употребить термины из семиотики — в русском языке «означающее», то есть слово (или любой другой семантический знак), и «означаемое» (предмет, состояние или явление, которые обозначаются), бывают крайне далеко разведены друг от друга и невозможно обнаружить прямую между ними корреляцию. Это фиксирует только одно — данная система языка не стремится к точности, она не пользуется механизмами сопоставления, о которых говорил один из родоначальников эпистемологического описания языка Мишель Фуко и которые требуют проявленной или непроявленной, но безусловной логизации, более-менее понятных механизмов описания действительности [2].

Вот как об этом пишет французский философ: «Познание и язык тесно переплетены между собой. В представлении они находят один и тот же источник и один и тот же принцип функционирования; они опираются друг на друга, беспрестанно дополняют и критикуют друг друга. В наиболее общей форме знать и говорить (курсив наш — Е. К.) означает анализировать одновременность представления, различать его элементы, устанавливать составляющие его отношения, возможные последовательности, согласно которым их можно развивать… Язык является познанием лишь в неосознанной форме; он навязывается извне индивидам, которых он направляет волей-неволей к конкретным или абстрактным, точным или малообоснованным понятиям… Знать — значит говорить так, как нужно, и так, как это предписывает определенный подход ума; говорить — значит знать нечто и руководствоваться тем образцом, который навязан окружающими людьми. Науки — это хорошо организованные языки в той же мере, в какой язык — это еще не разработанные науки. Любой язык, таким образом, нуждается в переделке: то есть в объяснении и обсуждении, исходя из… аналитического порядка…» [3, 141–142].

Точнее не скажешь, точнее не передашь эту декартовскую силу анализа и направляющей логики, которая разводит по разным концам процесса познания язык и ум, знание. Фуко пишет — «говорить — знать нечто», но что же делать с чувством, эмоцией, той метафизикой бытия, которая гнездится в языке подчас самым непонятным образом и порождает примеры фантастической прямоты и ясности, как в древнегреческом языке, где различие между словом и предметом почти отсутствовало. Эти перво-названные вещи ничуть не мешали древним грекам пускаться в самые рискованные интеллектуальные путешествия, породившие в итоге всю современную гуманитарную науку, а в придачу математику и геометрию, начала физики, основы психологии и многое-многое другое.

Нет, вовсе не случайно великий философ XX века Мартин Хайдеггер утверждал, что дальнейшая беспочвенность, оторванность от реальности именно что эпистемологической системы романо-германских языков начинается с перевода понятий и представлений с древнегреческого языка на латынь и далее по историческому порядку на все романские и германские языки той системы представлений о мире, в которой не разделялось представление и слово, язык и реальность. Этот перевод вводил разграничительную границу, высвобождая логику аналитического отношения к действительности, но умудряясь при этом задвинуть на задворки не менее важную часть человеческого опыта, данного в эмоции и чувстве, и почти уже не находящего себе пристанища в онтологических глубинах каждого из этих языков.

Как нам представляется, русский язык ориентирован на более тесную связь с реальностью; его основной внутренней интенцией является не аналитизм, то есть разделение и расчленение представлений о действительности, но их сопряжение, синтагматическое соединение. Причем это делается на базе максимально отодвинутого от самого человека восприятия мира; в русском языке как бы сам мир высказывается и представляет себя в слове. Но данное слово также обогащено эмоциональным отношением субъекта, человека к жизни, это отношение также не слишком выделено и проакцентировано, оно имеет в какой-то степени всеобщий и универсальный характер.

* * *

В аспекте рассматриваемой нами проблемы обращает на себя внимание произведенное Ю. Лотманом и Б. Успенским разделение русской (древнерусской) культуры и ее западноевропейской сестры. Исследователи пишут: «Специфической чертой русской культуры исследуемой эпохи… является ее принципиальная полярность, выражающаяся в дуальной природе ее структуры. Основные культурные ценности (идеологические, политические, религиозные) в системе русского средневековья располагаются в двуполюсном ценностном поле, разделенном резкой чертой и лишенным нейтральной аксиологической зоны… Загробный мир католического западного христианства разделен на три пространства: рай, чистилище, ад. Соответственно, земная жизнь мыслится как допускающая три типа поведения: безусловно грешное, безусловно святое и нейтральное, допускающее загробное спасение после некоторого очистительного испытания… Эта нейтральная сфера становится структурным резервом, из которого развивается система завтрашнего дня…

Система русского средневековья строилась на подчеркнутой дуальности… Ей было свойственно членение загробного мира на рай и ад. Промежуточных нейтральных зон не предусматривалось. Соответственно и в земной жизни поведение могло быть или грешным, или святым» [4, 220].

Данное противопоставление во многом справедливо, но, с нашей точки зрения, его необходимо уточнить с позиций различия именно эпистемологических единиц, отличных в каждой из данных типов культур. Русская эпистема, в которой мы ведем речь, не столь внутри себя дифференцированна, как это случилось в романо-германских языках. Ей проще высказываться через «дуальные» качественные характеристики действительности, и это на самом деле так, что подтверждается вышеприведенными примерами о соположении в русском языке как крайних бранных слов, так и широчайшего распространения ласкательных, уменьшительных, возвышенных, по-своему патетических, высказываний, существующих одномоментно и однопространственно.

Мировоззренческая триада средневекового западного человека, о которой пишут Ю. Лотман и Б. Успенский, также не столь однозначно применима к французской или, скажем, испанской культурам средневековья. Те же самые индульгенции по выкупу грехов отнюдь не говорили об онтологической укоренности этого разделения в сознании и — главное — в языковых, ментальных структурах этих культур. Религиозная Реформация, прокатившаяся по Европе и изменившая ландшафт пост-возрожденческого континента, говорила как раз о в н е ш н е й характеристике данной модели мироустройства, но не как о принципиально мировоззренческой, укорененной в самом языке. Здесь необходимо произвести дополнительные уточнения.

* * *

Лев Толстой в письме марта месяца 1872 года Н. Н. Страхову пишет: «Я изменил приемы своего писания и язык, но, повторяю, не потому, что рассудил, что так надобно. А потому, что даже Пушкин мне смешон, не говоря уже о наших элукубрациях (досужих вымыслов — от франц. еlucubration), а язык, которым говорит народ и в котором есть звуки для выражения всего (курсив наш — Е. К.), что только может сказать поэт, — мне мил. Язык этот, кроме того — и это главное — есть лучший поэтический регулятор. Захоти сказать лишнее, напыщенное, болезненное — язык не позволит…» [5, 708]. Замечательно, что в это же время Толстой занимается составлением своей «Азбуки» для крестьянских детей, и мысли об основаниях русского языка, его элементах рассыпаны на страницах его переписки этого периода.

Отвечая в письме А. А. Фету на присылку им стихотворения «Майская ночь», Толстой по сути говорит об этом же феномене неразделяемости звука, слова, выражения и эмоции: «Стихотворение одно из тех редких, в которых ни слова прибавить, убавить или изменить нельзя; оно живое с а м о и прелестно. Оно так хорошо, что мне кажется, это не случайное стихотворение, а что это первая струя давно задержанного потока» [6, 689].

«Звуки для выражения всего», лучший регулятор — это сам язык, и язык прежде всего народа, то есть ориентированный на ясное, простое изложение всего в мире. Можно допустить, что автор «Войны и мира» по-своему говорил о некоторых аспектах «русской эпистемы», формулируя это в своем духе и стиле. Толстой и в своем творчестве стремится следовать этой установке, создавая так называемые «народные» рассказы и пьесы, «опрощаясь» не столько в идеях, но в самом «потоке» речи. Тем самым «словотворчество» Толстого оказалась работой над понятийным составом русского языка, шлифовкой его познавательных и оценочных представлений, уточнением эпистемологической системы русского языка.

Любопытным образом и русский писатель, и французский философ, занимаясь глубинными основаниями языка (в случае с Толстым — русского языка, и характерно, что в первую очередь он ссылается на Пушкина, хотя и в ироническом аспекте), движутся по линии сопоставления, как бы мы сказали, эпистемологических потенций и художественных ресурсов языка.

Мишель Фуко искал эпистемологические особенности языков, опираясь прежде всего на круг романо-германских языков, в их функциях сопоставления и сравнения. Язык для него формировался в своей познавательной функции как инструмент бесконечного процесса отбора и сравнения присущих тем или иным явлениям действительности свойств и их выражения в языке. Фуко выделял несколько так называемых «познавательных полей», определившихся в развитии европейской цивилизации — античное, средневековое, возрожденческое, просветительское (эпохи Просвещения) и современное (начиная с Нового времени). Сама система и процедура сопоставления может носить усложненный характер всякого рода, и об этом у него глубоко написано в книге «Слова и вещи».

Что же в этом смысле происходит в русском языке? Какие механизмы (если взять в качестве рабочей модель Фуко) определяют своеобразие познавательной системы русского языка?

Русский язык, являясь флективным языком, большое внимание уделяет мельчайшим особенностям предметов и явлений действительности. У него выработан громадный арсенал многократного описания одного и того же предмета или явления в каких-то, подчас не существенных, аспектах. Это язык постоянного уточнения свойств и качеств предмета, как будто ему недостаточно прямого, односмысленного обозначения вещи.

Он (русский язык) подходит к ней с разных сторон, как бы примериваясь и не удовлетворяясь полученным результатом. Эти уточнения по большей части сосредоточены в сфере эмоционально-чувственного отличия одного обозначения вещи от другого. Примеры этому бесконечны (друг, дружочек, дружка, дружбан; река, речка, речушка, реченька; человек, человечек, человечище; сердце, сердечко, серденько и т. д. и т. п.). Бесконечные уменьшительные или увеличительные суффиксы, ласкательные, эмоционально-принижающие или возвышающие, — они, эти новые слова, как бы говорят о том же самом предмете или вещи, но меняют субъективное к ним отношение. Он подошел к реке или он подошел к речушке // английский вариант второго примера: He came to the small river. Это разные картины действительности. В одной упрятано значительное личностное эмоциональное отношение к вещи и действительности, в другой происходит логическая, очищенная от эмоциональных коннотаций констатация факта (подошел к большой, мелкой, спокойной и т. п. реке).

А. Вежбицкая, известная исследовательница семантических особенностей русского языка, наряду с другими учеными также обращает внимание на особое место в русской грамматике уменьшительных прилагательных с суффиксом — еньк (родненький, миленький, чудненький, плохонький и т. д.) Она пишет: «Складывается впечатление, что без прилагательных на — еньк русская речь была бы иной» [7, 349]. И дальше: «…Получается, что единственное инвариантное значение, которое можно приписать суффиксу — еньк, это значение неопределенной эмоции „я чувствую что-то (думая об этом)“». В этом же ключе она интерпретирует особенности употребления в русском языке личных имен (Савельич — у Пушкина, Илюшечка — у Достоевского, Капитоныч — у Толстого и т. д.) — это следствие все той же эмоциональной стороны русской речи. Она резюмирует: «Нравственный экстремизм такой категоризации имен, равно как и ее эмоциональная насыщенность, весьма типичны для русских, а та роль, которую играет экспрессивная деривация личных имен… служит хорошей иллюстрацией высокой значимости экспрессивной деривации для русского языка и русской культуры в целом» [7, 348].

Другой чертой русской эпистемологии является то, о чем мы уже писали в своих работах, — это наличие большого количества безличных, неагентированных (выражение А. Вежбицкой) способов отражения мира. Помимо тех аргументов, к которым мы обращаемся в главах данной книге («Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития…», «Русский ум Пушкина:

структура метафоры и окончательное формирование национального образа мысли»), можно обратить внимание на концептуальный аспект данных способов передачи существенного содержания через особые грамматические формы. Это, как выражается А. Вежбицкая, — «неконтролируемость» (пациентивность) содержания высказывания от воли и намерений субъекта высказывания (отсутствие «агентивности»). Такого рода высказывание сопровождается «неконтролируемостью эмоций» и их избыточностью по сравнению с другими типами языков и, соответственно, культур.

Без сомнения, в этом случае нам приходится говорить не только о различных системах опознавания действительности, зафиксированных в том или ином языке, но и о структуре языковой личности, несущей в себе данные отличия, а также о стереотипах уже прагматического поведения, естественным образом вытекающим из матричного содержания как интеллектуальных, так и эмоциональных концептов восприятия и понимания действительности.

Иначе говоря, человек формирует мир вокруг себя и преобразовывает во всех его аспектах во многом от того, как он думает/говорит. В самом языке заключены некие интеллектуальные модальности, содержащие в себе реликты смыслов, или же их развернутые формы, которые впоследствии складываются в общую картину мира.

Антропологи и языковеды приходят к убеждению, что существует определенная генетическая связь между речью и понятиями, которые выражаются в словах и словосочетаниях. Это легко проверить на примерах исследования детской речи, и вообще, наблюдая за языковым освоением действительности ребенком.

Генетические, в языковом плане, предпочтения русского языка связаны с исключительно широко представленной в нем эмоциональной и чувственной стороной восприятия мира (для чего в русском языке широко используются разнообразные формы уменьшительной, ласкательной, отличающейся от номинативной основы, модальности, с достаточно холодным отношением к субъекту высказывания (мысли) — от этого широкое распространение инфинитивных и безличных форм, в которых «ответственность» за высказывание возлагается на больший круг субъектов, чем данный конкретный актор говорения.

А. Вежбицкая отмечает ту «важную особенность англосаксонской культуры — культуры, которая обычно смотрит на поведение, без особого одобрения оцениваемое как „эмоциональное“, с подозрением и смущением» [7, 339]. И далее: «Носители английского языка обычно не говорят о своей „охваченности“ тем или иным чувством… И сама идея активности и ее языковое воплощение, видимо, абсолютно несвойственны и даже чужды англосаксонской культуре. Маргинальность глаголов чувств в английском является отражением описанного выше культурного различия… Поэтому, сравнивая английский язык с русским, особенно интересно отметить, что именно русский здесь выступает как язык, уделяющий эмоциям гораздо большее внимание и имеющий значительно более богатый репертуар лексических и грамматических выражений для их разграничения» [7, 342].

Все эти соображения имеют значение прежде всего для понимания того, что дифференциация языковых средств содержит в себе существенные отличия русского языка от языков англосаксонской культурной группы. Определим основные параметры подобного рода сопоставления языков: 1) понимание тех или иных слов (их значений); 2) формирование отношений человека через языковую картину мира к непосредственной реальности; 3) адекватность и релевантность данной языковой картины мира действительности, отчего проистекает возможность влиять и на нее и ее менять; 4) распределение субъективного и объективного начал в языке и, соответственно, перенос данного положения вещей на реальность (подчиненность и пассивность субъективнного начала в русском языке); 5) уточняющие понятийную картину мира в русском языке формы уменьшительно-ласкательных (эмоциональная деривация) флексий для передачи существенных сторон действительности и поведения человека и не важных для других языков; 6) корреляция данной (органически-примитивной) языковой картины мира с другими способами познания и овладения действительностью (собственно, со строго научными, логически верифицируемыми, имеющими однозначную интерпретацию), 7) наконец, формирование на базе подобного языка других гуманитарных способов освоения бытия — философии, истории, психологии, социологии, создание художественных дискурсов, публицистической речи и т. п.

Однако и этого мало для понимания существенного отличия русского языка в плане эпистемологического своеобразия от других языков. Русский язык погружен в пучину не очень-то и дифференцированных смыслов. Приходится признать всю эту почти бесконечную вереницу исторических и культурных обстоятельств, которые и определили своебразие существования и функционирования русского языка. Но наиважнейшим моментом, который даст ответы на многие поставленные вопросы как в плане отличия русского языка от других, так в плане его мощного влияния на ментальную сторону людей, в том числе и при формировании идентичной картины мира, является вопрос — в творчестве какого писателя произошла абсолютная как бы фиксация этих, во многом потенциально и не развернутых ранее в культуре, эпистемологических свойств и характеристик русского языка? Ответ очевиден — в творчестве Пушкина. В этом отношении необходимо посмотреть на всю предшествовавшую его явлению традицию, которая, безусловно, несла, содержала в себе некоторые исходные начала, которые Пушкиным были развиты и преобразованы радикальным образом.

* * *

Громадные просторы древней Руси никак не способствовали культурному обмену между ее частями, более того, на повестке дня находились иные важные вопросы — постоянная борьба за влияние, доминирование одних княжеств над другими; значительные силы уходили на приспособление к условиям проживания, достаточно комфортного после первого нашествия Батыя, под протекторатом Орды, которая не обращала никакого внимания на характер религиозного поклонения, других культурных особенностей развития русских земель. Ее (Орду) вполне удовлетворяла дань, собираемая с княжеств, и оказание влияния на междуусобную борьбу шло через выдачу ярлыков на княжение и в отдельных, не частых случаях, поддержка тех или иных своих ставленников силой оружия.

Пушкина интересовал этот отрезок русской истории, и он отмечал спасительную для Европы роль России, отгородившую европейский континент от нашествия азиатских орд. Но особо он подчеркивал богатство, в том числе и языковое, древнерусских летописей, восхищался красотами «Слова о полку Игореве». Он знал, ч т о он продолжает.

Орда, повторим, никак не влияла на культурное развитие Древней Руси в глубинном смысле. В ту эпоху концентрация духовных усилий происходила в основном в двух местах — в монастырях и при княжеских дворах. В основном, конечно, в монастырских центрах. Одно это обстоятельство говорит об ограниченности непосредственного культурного влияния на значительную массу населения. Нельзя, конечно, говорить о какой-то повсеместной неграмотности древнерусского населения, найденные берестяные грамоты свидетельствуют, что грамотность была распространена и на среднем уровне этого общества (городского прежде всего). Переписка между купцами, ремесленниками, внутри семейства (в случае отъезда кого-либо на время), говорит о том, что это было по-своему просвещенное общество.

Но развитая культура, связанная с выдающимися художественными достижениями и прежде всего в слове — аккумулировалась в монастырях, у монахов-переписчиков, образованного клира. Доступ к письменным источникам имело считанное количество людей, тексты тиражировались (переписывались) в ограниченном количестве, привезенные рукописные книги из Европы и Византии были крайне редки и составляли громадную ценность (где ты библиотека Ивана Грозного?). Таким образом то, что можно было назвать художественными или историческим текстами (летописи), — не имело массового распространения. Обнаруженные только лишь в XVIII и XIX веках в летописях величайшие образцы древнерусской художественности и философичности, были неизвестны в свое время абсолютному большинству русских людей [8].

Конечно, творческая сила русского народа во многом ушла в фольклор, в замечательное многообразие жанров, стилей, разнообразных способов образного и интеллектуального в определенном отношении отражения и объяснения действительности. Сошлемся на фундаментальные в этом плане труды А. Веселовского, А. Потебни, на труд В. И. Даля по создание «Словаря Живаго великорусского языка», ряда других ученых, и не будем останавливаться на этом подробнее.

Нельзя также не сказать, что наиболее концентрированным местом с точки зрения культуры в древней Руси был храм. Он, храм, воздействовал на древнего русского человека сразу с нескольких сторон. Во-первых, своей архитектурой и местоположением — на лучшем, самом высоком, центральном (во всех смыслах слова) расположении на конкретном участке земли. Во-вторых, своей изобразительной стороной — всей иконописью, представленной в храме. Мы теперь понимаем, что это один из самых главных вкладов русского народа в мировое искусство, а Андрей Рублев и Фео фан Грек — это русские Рафаэль и Джотто. И, наконец, влиял на основную массу людей православным религиозным обрядом и я з ы к о м богослужения. Этим языком был церковно-славянский. Безусловно, священник произносил проповеди после службы и на понятном для паствы языке, но основной корпус церковных служб в своем языковом аспекте был почти непонятен для большинства прихожан.

Этот язык изначально воспринимался как с а к р а л ь н ы й, и в его непонятности, «темности» была своя правда, так как слово Бога (для ментальности древнерусского человека) и не может быть понято до конца, освоено человеческим разумом в полном объеме. Ментальные последствия данного влияния церковно-славянского языка на образ мысли тогдашнего русского человека были громадными.

Интеллектуально-логическая, сомневающаяся и испытывающая саму себя мысль не была характерна для основной линии развития русского языка именно что в эпистемологическом отношении. (Нельзя не заметить, что первая собственно, интеллектуально-философская ламентация в русской культуре — признанная всеми, в том числе и Западе, и принадлежащая перу П. Чаадаева, была создана на французском языке. На этом же языке возражал ему А. С. Пушкин).

Конечно, византийские источники (через попадавших на Русь мудрецов, привозившие списки древнегреческих философов и писателей, живописцы, писцы, приглашение европейских мастеров-строителей, архитекторов — все это было), и вся хитроумность интеллектуальных, в том числе и религиозных построений, никуда не делась из Руси, но оседала она и концентрировалась опять-таки в ограниченных центрах культуры — при княжеском престоле и в монастырях.

Общенародный язык почти не соприкасался с высоким языком древнерусской книжности. Он содержал в себе собственные, автохтонные черты описания и отношения к действительности, сохранившиеся вплоть до периода развитой литературы, созданной на этом языке. В модели низового русского языка на первый план выходит эмотивность, фиксация отношений; это язык, в котором отсутствие определенности и связной логики компенсируется интенсивным переживанием бытия как такового, взятого прежде всего в чувствах и эмоциях. Как подчеркивают исследователи русского религиозного типа сознания (С. С. Хоружий), данная эмотивная сторона стала неотъемлемой частью также и русского способа верования.

Возвращаясь к эпистемологическим структурам русского языка, которые можно зафиксировать в качестве постоянно существующих и определяющих его своеобразие, это, на наш взгляд, будут — преимущество формы и способа высказывания перед его содержанием; разнообразие грамматических форм для уточнения и своеобразного дублирования свойств описываемого предмета, явления или процесса; предпочтение объективированных форм высказывания; уход субъекта говорения с первых позиций на второй план; определенного рода «вживание» актора говорения в процесс передачи какого-либо явления действительности (своеобразное присваивание его себе); сопоставительным рядом или линейкой внутри акта говорения будет выступать живая природы, ее признаки и знаки (умозрительность, как правило, отсутствует в обыденной речи говорящего русского человека); понимание сакральности языка, делающая каждый акт говорения актом говорения с самим Творцом, — идет же она от ощущения сакральности самого бытия.

А внутренний «эпистемологический параллелизм» речения в русском языке в его связи с природным миром является одним из самых ярко выраженных в мировой традиции. Постоянное обращение говорящего к природным явлениям как базе и способу своей правоты в размышлении или говорении очевиден для исследователя. В XX веке подобными примерами поразительного возвращения и сотрудничества с этой архаической частью русского языка могут выступать художественные миры С. Есенина и М. Шолохова.

В их дискурсах природный мир (особенно ярко у Есенина) выступает не просто параллелью природе или частью метафорической системы художников, но способом и ф о р м о й их мышления об окружающем мире и человеке. Этот же поразительный феномен мы наблюдаем в стихах А. Пушкина, особенно в детских (сказках) и «природно-описательных», — там также происходит прорыв к исходным ментальным структурам языка, которые выражают гораздо больше написанного и взятого в каждой отдельной семантической единице речи. При этом у всех вышеназванных писателей в подобных текстах происходит почти отказ от выраженной авторской субъектности, что приводит к невообразимому эффекту — восприятию их текстов основной массой народа с в о и м и, принимаемыми раз и навсегда, которые уже сами по себе помещаются в глубины родного языка. Это же, особенно в случае с Пушкиным, является непреодолимой преградой для адекватного восприятия их текстов на Западе. Это — н е п е р е в о д и м о. Не будешь же к его стихам каждый раз прикладывать словарь В. И. Даля. Заметим, кстати, что гениальность составителя бессмертного словаря состояла не только в подвиге собирания и описания русского языка, но в поразительном, единственно возможном именно для этого языка, комментировании его лексического состава через бесконечное количество поговорок, пословиц, других идиом, что полностью подтверждает наши сегодняшние размышления над природой и особенностями русского языка.

* * *

Но гений Пушкина велик не только тем, что он легко и мгновенно усваивает видимую и очевидную традицию той или иной литературы (своей, в основном), те или иные линии развития культуры, но он провидет глубже, ему становятся понятны и видны узловые точки мировой культуры, их связь с эволюцией самого человека. Поэтому нет никакого чувства удивления в том, что у Пушкина присутствует «гомеровское» начало, столь восхитительно проявленное в его адекватных стилизациях под древнегреческую поэзию, — ему дано такое «проникновение» в самые глубины мировой культуры, как оно было представлено у Данте, Шекспира, Гете. А самое основное у него — это совершенно и н о е использование материала создания своих языковых моделей. Пушкин обработал этот материал — русский язык, приспособил его для выполнения задач, какие до него еще в этом языке и на таких его глубинах еще не решались.

Он в известной степени систематизировал язык, представив многообразие жанров и дискурсов в своем творчестве, находя для каждого из них совершенную художественную форму и элементы выражения. Но главным стало другое — и об этом мы рассуждали, может быть, несколько теоретически выше — он упорядочил эпистемологическую систему русского языка; прежнее определенное з и я н и е между словесными высказываниями и разнообразным опытом действительности — от религиозного и философского до любовного, природного и бытового в его творчестве было по сути преодолено.

Слова стали передавать тот опыт и связь с реальностью, которая сейчас воспринимается русским языковым сознанием как единственно данная. Это эпистемологическое и эстетическое уплотнение словесного материала Пушкиным оказалось достаточным по своим смысловым и художественным потенциям, чтобы на его базе смогли легко и свободно развиваться русские гении один за другим. И это, благодаря Пушкину, происходило всего спустя каких-то 20–25 лет после уверенного присутствия в русской литературе силлабической поэзии и неудобочитаемых трагедий и виршей Озерова и Хераскова и им подобных. Еще раз хочется подчеркнуть, что без пушкинского гениально-молниеносного преобразования русского языка весь последующий взлет русской литературы XIX и XX веков был бы не то что трудно представляем, но невозможен в принципе.

Самозаконные формы знания в русском художественном мышлении определяются громадным числом разного рода исторических, ментальных, конкретно-социальных и психологических особенностей, которые в своей совокупности и сформировали своеобразие русской художественной мысли, основание чему мы обнаруживаем у Пушкина. Причем специфика развития и феномены кристаллизации результатов в явлениях огромной череды гениев мирового уровня позволяет говорить о том, что эпистемологическая составляющая русского словесного искусства содержит в себе некий особый потенциал, позволяющий продуцировать из себя не просто своеобразие русского эстетического дискурса, но нести в себе такое содержание, какое исключительно ему присуще, и не может быть воссоздано в других культурах и литературах в той полноте и целостности, в какой оно представлено у оригинала.

Такого рода рассуждения о месте Пушкина в становлении русского языка и, соответственно, в развитии всей русской жизни, включая гуманитарные науки и другие виды искусства, есть вовсе не проявление «квасного патриотизма», но ответ на вопросы, которыми задаются многие и многие исследователи русской культуры в мире: почему отстающая в экономическом, политическом отношении страна, постоянно находящаяся под давлением исторических обстоятельств невиданной силы — революции, гражданская война, мировые войны, способна аккумулировать в себе громадные художественные силы и порождать гениев мирового масштаба.

Не может быть случайностью также то обстоятельство, что всплеск русской культуры XIX века был повторен, практически с неменьшей силой, и в веке XX. Стало быть, в данном типе культуры, в русской культуре, существует определенная матрица, производящая из себя эстетические объекты с известной степенью интенсивности и ритмичности.

По глубокому убеждению автора этой книги ответы лежат в плоскости понимания именно что эпистемологического своеобразия русского художественного сознания, в основе которого развитый и богатый русский язык, то есть — Пушкин.

Это как в сказке — Пушкин для нас колодец с живой водой, подойдя к которому и окунаясь в которой, можно восстановить практически всё без утерь и искажений. Он является хранителем наших основных ценностей любого рода — от восприятия природы, особенностей любви к женщине, до исторического взгляда на отечество и психологию русских людей и т. д.

Заблудившись, потерявшись, не понимая, что происходит, можно всегда вернуть к самому себе через него, Пушкина, окунувшись в его «котел» живой русской мысли, эмоции, особой русской бытийности, которая подхватывает тебя и дальше несет по жизни, не взирая на то, что с тобой и Россией происходит.

Литература и комментарии

1. Ильин И. Приложение к книге Вальтера Шубарта «Европа и душа Востока». Пер. с немецкого. М., 1997.

2. Плодотворность идей Фуко, несмотря на крайнюю формализованность наблюдений, в которых можно обнаружить известные натяжки и преувеличения, состоит в том, что он увязывает язык человека не только с некоторыми «познавательными полями», то есть с процедурами, которые использует язык для описания и, соответственно, понимания действительности, а также с влиянием так эпистемологически структурированного языка с самой деятельностью человека, с трудом, с жизнью в широком смысле. В итоге все это в известной степени порождается через сам язык, через его предпочтения по классификации вещей, предметов и явлений жизни.

3. Фуко М. Слова и вещи. Археология гуманитарных наук. Пер. с франц. М., 1977.

4. Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Роль дуальных моделей в динамике русской культуры (до конца XVIII века) // Успенский Б. А. Избранные труды. Т. 1. Семиотика истории. Семиотика культуры. М., 1994.

5. Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22 томах. Том 17. М., 1984.

6. Толстой Л. Н. Собр. соч. в 22 томах. Том 7. М., 1981.

7. Вежбицкая А. Семантические универсалии и базисные концепты. М., 2011.

8. Приведем все же по ходу наших размышлений эти тексты. Конечно, это прежде всего «Слово о полку Игореве», «Повесть временных лет», «Слово о погибели Русской земли», «Задонщина», «Слово Даниила Заточника», «Поучение» Владимира Мономаха, «Слово о Законе и Благодати» Илариона, «Слова и поучения» Кирилла Туровского, Максима Грека, Нила Сорского, старца Филофея и многих других. Этот перечень, и неполный, говорит о духовном богатстве древнерусской культуры, сравнимом с западноевропейскими примерами.

Пушкин как наше «всё» и наше «завтра»

(Вместо заключения)

Через год мы будем отмечать 220 лет со дня рождения Александра Сергеевича Пушкина. Сама по себе эта дата кажется неправдоподобно большой, слишком разделяющей нас с ним, таким близким, можно сказать интимно близким всем русским людям с детства, с первого услышанного и понятого русского слова.

Безусловно, что Пушкин является главным русским гением, давшим начало новой русской литературе, русской культуре.

Нет, во всем не Петр Великий, который гениально угадал в смышленном эфиопском мальчике, прадеде поэта, что-то важное для России и крестил его на виленской земле, ввел Россию в ряд мировых держав, а именно он — Пушкин — сделал это, явив через свою жизнь и свою музу всему миру, как писал Достоевский, некий «дух всемирной отзывчивости», дух всемирного единения.

Нация, народ во многом начинается с аккумуляции своей духовной силы в таком представителе, который дает как бы меру, точку отсчета для всей последующей национальной культуры.

Уже в позапрошлом веке прозвучало слово, что Пушкин — это наше всё. И в самом деле, он первым обозначил, назвал, уяснил в русском слове понятия и явления, бывшие до этого как бы в тени, существовавшие непроявленно. Он «ословил» для русского сознания всю действительность, ее сущность.

Русская культура, русский человек и, если хотите, русская история именно таковы, что их развитие, их движение определил Пушкин. Конечно, не только он один, но он — главный, с него все началось. Этот смысл пушкинского творчества, обращенный к нам, будет жив, пока будет жива русская культура и будет звучать русское слово.

В Пушкине с кристальной отчетливостью определился тип русского национального самосознания, национальной психологии и мирочувствования. Пушкин явился в тот момент, когда для России назрел вопрос: что же она есть в мировой истории? В какой мере Восток и в какой мере Запад? И здесь Пушкин дал свой ответ: писатель неоспоримо европейский, он укоренен в почве славянского Востока, он близок всему славянскому миру, близок этнотрадициям других культур и народов.

Когда Гоголь восклицал, что Пушкин — это русский человек, который в своем развитии явится через 200 лет (а сказано это было в 1834 году, еще при жизни поэта), он не подозревал, что этот срок окажется слишком малым, что мы, живущие почти при исполнении этого срока, все еще безмерно далеки от Пушкина, он все еще впереди и над нами.

Нет сомнения, что проживи Пушкин хоть немного более (трудно не повторить эти слова Ф. М. Достоевского, поскольку в каждом русском продолжает жить обида по краткости земной жизни поэта, по осознанию того, чего мы все лишились с его смертью), русская культура и в целом русское общество были бы иными — трудно сейчас гадать, какими именно, но страшно подумать, если бы его, Пушкина, не было вовсе.

Как заметил Достоевский в своей знаменитой речи о Пушкине: «Жил бы Пушкин долее, так и между нами было бы, может быть, менее недоразумений и споров, чем мы видим теперь. Но Бог судил иначе. Пушкин умер в полном развитии своих сил и бесспорно унес с собою в гроб некоторую великую тайну. И вот мы теперь без него эту тайну разгадываем» [1, 148–149].

В этой же речи Достоевский указал еще на одну особенность гения Пушкина, которая отчетливее и яснее всего понимается именно в Европе: всемирность и всечеловечность его гения, открытость и близость другим этносам и культурам.

В его гении есть черты и свойства, не понятые и не освоенные нами до сих пор. Например, особое ощущение свободы, независимости каждого человека, особая, античная по своей природе объективность, которая дает прибежище всякой мысли, всякой точке зрения, всякому суждению, неповторимая ясность и просветленность всего его мира, которая никогда не оставляет нас в отчаянии или унынии.

Мы не нужны Пушкину. Он не знает нас. Он нам нужен.

И чем дальше, тем больше обнаруживается эта наша потребность в нем. Что нам надобно от него? Почему мы постоянно в него всматриваемся? Что это за тайна, на которую нам указал Достоевский и которую мы все время разгадываем?

Да, язык, да, толчок развитию (с возрожденческим ускорением) всей русской литературы, да, первое и — заметим — до сих пор самое объективное зеркало самосознания русского человека и многое другое. Иван Ильин писал, что призвание Пушкина состояло в том, «чтобы принять душу русского человека во всей ее глубине, во всем ее объеме и оформить, прекрасно оформить ее, а вместе с нею — и Россию» [2, 337].

Напряженно размышляя над этой его тайной, понимаешь, что главное в другом — в повернутости Пушкина к каждому из нас, может быть, даже к не читавшим его строк, а только слышавшим это имя — ПУШКИН, понимаешь, что это не зависимо от нашего желания, это он, Пушкин, создал нас, мы такие, потому что был ОН, была его поэзия. Думая о Пушкине в этом ключе, нельзя не вспомнить слова Вл. Соловьева, который в статье «Судьба Пушкина» замечал, что «ход и исход нашей жизни зависит от чего-то кроме нас самих, от какой-то превозмогающей необходимости, которой мы волей-неволей должны подчиниться» [3, 16]. Пушкин является для нас такой «необходимостью».

Если это безусловно ясно по отношению к людям, находящимся в лоне русской культуры, пользующимся русским словом, то и для людей других культур, в которые вошел Пушкин, существует понимание р у с с к о г о (в широком смысле этого слова) как п у ш к и н с к о г о.

И в этой русскости так много всечеловечности, всеобщности, что даже при особом желании трудно усмотреть в ней какой-то налет или признак национальной исключительности.

* * *

Безусловно, что в нашей обращенности к Пушкину есть определенный налет мифотворчества, что не удивительно, если вспомнить, какое значение он приобрел для всей русской жизни. В нашей пристальной, чуть ли не болезненной страсти знать все о нем, прочитывать все, по возможности, тексты, которые пишутся о нем, и по сей день страстно желать, чтобы промахнулся Дантес, а затем воображать о том, что мог бы он сделать в русской культуре, — есть много правды, ставшей содержанием нашей современной жизни.

В т а к о м отношении явно чудится наша тоска по тому несбывшемуся пути России, который с его, Пушкина, более протяженной жизнью возможно был бы иным, более счастливым и менее кровавым. Мы видим в нем того русского пророка, который смог бы оградить Россию от тупиков и ошибок. Он стал нашим основным и чуть ли не единственным культурно-психологическим а р х е т и п о м.

Во всей обширной литературе о Пушкине особое место занимают те стяжения мыслей и размышлений, которые связаны с его юбилеями — рождения и смерти. Это как бы своеобразные пики самосознания русской культуры. Век двадцатый присоединился к русской традиции мировым восприятием и пониманием места и роли Пушкина в контексте общечеловеческой культуры. Согласимся, что в заявлении Достоевского об общемировом значении творчества Пушкина было больше мечтательности и прогноза, нежели уверенности. В определенной степени тенденция «непереводимости» пушкинской поэзии за пределами славянской ойкумены и восприятие его как поэта второго плана европейского романтизма начала XIX века была преодолена именно в эпоху культурной глобализации. И тем не менее укорененность стереотипа отношения к Пушкину как к поэту, который именно в пределах русской культуры и может быть объяснен в полной мере, остается существовать до сих пор, причем в сознании самых просвещенных западных читателей.

Известная «коленопреклоненность», проявляющая себя в праздновании любого значительного культурного события и обладающая немаловажным аспектом для любой национальной культуры «повторения задов», нового осмысления основ и фундамента данной культуры, дополнительная как бы проверка ее устойчивости, по отношению к имени Пушкина имеет исключительное значение, — причем, как было сказано выше, не только для культуры, но и для более общих категорий русской жизни. Об этом было определенно заявлено в максималистских тонах еще Гоголем и Достоевским. Свою лепту в подобное углубленное, онтологическое прочтение Пушкина внесла и русская религиозно-философская мысль. Одно из самых проникновенных изъяснений смысла Пушкина выражено в статье о. Сергия Булгакова «Жребий Пушкина», написанной к 100-летию смерти поэта, на которую мы ссылаемся в главе о религиозно-философской критике творчества поэта. о. Сергий с особой силой выразил сущность и значение Пушкина для России, для русской культуры: «… Никакое мировое почитание не может выявить того, чем Пушкин является для нас, русских. В нем самооткровение русского народа и русского гения. Он есть в нас мы сами, себе открывающиеся. В нем говорит нам русская душа, русская природа, русская история, русское творчество, сама наша русская стихия. Он есть наша любовь и наша радость. Он проникает в душу, срастаясь с ней, как молитва ребенка, как ласка матери; как золотое детство, пламенная юность, мудрость зрелости. Мы дышим Пушкиным, мы носим его в себе, он живет в нас больше, чем сами мы это знаем, подобно тому как живет в нас наша родина. Пушкин и есть для нас в каком-то смысле родина, с ее неисследимой глубиной и неразгаданной тайной, и не только поэзия Пушкина, но и сам поэт. Пушкин — чудесное явление России, ее как бы апофеоз, и так именно переживается этот юбилей, как праздник России. И этот праздник должен пробуждать в нас искренность в почитании Пушкина, являть подлинную к нему любовь. Но такая любовь не может ограничиться лишь одним его славословием или услаждением пленительной сладостью его поэзии. Она должна явиться и серьезным, ответственным делом, подвигом правды в стремлении понять Пушкина в его творчестве, как и в нем самом. О том, кому дано сотворить великое, надлежит знать то, что еще важнее, нежели его творение. Это есть его жизнь, не только как фактическая биография, или литературная теория творчества, но как подвиг его души, ее высшая правда и ценность. Пушкин не только есть великий писатель, нет, он имеет и свою религиозную судьбу, как Гоголь, или Толстой, или Достоевский, и, может быть, даже более значительную и, во всяком случае, более таинственную…» [4, 270].

Увлеченность автора статьи экстатическим переживанием смысла пушкинского явления такова, что он не замечает примечательной оговорки, совершаемой им, — «юбилей с м е р т и» переживается, как «праздник». Но это абсолютно правомерно для Булгакова и, надеюсь, так же пока и для нас, поскольку сам Пушкин, его творчество, его юбилей только повод для помышления о чем-то большем, чем собственно стихи и проза, трагедии и письма великого писателя. Нельзя также забывать, что Булгаков писал это в отрыве от родины, и его чувство, отторгнутого не по своей воле от России человека, соединяло эти два понятия — родина и Пушкин в одно неразрывное целое, делало их идентичными друг другу.

В Пушкине мы возвращаемся как бы к начальному моменту «выстрела» в русской словесности, мы стремимся разобраться в истоке и природе этой «молнии», явления, которое — ни больше и ни меньше — породило в своем законченном и мировом значении великую, «святую» (Томас Манн) русскую литературу. Это тем более интересно, что наше постоянное возвращение к нему, к Пушкину, приобрело характер национального самоанализа, если не сказать более резко — самокопания, безо всякой надежды на удовлетворение, которое хочется получить — в идеале — при перемене мирового взгляда на Пушкина.

«Мировое значение Пушкина» — это, конечно, пока что метафора. Но тем-то и замечательна наша обращаемость к нему, что это «чистый» эксперимент, не отягощенный проективными реакциями и одобрениями со стороны кем бы то ни было.

Совсем уже, кажется, незачем говорить — и как бы в очередной раз оправдываться — что эта непостижимая пушкинская непереводимость стала штампом и расхожим местом. Но опять хочется, и не только нам, но и некоему идеальному западному читателю, который безусловно существует (и численность его не так мала) и который находится в той или иной степени внутри стихии русского языка, доказать, что пушкинский гений подлинно высок и ничем не уступает своим мировым литературным собратьям. Жорж Нива в своей работе «Пушкин, „афинянин средь скифов“» вспоминает старый пример А. Н. Веселовского о переводе на французский язык пушкинского:

Люблю песчаный косогор,

Перед избушкой две рябины,

Калитку, сломанный забор,

На небе серенькие тучи,

Перед гумном соломы кучи…,

— замечая, что в результате перевода (лучшего!) «пейзаж пушкинского стихотворения превратился в рощу на юге Франции, русский национальный поэт бесследно исчез» [5, 33].

* * *

Главное, что необходимо понять в Пушкине, это то, что он, будучи бытийным, онтологичным художником по своей сути, предопределил дальнейшее развитие этой линии русской литературы как основной. То, что начало этому мы обнаруживаем и у Аввакума, и у Ломоносова, и у Державина, и у других пушкинских предшественников, не может затмить того факта, что эта у с т о й ч и в а я бытийность была приобретена русской литературой через Пушкина. Именно это должно разуметься под пророческой миссией Пушкина, ее движением дальше через историю русской культуры и русского общества. Сам он неоднократно и внимательно всматривался в состояние современной ему русской литературы и обнаруживал там больше в зародыше, в перспективе, нежели осуществленным.

В своих заметках «О причинах, замедливших ход нашей словесности» (1824) он писал: «…Ученость, политика и философия еще по-русски не изъяснялись — метафизического языка у нас вовсе не существует; проза наша так еще мало обработана, что даже в простой переписке мы принуждены создавать обороты слов для изъяснения понятий самых обыкновенных» [6, 18]. Но уже через год он радостно рассуждал о других, более «счастливых» сторонах русского языка: «Как материал словесности, язык славяно-русский имеет неоспоримое превосходство перед всеми европейскими: судьба его была чрезвычайно счастлива. В ХI веке древний греческий язык вдруг открыл ему законы обдуманной своей грамматики, свои прекрасные обороты; величественное течение речи; словом, усыновил его, избавя таким образом от медленных усовершенствований времени. Сам по себе уже звучный и выразительный, отселе заемлет он гибкость и правильность. Простонародное наречие необходимо должно было отделиться от книжного; но впоследствии они сблизились, и такова стихия, данная нам для сообщения наших мыслей» [6, 27].

Этот богатый, сильный, свободный язык тем не менее нуждался в обогащении вещей метафизикой, о которой говорил Пушкин. Это обогащение могло возникнуть лишь на путях соединения и исполнения поэтом задач почти непосильных: представить в своих текстах не просто новую русскую словесность, но тип сознания, воплощающий и несущий в себе идеи и суждения о понятиях и вещах собственно нелитературных. «Ословление» бытия народа именно как бытия предполагало, что в состав текстов войдет нечто большее, чем сюжеты и развитие характеров, — в них должна объявиться история, состояние сознания и психологии, национальный дух, все то, что и сделало Пушкина национальным поэтом, национальным гением.

Пушкин безусловно неразделим на эти исчисляемые ингредиенты: поэт, философ, историк, политик. В том-то и дело, что он наполнил русское слово всем этим разом [7, 58].

Бытийность Пушкина предстает перед нами одновременно как начало движения взыскующей истины в ее максимальном развороте и остроте, обозначившееся в русской культуре сначала как интеллектуально непонятное явление (сомнительно, понято ли это в полном объеме и сейчас), но ощущаемое, чувствуемое многими его читателями как необходимая и неотменимая часть их жизни. Но также воспринимаемая (чуть ли не мистически), как откровение, необходимое всем и каждому, без чего невозможно устроить мало-мальски ладную общую жизнь, без чего ограничен и неполон выступает отдельный человек. Наконец, это воспринимается как постоянное движение, процесс, развитие, имеющие такой потенциал, который «выплеснул», произвел из себя всех последующих русских гениев (то есть его, пушкинское присутствие в каждом из них), а также, вместе с тем, видится и как цель, вершина (в пушкинском «метафизическом» значении), к которой необходимо стремиться и одолеть ее хотя бы умозрительно.

Именно такое понимание бытийности Пушкина позволяло так свободно многим русским мыслителям, прекрасно понимавшим место и роль поэта в русской жизни, отдавать приоритет (в привычном, «европейском» смысле) перед ним другим авторам и другим текстам. Уж на что про что Вл. Соловьев, так глубоко понявший Пушкина, с какой-то легкостью и известным смирением «отдает» его во власть такого суждения: «Байрон и Мицкевич были значительнее его…» [8, 44]. И весь ряд наших религиозных мыслителей — и Д. Мережковский, и В. Розанов, и оба Ильиных, и Г. Федотов, и С. Франк, как-то об этом специально не думали, как будто это их не занимало.

Вот эта невоплощаемость Пушкина только в составе его текстов, безусловное превышение им непосредственно художественных и культурно-исторических задач делает его фигуру не просто незаменимой, но единственно понимаемой как «столп и основание» русской словесности.

Та литература, которая никогда не мыслит себя только литературой, та философия, которая не позволяет себе уповать на решение задач только умозрительных, та культура, которая стремится стать прибежищем и хранительницей всего и всех — все эти «ненормальности» русской гуманитарной мысли берут свое начало у него, у Пушкина. И при всем при этом, они, эти универсалии национально-духовной жизни, были выражены у него наиболее естественно, то есть «нормально».

Сегодняшнее адекватное понимание Пушкина наступает только там и только для тех, кто решится помыслить о нем в предельно широком интеллектуальном контексте, кто увидит за его текстами то русское слово, какое сформировало эту культуру, эту историю, этот народ.

Поразительно точно звучат слова одного из глубочайших мыслителей ХХ века Мартина Хайдеггера применительно именно к Пушкину. М. Хайдеггер писал: «Поэзия есть учреждение бытия в слове. Поэзия — не только украшение, временами сопутствующее существованию человека, и поэзия не только наступающее иногда вдохновение или, быть может, простое возбуждение и развлечение. Поэзия — основа и опора исторического совершения и потому не только явление культуры и уж тем более не простое „выражение“ некой „души культуры“… Поэзия есть именование, учреждающеее бытие и бытийную сущность вещей, — не какое-нибудь говорение, но глаголание, когда впервые в просторы разверзтости все то, о чем в повседневной речи мы начинаем потом торговаться и празднословить. (У Пушкина в „Пророке“: „И вырвал грешный мой язык, и празднословный и лукавый“ — Е. К.) Потому поэзия никогда не подбирает себе язык как наличествующий материал для обработки, но только поэзия и делает возможным язык. П о э з и я е с т ь п р а я з ы к и с т о р и ч е с к о г о н а р о д а (выделено нами — Е. К.). Язык впервые дает возможность стоять среди разверзтых просторов сущего. Где язык, только там и мир, то есть непрестанно преобразующаяся округа произвола и трескотни, гибели и смятения. Только там, где владычественно правит язык, есть историческое совершение» [9, XII].

Эта бытийность Пушкина, о которой сказано чуть выше, в полном своем объеме всегда находила у него предельно ясный и вещественно воплощенный эквивалент. В этом-то и заключена безусловная изначальность и неделимость Пушкина, что вышнее у него сополагается с предметным, с вещественно-плотным, зримым, осязаемым. Как писал другой русский гений, Андрей Платонов, — «догадаться об истине нельзя, до нее можно только доработаться», то есть представить небывшее — осуществившимся, воплотившимся, нашедшим «вещество существования».

М. Хайдеггер поставил также вопрос о существовании пределов истолкования сущего в языке вообще, и в языке искусства в частности. Им убедительно было показано, что существуют разные способы определения «вещности вещи» в языке [9, 57]. Нечто фундаментальное связано с необходимость определить в языке такое «строение вещи», какое будет эквивалентно «строению суждения» о ней. А для искусства еще более важный момент — мера строения суждения о вещи.

Пушкин придал русскому языку не только внутреннюю «меру» его, но дал многим «вещам», сущностям в русском языке то «постоянство и упорство», которое определило сам факт устойчивого бытования и развития этого языка и — что очень важно — всего остального бытия, которое опирается на него и которое им же во многом формируется.

Теперь вопрос даже не о загадке, как т а к о е ему, Пушкину, удалось, а о том, как этим воспользоваться, освоить, понять то, что наверняка еще осталось непонятым и неосвоенным нами и по сию пору. Как «присвоит», т. е. сделать своим, пушкинский способ мышления о бытии, который столь универсален и полон жизни, что мы до него просто не дотянулись, хотя постоянно была иллюзия увидеть этот «барьер» преодоленным; или тем паче постараться избежать искуса обнаружить предмет для подражания в других культурах.

Набоков, много духовного напряжения употребивший для постижения Пушкина, проделавший поистине титаническую работу по пристальному чтению и комментированию «Евгения Онегина», будучи одним из самых совершенных и виртуозных «владетелей» русского языка, тем не менее всякий раз завершал свои рассуждения о поэте простодушными восклицаниями о непереводимой и сем самым непостижимой тайне Пушкина.

Он замечал в эссе «Пушкин, или правда и правдоподобие», что «гегелевская философия у нас (в России — Е. К.) плохо привилась. Однако ни на одно мгновение не поблекла истина Пушкина, нерушимая как сознание» [10, 422].

Не только гегелевская философия плохо привилась в России. Судя по историческим результатам, не в полной мере удалась и попытка бородатых классиков марксизма; кажется, эта же судьба уготована и Мартину Хайдеггеру, но что до этого Пушкину, что нам до этого, ибо в России за в с ё и на в с е вопросы отвечать все равно суждено ему — Александру Пушкину.

Литература и комментарии

1. Достоевский Ф. М. Полн. собр. соч. в тридцати томах. Т. 26. Л., 1984.

2. Ильин И. Пророческое призвание Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

3. Соловьев Вл. Судьба Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

4. Булгаков С. Жребий Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

5. Нива Ж. Статьи о русской литературе. М., 1999.

6. Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в десяти томах. Т. 7. М., 1964.

7. Удачно замечание исследователя: «Задача Пушкина была… самому стать мыслью и смыслом, средоточием и предметом духовных исканий». Палиевский П. В. Пушкин и выбор русской литературой новой мировой дороги // Литература и теория. М., 1978.

8. Соловьев Вл. Значение поэзии в стихотворениях Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990.

9. Хайдеггер М. Работы и размышления разных лет. Пер. с немецкого А. В. Михайлова. М., 1993.

10. Набоков В. Лекции по русской литературе. М., 1996.

Примечания

1

Надо заметить, и я благодарен Н. В. Корниенко за уточнение в ходе дискуссии на конференции, посвященной Вс. Иванову в ИМЛИ (2015), что в советской России в 1937 году, при праздновании двадцатилетия Октябрьской революции, количество материалов, опубликованных в самых различных изданиях — от газет, журналов до книг и сборников статей и посвященных Пушкину, превышало число публикаций, связанных с первой крупной датой советского государства. На первый взгляд легко увидеть в этом известную идеологическую установку власти (правда, чтобы тут же задаться вопросом, а почему для власти юбилей поэта оказался важнее ее собственной истории), если не учесть ту по сути метафизическую потребность новой русской культуры опереться на что-то такое, что является совершенно незыблемым интеллектуально, эмоционально близким и безотчетно любимым.

2

Это слово по-своему было любимо поэтом: «Есть упоение в бою и бездны мрачной на краю» («Пир во время чумы») или из «Полтавы»: «Кто испытающим умом Проникнет в бездну роковую Души коварной…».

3

Автор надеется, что употребление им некоторых риторических фигур при описании историко-культурной ситуации России рубежа XVIII — начала XIX веков будет адекватно воспринята читателем.

4

Любопытным образом подобные умозаключения русского мыслителя перекликаются с суждением М. Фуко, философа с «другого берега», что, так или иначе, но говорит о глубинном и именно эпистемологическом единстве европейской культуры: «Странным образом человек, познание которого для неискушенного взгляда кажется самым древним исследованием со времен Сократа, есть, несомненно, не более чем некий разрыв в порядке вещей, во всяком случае, конфигурация, очерченная тем современным положением, которое он занял ныне в сфере знания. Отсюда произошли все химеры новых типов гуманизма, все упрощения „антропологии“, понимаемой как общее, по лупозитивное, полуфилософское размышление о человеке. Тем не менее утешает и приносит глубокое успокоение мысль о том, что человек — всего лишь недавнее изобретение, образование, которому нет и двух веков, малый холмик в поле нашего знания, и что он исчезнет, как только оно примет новую форму» [9, 41]. Чудная по настроению максима Фуко, произведенная истинно во французском духе, где с одновременным восхищением человеком указывается на его «истинное» место с точки зрения подвернутой под это дело глобальной концепции «де-актуализации» человека, на его теперешнее подчиненное положение во всей системе знания, много более важной, чем он сам.

5

Надо заметить, что существует капитальный труд Ф. П. Аделунга «Критико-литературное обозрение путешественников по России до 1700 г. и их сочинений», вышедшее в Петербурге на немецком языке в 1846 году (русский перевод появился в 1864 году). В книге представлены сведения о 107 посещениях и путешествиях по средневековой Руси. Уникальными свидетельствами о жизни древней Руси и России конца XVIII — начала XIX века являются труды Адама Олеария, фон Герберштейна, Майерберга и других.

6

Мы не считаем необходимым приводить и сравнивать точки зрения и теории Шпенглера, Броделя, Тойнби, Хантингтона и других мыслителей, полагая, что это не добавит что-либо существенное к предмету нашего рассмотрения — пушкинской концепции истории.

7

А что «Заветные сказки» русского народа и встречающиеся в них, да и в других жанрах фольклора, резко сатирическое изображение представителей церкви, не есть проявление той самой стихийной силы отрицания высшего начала, которое, может быть, и рассматривается как очередное его (народа) испытание?

8

Для удобства читателя полные тексты стихотворений, которые анализируются в данной главе книги, приведены в приложении в конце раздела.

9

Хотя я безусловно согласен с В. Непомнящим, что понятие лирического героя мало применимо к пушкинской поэзии — перед нами прямое выражение предельных состояний духа и богатства эмоций самого поэта. По крайней мере это характерно для парадигмы пушкинских текстов, связанных с его духовным преображением и поисками новых смыслов в Бытии.

Content

Евгений Александрович
Пушкин: духовный путь поэта. Мир пророка

От автора

Бездна Пушкина (Вместо вступления)

Явление Пушкина как выбор русской культурой своего пути развития: русский язык как инструмент, цель и результат

Философско-эстетическая эволюция Пушкина: от европейского Просвещения к русскому Возрождению

Русский ум Пушкина: структура метафоры и окончательное формирования национального образа мысли

Пушкин и идентичность русской культуры

Пушкин, Россия, история

Пушкин и Чаадаев. К поискам «русского пути» в истории

Хронотоп пушкинской картины мира: теоретические аспекты

«Раскаяние» и «покаяние» в мире Пушкина. Некоторые вопросы религиозного сознания поэта

Приложение

Пророк

Поэт

Воспоминание

«Дар напрасный, дар случайный…»

Брожу ли я вдоль улиц шумных…

Мадонна Сонет

Стихи, сочиненные ночью во время бессонницы

Элегия

«Пора, мой друг, пора!..»

Мирская власть

«Напрасно я бегу к сионским высотам…»

«Отцы пустынники и жены непорочны…»

Подражание итальянскому

Ф. М. Достоевский и русская религиозно-философская мысль о Пушкине

Тайны русского слова: Пушкин

Пушкин как наше «всё» и наше «завтра» (Вместо заключения)

Примечания