Бегство

Документальный роман

Максим Д. Шраер

2-е издание, исправленное и дополненное

Оригинал был опубликован на английском языке в 2013 году под названием Leaving Russia: A Jewish Story.

Перевод c английского Веры Полищук и автора.

Дополнения автора.

Перевод и издание подготовлены при поддержке Бостонского Колледжа (Boston College), США.

Фото на обложке: Максим Д. Шраер с родителями в Панга-Рехе, на хуторе семьи Аррак. Эстония, лето 1977. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

Фото автора на задней обложке: Lee Pellegrini.

© Максим Д. Шраер, 2021

ISBN 978-5-0055-5316-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Это повествование основано на реальных событиях. Происшествия и разговоры, воспроизведенные здесь по памяти, представляют собой субъективную реконструкцию событий, происходивших в жизни автора. Оценки и мнения автора являются исключительно его собственными. Некоторые имена и идентифицирующие детали были изменены или опущены.

Пролог

– Только что позвонили из ОВИРа, – сказал мамин голос. И задохнулся на полуслове. – Не могу говорить….

Черная трубка уличного телефона-автомата налилась в ладони холодной тяжестью. Слева от меня по проспекту Вернадского двигался плотный, как всегда в середине дня, поток московского транспорта, одним рукавом уносясь к центру, а другим – к юго-западным окраинам. Справа от меня высилась чугунная ограда, за которой начиналась территория Московского университета.

– Мама, что случилось?

– Позвонили и сказали, что нам «дано разрешение на выезд», – мамин голос в телефонной трубке смеялся и плакал одновременно.

Я часто звонил маме перед тем, как отправиться домой из университета, где учился уже два с половиной года. Если только не свирепствовал мороз, я любил звонить из уличного автомата по пути к станции метро «Университет». (Как-то раз, еще первокурсником, на пари, я позвонил маме из телефона, висевшего в обшитой деревом кабине лифта в главном здании МГУ. Лифт уже успел подняться выше тридцатого этажа, и слышно было так хорошо, что я даже подумал: а что если на такой высоте вместо телефонных линий с «прослушкой» действуют иные воздушные пути, и ангелоиды проносят наши слова по небесам советской столицы, бережно укрывая сигнал в своих тонких ладонях?) Был солнечный и ветреный апрельский день. С места, где я стоял, открывался великолепный вид на окрестности университета. У меня за спиной вонзалась в небо башня главного здания, рядом с которой все остальные строения казались ничтожными. Творение сталинского ампира или же далекое и несовершенное подобие Эмпайр-Стейт-Билдинг – манхэттенского небоскреба, построенного в начале 1930-х? На противоположной стороне проспекта Вернадского располагались Большой Московский цирк и Детский музыкальный театр. Миновав цирк и театр, взгляд упирался в серо-бежевые жилые дома одного из самых желанных районов Москвы. На первом этаже одного из таких сталинских домов помещалась книжная лавка МГУ, куда я заглядывал после занятий. И хотя спрос на книги, особенно переводные, был невероятный, иногда мне везло. Везенье золотоискателя! Впереди виднелась мраморная шайба павильона метро «Университет», а вокруг метро – гарротой на шее – киоски и лотки. На дорогу домой уходило около часа, с одной или двумя пересадками, в зависимости от выбранного маршрута. В часы пик, по утрам, а особенно в конце рабочего дня, вагоны набивались людьми как охотничьи колбаски – перемолотым мясом, жиром и пряностями. Чуть ли не в каждом переполненном вагоне метро ехали полковники (в холодную погоду в толстых шинелях и папахах с кокардами), но нередко попадались и генералы с двойными красными лампасами на форменных брюках. Вот они, координаты моей советской юности: университет, книжный магазин, цирк и театр, еврейское счастье, призрак военной службы, чугунные ограды.

Из черной телефонной трубки глашатаем перемен звучал голос моей мамы. Вот и всё, нам наконец-то дали разрешение на выезд. «Под советской жизнью подведена черта, думал я,» – воображая лицо мамы, в котором соединились радость и печаль. Эта печать раннего Возрождения – слияние музыки и тайны – порой придает особое совершенство лицам ашкеназских женщин. Словно вековые скитания еврейских предков по Европе, из Италии в Германию, в западнославянские земли, в Литву, на Украину и, наконец, в Россию, наделили маму квинтэссенцией изящно-робкой, чарующей женственности.

– Скорей приезжай домой, – торопил меня голос в телефонной трубке.

– Я поймаю такси, скоро буду… А папа еще в поликлинике?

«Мы уезжаем, наконец-то уезжаем. После девяти лет ожиданий», – думал я, перебегая проспект Вернадского. К черту правила уличного движения. Препоны, преграждавшие нашей семье путь к будущему, наконец-то рушились, и я это физически ощущал. Поздней весной 1987 года, когда власти наконец-то дали нам разрешение на выезд, моей маме исполнялось сорок семь; отцу было пятьдесят один. В советском фольклоре тех лет мы и нам подобные именовались «отказниками». Но в самом термине «отказник» заключалась ироническая двусмысленность, которая вряд ли подразумевалась изначально. Советская власть отказывала нам в разрешении эмигрировать, отказывалась выпустить нас из СССР. А мы, евреи-отказники, отказывались от билета в советский рай.

Свернув на Садовое кольцо, такси застряло в пробке и следующие четверть часа ползло; таксист запалил очередную гадкую папиросу. Обычно от университета до нашего дома, расположенного около площади Академика Курчатова, было около получаса езды на такси, иногда чуть больше. Устроившись на заднем сиденье и игнорируя попытки таксиста втянуть меня в разговор о шансах победы Спартака в новом футбольном сезоне, я погрузился в воспоминания. Я оказался в кинозале памяти, и у меня перед глазами на двух экранах одновременно крутились фильмы. Эти два фильма делили почти надвое мою двадцатилетнюю жизнь. Первый, разворачиваясь в хронологической последовательности, запечатлел одиннадцать лет моей жизни, начиная с самого раннего детства и до поздней осени 1978 года. Второй фильм, устремляясь из настоящего в прошлое, восстанавливал события в обратном порядке – с этого апрельского дня 1987 года до зимы 1978 года. Именно тогда, на рубеже 78-го и 79-го, мы впервые подали документы на выезд из СССР, и эта зима навсегда изменила историю нашей семьи, размежевав жизнь на «до» и «после».

Часть моего «я» навсегда осталась в кинозале советского прошлого, на ребристом виниловом сиденье московского такси, уносящего меня прочь из России. Я печатаю эти строчки на экране лэптопа, а за окном кабинета переменчивая бостонская зима укутывает ели в белые шелка. Понедельник, утро, я только что отвез дочек в детский сад; жена уже на работе, в клинике Бостонского Медицинского центра, принимает больных, среди которых многие – иммигранты. Я отпиваю глоток остывшего цейлонского чая с лимоном, потом вглядываюсь в молочно-голубое зимнее небо. Сколько же всего переменилось с той весны 1987 года. И во мне, и в моих родителях, и в стране, которая держала нас столько лет в заложниках. Тогда, покидая Россию навсегда, я был совсем другим человеком. Отчаянным, резким и нетерпимым. Московский студент, играющий в рыцарство, я был тогда худощавым «юношей бледным» с густой шевелюрой. Я еще не читал «Лолиты», не видел Парижа и Рио-де-Жанейро. Привыкший ожидать от окружающего мира проявлений антисемитизма, я был готов драться за свою честь. Я верил, искренне, что Рональд Рейган представляет силы добра, поскольку яростно противостоит советской «империи зла».

В качестве примера того, как мало я тогда понимал о стране, которая стала моим домом, – каким плоским был воображаемый мною ландшафт американской жизни – я приведу забавную историю, случившуюся со мной осенью 1984 года. Семнадцатилетний первокурсник, я был уже отказником со стажем; к тому времени мы с родителями прождали шесть лет. Через приятеля-отказника наша семья познакомилась с американским ученым-историком, который приехал в Москву на целый семестр, чтобы собрать архивные материалы для новой книги по истории русского дворянства. Наше знакомство пришлось как раз на время президентских выборов 1984 года, когда с Рональдом Рейганом соперничал Уолтер Мондейл, который был вице-президентом при Джимми Картере. Я следил за ходом выборов, насколько это позволяли обрывочные и извращенные сведения в советских газетах и ночные трансляции «Голоса Америки» и других русскоязычных радиостанций, которые мы ловили в Москве. Передачи «голосов», как правило, перекрывались «глушилками», особенно в больших городах. И вот, придя к нам в гости промозглым ноябрьским вечером, американский историк рассказал мне, что как раз в тот день он проголосовал в американском в посольстве, «разумеется, за демократов». «Как, за Мондейла?» – воскликнул я. – Да как же вы могли?!» В то время я безоговорочно отождествлял президента Рейгана с антикоммунизмом и антисоветизмом, и, конечно же, желал его победы. Внутренняя политика бывшего актера Рейгана меня мало занимала в то время, но при этом я был убежден, что Рейган хорош – хотя бы потому, что он активно поддерживает борьбу советских евреев за эмиграцию. Это было самое главное. Когда американский профессор-историк отозвался о Мондейле как о «либеральном демократе», я мысленно выстроил цепочку: «либерал, левое крыло, розовый, просоветски настроенный…» Пожалуй, с учетом страны, в которой я жил тогда, и идеологической конфронтации нашей семьи с советским режимом, иных ассоциаций у меня и быть не могло. Моя политическая перекалибровка началась лишь три года спустя, когда осенью 1987 года я стал студентом университета на Восточного побережье США.

«Бегство» – это история жизни, которую я оставил позади в 1987 году. С момента моего рождения в Москве (5 июня 1967) и до эмиграции (7 июня 1987) года мои советские детство и юность были долгим расставанием с родиной, отторжением от нее. Затянувшейся попыткой бегства. Еще не осознавая этого, чуть ли не с самого детства, я уже ждал отъезда и, сам того не ведая, собирал материалы для этой книги.

В этом документальном романе рассказывается о первых двадцати годах моей жизни. Здесь собран коллективный опыт советских часов, месяцев и лет моего прошлого. Но в то же время это сугубо личная история – история одной еврейской судьбы. После многих лет жизни в эмиграции я научился остранненно смотреть на прошлое. Если бы не остранненность перспективы, если бы не сочинительство на английском, ставшем для меня вторым языком, – я никогда бы не преодолел барьер воспоминаний.

Я прожил в Америке больше половины жизни, и это немало для американца, бывшего когда-то московским еврейским мальчиком. Мир, который я некогда знал – как знают воздух, небо, траву, мусор родного дома – исчез навсегда. Эмиграция нашей семьи в 1987 году и развал Советского Союза в 1991 превратили меня в чужака в стране, где я родился и вырос. Старинные мои друзья покинули Россию и рассеялись по всему свету. Среди сверстников, с которыми я вместе рос, играл во дворе, некоторых уже нет в живых; кто погиб в Афгане или Чечне, кто убит «братвой», кто спился и исчез. Приезжая в Россию, я ощущаю себя всеведущим чужестранцем. Чувствуя многие нюансы российской жизни, я тем не менее воспринимаю Россию глазами иноземца, и это делает каждое возвращение событием поистине сюрреалистическим. Конечно же я продолжаю ощущать глубокую связь с этой страной и ее народом. Но я, пожалуй, утратил чувство принадлежности к теперешней России. Было ли у меня это чувство когда-нибудь вообще? Не стал ли сам факт моего рождения в России «ошибкой… со стороны… Б-га», как сказал когда-то бабелевский Беня Крик, вторя шолом-алейхемовскому Тевье-молочнику? В реальной жизни такие рассуждения с оглядкой на прошлое не помогают избавиться от багажа памяти о пережитом.

Я почувствовал необратимость разрыва с Россией в тот день, когда вместе с родными стоял на еврейском кладбище в городке Крэнстон в Род-Айленде, – самом маленьком из американских штатов. Мы стояли над свежей могилой, в которую были перезахоронены останки моего деда по материнской линии Аркадия (Арона) Поляка. Я думал о том, что дед Аркадий так хотел уехать, но умер и был похоронен в Москве еще до того, как мы встали на путь эмиграции. И вот теперь, середине 1990-х годов, мы перевезли его останки и похоронили их в американской земле. Раввин говорил о том, что покидая Египет навсегда, Моисей открыл гробницу, достал кости Иосифа и унес их собой, уводя свой народ в Землю Обетованную. У нас не было корней в Америке, но мы их создали сами, пересадили корни, похоронив здесь останки предков. Моя бабушка Анна (Нюся) Студниц, которой не стало в ноябре 2009 года, лежит в одной могиле с дедом, прожив с ним в разлуке двадцать два года в России и еще столько же в Америке. Но невозможно пересадить все до единого корни. И пытаться не нужно. Приезжая в Ленинград (Санкт-Петербург) много лет кряду, я хожу на Преображенское Еврейское кладбище на окраине города. Там я кланяюсь могилам наших предков по отцовской линии и оставляю камешки на гранитных надгробиях. Летом 2012 года моя старшая дочь Мируша, тогда еще первоклассница, впервые стояла рядом со мной, и я глотал слезы и прятал лицо. Год спустя, в июне 2013, я привез с собой младшую дочь, Танюшу, и мы вместе поклонились могилам предков. Я не скрывал от дочери слез.

Теперь мой дом и моя жизнь здесь, в Америке. Я сделался жителем Новой Англии и даже обзавелся бостонским акцентом. Здесь я встретил и полюбил мою жену Кэрен, рожденную в Америке дочь еврейских иммигрантов. Здесь я начал писать на английском. Здесь, в Америке, мои родители отметили пятидесятилетие свадьбы. И здесь, в бостонской больнице Бет-Израэл, родились мои дочери и были навеки записаны в бейсбольную книгу жизни – книгу болельщиц Boston Red Sox.

Я слишком большой фаталист, чтобы говорить о ностальгии по своему русскому – советскому – прошлому. Мир, который я оставил позади в 1987 году, вовсе не походил на элизиум дореволюционных усадеб, потусторонних бабочек и первой любви, на утерянный рай, который так неповторимо обессмертил в американской прозе мой самый любимый русский изгнанник, унимавший боль собственных потерь. Мои советские годы, почти половину которых я с родителями провел в преисподней отказа, были далеки от идиллии.

Если не считать проверки отдельных фактов, в работе над книгой я полагался главным образом на собственную память. Я не пытался выткать историческое полотно о последних десятилетиях советской империи; напротив, в книге я старался придерживаться своей личной истории. Разумеется, описывая раннее детство, невозможно опираться на одни лишь воспоминания, и неизбежна частичная реконструкция прошлого. Однако для меня задача, художественная и экзистенциальная, состояла в том, чтобы описать события, в которых я сам участвовал или которые видел своими глазами. В этой книге отсутствуют, быть может, самые мучительные страницы – о жизни моих родителей в годы отказа. Речь идет о преступлениях, которые совершили против моих родителей и других отказников советские спецслужбы в 1970-1980-е годы. История бегства молодого еврея из СССР могла бы быть острее и живее, будь она основана на серии целенаправленных бесед-интервью с родителями. Однако нам до сих пор тяжело и порой невыносимо возвращаться к тем горчайшим временам. Мой отец в своих художественных произведениях уже не раз обращался к теме «отказа», прежде всего в панорамной трилогии об отказниках, в рассказах, в мемуарной прозе («Водка с пирожными»; «Охота на рыжего дьявола»), а также в стихах и эссе. Однако ни отец, ни мама пока не описали историю «отказа» в документальной прозе. Наконец, есть события, о которых я был вынужден умолчать, и поэтому в книге опущены некоторые важные и даже решающие эпизоды, лица, встречи и пересечения судеб; еще не пришло время о них рассказывать.

Как сочинитель и как сын я хочу сказать о той огромной пользе, которую я извлек и продолжаю извлекать из разговоров с родителями и их каждодневных воспоминаний. Было бы беспомощным трюизмом назвать Эмилию Шраер и Давида Шраера-Петрова главными источниками этой книги; они – источники и соавторы моей жизни. Мудрость моей мамы и писательское мастерство моего отца были и остаются для меня двойным компасом.

В этой книге использованы материалы, сохранившиеся в личном архиве моих родителей. Редкие фотографии и неопубликованные записи моего отца о последних месяцах «отказа», послужили мне бесценным подспорьем. В Советском Союзе я не вел дневников, и единственное исключение – дневник экспедиции на юг России и Северный Какаказ в 1986 году. Улетая из Москвы 7 июня 1987 года, я унес его с собой в заплечном мешке; фрагменты из этого дневника приведены в седьмой главе книги.

С тех пор, как я стал американским гражданином в 1993 году, я не раз приезжал в бывший Советский Союз. Возвращаясь в Москву и Ленинград, я сталкивался с некоторыми героями (и антигероями) этой книги. Свести счеты с прошлым невозможно – ни в книге, ни в зале суда истории. Эта книга дала мне возможность записать и сохранить свою собственную еврейскую историю вкупе с историей уходящего советского прошлого.

⠀

М. Д. Ш.

Декабрь 2010-октябрь 2012-июль 2013; июнь-сентябрь 2015; январь-апрель 2016; август 2021

Бруклайн и Саут Чэттем, штат. Массачусетс

Часть первая

Конец детства

1. Козье молоко и мраморные львы

Однажды в середине 2000-х годов мне приснился двойной сон, в котором отец учил меня сочинять стихи и ловить рыбу. Хотя сон был о моем детстве в России, мы говорили по-английски. Это было в Честнат-Хилле, западном пригороде Бостона, в том гиацинтово-белом викторианском особняке, где мы с Кэрен прожили с 2001-го по 2011-й, где родились Мируша и Танюша. Я не запомнил, в каком именно году приснился мне этот сон, но знаю, что это было еще до рождения нашей старшей дочери.

Во сне я вижу себя второклассником-восьмилеткой; мы с отцом сидим у него в кабинете за журнальным столиком, похожим на аэроплан времен Империалистической войны. Перед нами карандаши и стопка бумаги. Отец показывает мне классические размеры, с легкостью импровизируя стихи. Словно фокусник, он без малейшего усилия превращает обыденные, знакомые вещи в волшебные строчки. В дело идет все, что окружает нас в комнате и что нам видно из окна – троллейбус, больничный корпус, канализационные люки, скворцы на проводах. С четырехстопным ямбом просто, он так послушен и податлив, как глину мнешь его в руках, – и строчки прячутся в рукав. «А теперь хорей попробуй», – говорит отец, но мне-то слышится совсем другое: «пробуй шоколадный трюфель», как попробуешь, навеки не забудешь этот запах, этот терпкий вкус стиха… Я беру строку хорея, подношу к губам, и правда – это мед, сладчайший мед. «А теперь, сынок, рифмуем», – говорит отец, – «рисуем звуки на песке страниц. Рифма – это мера стиля, но не умничай, рифмуя, и не забывай, сынуля, что стихи – не модный дом. Лучше слыть простонародным, чем затасканным и модным». Я оставлен в кабинете рифмовать стихи о лете: «На рыбалку мы с отцом…» Я пишу стихи и слышу, как отец на кухне варит в джезве кофе по-турецки, маме что-то говорит. Я дрожу от возбужденья, но уже тускнеют краски. Сумерки, зима, Москва…

А мы тем временем переносимся в Эстонию. Мы с отцом рыбачим на нашей речке. Когда подъезжаешь по шоссе, наша речка блестит и вьется, как мокрый уж, а потом падает с крутого обрыва и бесследно исчезает. Мы годами приезжаем сюда порыбачить из курортного города Пярну, где обычно отдыхаем летом – когда месяц, когда два. Мы оставляем машину на высоком берегу и спускаемся к воде. Пахнет свежим сеном, и стога стоят, словно стражи, охраняющие наш покой. Мы всегда удачливы здесь, на нашей речке. Вокруг ни души, только двойные стога сена, отражающиеся в речной глади. В ведре уже полно рыбы – традиционный набор среднеевропейской речной живности: подлещики, плотва, лини, караси. Я верчу ведро, разглядываю улов, и уже предвкушаю ужин – мама обваляет рыбу в муке и зажарит на сковородке в шипящем подсолнечном масле. Вдруг начинается июльская гроза. Мы бросаем удочки и укрываемся под ближайшим стогом. Это не стог, а скорее шалаш, в котором во время покоса отдыхают эстонцы-работники. Внутри пахнет прелым сеном, осенью, скорым возвращением в Москву, – лету конец, конец чуду. Дождь прошел, мы вылезаем из-под навеса-шалаша, возвращаемся к нашим вымокшим под дождем снастям, насаживаем свежих червей, забрасываем удочки. С ликующим победным криком отец вытаскивает какую-то здоровенную золотую рыбу – такая большая нам еще никогда не попадалось. Это не просто карп, а какая-то неведомая нам, редкая разновидность. Золотые, безупречно ровные чешуйки сверкают в лучах заходящего солнца тем же блеском, каким блестят мамино обручальное кольцо, луковки церковных куполов, сотни тысяч золотых зубов, вырванных изо ртов убитых евреев. У золотой рыбины серые печальные глаза, которые прячутся за стеклами очков в массивной роговой оправе. Рыбина смотрит на нас пристально, не отрывая глаз. У нее породистый нос с горбинкой. Отец снимает рыбину с крючка и держит ее на открытой ладони левой руки. Рыбьи губы, такие тонкие и бескровные, начинают шевелиться и с бульканьем извергают слова на каком-то гортанном языке. У отца дрожат руки, он выпускает удочку из правой руки и держит рыбу уже двумя руками, сложив ладони, как чашу. «Мы должны ее отпустить, сынуля, – говорит отец. – Это ведь последняя из тех, кто уцелел».

Я родился 5 июня 1967 года, и первым порывом отца было назвать меня «Израиль» – в честь великолепной победы Израиля над Египтом, Иорданией и Сирией в Шестидневной войне. Но такое имя неминуемо превратило бы меня в еще более уязвимую мишень для антисемитских нападок, так что взамен выбрали имя «Максим». В середине 1960-х годов это имя, похоже, было в моде, судя по тому, скольких ровесников-тезок мне довелось повстречать впоследствии. Среди них и мой московский друг Максим (Макс) Муссель. Свою роль в выборе имени сыграл и мой вес: я весил больше 4-х килограммов, и роды дались маме тяжело.

Я появился на свет в суматошной маминой Москве. Родись я не в Москве, а в суровом отцовском Ленинграде, многое сложилось бы иначе. В 1962-м, когда мои родители познакомились, отец работал над кандидатской диссертацией по микробиологии в ленинградском Институте туберкулеза и одновременно писал и переводил стихи, а также пробовал свои силы в прозе. Он разрывался между двумя призваниями, двумя поприщами. Писатель-врач – похоже, что в России этот союз встречается особенно часто. Чехов, Булгаков, Вересаев, Аксенов. В англо-американской культуре, конечно, тоже попадаются писатели, принесшие клятву Гиппократу, – Уильям Сомерсет Моэм или Уильям Карлос Уильямс. И тем не менее, в сознании многих россиян двуединство литературы и медицины укоренилось не как сочетание двух профессий, а как двойная любовь, брачный союз, судьба. «Медицина – моя законная жена, – говаривал Чехов, – а литература – любовница». Мой отец держится того мнения, что литература и медицина органически связаны своими задачами и методами. Окружающие люди для него одновременно объекты медицинского наблюдения и предметы писательского воображения.

Мои родители поженились в 1962 году и после этого два года прожили в Ленинграде. Мама перевелась из Московского института иностранных языков на филфак ЛГУ и работала на полставки в научной лингвистической лаборатории. После пестрой карусели московской жизни сырые ледяные ленинградские зимы и атмосфера музейности не пришлись маме по вкусу. Не по нраву ей было и то, что живя в Питере, она то и дело наталкивалась на следы былой холостяцкой жизни отца. Ленинград был для нее чужим, неуютным; ее тянуло домой, в Москву. Как и многие ленинградцы его поколения, вступившие в литературу во время «хрущевской оттепели», мой отец считал Москву городом гораздо бóльших возможностей, да и обстановка там была в те годы более либеральной, чем в Ленинграде. В Москве открывались новые горизонты, и отец решился на переезд, тем более что к 1964 году он уже успел закончить экспериментальную часть диссертации. Мама перевелась обратно в ИнЯз; родители бросили ленинградское жилье и перебрались в советскую столицу. Они поселились в коммунальной квартире в огромном старом доме на Маяковке, с окнами на Садовое кольцо, где, как известно, движение такое большое, что гул по ночам не утихает, а превращается в бередящий шум. В Москве родители прожили вплоть до самой эмиграции в 1987 году.

Москвич по рождению и воспитанию, я люблю избыточность и абсурдность в искусстве, а порой и в живой жизни. Но по корням своим я ленинградец-петербуржец, и поэтому не могу существовать без определенной степени порядка и стройности; сама природа требует ежедневной дозы классической красоты. Дитя Москвы с невской кровью в жилах, искатель меры абсурда, – вот как я описал бы самого себя. Уже в студенческие годы я по-настоящему открыл для себя и научился любить родной город отца, архитектурный парадиз, где всё – чопорность его жителей, гомеровская неспешность существования, былая слава, обилие повсеместных мемориальных табличек – передает чужакам ощущение их собственного несовершенства.

Отец ценил Москву за все, что она могла предложить пришельцам из других миров – масштабность, открытость, разнообразие «нравов и народов» – все то, чего его родному городу, высокомерному и внутренне неуверенному в себе, недоставало изначально (и стало еще больше недоставать в 1918-м, когда после заключения Брест-Литовского мира Ленин обезглавил Питер и перенес столицу обратно в Москву). Но при этом отец ни на минуту не перестал любить Ленинград, тосковал по родному городу. Однажды, когда мне было лет пятнадцать, в 1982-м или в 1983-м, мы с родителями заехали в Ленинград по дороге в Пярну. Проделав путь в семьсот километров на северо-запад от Москвы – по меркам тогдашних автомобилистов солидное расстояние – мы к вечеру достигли чертогов Ленинграда. Отец, который из-за сильной близорукости всегда особенно осторожен за рулем, вел машину совсем не так, как обычно. Мы скользили по городу, сворачивали не притормаживая, пролетали перекрестки без остановок на светофорах. То ли отец нарушал правила, то ли ему просто везло и мы все время ехали на зеленый свет. Был разгар белых ночей; закатное солнце сверкало в кружеве мостов, полыхало в реках и каналах. «Можно поехать вот сюда, – шептал отец, поворачивая руль влево, – а можно вон туда, направо. Это такой необыкновенный город». Отец разговаривал сам с собой, с мамой, со мной, с нашими белыми жигулями, а мы все скользили, плыли по городу. Ленинград в сознании отца существовал как некий универсум, а вот Москва, где он к тому времени прожил почти двадцать лет, так и не стала для него вселенной. Всю дорогу, пока мы пересекали город, направляясь на Выборгскую сторону, где отец родился и вырос, на губах его играла блаженная улыбка. Белая ночь влекла его по набережным былого. Эта поездка по городу запомнилась мне как нечто совершенно завораживающее, и даже нахрапистый гаишник, который остановил нас из-за какого-то ничтожного нарушения, не смог испортить отцу удовольствие от возвращения домой в Ленинград.

Теперь такое редко говорят без доли иронии или сарказма, но вот, извольте, господа фрейдисты: у меня было счастливое детство. Меня любили, поощряли, поддерживали во всем, кроме жестокости, обмана и приспособленчества. В кадрах самых счастливых воспоминаний о детстве я неизменно оказываюсь рядом с родителями. Вот мы с мамой сидим у меня в комнате на травянисто-зеленом диванчике. Мы занимаемся английским. Мне шесть лет, в первый класс я пойду только осенью, а сейчас весна. Я учусь произносить слово hedgehog (ёжик), и мы с мамой покатываемся со смеху. «Is this a cat?» – спрашивает мама, показывая мне картинку с игольчатым зверьком, ушастым и остроносым. «No mommy, – отвечаю я по-английски. – This is a hedgehog. A hedgehog». Именно благодаря маме, филологу и переводчику, английский на всю жизнь стал для меня захватывающим приключением. Именно мама первой показала мне, как играть с английскими словами, которые она сама обожала. Иногда мне кажется, что приобретенный от матери английский – это именно ее язык, а русский – язык моего отца и его уроков стихосложения.

Летом 1969 года, когда мне исполнилось два года, родители сняли полдома в деревне Михалково, километрах в десяти к западу от Москвы. Когда-то это были княжеские владения, сначала рода Голицыных, а потом Юсуповых. Юсуповы и основали здесь богатое имение, Архангельское. Помещичий дом уцелел в пожарах революции и гражданской войны. Из дачно-деревенской жизни я помню резную веранду, выкрашенную в коричневое и зеленое, деревянное крылечко, на котором мы с мамой любили сидеть и дожидаться приезда отца из города. Мамины светлые волосы убраны назад и повязаны квадратной косынкой, сложенной вдвое. У меня на голове – фламандский серый берет, который мне определенно велик. Помню косматого черного пса, которого я называл «Дик-Дикуша»; пес рвался на ржавой цепи. Помню деревенскую молочницу, с виду сущую матрешку, у которой мы покупали парное козье молоко. По пути на автобусную остановку, обозначенную выбеленным известкой дорожным столбом, мы пересекали цветущее картофельное поле. Мы встречали отца, и вот он наконец выпрыгивал из переполненного автобуса, держа в руках авоськи с продуктами. Помню еще расцвеченную солнцем косулю, застывшую на лесной прогалине. Там, в утреннем лесу, в траве, сверкающей каплями росы, мы с мамой собирали скользкие молодые маслята, нежнейшие из лесных грибов.

Мы с мамой идем по заросшему английскому парку в Архангельском. Главная аллея, прямая как стрела, усыпана красным гравием; если тут споткнешься и упадешь, то не просто до крови раздерешь ладони и коленки, но еще и измажешься. Мы выходим на лужайку перед барским домом. Слоновьи ноги колонн, изумрудно-зеленые водосточные трубы, высокие застекленные двери. На крыльце, по обе стороны от ступеней, лежат мои любимые каменные львы. Мои львы охраняют вход.

– Мамочка, смотри, смотри! – и я со всех ног бегу вперед, чтобы обнять и погладить мраморных друзей.

Львы все ближе, они смотрят мне прямо в глаза, но вовсе не скалят клыки, а улыбаются мне, вытянув перед собой тяжелые лапы, совсем не страшные. Я взбегаю по массивным ступеням и бросаюсь к правому льву – скорее, скорее погладить его шею и морду, потом перебегаю к левому льву и кладу ему руку под подбородок. Привстав на цыпочки, я дотягиваюсь до кончиков львиных ушей, мрамор холодит мне пальцы, но до макушки, до самого верха пышной львиной гривы, мне не достать.

– Мама, пойдем! – говорю я, и она спешит ко мне по красной гравиевой дорожке. На ней сарафан салатового цвета и кеды.

– Ну и как дела сегодня у наших львов? – спрашивает мама. Теперь я могу вскарабкаться им на спину – одному мне не разрешается.

Мама прислоняется к белой облупленной колонне, развязывает косынку и распускает позолоченные солнцем волосы. В этот ранний час на музейном крыльце больше ни души. Мама целует меня, шепчет что-то ласковое, и львы мурлычут от удовольствия, словно котята, кивая каждому ее слову.

В детстве мама была для меня идеалом радостной красоты. Как я обожал ее смеющиеся глаза, ее прически, одежду, походку, ее духи. Она привила мне зачатки вкуса. Мама стала самым первым источником моих представлений обо всем том, что именовалось «западной культурой». Именно она приобщила меня не только к западным литературе и искусству, но и к тому, что в брежневские годы считалось «западным» образом жизни. Мама рассказывала мне об улицах и достопримечательностях Лондона (куда ее, еврейку, наотрез не пускали на стажировку), о соборе Св. Павла или Трафальгарской площади, – рассказывала так, будто прожила в Лондоне всю жизнь. Мое детство прошло под знаком маминых рассказов о «Западе». О Нью-Йорке и Сан-Франциско. О Голливуде. О Фрэнке Синатре и Элле Фитцджеральд. Она рассказывала мне обо всем – о моде, о музыке, о танцах. Мама преподавала по утрам и ко второй половине дня обычно бывала дома. Помню, как-то раз зимой, в третьем или четвертом классе, я пришел домой из школы, мама поставила пластинку и мы пустились в пляс. Танцевали мы под одну из драгоценных американских пластинок с рок-н-роллом. Вторя маминым движениям, я крутился посреди комнаты под звуки “The Night Chicago Died” – на конверте пластинки длинноволосые рок-музыканты c гвоздиками в лацканах пиджаков и с автоматами в руках.

Лето 1969 года стало нашим последним дачным летом. Свой дачи у нас никогда не было. Папа с мамой не стремились обзавестись своим собственным клочком земли, лачугой с проржавелой рифленой крышей, кустами крыжовника. Их меньше всего привлекал летний отпуск в дачном поселке, разбитом на одинаковые участки в «шесть соток» с пыльными коттеджиками и огородиками. После кончины моего ленинградского деда Петра (Пейсаха) Шраера его просторный, еще дореволюционной постройки, дачный дом в Белоострове, где я провел почти все лето 1968-го, отошел к его третьей жене, и больше мы туда не ездили. Отцу в наследство досталась половина мышино-серенького 403-го «москвича» и фамильные золотые швейцарские часы. А также ироническое отношение к истории и любовь к живописи.

Во многих кадрах детства я брожу по музеям и выставочным залам в обществе родителей. Особенно часто я вижу себя в залах импрессионистов и пост-импрессионистов Пушкинского музея. Некоторые полотна из богатейшего музейного собрания я помню лет с шести-семи, когда впервые их увидел. Яркие пасторали Пьера Боннара, лето, осень, стога, коровы, молоденькие селянки; портрет Жанны Самари кисти Ренуара: бутылочно-зеленое платье, рыжеватые волосы, земляничный фон. Помню, как я мальчиком замер перед сезанновскими «Пьеро и Арлекином», завороженно слушая, как отец импровизирует рассказ о безответной любви, ревности и гордыне. Через несколько залов концовка рассказа является мне на картине Пикассо «Арлекин и его подружка», где перед бродячими лицедеями стоят два разномастных стакана с выпивкой. А вот и моя самая любимая картина той поры. Я вижу ее еще из соседнего зала, через дверной проем. Пикассовская серебристо-голубая девочка балансирует на шаре, а перед ней на кубе сидит сепиево-стальной африканец – великолепно очерченная мускулатура и грация титана.

Уверен, что именно так, во время походов с отцом в музеи, постепенно, словно из мягкой глины, лепились мои представления о форме. Представьте мокрую, пастельно-размытую толпу на «Бульваре Капуцинок» Моне или же гипнотический круговорот матиссовских голодных золотых рыбок, которые мечутся по комнате, заставленной цветами. Или вообразите диковинные джунгли Анри Руссо, гигантских кузнечиков, ягуаров, впившихся клыками в лошадь. Эти картины дарили мне ощущение какого-то нездешнего совершенства, переносили в другое, несоветское измерение, где действовали иные меры истинности и красоты. Никогда не забуду, как отец впервые подвел меня к картине Руссо «Поэт и его муза». На холсте был изображен мужчина средних лет с каким-то свитком в левой руке и гусиным пером в правой. Справа от него стояла женщина в венке из черных цветов и в сиреневом платье-пеплуме до пят. Правая рука музы указывает в небеса, на вершину Парнаса. Левой рукой она полубнимает поэта, взгляд которого сосредоточен на чем-то далеком, находящемся за пределами картины. «Вот это мы с мамочкой», – объяснил отец.

Среди этих волшебных картин, в их воображаемых мирах мое детство длилось бы вечно. Но в реальной жизни детство закончилось, когда мы стали отказниками. Мечтательный мальчик из отказнической семьи, я в одиночестве бродил по залам Пушкинского музея, навещая излюбленные полотна, к которыми меня когда-то привел отец. Теперь я выделял другие картины тех же художников. Помню, это было примерно в седьмом классе, я лишь скользнул безразличным взглядом по «Красным виноградникам в Арле», перед которыми раньше благоговел, но замер перед другой картиной Ван Гога: «Прогулка заключенных». К тому времени мы уже сидели «в отказе» больше двух лет. Я невольно отождествлял нашу жизнь с этими понурыми заключенными, которые наматывали бесконечные круги по темному тюремному дворику. Да, это были мы, евреи-отказники. И даже «Девочка на шаре» Пикассо утратила свою гипнотическую власть надо мной; теперь меня притягивало другое полотно – «Старый еврей и мальчик». Я подолгу всматривался в эту картину, узнавая отца и самого себя.

2. Другой

Как-то раз в шестом классе на уроке литературы мне передали с последней парты записку – линованный листок, вырванный из тетрадки и сложенный пополам. На наружной стороне листка было написано: «Еврею от русских», а внутри – «Шраер, ты жыдяра и сволата» и далее в том же духе. Ничего особенно оригинального, если не считать орфографических ошибок. Под посланием значились подписи двух моих однокашников. Один из них, Федя М., ныне яхтсмен, даже жил с нами в одном доме. Как потом выяснилось, его дед по материнской линии, микробиолог, жертва сталинских репрессий, был евреем. Второй автор, Федя К., в начальных классах (в середине 1970-х) рассказывал, что его отец – летчик, и что погиб во время войны, и никто ни разу не усомнился в его словах. До этого у меня с первым Федей не было никаких столкновений, а второй Федя мне и вовсе нравился, и ни от того, ни от другого я не ожидал такой злобы.

Свою инакость я почувствовал довольно рано – года в четыре. Конечно же, осознание того, что я другой, в раннем детстве неизбежно казалось проявлением наивности – так, однажды зимой я вернулся домой из детского сада и рассказал родителям о пожилой нянечке, которая дала мне в обед добавку курицы. Нянечка положила мне на тарелку куриную ножку и сказала при всех детях: «Вот тебе еще куриная ножка, с кожицей. Вы ведь любите, чтоб с кожицей?» И уже в детском саду я впервые столкнулся со словом «жид». Оно слетало с языка славянских детей c такой легкостью, будто они с детства только и занимались тем, что травили евреев. Дразнились, кстати, в основном мальчишки; девочки в этом возрасте меньше дразнят словами. Откуда в некоторых из этих пяти-шестилетних детсадовцев сидела такая неприязнь ко мне, еврею? Да в те годы в моей наружности и не было ничего еврейского. Как нередко бывает с ашкеназскими детьми, у которых в роду есть литовские или курляндские евреи, до девяти-десяти лет у меня были светлые волосы и курносый нос. Я не был похож на еврея. Может, причиной была моя необычная, чужеродная, иностранная фамилия? Но откуда этим дошколятам-этнографам было знать, что это еврейская фамилия? Как они почуяли во мне чужесть, как вычислили, что я не такой как все и фамилия у меня не такая, как у всех, – и почему начали изводить дразнилками вроде «жид-жид, на ниточке дрожит»?

Еще в раннем детстве я часто слышал дома слово «еврей» – от родителей, родни, от наших друзей; при мне в гостиной или на кухне нередко завязывались споры по еврейскому вопросу. Но только в последний дошкольный год отец «провел» со мной разговор на эту тему. Было это, если не ошибаюсь, осенью 1973 года. Мне исполнилось шесть лет; Израиль только что снова одолел своих врагов, на этот раз в войне Судного дня. Отец чистил обувь в прихожей. Я подошел к нему и спросил, что такое «жид». Первый урок еврейского самосознания занял минут пять, не больше.

Отец отложил щетки, повел меня в комнату, усадил рядом и сказал:

– Когда-то давным-давно был такой древний народ – евреи, или иудеи. А мы – их потомки. В мире немало людей, которые нас не любят и стараются причинить нам боль.

– Я понял, папа, – слова отца обожгли меня, наполнив гордостью.

– Так вот, в следующий раз, если тебя кто-то обзовет «жидом», ты скажи: я еврей и этим горжусь. Скажи это очень спокойно. И, если обидчик – парень, дай ему в нос со всей силы. Тогда он скорее всего больше тебя не оскорбит.

Дома я получил первые уроки еврейства, – духовности, протеста, самопожертвования.

Но само собой разумеется, я рос в Москве, и был далек от той еврейской жизни, которая окружала моих бабушек и дедушек в детстве – в бывшей черте оседлости. Мои родители родились и выросли в столицах. Пока была жива прабабушка Фаня (Фрейда), – а она умерла в 1962 году, пережив своего мужа на семнадцать лет, – у нее дома говорили на идише, который мой отец пассивно усвоил в детстве. Мама тоже в детстве слышала идиш, на котором ее родители общались с маминым дедом по материнской линии; чаще всего идиш был языком домашних споров и пересудов. Даже для моих родителей прошлое их предков, прошедшее в черте оседлости, на Украине и в Литве, было наполовину историей, а наполовину легендой. Ну а для меня эта невозвратная жизнь уже полностью существовала как мифическое прошлое. В этих умопомрачительных преданиях число мельниц, которые принадлежали нашим предкам в Подолии, множилось и множилось, словно в рассказах престарелой тетушки Поли Шаферман, двоюродной сестры моего деда по отцовской линии. Мы с отцом навещали ее время от времени, и с каждым разом в ее рассказах становилось все больше и больше утерянных сокровищ. Эта древняя опрятная старушка занимала две комнатки в московской коммуналке и говорила с заметным еврейским акцентом. В последний раз я видел ее году в 73-м или 74-м, и она уже полностью погрузилась в мир выцветших желтоватых фотографий Каменец-Подольска. «Скажи мне, сыночек, где наши мельницы? Где наши фабрики? Что они с ними сделали?» – спрашивала меня тетушка Поля, провожая нас в прихожей.

За почти тридцать лет жизни в Америке меня много раз спрашивали, говорю ли я на идише. Такие вопросы обычно задают евреям-выходцам из России рожденные в Америке евреи, чьи предки когда-то вышли из Российской империи. Для того, чтобы объяснить наглядно, насколько мало я был связан с живой стихией идиша в годы московского детства и отрочества, я обращусь к одному характерному эпизоду. Как-то в середине 1970-х мы с родителями проездом, возвращаясь домой по пути из Пярну, решили заехать в Минск. Обычно наш маршрут из Эстонии домой в Москву лежал через Псков или Ленинград, но в этот раз мы сделали крюк и поехали через Латвию, Литву и Белоруссию. В Минске жила тетя Маня, единственная из братьев и сестер покойной матери моего отца, кто еще был жив в те позднесоветские годы. Тетя Маня, бывший партийный работник, жила вместе со своей дочерью Бэллой и ее мужем, Мишей Рудицким. Пока мы гостили у них, кормили нас как на убой – сытными еврейскими блюдами вроде «чолнта», о которых я раньше читал разве что в русских переводах идишской классики. Как-то раз, в перерыве между застольями, Миша Рудицкий, – дородный усач, когда-то увлекавшийся Петро Григоренко, советским генералом, ставшим диссидентом – подвел меня к проигрывателю и поставил пластинку, не сказав, что это за музыка. Миша вырос в Белоруссии, в семье, где говорили только на идише, и считал идиш своим родным языком. Сквозь скрип и скрежет пробивался баритон, певший под фортепианный аккомпанемент. Голос пел на незнакомом мне языке, и я вдруг понял, что это и есть идиш.

– Ну что, сынок, за душу берет? – спросил меня еврейский минчанин-усач. Пластинка продолжала дребезжать.

Я покраснел, отвел взгляд и сказал «да». Я слукавил, мне не хотелось обижать провинциальную родню. В девять-десять лет еврейские народные песни не только не затрагивали никаких струн в моей душе, а скорее ввергали в смущение. Для меня лично не было возврата к живому идишу и к прошлому моих предков на Украине и в Литве. Советская история и Шоа (Холокост) разрушили это прошлое. Да и сам жизненный выбор моих бабушек и дедушек, в юности навсегда покинувших черту оседлости, привел к тому, что их переполненное еврейской культурой прошлое было для меня в московские семидесятые если не закрытой книгой, то книгой на чужом языке.

В сентябре 1974 года я пошел в первый класс 34-й английской школы (теперь школа №1210), расположенной на северо-западе Москвы, неподалеку от Щукино и рядом с высоким берегом Москвы-реки. Пешком от школы до дома было минут двадцать пять, а на автобусе и всего ничего. Когда в СССР вводили систему специализированных школ, а было это, если не ошибаюсь, в шестидесятые, основная цель состояла в подготовке специалистов со знанием иностранных языков. Школа, в которой я проучился десять лет, была основана в начале 1960-х годов по инициативе физика-ядерщика Курчатова как физ-хим-мат школа. Позднее эта школа переместилась в другое место, а наша стала английской спецшколой. Еще в 1980-е годы табличка у входа гласила, что это «специализированная школа с преподаванием ряда предметов на английском языке». Но к тому времени, когда я начал учиться в школе, ветры холодной войны и силы застоя свели этот «ряд предметов» до четырех-пяти уроков английского в неделю, а также до редких и кратких экскурсов в литературу, культуру и географию англоязычных стран. Тем не менее, во времена моего советского детства спецшколы считались престижными, для поступления надо было выдержать экзамен. На экзамене я прочел наизусть начало «Песни о вещем Олеге» Пушкина и стихотворение моего отца «Итальянские комсомольцы в пионерском лагере», напечатанное в журнале «Пионер» еще в 1959 году, когда отцу было 24 года.

Ежегодно в 34-ю школу поступало около шестидесяти человек. Я попал в первый «А» и проучился в этом классе десять лет, до самого выпуска в 1984-м. Десять лет, с понедельника по субботу от звонка до звонка, я учился с тридцатью мальчиками и девочками. Если не считать двух или трех человек, перешедших в другие школы, состав нашего класса оставался неизменным. Около тридцати человек в первом «А» и столько же в параллельном первом «Б». Нас было шестьдесят… Но что-то мешает мне, когда я печатаю это личное местоимение первого лица и множественного числа. «Мы»? Был ли я когда-либо одним из «нас» – одним из этого «мы»? Из шестидесяти учеников носитель имени «Максим Давидович Шраер» был единственным официально записанным евреем, единственным, кто числился как «еврей» в журналах и других школьных документах и списках. Впрочем, в нашем классе была еще девочка Поля, с явно еврейской фамилией германского происхождения. Если не ошибаюсь, кто-то из ее предков, бабушка или дедушка, в свое время даже преподавал идиш, но в поздние сороковые, когда свирпествовала антисемитская кампания, был уволен и сослан. Отец Поли был высокий и худосочный еврейский аист, врач в неизменном черном костюме и роговых очках, вечно съезжающих с переносицы. Его имя было русским эквивалентом иудейского имени, которым был при рождении наречен Иисус. Сутулый, то и дело озирающийся, будто за ним кто-то следил, он раз в месяц появлялся в школе, чтобы поговорить с учителями о шатких отметках своей дочери. Кое-кому из учителей он оказывал особые услуги, доставал дефицитные лекарства. Даже в младших классах я чувствовал какую-то уродливость в том, что дочь этого врача-еврея записана в журнале как «русская».

Одним их коллективных развлечений классе в четвертом или пятом было утащить журнал и порыться в нем. Кого-нибудь ставили «на шухер», а все остальные, сгрудившись где-нибудь в укромном уголке, зачитывали вслух фамилии, имена, отчества, оценки и национальности. Именно так я и выяснил официальный этнический состав нашего класса. Из тридцати одноклассников 23—24 человека были записаны «русскими» (в том числе девочка с армянской фамилией, мальчик с татарской, мальчик с фамилией то ли греческой, то ли литовской, и несчастная Поля), 5—6 человек значились «украинцами» или «белорусами», и только рядом с одной фамилией (моей) стояло слово «еврей».

В мои намерения не входит проводить социологическое исследование. Официальная советская статистика такова: в 1970 году в СССР было 2,151 млн. евреев, в 1979 – 1,811 млн., в 1989 – 1,499 млн. (это уменьшение еврейского населения связано с эмиграцией). По данным на 1970 год, всего в СССР проживало 240 миллионов человек. Это означает, что в те годы, когда я начал учиться в школе, евреи составляли менее 1% населения страны. Примерно из шестидесяти учеников в двух наших параллельных классах я был единственный «объявленный» еврей. Еврей-символ?

Один на шестьдесят – это 1.66%, что превышает долю еврейского населения СССР на 1974 год. Но ведь в больших советских городах – Москве, Ленинграде, Киеве, Новосибирске и других – процент еврейского населения намного превышал общесоюзный. При этом, в некоторых регионах страны, а также в целом в сельской местности, еврейское население почти отсутствовало. Означает ли все это, что мне выпало классическое «еврейское счастье» – оказаться единственным евреем на два параллельных класса в московской 34-й спецшколе, с еврейской девочкой Полечкой, чья национальность в школьных документах была надежно замаскирована официальным ярлыком «русская»? Других еврейских детей не было. Быть может, мои родители не рассчитали, не выяснив предварительно, есть ли в классе другие евреи? Но в СССР наводить такие справки было и неприлично, и опасно, – не то что в США, где подобные расспросы считаются совершенно нормальными при определении детей в школу.

Мне случалось в Америке встречать ровесников из числа бывших советских евреев, которые утверждали, что практически не сталкивались с антисемитскими нападками в школе. Да и не только в Америке. У моего близкого московского друга Макса Мусселя, выросшего в Лефортово, в классе училось человек шесть евреев. Там была совершенно иная атмосфера, совершенно иначе выстроены межнациональные отношения. У нескольких одноклассников даже были еврейские прозвища – «Залманзон», «Срулик» – ласковые, а не обидные. Поэтому мой друг Макс вспоминает школу с нежностью, у меня же школьные воспоминания вызывают горечь и негодование. Но даже в нашей школе, в других параллелях, учились ребята, которые признавали себя евреями – и которых другие считали евреями. Помню, как-то раз в старших классах полноватый мальчик с витиевато-многосложной немецко-еврейской фамилией, учившийся на год младше меня, принялся разрисовывать шестиконечными звездами школьные туалеты и коридоры, а также (по-видимому, с гордостью) выписывать на стенах фамилии евреев-учеников и евреев-учителей. Его тут же прозвали «сионистом», и один школьный хулиган вызвал его на кулачный бой. Я до сих пор не знаю, кем этот мальчик был на самом деле – провокатором, безмозглым еврейским активистом, или же и тем и другим.

Но эта книга – моя частная история. Поэтому я хочу как можно точнее рассказать о собственном еврейском опыте. Хотя в классе я ходил среди «популярных», хотя и состоял во всевозможных кружках, от школьного театра до клуба интернациональной дружбы, я всегда был один. И это острое одиночество я ощущал в школе чуть ли не каждый день все десять лет.

А теперь вообразите урок музыки в шестом классе. На протяжении всего года мы «проходили» русских композиторов-классиков, – «Могучая кучка», Глинка, Римский-Корсаков, Даргомыжский и Кюи. Тема урока – «Картинки с выставки» Мусоргского. Наша учительница музыки мадам Виноградова, надменная дама, одетая в короткую твидовую юбку и тесную белую водолазку, сквозь которую просвечивает ажурный лифчик и лиловеют ареолы сосков, объясняет названия отдельных виньеток в музыкальном цикле Мусоргского. Она рассказывает, потом включает проигрыватель, чтобы мы прослушали очередную «картинку». «Следующая часть цикла, – говорит мадам Виноградова, – называется „Два еврея“. Она отражает…» Тут она собиралась пуститься в разъяснения социально-экономического неравенства в царской России и растолковать, что в зарисовке Мусоргского один еврей – богач, а другой – бедняк, и рассказать про «гений классового чутья» великого композитора, но вот не успела, не успела, потому что половина моих соучеников разразились гнуснейшим смехом. Смеялись в основном мальчишки, но и кое-кто из девчонок тоже. Они истерически хохотали просто потому, что вслух прозвучало слово «еврей». Мои одноклассники заходились утробным хохотом, так как самое слово «еврей», даже не «жид», а «еврей», для большинства из них звучало как смешное и неприличное ругательство, смачное бранное словцо. А тут еще учительница в открытую произнесла слово – «еврей»! Нет, даже «два еврея», как будто одного мало – от хохота надорвешься! Сразу несколько человек стали оборачиваться и царапать меня взглядом. «Два еврея, два еврея», – забубнил мальчишка за соседней партой, раскачиваясь и шлепая по парте шершавыми, в цыпках, руками. Побагровев до корней волос, моя соседка по парте Зоя давилась смехом. Училка молча стояла и наблюдала за происходящим, не вмешиваясь, и унижение все длилось и длилось; я застыл за партой, стараясь делать вид, будто ко мне происходящее не имеет никакого отношения и что все вокруг смеются не над словом «еврей», а над чем-то совсем другим. Наконец учительница хлопнула в ладоши, призывая класс к порядку. Раскаты безудержного дикарского гогота стихли. Теперь, вспоминая этот эпизод, я вижу, что все это в значительной мере произошло по недомыслию мадам Виноградовой. Неужели ей было сложно объяснить детям, что эта «картинка» о двух польских евреях первоначально в рукописи у Мусоргского называлась «Самуэль Гольденберг и Шмуль», а уже потом в истории музыки за ней закрепилось название «Два еврея, богатый и бедный». Но вместо этого, своим рассказом мадам В. лишь реанимировала известную антисемитскую дразнилку, которую большинство детей моего поколения хоть раз, да и слышали: «Два еврея, третий жид по веревочке бежит». Больше всего меня тогда поразило, что наша учительница не только не одернула учеников, но вообще не выказала и намека на неодобрение. После урока мне никто ничего не сказал. Хорошенькие дочки знаменитого советского иммунолога Рэма Петрова, с которым моей отец был знаком по работе, молча скользнули мимо меня к выходу из класса. Мои одноклассники Сергей и Витя, с которыми у меня были почти приятельские отношения (мы ходили друг к другу в гости после школы) тоже прошли мимо меня, как проходят мимо выброшенной на свалку мебели. В чем-то это общее безразличие, это молчание большинства было болезненней и обидней, чем утробный, стадный гогот.

Обо этом трудно вспоминать и говорить, не впадая в патетику или жалость к себе. Антисемитские выходки начались в младших классах и продолжались в средних, достигнув кульминации в седьмом-восьмом. Шесть лет я отстаивал свою еврейскую гордость кулаками, и в школе мне случалось драться чуть ли не еженедельно. Но одно дело – блистать на уроках физкультуры, и совсем другое – драться с однокашниками. До сих пор помню то яростное желание мести, которое захлестывало меня, едва я слышал слово «жид» – неважно, было ли оно сказано в лицо или за спиной, громко или шепотом. В драках меня всегда выручали уроки отца. В юности он занимался боксом, но оставил спорт из-за ухудшавшегося зрения. «Бей в нос», – учил отец. – Нападай, не давай им очухаться, бери наскоком, натиском».

Надо сказать, я вовсе не был самым сильным или ловким из одноклассников, да и завзятым спортсменом тоже не был. Хотя родители отдавали меня и на плавание, и на фигурное катание, лет до десяти-одиннадцати я занимал одно из последних мест по «физре», наряду с Афанасием, гением физики, и Веней, мечтавшем о карьере военного историка. И только к шестому классу я претерпел атлетическую метаморфозу. Когда я впервые прочитал пророческий рассказ Бабеля «Пробуждение», я осознал, что у меня, как и у бабелевского маленького еврейского скрипача из Одессы, тоже был свой покровитель – учитель, силач, филосемит, который видел свою миссию в том, чтобы готовить еврейских детей к жизни во враждебном окружении. Звали его Владимир Борисович Маркин. Это единственный из советских учителей, кого я вспоминаю с безоговорочной любовью. Маркин преподавал физкультуру, и в начальных классах я боялся его до дрожи. Он обращался на «вы» даже к первоклашкам, хотя подавляющее большинство учителей тыкало всем ученикам, вплоть до выпускников.

Владимиру Борисовичу было тогда около сорока пяти. Подтянутый, с холеными усами, широкой грудью и безупречной осанкой, он держался как императорский офицер-гвардеец. Показывая то или иное упражнение, он именовал разные части тела диковинными словами, которые мне, семилетнему, были в новинку; зад, к примеру, он называл «сахарницей». Если не ошибаюсь, до поступления в Московский институт физкультуры и спорта, где готовили учителей и тренеров, Маркин был чемпионом-гимнастом. Все в школе знали, что Маркин хронический алкоголик, и начальство закрывало на это глаза – очень уж он был предан своему делу. Употреблял Маркин не какое-нибудь дешевое пойло, а коньяк, и к середине дня успевал несколько раз отхлебнуть из плоской бутылки, которую держал в ящике стола у себя в кабинете, дверь из которого выходила в наш просторный спортзал. При этом спиртное, похоже, не отражалось на его форме: даже когда Маркину перевалило за пятьдесят – я тогда уже учился в старших классах – он все еще крутил «солнышко» на турнике, словно юная румынская гимнастка.

В конце пятого класса, перед началом летних каникул, Маркин позвал меня в свой кабинет, загроможденный футбольными мячами, кубками, призами и разным спортивным инвентарем.

– Шраер, кому-кому, а вам жизненно необходимо работать над мускулатурой, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – Скажите родителям, пусть купят вам турник. Повесьте его над дверью и каждый день подтягивайтесь – сколько сможете. Но каждый день. И чтобы к сентябрю могли подтянуться шесть раз, не меньше.

Турник он мне посоветовал неспроста. На «физре» все мальчики сдавали зачеты на турнике. Результаты подтягивания и другие нормативы Маркин заносил в реестрик. Пятиклассником я едва мог подтянуться два раза, а у нас в классе были парни, которые к тому времени могли с легкостью подтянуться семь или восемь раз. Мои полтора подтягивания вписывалось в стереотипный образ интеллектуально развитого, но физически слабого еврейского мальчика. Но теперь передо мной стояла новая задача. Дома мы с папой соорудили турник из сломанной хоккейной клюшки и обрезков чемоданных ремней и повесили его в дверном проеме моей комнаты. Я подтягивался ежедневно дома, в а Пярну ходил подтягиваться на пляжном турнике. К середине лета я подтягивался четыре раза, к августу – пять раз, а к концу лета – шесть. В сентябре, на первом же зачете по физкультуре я удивил своих одноклассников, подтянувшись семь раз. Из категории отстающих я резко переместился в спортивную верхушку класса, и теперь соревновался только с двумя или тремя мальчишками. «Рекорд школы – двадцать четыре подтягивания, – сказал Маркин и подмигнул мне. – Подумайте, может, со временем осилите?» К десятому классу я мог подтянуться двадцать два раза, больше всех в обоих параллельных классах. Но вот приличного футболиста и хоккеиста из меня все равно не вышло, хотя это были самые популярные дворовые игры моей юности.

Стоило мне занять новое место в атлетической иерархии, как меня больше зауважали – но и травить стали сильнее. Школьный спортзал располагался во флигеле, а раздевалки – на первом этаже, рядом со столовой. В раздевалке, где чаще всего и происходили разборки и драки, к запаху свежего пота примешивались тошнотворные ароматы кислых щей и жирного какао. Сколько же раз я дрался с Антошей – классным силачом, «качком», каратистом, чьим излюбленным развлечением было выводить меня из себя после уроков физкультуры. И сколько раз я оказывался бит. «Слышь, чувак, мне вообще плевать, еврей ты или нет. Пофигу. Но мне вот прикольно смотреть, как ты бесишься, когда тебя обзовешь „жидом“». И я опять ударял его в переносицу, и кровь заливала его пропотевшую футболку. Одноклассники окружали нас кольцом и смотрели на драку посреди колизея раздевалки. Это были мгновения моего торжества. Ради этого не жалко было прийти домой с фингалом под глазом или с запекшейся кровью на разбитой нижней губе. Антоша обожал меня третировать, но, думаю, нутряным антисемитом он не был. Скорее, завидовал сначала моим отметкам, а позднее тому, как быстро я набирал спортивную форму, и вымещал свою злость расистскими оскорблениями. А вот другой мой мучитель, ленивый тупоголовый гигант Колька, похоже, люто ненавидел меня именно за еврейство и рвался оскорбить во мне еврея, а не просто соперника или врага. К девятому классу страсти поутихли, и никто уже не решался обозвать меня в лицо. За мной закрепилась репутация отчаянного и опасного драчуна. Я не дрался уже тридцать лет – ровно с того дня, как приехал в Америку, и теперь школьные потасовки той поры иногда представляются мне самому чем-то опереточным. Но в те годы все было по-настоящему, и в драках я действительно защищал свою еврейскую честь.

Боюсь, что картина моего советского детства и отрочества получается безрадостной. Конечно, это не так. Одним из парадоксов еврейского детства в Советском Союзе было как раз то, что несмотря на необыкновенные обстоятельства, в которых я рос и в которых жила наша семья, во многих отношениях я оставался обыкновенным ребенком. Со сверстниками из последнего «советского» поколения меня объединяло почти полное отсутствие иллюзий насчет советской системы и обещанного пути в светлое коммунистическое будущее. У нас были общие анекдоты про Брежнева (вспомните хотя бы тот, где он читает вслух олимпийские кольца, «о-о-о-о-о»), общий голод по всему западному. Вместе мы верили и не верили в героические мифы, которыми нас пичкали с детства в школе – прежде всего в то, что наши деды и бабки спасли мир от погибели. С моими школьными сверстниками меня роднило и то вовсе не сентиментальное «воспитание чувств», которые мы получали в летних пионерлагерях. На протяжении десяти лет мы все носили одинаково-безобразную школьную форму, мальчики – в младших классах серые, как мешковина, костюмчики, а потом синие с металлическими пуговицами пиджачные пары, а девочки – сиротски-коричневые куцые платьица с фартучками. Мы знали поименно родителей и братьев-сестер своих однокашников, бывали друг у друга на днях рождения, прилежно заполняли опросники-анкеты в школьных тетрадках, передавая их на уроках тайком под партами («Любимый цвет? Любимое имя девочки/мальчика? Любимая пословица?»). Бок о бок с одноклассниками я драил полы в классных комнатах и сгребал листья в школьном дворе, что было по сути формой принудительного труда. Мы пели одни и те же песни в школьном хоре («Венский лес… ля-ля-ля… Мир чудес… ля-ля-ля…»). Я играл с ними в тех же школьных постановках (в седьмом классе, загримированный под африканца в постановке антиколониальной драмы, я оказался на сцене единственным черным средь белых сверстников). Я любил те же самые советские рок-группы, что и мои одноклассники – «Машину времени», «Воскресенье», позже – «Аквариум».

Но за десять лет чуть ли не ежедневного общения я не ощущал единения с одноклассниками, не чувствовал себя среди них своим. Нас разделяло мое еврейство. Мне никогда не забыть: когда в июне 1983-го мне исполнилось шестнадцать лет, я отправился получать паспорт в районное отделение милиции на улице Маршала Рыбалко. Молодой лейтенант пристально посмотрел на меня, прищурив белесые глаза с льняными ресницами, и спросил:

– Вы какую национальность выбираете?

– В каком смысле? – переспросил я, застигнутый врасплох прямолинейностью такого приглашения к ассимиляции.

– Выбираете национальность еврей? – едва ли не с сочувствием в голосе спросил лейтенантик, будто речь шла о каком-то увечье. – Или русский?

– Еврей, конечно! – выпалил я, и кровь бросилась мне в голову.

– Хорошо, – ответил лейтенант. – Паспорт будет готов через три недели. Во взгляде его читалось: «Вот ты и упустил возможность стать таким, как мы все».

Жизнь сама добавила к этой главе постскриптум. Торжественная церемония вручения «аттестата зрелости» в июне 1984-го запомнилась мне каким-то новым, упоительным чувством свободы. После официальной части в присутствии родителей, когда выпускникам были вручены темно-зеленые корочки аттестатов, после выпускного бала, который затянулся до самого утра, я наконец вышел на волю, прочь из здания с неандертальскими барельефами на фасаде, где десять лет кряду проводил по шесть дней в неделю. Я хлопнул массивной дверью, распухшей от многолетних наслоений бурой краски. Сам не свой, я сбежал по потрескавшимся мраморным ступеням. Без оглядки. Миновав приотворенные чугунные ворота, я вышел на пустынную утреннюю улицу, расчерченную тополями. На земле лежал белый пух. Наконец-то я был свободен от школы и от соучеников! Летом и ранней осенью 1984 года, пока мы сдавали вступительные экзамены и обвыкались в институтах, я изредка перезванивался с двумя-тремя одноклассниками. В последующие три года я время от времени сталкивался с кем-то из школы – в метро или просто на улице по соседству. По каким-то странным причинам я несколько раз по пути из центра оказывался в одном и том же вагоне метро с будущим актером Михаилом Горевым, который закончил школу на два года раньше меня и учился в театральном. К июню 1987-го, когда нас наконец выпустили из страны, связь с бывшими соучениками практически прервалась. В 1993 году я получил американское гражданство и впервые смог поехать в Россию. Но ни в ту первую поездку, ни в последующие я не искал встреч с одноклассниками. Шли годы. Как-то раз, в ноябре 1999-го, на большой научной конференции в курортном городке Бока Ратон во Флориде, на которую чуть ли половина участников не приехала из-за бушевавшего урагана «Джордж», я столкнулся с Олей Швецовой, которая училась в параллельном классе. После развала СССР Оля уехала в Калифорнию учиться в аспирантуре и осталась в Америке. Теперь она преподавала политологию в университете на Среднем Западе. Мы вежливо поздоровались, но тем дело и ограничилось.

В августе 2000-го мы с Кэрен отправились в медовый месяц по местам моего детства, побывали в Москве, Питере и Эстонии. Я показал Кэрен свою школу, дом рядом с площадью Академика Курчатова, где мы когда-то жили, – окрестности моего детства. Но у меня и в мыслях не было разыскать кого-то из бывших одноклассников. Все это было давно и осталось в прошлом. К чему теперь «ворошить вороха былого»? Только чтобы моя жена смогла сопоставить изменившиеся лица моих одноклассников с моими рассказами о советском детстве и немногими уцелевшими фотографиями того времени? Незачем моей жене с ними знакомиться, думал я. Кому нужен этот дым, курящийся над свалкой памяти?

Летом 2001 года мы с Кэрен купили старый особняк с мансардами в пригороде Честнат Хилл, а потом целых два года приводили его в порядок. Дом мы выкрасили в гиацинтовый цвет – по моде викторианской поры. В доме пустовали спальни. И сам дом, и мы, его обитатели, ждали появления детей. Ждали и надеялись.

2 марта 2004 года, «внезапно», как сказала бы моя бабушка Анна Михайловна Студниц, я получил первое из целой череды электронных писем от бывших одноклассников. К тому времени я уже вчерне сочинил три главы этой книги. Первым прислал весточку Никита, с которым мы в старших классах часто сидели за одной партой. Он был серьезным парнем, явно одаренным в физике и математике. Мне не запомнился ни один антисемитский эпизод с его участием. Никита разыскал мой рабочий электронный адрес в Бостонском Колледже. Его короткое дружеское письмо намомнило мне, что скоро двадцатилетие нашего школьного выпуска. А я и думать об этом не думал! А на следующий день – я не успел еще ответить Никите и, признаться, колебался, отвечать ли вообще, – пришло письмо от моих бывших одноклассниц Нины Р. и Вероники П., вернее, от секретарши. В письме было предварительное приглашение на встречу, назначенную на 27 марта 2004 года. И письмо Никиты, и приглашение всколыхнули во мне то, что, казалось бы, давно осталось оставлено за кормой. 3 марта 2004 года я коротко ответил Никите: «Расскажи о себе… Мы с тобой последний раз говорили по телефону осенью 1984-го года. Это были тяжкие годы для моей семьи… Я ни с кем из класса с 1987 года не виделся и не контачил. Живы ли все? Обнимаю тебя, Макс (им)». Ответ пришел через неделю. Судьба Никиты оказалась характерной для нашего постсоветского поколения. Он поступил в престижный институт, начал учиться, два года отслужил в армии, потом вернулся и получил диплом физика. Ни дня не проработал по специальности. Махнул рукой на науку и ушел в коммерцию. В момент написания письма Никита работал представителем фармацевтической компании. Женат, дочери четыре года, годовалый сын.

Быть может, меня расположил доверительный тон его письма? На следующий день я отправил Никите более пространный ответ, уже не столь настороженный. Я запустил пробный шар, затронув тему еврейства и религии. Рассказал Никите о своих профессиональных интересах (еврейские писатели) и о том, что предки моей жены – евреи из Восточной Европы. А закончил письмо так: «Я, наверное, очень изменился – по крайней мере, ты бы так подумал. В наши школьные годы я мало чем делился с одноклассниками, нельзя было. Особенно это касалось еврейских дел – сам понимаешь, наверное. А здесь <в Америке> все иначе. Я человек не самый обрядовый, но верующий, и у нас настоящий еврейский дом. Скоро, кстати, Пасха, к нам придут мои все родные на Сейдер, то есть на пасхальный ужин. А ты ходишь в церковь? <А> как твои брат и мама – я их хорошо помню? Давай, напиши о наших одноклассниках. Твой Максим».

Я попросил Никиту передать привет другим одноклассникам и дать им мой электронный адрес. Больше он мне не написал, хотя вполне возможно, что его ответ пропал или угодил оказалсяв спам. Пролетело две недели, юбилейная встреча осталась позади, и вдруг я получил письмо от Карины. В школе мы всегда были в самых добрых отношениях. Мама у Карины русская, а отец – армянин, и фамилия у нее была армянская, но русифицированная. Отец Карины служил главным инженером на крупном заводе. Каждый сентябрь нас всем классом приглашали к Карине домой на празднование ее дня рождения. Это был настоящий осенний бал. Отец Карины, элегантный мужчина с тонкими чертами лица, оделял гостей подарками – брелоками, игрушечными самолетиками, симпатичными безделушками; его восточные глаза светились бесконечной любовью к дочери. О Карине я сохранил светлые воспоминания, их почти не омрачало то, что мешало мне поддерживать связь с одноклассниками. Быть может, тут сыграло роль ее армянское происхождение? И отвечая на письмо Карины, я обращался к ней не только как к соученице, но как еврей к армянке, подспудно подразумевая, что нас объединяет история наших народов, подвергшихся геноциду. В своем ответе Карина подробно рассказала обо всех одноклассниках, которые пришли на встречу. В следующем письме я упомянул, что был единственным евреем в нашем классе, а потом еще и отказником. На сей раз Карина почему-то тянула с ответом, и я, конечно, предположил худшее. А тем временем, 9 апреля 2004 года, пришла весточка от еще одного нашего одноклассника, Сергея.

Примерно до шестого-седьмого класса Сергей был одним из моих двух лучших школьных друзей. Он частенько заходил ко мне домой после уроков. Сам он жил в двух шагах от школы, в квартире, заставленной книжными стеллажами. Среди книг попадались дореволюционные издания, и еще мне запомнились церковные книги, Требник и Псалтырь на церковно-славянском. В средних классах мы с ним приударяли за сестрами-одноклассницами, провожали их до дома после уроков, носили им портфели и мешки со сменной обувью. Не припоминаю, чтобы Сергей хоть раз напрямую оскорбил во мне еврея, но и вступаться он тоже ни разу не вступался. Как-то раз мы повздорили из-за двадцатикопеечной монетки. Сергей проиграл мне в «трясучку» и в сердцах сказал: «Что у вас, своих богатств мало?» Нам было по двенадцать лет, и я было подумал, будто он намекает на то, что, раз уж я еврей, то непременно богат. Даже в старших классах, когда у нас с ним стали совсем разные интересы, мы продолжали общаться. В письме Сергей подробно рассказал о встрече нашего выпуска, приложил и фотографии со своими шутливыми комментариями. Я смотрел на лица, которые не видел двадцать лет. Как же мы все изменились, мальчики и девочки, которым теперь уже под сорок! Фотографии тронули меня больше всяких слов, и в тот же день я ответил Сергею: «Мне недавно написали <Никита и Карина>, я обоим ответил подробно. После этого они замолчали. Мне кажется, это из-за того, что я им честно написал, что со школой меня связывают довольно травматичные воспоминания, особенно со средними классами. Ты м. б. не помнишь или не обращал внимания, но меня некоторые одноклассники третировали как еврея, а я этому по-разному сопротивлялся. Ты, кстати, НИКОГДА этим делом не занимался, о чем я тоже не забыл. Кроме того, ты, наверное, не знаешь, но я с 1979 года жил двойной жизнью: мы с родителями были в отказе, родителей преследовали (по-настоящему, КГБ, аресты и т.д.), и я не мог ни с кем в школе поделиться. Вот такие дела. Ну ладно, довольно об этом».

Сергей не ответил. Я было подумал, что и Карина мне больше не напишет, но я ее недооценил. 12 апреля (День космонавтики) в своем электронном ящике я обнаружил послание от Карины: «Приветик, Макс! Поздравляю тебя с праздником Песах – по-вашему, а по-нашему, с Пасхой! А точнее, с Великим Воскресением Христовым. Мы отпраздновали вчера, в воскресенье, но, насколько я знаю, праздники продолжаются больше, моя подруга живет в Германии, и они отдыхали в пятницу и в понедельник. А русские, как обычно…»

Еще два месяца пролетели, и в начале июля неожиданно пришло письмо от Феди К., соавтора той самой злосчастной записки «еврею от русских». Не могу сказать, что в школе мы особенно дружили, но, как говорят американцы, «ценили» друг друга. У Феди была явно иностранная фамилия, но ее происхождение мне было неизвестно – то ли греческое, то ли литовское. Он был одаренным рисовальщиком, и все уроки напролет рисовал на полях и промокашках. У меня до сих пор хранится его рисунок чернилами, карикатурное изображение нашего класса, где большинство из нас изображены пьянчужками и хулиганами, а я этаким отличником. Я всегда думал, что Федя пойдет учиться живописи и переведется в художественную школу. Но я ошибался. В старших классах он как-то вдруг созрел раньше остальных мальчишек, начал до красноты натирать лицо, чтобы быстрее выросли борода и усы, а в девятом классе утверждал, будто уже занимался сексом, что по меркам нашей пуританской юности было почти немыслимо. Позже Федя взялся за ум и прилично сдал выпускные экзамены. Последнее, что я о нем слышал, – после школы Федя прослужил три года на флоте. Помимо запомнившихся мне карикатурных зарисовок, у меня сохранились еще два воспоминания о Феде. Во-первых, его дед, величественный осанистый старец с белоснежными волосами и благородными чертами лица. Во-вторых, мерзкая записка, которую Федя на пару с другим одноклассником подбросил мне во время урока в шестом классе.

Федя К. написал, что читал мои русские стихи. И еще, что жалко, что меня не было на недавнем вечере встреч. Он сделался преуспевающим юристом. У него растет дочь. Конечно, я ответил, спросил его про мать и деда, которых хорошо помнил. Кроме того, я решил наконец выяснить происхождение его иностранной фамилии. Федя ответил, что его дед «умом» понял перестройку и скончался в весьма преклонном возрасте, а фамилия их – французского происхождения, поскольку его предок когда-то приехал из Франции и поступил на службу в русскую императорскую армию. А прадед Феди по материнской линии был царским генералом. Теперь все начинало сходиться: фамилия, аристократические манеры деда, галльский нос и подбородок самого Феди. Пожалуй теперь момент был подходящий, чтобы метнуть мейл-бомбу через Атлантику. 7 июля 2004 года я написал Феде К.: «Слушай, мы с тобой 10 лет вместе учились, я тебе хочу сказать без обиняков, примерно то же самое, что я написал <Сергею, Никите и Карине>, после того, как они со мной связались по мейлу. Я им это сказал, и <Сергей и Никита> сразу „отключились“, одна <Карина> продолжает писать. А именно: я 20 лет не искал контактов с бывшими одноклассниками потому, что школьные годы были для меня травматичными. Ты уже, наверное, не помнишь, но меня (единственного еврея – <Поля> была записана „русской“) дразнили и третировали, особенно в средних классах. Это было тяжело. Кроме того, начиная с 1979 года я уже жил двойной жизнью, мы были в отказе, родителей преследовало КГБ etc. Я тебе это пишу потому, что я уже давно не тот, кем был в школе. Мое еврейское самосознание во многом определяет мое поведение и мироощущение. Когда я бываю в России (у меня до сих в Москве и Питере ближайшие друзья), я сталкиваюсь с тем, что люди делают вид, что этого всего не было: антисемитизма, преследований, закрытия синагог, травли „сионистов“) … Понимаешь, мне трудно через это все переступить, слишком сильны воспоминания. Просто хотел тебе это написать. Если тебе легче не отвечать, поступай, как знаешь. Я, конечно же, рад общению с тобой. Твой Макс См. фото ниже (мы с Кэрен в Бразилии…)».

В приступе малодушия я ни словом не упомянул треклятую записку двадцатипятилетней давности. Федя К. ответил сразу же, 8 июля 2004: «Дорогой Макс! Что с тобой? Неужели ты можешь подумать, что для меня имеет какое-либо значение твоя национальность?! С детства я был воспитан, в том числе дедом, на глубоком уважении к людям. Для меня НИКОГДА, даже в детстве, когда многие вещи происходят бессознательно, было непозволительно ставить кого-либо ниже себя, и уж тем более по принципу „цвета кожи“ … Ты знаешь, я тоже не могу относить себя к русским, о чем никогда не жалел. Среди моих нынешних друзей не найдется человека, который позволил бы себе какую-нибудь националистическую мерзость. Об этом все. Никогда мне больше об этом не говори! Если не захочешь общаться по каким-нибудь другим мотивам, – скажи, я не обижусь. И еще, чтобы ты правильно меня понимал, у меня нет никаких других целей, кроме как дружеские отношения с тобой. Мне ничего не нужно кроме этого. Просто ты мне интересен, как личность, как человек, который САМ многого достиг, в отличие от многих. Мне интересно читать твои книги, общаться с тобой. Я уже писал, что сам думаю о том, чтобы уехать. И поверь, не сытой, благополучной жизни я ищу. Мне и моей семье пришлось здесь пройти очень немало. В письме обо всем не расскажешь. Может быть, когда-нибудь ты все-таки приедешь <…> и мы сможем поговорить. По-прежнему очень рад общению с тобой, пиши. И не забудь про фотографии. Твой <…>.»

У меня есть все основания верить, что Федя К. писал от души. С тех пор он успел эмигрировать и теперь живет в Европе. Мы продолжаем общаться, в последнее время все больше через Фейсбук. Наше общение только подтвердило, что в том письме Федя искренне выразил свою позицию. Означает ли это, что он забыл, махнул рукой на прошлое? И неужто получается, что это я продолжаю жить в прошлом, жить прошлым? Похоже, Федя К. и другие наши бывшие одноклассники вольны не помнить, не вспоминать. А у меня не получается не вспоминать и не помнить. Мое бремя, я себя и освобожу от него.

3. Отказники

В 1978 году, после нескольких лет раздумий, мои родители окончательно приняли решение уехать из Советского Союза. В начале января 1979-го года, когда уже назревало вторжение советских войск в Афганистан, мы подали заявление на выезд в Израиль. Это решение – выкорчевать нашу семью из России – далось моим родителям тяжело. Хотя и мой отец, и моя мама как евреи испытали на себе дискриминацию, в профессиональной области, каждый из них успел немалого достичь. Они не были членами партии, и продвигались вперед не по партийной линии, а как профессионалы высокого уровня. За два года до подачи документов на выезд, маму назначили старшим преподавателем на Высших курсах иностранных языков при Министерстве внешней торговли. В ее обязанности входило преподавание английского языка на продвинутом уровне советским специалистам-внешторговцам. Кроме того, она занималась устным и письменным переводами и вместе с коллегами подготовила учебник делового английского языка. (Когда учебник вышел в начале 1980-х, имя мамы среди авторов не значилось.) Большинство преподавателей с Высших курсов время от времени отправляли за границу, в страны преподаваемого языка, на стажировку и для повышения квалификации. За все годы преподавания маму ни разу не пустили в Англию или любую другую англоязычную страну. Начальник отдела кадров, старый чекист, откровенно говорил ей – разумеется, не для протокола: «Мила, ты же еврейка, тебя не пускают». И мама продолжала обучать советских торговых представителей английскому языку, объясняла им этикет деловых переговоров, рассказывала по-английски о достопримечательностях Лондона, среди которых был легендарный отель «Тависток», где останавливались советские торговые представители по приезде в туманный Альбион. От нее требовалось доскональное знание таких деталей и таких нюансов, которые она могла почерпнуть исчключительно из книг и аудиозаписей, но которые никогда не видела своими глазами. Осенью 1976-го года, после пятнадцати лет преподавания английского, мама наконец-то воочию увидела мир «загнивающего капитализма». Правда, ирония заключалась в том, что ее отправили не в англоговорящую страну, а в Японию, в качестве переводчика при делегации советских инженеров, проходивших обучение в компании «Мицубиси». Командировка продолжалась два месяца, и мама вернулась из нее другим человеком. Мне тогда было девять лет, и я хорошо помню ее возвращение; рейс из Японии задержался, мама наконец прилетела в два часа ночи, и я все не мог заснуть, ждал возвращения родителей из Шереметьево, мечтал о подарках, особенно о фломастерах и жевачке. В маме после японской поездки в появилось нечто качественно новое, и это был не просто лоск новых нарядов, модной стрижки, духов. Разумом и душой она уже переступила границу между советским прошлым и западным будущим. Мама без умолку рассказывала о жизни там. Помню обрывки взрослых кухонных разговоров, в которых то и дело всплывали такие выражения, как «частная жизнь», «свобода слова», «уважение к человеческому достоинству».

Когда родители приняли решение об отъезде, мой отец был старшим научным сотрудником в Научно-исследовательского институте эпидемиологии и микробиоло-гии имени Н. Ф. Гамалея. У него вышло около семидесяти научных публикаций, большая часть которых была посвящена проблемам лечения стафилококковых инфекций и фаговой терапии. Его новаторские исследования в области смешанных бактериальных инфекций спасали жизнь людям и домашним животным. В 1970-м, рискуя жизнью ради России, отец в составе небольшой группы эпидемиологов работал в Ялте на вспышке эпидемии холеры Эль-Тор. И ему, и маме уже приходилось сталкиваться с государственной антиеврейской политикой, особенно со стороны чинуш из Академии медицинских наук. (Эти мытарства подробно описаны в его книге «Охота на рыжего дьявола», изданной в Москве в 2010 году.) В 1975-м отец защитил докторскую диссертацию. Ожидалось, что утверждение (аттестация) диссертации ВАКом (Высшей Аттестационной Комиссией) сведется к простой формальности, но процесс мучительно затянулся из-за неприкрытого антисемитизма некоторых функционеров от науки. Хотя диссертация уже была публично защищена и утверждена, хотя за присуждение степени доктора наук уже проголосовал ученый совет, отца заставили переработать готовую, законченную диссертацию и подать ее на переаттестацию. Процесс этот занял два года и вылился в демонстративные придирки со стороны некоторых членов ВАКа. Несмотря на то, что к 1978 году все сложности с диссертацией все-таки остались позади, научная гордость отца была уязвлена. Одно дело – знать, что систематический антисемитизм есть в большинстве советских организаций, но совсем другое – самому убедиться, что на твоем научном пути стоят едва ли преодолимые преграды. И если отцу понадобилось больше времени, чем некоторым из его сверстников, чтобы расстаться с академическими иллюзиями, то это отчасти объясняется теми успехами, которых он добился в семидесятые годы на своей второй профессиональной стезе – в литературе.

Хотя мой отец вошел в профессиональную литературу еще в конце 1950-х и публиковался как переводчик, поэт и эссеист, в Союз советских писателей его приняли лишь в 1976-м. Союз писателей тогда представлял собой нечто гораздо большее, чем профессиональный союз или профессиональная писательская организация вроде ПЕН-Клуба или американской Гильдии Авторов. В советские годы членство в Союзе утверждало официальный статус литератора. Это была элитная организация, в которой состояло около 8000 литераторов. В стране с населением около 260 миллионов человек попасть в Союз советских писателей считалось более чем престижным. Членство в Союзе советских писателей было привилегией и синекурой; система награждала членов Союза благами и льготами, среди которых были хорошо оплачиваемые выступления и лекции, так называемые «творческие командировки» и субсидируемый отдых в «домах творчества». Принимая литератора в Союз писателей, советский режим по сути выдавал официальный пропуск – если не сказать допуск – в творимую по особому, сталинскому чертежу культурную жизнь страны.

Несмотря на поддержку и рекомендации знаменитых писателей, в том числе и Виктора Шкловского, в Союз писателей отца принимали долго и мучительно. Еще в конце 1950-х, по совету Бориса Слуцкого, бывшего тогда в зените оттепельской славы, мой отец взял псевдоним «Давид Петров», образованный от русифицированный имени его отца, моего деда Петра (Пейсаха) Шраера. Хотя этот ассимиляторский жест и замаскировал нашу еврейскую фамилию, он вряд ли облегчил путь к публикациям стихов. Несколько раз отец совершал компромиссные вылазки в официозную тематику (стихи или тексты песен об армии, освоении космоса или строительстве Байкало-Амурской магистрали), но это не помогало. В большинстве своем стихи моего отца были слишком причудливы по форме, слишком изощренно-экспериментальны и лирически-обнаженны, чтобы попасть на страницы советских изданий тех лет. Первую книгу моего отца «рассыпали» в Ленинграде после суда над Иосифом Бродским, с которым он дружил в те годы. К моменту вступления в Союз в 1976 году отцу удалось пробить в печать поэтический сборник («Холсты») и книжечку эссе («Поэзия и наука»), посвященную пересечениям поэтического и научного эксперимента. Начиная с конца 1950-х и до 1980 года, большая часть его публикаций – и существенные гонорары – была связана с литературными переводами, в особенности с литовского, сербо-хорватского и македонского языков. Отца угнетало, что его стихи почти не печатают, и он пишет в стол. Какая-то часть его текстов еще с конца пятидесятых ходила в самиздатовских списках, но такого рода подпольное признание его не привлекало. Мой отец цитировал известные слова правозащитника Петро Григоренко: «В подполье можно встретить только крыс». Этот афоризм приложим и к литературной жизни в тоталитарных системах.

В 1975—76 годах, ожидая затянувшего решения о принятии в Союз писателей, отец писал стихи, в которых дисгармония еврейского и русского «я» лирического героя предвещала будущий конфликт поэта с советским режимом. С 1967 года, когда в Москве издали «Холсты», отец не мог опубликовать новой книги стихов. Поскольку к тому времени одной из его ключевых тем стали отношения между евреями и неевреями, о публикации таких произведений в СССР не приходилось и думать. Публикации стихов мешало не только еврейство автора, но и открытость, с которой он писал о двойственной парадоксальности еврейско-русской натуры. Вступление в Союз открывало новые горизонты, и за 1976 и 1977 годы отец подписал сразу три договора на новые книги, – роман, сборник переводов и большую книгу стихов в издательстве «Советский писатель». Книга стихов должна была называться «Зимний корабль», и отец включил в неё многие из своих лучших стихов; сохранившаяся в архиве издательства рукопись книги представляет максимальный компромисс между эстетикой и идеологией, крайний предел того, что можно было ожидать от советского литературного мейнстрима брежневской эпохи. «Зимний корабль» прошел все пункты береговой охраны; книга стояла в издательском плане и готовилась к публикации, и я помню, с каким волнением и трепетом отец ждал ее выхода.

В некотором смысле, нелегкий путь моего отца к принятию в Союз писателей напоминал те преграды, которые стояли на пути к утверждению его докторской диссертации. Унизительные заминки и препоны; завуалированная дискриминация. Когда в 1976-м отец был наконец-то принят в Союз писателей, он, конечно же понимал значимость своего нового статуса, но радоваться у него уже не было сил. Подумать только… Отравленный нектар официальных советских писательских благ он вкушал всего три года. Научная карьера отца разворачивалась в пространстве, куда мне, школьнику, не было хода. Но я успел стать свидетелем краткой карьеры моего отца как советского писателя с официальным членским билетом. Для того, чтобы обрисовать мои тогдашние впечатления от походов в Союз писателей, потребуется еще одно отступление. Его цель – не только передать атмосферу Дома литераторов, но и показать, что же я, одиннадцатилетний мальчик, все-таки понимал – а чего не мог понять – о родительском решении эмигрировать.

Между 1976-м и 1980-м я, то вместе с отцом, то сам по себе, частенько бывал в ЦДЛ – московском Центральном Доме Литераторов. Помню детский восторг, который вызвали у меня ярко-красная обивка и раззолоченная резьба мягчайших клубных диванов. Помню олимпийских размеров бильярдную залу, где кое-кто из писательской братии дневал и ночевал, а также два ресторана и два бара, оснащенных паровозной мощности кофеварками. Особенно часто отец таскал меня с собой в «гадюшник», где стены были расписаны афоризмами писателей и разрисованы шаржами, а на одной стене отец когда-то написал фломастером «Маленький поэт – большой оригинал». Экспромт привел в ярость Давида («Дэзика») Самойлова, с дочкой которого, Варварой, я играл в летом в Пярну; надпись замазали, но она продолжала всплывать сквозь известку – водяным знаком памяти. Там, в этих кормушках, у этого писательского водопоя, отец угощал меня бутербродами с красной икрой, осетриной горячего копчения и телячьим языком. На выходе из ЦДЛ на улицу Герцена (Большая Никитская), перед тройными дубовыми дверями, по правую руку, помещался гардероб, где я давал гардеробщикам на чай за то, что они приносили, а иногда подавали мне пальто. Во вселенной моего детства это было единственное место, где мне разрешалось давать чаевые и, более того, где от меня это ожидалось. В Доме литераторов я увидел во плоти многих писателей, которые в глазах миллионов советских читателей уже давно стали фигурами мифологическими. Я мог наблюдать за тем, как писатели эти ели, пили и сплетничали, совсем как простые смертные. Помню зимнюю картинку: из вестибюля на мороз выходит Андрей Вознесенский в роскошной дубленке, а один из его прихлебателей услужливо придерживает тяжелую дверь. Череда кадров и эпизодов. Булат Окуджава, иссушенный, сутуловатый, колючий, вдыхает табачный дым и передергивается, будто его легкие наполняются нервнопаралитическим газом. Вот по фойе бойкой марионеткой вышагивает Евгений Евтушенко; мимо проплывает сладкоголосая Белла Ахмадулина; появляется Фазиль Искандер с ироничным лицом усталого одногорбого верблюда. Вот Василий Аксенов в шерстяной водолазке с высоким воротом, похожий на преподавателя гимнастики из Пажеского корпуса. Худющий Игорь Шкляревский, поэт с улыбкой хулигана, отставляет бильярдный кий и размахивает длинными руками, показывая, какого огромного лосося он поймал прошлым летом в Карелии. А вон там за столиком поблескивают толстенные линзы в очках Давида Самойлова, который даже после удаления катаракт продолжает взирать на окружающий мир с наполеоновской надменностью. После развала Советского Союза немало персонажей из этого литературного паноптикума канули в Лету. Многие из обитателей ЦДЛа вынуждены были закрывать глаза на происходящие в стране, и своим умолчанием правды они платили за право посещать этот писательский клуб, за субсидированные курорты и прочие блага.

Несколько раз в возрасте девяти-десяти лет мне довелось сопровождать отца в писательские командировки, и особенно во время этих поездок я видел, что он переступает границы дозволенного в официальной советской культуре. Представьте себе заключительный вечер литовского весеннего поэтического фестиваля «Poezijös Pavasaris’ 79». Место действия – Вильнюс (Вильно), некогда Иерусалим Восточной Европы, а теперь столица советской Литвы. Официальное закрытие вечера происходило в величественном костеле. Уничтоженная в Шоа еврейская Литва, родина моей бабушки Бэллы и наших предков-литваков, продолжала жить в сердце моего отца, в его страстных переводах литовской поэзии. Фестиваль длился десять дней, на протяжении которых писатели из разных республик – из Армении, Белоруссии, России, Украины, – колесили по Литве, останавливались в деревнях и городках и выступали с чтением своих вещей и переводов с литовского. Моему отцу, еврею и русскому поэту, литовские собратья по перу, которых он переводил на русский, в кулуарах жаловались на русского «Большого Брата», которого литовцы считали агрессором и оккупантом. Говорили они нам с отцом и о том, что испытывают вину за роль, которую их соплеменники сыграли во время войны и Шоа, когда около 95% процентов литовских евреев было уничтожено. (Эти литовские писатели никогда впрямую не говорили о том конкретном зле, содеянном их отцами и дядями, а только об их косвенной причастности к массовым убийствам евреев в Литве). В тот вечер торжественного закрытия фестиваля вильнюсский кафедральный собор был переполнен публикой; в проходах между рядами стояли телевизионные камеры. Мне тогда было почти десять, я сидел в темном зале и чувствовал себя маленьким и одиноким. Вокруг все говорили на литовском, которого я не знал. Мой отец, высокий и загорелый, стоял на сцене, и его левантийская голова выделялась среди литовских голов, как черный ворон среди балтийских чаек. На нем был светло-голубой джинсовый костюм, купленный во время поездки в Сибирь, где в районах строительства БАМа продавалось множество дефицитных по тогдашним временам товаров. Отец прочитал из переводов с литовского и перешел к собственным стихам. Напоследок он приберег стихотворение «Моя славянская душа», которое не желали печатать советские журналы. Я не все понимал тогда в этих стихах, но знал их наизусть. Славянская душа – существо женского рода – покидает телесную оболочку своего хозяина и прячется на сеновале, не в силах более выносить двойную жизнь русского еврея. Вот начало стихотворения:

Моя славянская душа в еврейской упаковке,

Кляня остервенело быт, которым всяк по

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ горло сыт,

Вдруг оборвется ловкачом, проделает кульбитик

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ловкий,

И вырвется, чтобы сгореть, как чудо-камень

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ антрацит.

Я побегу за ней: Постой! Что делать мне среди

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ березок

С моей еврейскою пустой, такой типичной

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀⠀упаковкой?

И рытвины и все канавы, меня считавшие

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ тверезым,

Поймут, что я пустопорожен, как отгремевший

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀шарабан.

Еврейско-русское дитя, я плакал, не стыдясь своих слез, плакал на скамье литовского костела, превращенного в советский храм культуры. Когда отец дочитал, по собору прокатился шквал аплодисментов. Я такое видел на литературных мероприятиях всего лишь несколько раз за всю жизнь. Ко мне обернулась какая-то старуха в мохеровой кофте, оскалившись в ужасающей улыбке; у нее было лицо скелета – ни щек, ни губ, ни подбородка, лишь кости, обтянутые пергаментом кожи, будто давным-давно в нее плеснули серной кислотой. Неужто отец рискнул проверить, как далеко он может зайти, бросая вызов системе и при этом не подвергаясь репрессиям? От него самого я позже узнал, что по возвращении в Москву его немедленно вызвали в секретариат СП и устроили выволочку за то, что он осмелился публично читать «сионистские стихи». (В советском новоязе термин «сионистский» еще в конце шестидесятых утратил свое изначальное значение и превратился в синоним всего открыто еврейского или иудейского). Скандал в Литве стал последней каплей. Или одной из последних.

Сделаем паузу и задумаемся о том, чего мои родители достигли в своих советских карьерах. Эту жизнь они сами построили, чтобы затем все потерять в мгновение ока. Я не могу не предвидеть вопросы циников и ерников: «Да ладно вам, преподаватель в престижном московском учебном заведении? Старший научный сотрудник в академическом институте и член Союза советских писателей? И что – им все было мало? Чего они еще хотели? Не многовато ли амбиций?» В конечном итоге – да, всего этого было мало! Парадокс принятого моими родителями решения об эмиграции в том и заключался, что к этому моменту они как раз вступали в высшую точку своей карьеры. Они решили эмигрировать именно тогда, когда их профессиональные обстоятельства наконец-то определились, несмотря на преграды, которые воздвигались у них на пути. Иными словами, родители по собственной воле ушли с советского поля боя именно тогда, когда, казалось бы, выиграли все сражения, которые непартийный и неноменклатурный еврей мог выиграть в Советском союзе поздне-брежневской поры.

За решением уехать из СССР стояли две основные причины: (1) антисемитизм, как на системно-государственном, так и на бытовом уровне, (2) гнет идеологии и культуры, который родители испытывали не только как евреи, но и как интеллигенты и гуманисты. Была еще и третья, тяготевшая над нами, личная причина: желание вывезти меня из страны до того, как я повзрослею. Жертвуя своими уже состоявшимися карьерами, мать и отец думали об мне и моем будущем. Они хотели спасти меня от еврейского одиночества и изгойства, с которым я столкнулся в школе, от травли и унижений, от советского промывания мозгов, от насильственной ассимиляции, и, наконец, от висевшего над надо мной призыва в армию…

В «Даме с собачкой» есть фраза, описывающая чувства мужа Анны уже после того, как она начала ездить в Москву на свидания с Гуровым. Анна говорила нелюбимому мужу, что будто бы ездит на консультации к гинекологу, и ее муж, надворный советник фон Дидериц, «верил и не верил». Я люблю эту чеховскую фразу за интонацию безнадежной нежности и за то, как ясно в ней передана вся бессмысленность и тщетность самокопания и рефлексии. Всю середину семидесятых, когда волна еврейской эмиграции ширилась и поднималась, достигая десятков тысяч в год, мои родители обдумывали перспективу отъезда, но продолжали работать и двигаться вверх по карьерным ступеням. Жили так, словно собирались и оставаться, и уезжать одновременно. После маминой командировки в Японию эмиграция превратилась у родителей в идею фикс. В 1977 году приятель моих родителей А.Т., бывший когда-то маминым поклонником, получил разрешение на выезд, и родители попросили его устроить приглашение (аффидавит) от папиного дяди Муни Шарира (Шраера), бывшего первопроходца-галуца, который жил cначала в подмандатной Палестине, потом в Израиле. (Как страна, подписавшая Хельсинкские соглашения, СССР внешне поддерживал идею «воссоединения» семей, и для получения визы на выезд из страны требовалось приглашение от родственников в Израиле.)

31 декабря 1978 года моя мама рассталась со своим любимым преподаванием, а отец – с любимой работой в институте Гамалея. Это жертвоприношение было предварительным условием для подачи документов на выезд. Для получения необходимых документов их заставили уволиться. Я хорошо помню бурную встречу 1979 года в нашей московской квартире. Праздник, которой устроили родители, являл собой символический разрыв с прошлым, и среди нашей гостей было трое американцев. Двое из них, брат и сестра, попали к нам неслучайно. Весли Ф., социолог из Нью-Йорка, был специалистом по советскому обществу и нередко бывал в Москве. В этот раз он приехал вместе со своей разведенной сестрой Джоун, разряженной в духе оперной Кармен. Брат и сестра были знакомы с нашими давними московскими друзьями, которые успели эмигрировать еще в начале 1970-х, и разыскали нас по приезде в Москву. Третий американский гость был предпринимателем из Лос-Анджелеса, который, если я правильно понял, работал в Тегеране и спешно уехал оттуда из-за накалившейся предреволюционной обстановки. Сестра социолога и бежавший из Ирана американец-нефтяник познакомились в американском посольстве за несколько дней до Нового года, и между ними на глазах у всех завязывался пылкий роман. Взрослые пили «Советское шампанское» с черной этикеткой, закусывая копченой осетриной и икрой, и поднимали тост «За следующий Новый год – уже в Нью-Йорке!» В тот вечер мама с папой пребывали в состоянии эйфории, предвкушая скорое начало новой жизни.

В среду, 3 января 1979 года, мои родители отправились в районный Отдел виз и регистрации (ОВИР) и подали официальное заявление о «воссоединении» с родными в Израиле. В порядке исторической справки должен заметить, что СССР разорвал дипломатические отношения с Израилем во время Шестидневной войны 1967 года. На международной арене СССР активно поддерживал врагов Израиля и проводил открыто враждебную политику по отношению к еврейскому государству. Изъявив намерение уехать в Израиль, советский гражданин тем самым переходил на сторону вражеского государства, все еще находясь взаперти – в советской ловушке.

Собирались ли мы вообще ехать в Израиль? В воображении родителей, особенно мамы, все перекрывала Америка. Америка соблазняла, как сирена, увитая неоновыми гирляндами свободы и успеха. Стены отцовского кабинета украшали фотографии Хемингуэя и Роберта Фроста, а репродукция «Голубых молний» Джексона Поллока соседствовала с портретами великих русских поэтов, Пушкина, Ахматовой и Пастернака. Мама сменила королевский английский на произношение «янки из Коннектикута». Но тем не менее, для всех нас, в особенности для отца, Израиль был чем-то гораздо бóльшим, чем легальный предлог, билет из Союза. Израиль, где и у отца, и у мамы жили реальные братья и сестры их родителей – родные дядья и тетки, а также двоюродные братья и сестры и их обширная «мешпуха», был для нас одновременно явью и миражом, реальностью и фантазией, пустыней и оазисом. Мы не знали, не могли знать, где же мы в конце концов окажемся, в Америке или в Израиле.

Как же получилось, что наша семья не успела влиться в общий поток эмиграции и застряла на целых девять лет? Было ли это предопределено судьбой? Неужели мы были обречены стать отказниками? Могли ли мы это предотвратить, избежать этой горькой участи? Сколько же раз уже после отъезда, сколько же раз мы с родителями обсуждали, где была допущена ошибка и как нам следовало поступить! Не надо было так долго тянуть с принятием решения. Надо было раньше запросить израильский вызов, не в 77-м, а в 75-м или 76-м. Надо было сначала уйти с престижной работы (а особенно из института в системе Академии медицинских наук) и подождать года два или три. Надо было подать бумаги на выезд не в январе 1979, а за год или два до этого. Надо было то… надо было сё… О, как отчетливо видишь собственные ошибки задним числом! Но могли ли мы предчувствовать такое фиаско, могли ли заранее предугадать, что угодим в отказ? Насколько отчетливо мои родители связывали перспективы нашей эмиграции с доктриной «утечки мозгов», согласно которой стратегической ценностью в Холодной войне считались не только те из «подавантов», кто имел доступ к так называемой «закрытой» информации, но и тысячи советских евреев с научными степенями или высокими профессиональными достижениями? Думали ли они всерьез о том, что советское вторжение в Афганистан и последовавший за ним военно-политический провал резко ухудшит отношения с Западом? Что приоткрывшаяся было лазейка для эмигрантов может захлопнуться?

Восстанавливая в памяти те поворотные дни и недели нашей жизни, я вновь возвращаюсь мыслями к новогоднему празднику, когда незнакомые американцы танцевали в нашей московской квартире, а мои родители, опьяненные надеждой, веселились вместе с ними. Главное, мучительное решение было принято. Родители были еще достаточно молоды (отцу было сорок два, маме – тридцать восемь), чтобы адаптироваться к новой жизни за границей, и они рассчитывали благополучно вывезти меня еще ребенком, задолго до призыва в армию. Неужели ясность видения, обыкновенно присущая моим родителям, покинула их? Не оказались ли они идеалистами-мечтателями, которым было невдомек, что они уже опоздали на спасительный паром? Или же – чеховским героям вослед – они тоже «верили и не верили»?

За несколько дней до Нового года мама усадила меня за кухонный стол, где у нас всегда проходил семейный совет, и сказала, как бы между прочим:

– Ты ведь знаешь, как нелегко здесь живется евреям. Поэтому мы с папой хотим подать документы на выезд. Эмигрировать. – Мама помолчала и добавила: – А это значит, что нам предстоит переезд за границу.

Ясно помню, у меня первым делом возникло два вопроса. Сначала я спросил: – А как же школа? – А потом: – А как же бабуля, что с ней будет?

– Бабуля, твоя тетя и твоя двоюродная сестричка тоже поедут с нами. Мы же не можем их здесь оставить, – сказала мама будто шутливо, но на самом деле твердо.

– Конечно, нет. Возьмем их с собой.

– Ну вот видишь, все решено. А там ты пойдешь в прекрасную новую школу, и там будут другие ребята-евреи, и ты…

– Я знаю, мамочка, – перебил я. – Я понимаю.

– Ну и хорошо. А я знаю, что ты уже взрослый и умный мальчик, и не будешь об этом говорить с одноклассниками и вообще с кем бы то ни было в школе, – сказала мама.

Я давно уже грезил Америкой. Собственно говоря, большинство моих советских сверстников грезили Америкой, невзирая на антиамериканскую пропаганду, которой нас пичкали. То, что мне, ребенку, Америка представлялась страной чудес, совсем неудивительно. Важнее то, что в разгар эмиграции Америка занимала совершенно особое в умах советских евреев. Конечно я был твердо убежден, что мы едем в лучшую страну в мире. В пятом классе я представлял себе Америку и своих будущих американских одноклассников как полную противоположность тому, с чем сталкивался в Союзе, на улице и в школе. Помню, как я воображал себя в компании американских сверстников. Не будет насмешек и травли. В Америке такое невозможно, – думал я, засыпая.

Зима и весна 1979 года пролетели как в веселой лихорадке. Мы стремительно закупали все необходимое, частенько – из-под прилавка и за двойную цену. Хорошую одежду, кожаные чемоданы, постельное белье, столовые приборы и фарфор. Русские сувениры. Все эти приятные хлопоты: распродать старое, купить все для новой жизни. Но потом по мере того, как у нас на глазах одни отъезжанты благополучно получали разрешение и отбывали, а другие, наоборот, попадали в отказ и застревали, нас охватило чувство отрицания неизбежного. «Не может быть, с нами такого не случится, просто у них в ОВИРе еще руки не дошли до наших документов, ведь тысячи, тысячи подавантов, там длиннющая очередь на рассмотрение», – родители уговаривали друг друга и новых знакомых из среды отъезжающих, которыми мы обросли за эти месяцы ожидания. Мрачный жнец в саване советского пошива уже размахивал острой косой направо и налево, отсекая тех, кто могли считаться «ценными специалистами». Ученые мужи курили у нас на кухне и в гостиной и рассуждали о том, насколько ниже шансы отъезда у «остепененных». Говорили и спорили о «механизмах» холодной войны. А потом наступило 27 декабря 1979 года и советские войска вторглись в Афганистан. Президент Картер вскоре объявил зерновое эмбарго и выставил ультиматум, согласно которому США планировали бойкотировать летние Олимпийские игры 1980-го года в Москве. Предчувствуя худшее, мои родители прожили первые месяцы 1980 так, словно они уже содержались под стражей и ожидали приговора.

Сегодня известно, что 1979 год, тот самый, когда мы в первый раз подали документы на выезд, стал пиком еврейской эмиграции из Советского Союза. В тот год уехало более 51 000 человек. В 1980 году разрешение на выезд получили почти 20 000 евреев, но шлюзы уже закрывались. Потом число эмигрировавших резко сократилось, и к середине 1980-х упало до жалкой тысячи человек в год. Продолжала действовать подписанная в закон еще в 1975 году поправка конгрессменов Джексона и Вэника, в соответствии с которой СССР, из-за массовых ограничений на эмиграцию, не мог получить статус «наиболее благоприятствуемой нации» в торговле и столько необходимые кредиты и поставки. Но в 1981—1986 годы эта поправка и другие западные инструменты нажима на СССР уже почти не влияли на уровень эмиграции. Оставались ли мы, советские евреи, разменной монетой в отношениях с Западом? Эти отношения оставались откровенно враждебными до 1985 года, когда к власти пришел Михаил Горбачев. Но участь евреев-отказников (в том числе и наша) переменилась лишь в 1987 году.

Задним числом можно сказать многое. Можно утверждать, что советские евреи оказались заложниками в политической игре поздней холодной войны. Можно даже сказать, что мои родители, как и тысячи других будущих отказников, которые по разным причинам опоздали на паром эмиграции 1977—79 годов, допустили большой просчет – не предали нужного значения политическим предзнаменованиям, недоучли собственные профессиональные достижения, свою «остепененность». Но жизнь иначе устроена. Ее не проживешь в ретроспективе. Задним умом все крепки, а фактор удачи не вычислишь, опираясь на причинно-следственную связь. Несмотря на все знамения советской истории, несмотря на то, что профессиональные достижения приковывали их к Советскому Союзу, мои родители не могли предугадать, что мы угодим в отказ. Разве могли они предположить, подавая на выезд, что мне предстоит получить «краснокожую паспортину», закончить школу в Москве и – самое страшное в их глазах – встретить свое восемнадцатилетние под угрозой отправки в Афганистан на войну с моджахедами.

Мы подали на выезд, когда мне было одиннадцать, а уехали, когда мне исполнилось двадцать. Жизнь в преисподней отказа обожгла меня на всю оставшуюся жизнь.

Представьте себе морозный денек в начале марта. На дворе 1980-й год, мороз – минус 25 градусов. Недоспелый апельсин зимнего солнца вкатывается в окно нашей московской кухни. Стол накрыт для воскресного обеда. Мама запекла курицу в духовке. Не просто курицу, а упитанную венгерскую курочку с жирными ножками, мечту каждой советской домохозяйки, счастливую центрально-европейскую родственницу худосочных советских кур, синюшные тушки которых лежали на прилавках мясных отделов. Жареная курочка с картошечкой – мое любимое блюдо. Сквозь приоткрытую дверцу духовки кухня наполняется благословенным ароматом еврейской готовки, – прекрасным, как обещание вековечной родительской любви. Посреди стола – овальное блюдо с перламутровыми ломтиками кусочками селедки, присыпанной белыми колечками лука и сбрызнутой уксусом. Закуска: селедочка, салат из тертой белой редьки с жареным луком и печеночный паштет из печенки с крутыми яйцами. Слева от отца, сидящего во главе стола, на деревянной доске лежит каравай ржаного хлеба. Рядом матово поблескивает бутылка ледяной водки, только что извлеченная из морозилки. Эти воскресные обеды – наша семейная традиция, наш ритуал. Бывает, что в гости приходит бабушка Анна Михайловна. Но на этот раз привычный порядок вещей нарушен. Мы еще не успели сесть за стол, как раздается звонок в дверь, и отец идет открывать.

Кто бы это мог быть? Что за внезапные гости? Гостем оказывается приятель отца, доктор Иосиф Ирлин, который живет в соседнем подъезде. Я его знаю давно, с тех пор, как мы переехали в кооперативный «белый» дом на улице Маршала Бирюзова. Раньше доктор Ирлин тоже занимался медицинскими исследованиями, но потом подал документы на выезд и лишился и своей лаборатории, и научной должности. Ирлина и его жену Свету Гранникову, которая тоже прежде занималась наукой, окружает какая-то странная аура. О них взрослые говорят, что им было «отказано в выезде». Власти решили, что Ирлин имел доступ к медицинским данным стратегического значения, и он оказался в бессрочном «карантине». К весне 80-го Ирлин с женой уже были отказниками два года. От этого страшного слова у меня под языком появляется привкус жженой резины. Но я уверен, что с нами такого не случится. Мы просто «ждем разрешения на выезд», ведь именно так говорят родители. Прошел уже год и два месяца с тех пор, как мы подали документы. И совсем скоро получим ответ. Я-то знаю, что родители все предусмотрели; они ведь никогда не ошибаются.

Гость садится с нами за стол. Отец наливает – мужчинам водку, маме – белое вино. Я пью золотистый виноградный сок из бокала, как взрослый. Некоторое время мы молча едим: свежий ржаной хлеб, хорошую селедку, которая на вкус напоминает лососину свежего посола, редьку, в которой соединились века еврейских печалей и радостей. Но постепенно молчание становится тягостным, и Ирлин решает развлечь нас анекдотом про трех лесных зверей, которые задумали эмигрировать в Израиль. Анекдот этот я уже слышал, но приходится вежливо молчать. Кто-то медведю рассказал, что в Израиле у всех фамилии оканчиваются на «—уй», и он предлагает поменять фамилии до подачи документов в ОВИР. «Я буду Муй», – говорит Медведь. «А я буду Зуй», – говорит Заяц. «А я вообще не поеду», – говорит Хорек. Мама смотрит на заснеженную улицу. Перед винным уже выстроилась длинная очередь. У остановки медленно тормозит троллейбус, содрогаясь, точно дряхлый сверчок. Несмотря на мороз, окна венерического диспансера на территории городской больницы №52, расположенной через дорогу от нашего дома, распахнуты настежь. Мама не смеется над анекдотом про зверей-отъезжантов, но отец выдавливает смешок и наливает себе и гостю еще водки.

– Мы с мамочкой хотим тебе что-то сказать, – произносит отец.

Я поднимаю взгляд от тарелки, на которой перламутровый кусочек селедки плывет по синим фаянсовым волнам. Взгляд у отца какой-то ускользающий.

– На прошлой неделе пришла открытка из ОВИРа, извещение. Мы с мамой ходили в четверг. Нам отказали в выездной визе. Но через полгода мы можем повторно по…

– … не хочу! – выкрикиваю я и вскакиваю с кухонного диванчика.

– Вот этого я боялся больше всего, – говорит отец доктору Ирлину. Я стремглав выбегаю из кухни. Мирное течение воскресного дня непоправимо нарушено. Испорчен не только семейный обед, но и само обещание счастья. Будущее искорежено. Я вылетаю из кухни, захлебываясь криком и рыданиями, но вот только теперь, когда я вспоминаю и восстанавливаю события этого дня, все почему-то происходит в замедленной съемке, так что я успеваю рассмотреть царапины на паркетном полу, корочку грязи, присохшую к маминым черным сапогам, стоящим в прихожей, ножки вешалки, погрызенные нашей таксой Рэдкой, неровно выписанный золотой орнамент на алебастровой маске китайского воина, которую я прошлым летом в лагере сделал в подарок родителям.

Я бросился на постель. Родители вошли в мою комнату и сели рядом.

– Это лишь на время, через полгода мы подадим документы заново, и уж тогда наверняка получим разрешение на выезд, – говорили они, пытаясь меня успокоить. Но у меня началась истерика. Я плакал и никак не мог остановиться.

– Не пойду больше в эту школу, не пойду! – твердил я.

Быть может, я плакал так безутешно потому, что оплакивал ушедшее детство. В июне 1980 года мне должно было исполниться тринадцать, и по еврейским законам я становился «Бар мицва», – уже не мальчик, а взрослый. Наверное в тот зимний день, когда я узнал, что я – отказник, раньше срока закончилось еврейское детство. Переход в новый возраст не был отмечен религиозной церемонией с участием раввина. Просто в этот день я перестал верить во всемогущество своих родителей. Клише порой обладают целительной силой, я в этом давно убедился. Поэтому не могу не сказать, что тот день разбилось зеркало мечты. Мечтая об отъезде, я видел себя в этом зеркале, окруженным сверстниками, среди которых я бы не чувствовал себя еврейским изгоем. Может, я мечтал о гармоничной ассимиляции, невозможной в России? Или это были просто идеалистические фантазии советского ребенка о жизни в другом мире?

Когда я стал отказником, пропасть между мной и одноклассниками сделалась еще глубже. Теперь я носил в себе тайну, которую никому не мог доверить. Тайну знали только мои ближайшие друзья, но их не было среди одноклассников. Вплоть до старших классов в советской школе, а потом еще три курса в университете, мне предстояло вести двойную жизнь. Вспоминая прошлое, я поражаюсь, как же это я ни разу не прокололся, не выдал себя. Тридцать лет прошло, а я не устаю удивляться, какой же запас душевной гибкости таит в себе натура ребенка, позволяя ему приспособиться почти к любым обстоятельствам. В школе я ловко изображал «нормального» советского подростка, а дома участвовал в опасной, тайной жизни отказнической семьи. Конечно, мои родители всячески оберегали, прикрывали и щадили меня. Кроме того, как большинство тинэйджеров, я был эгоистичен и сосредоточен на самом себе, и поэтому в отказнической жизни моих родителей было немало минут и часов отчаяния и опасности, которые прошли мимо меня, почти не оставив следа.

В 1980-е годы по Москве ходил анекдот, полный висельного юмора: в ОВИРе на автоответчике записан голос, который говорит: «Ждите отказа, ждите отказа» – вместо дежурной фразы «Ждите ответа». Этот анекдот как нельзя точнее передает тогдашнюю атмосферу безнадежности. Весна, лето и осень 1980 года принадлежат к самым мрачным периодам в истории нашей семьи. В феврале 1980-го нам в первый – и далеко не в последний – раз отказали в разрешении на выезд. В июле того же года отца со скандалом исключили из Союза советских писателей, и он лишился своего последнего профессионального прибежища. В «Комсомольской правде» было помещено пасквильное стихотворение о моем отце. Оно называлось «Разговор с покинувшим Родину» и открывалось такими строчками: «Для тебя территория, а для меня – / это родина, сукин ты сын. / Да исторгнет тебя, как с похмелья, земля / С тяжким вздохом берез и осин».

Автором был один из секретарей московского отделения Союза писателей, Станислав Куняев. То, что удар нанес именно он, было особенно знаменательным, поскольку в шестидесятые и в начале семидесятых Куняев активно общался с еврейско-русскими поэтами, в том числе с Борисом Слуцким, Александром Межировым и моим отцом. Именно в те годы, когда поднялась и затем спала волна большой еврейской эмиграции, Куняев выдвинулся как один из вождей русских шовинистов от культуры внутри советского литературного сообщества. Именно Куняев, а также его подельники Кожинов и Палиевский стали в поздние семидесятые говорить и писать о русскоязычных писателях еврейского происхождения, которые, по словам этих публицистов-ксенофобов, рано или поздно выкажут свою личину еврейского чужака. «… <Т> ак скитайся, как вечная тень, / ненадолго насытивший желчную кровь / исчезающий оборотень», – кликушествовал Куняев со страниц советской газеты, которую в те годы читали десятки миллионов. В куняевских стихах слышна и государственная антиеврейская риторика, и собственное, личное поэтическое юродство. В этом шельмовании соединились и смешались разные антиеврейские мотивы христианства и марксизма, имперской и советской России – и Агасфер (ставший в послевоенные сталинские годы «безродным космополитом»), и кровавый навет, и «Протоколы сионских мудрецов», и «талмудизм и начетничество», и не сходившая со страниц советской печати антиизраильская пропаганда. Но кроме всего прочего, в пасквиле Куняева содержалась конкретная историческая и биографическая ложь: ведь моего отца и его семью не отпустили в эмиграцию на «скитания», а выгнали из профессий и держали взаперти.

Отец был подавлен куняевским стихотворением и сразу же написал открытое письмо протеста, но «Комсомольская правда» его, разумеется, не опубликовала. Скандальное исключение из Союза писателей и шельмование в центральной печати были прямым остракизмом. Издание трех книг отца – долгожданного сборника стихов «Зимний корабль», автобиографического романа для юношества «Охота на рыжего дьявола» и книги переводов литовской поэзии – было тут же остановлено. Роман находился уже на стадии корректуры, и издательство варварски рассыпало типографский набор и уничтожило книгу. Помню, как я рассматривал корректуру и любовался иллюстрациями in folio, разложенными на отцовском столе. Актами санкционированного вандализма режим наказывал отца за попытку эмигрировать. Но это был двойной государственный садизм, поскольку наказанием стал не только остракизм, но и сам отказ. Запрет на издание «Зимнего корабля» оказался тяжелейшим литературным испытанием. Даже в урезанном виде, с купюрами, к которым принудили автора (в частности, отца заставили исключить из книги стихотворение «Моя славянская душа в еврейской упаковке…»), книга стала бы литературным событием, выйди она в 1980-м году.

Отец оплакивал свои книги. Теперь, когда он попал в черный список, литераторские заработки иссякли. Закончились заказы на переводы, прекратились выступления. К лету 1980-го года родители потратили все сбережения до копейки и столкнулись с настоящими финансовыми трудностями, – впервые с начала 1960-х, когда отец еще учился в аспирантуре, а мама была студенткой-филологиней. Мы быстро распродали фамильные ценности, прадедушкины золотые часы и кое-что из маминых ювелирных украшений, а также драгоценные букинистические издания и те немногие предметы антиквариата, которые водились в доме. Почему-то помню миловидную даму, собирательницу резной мебели, которая пришла покупать наш «славянский шкаф» и оказалась двоюродной сестрой моей одноклассницы Лены Щ. Пришлось придумать легенду, будто мы модернизируем квартиру в скандинавском стиле, но мне показалось, что покупательница шкафа все поняла.

Родителям был необходим источник регулярного дохода. Вернуться на прежнюю работу они не могли. Статус отказника был по сути клеймом отверженного. Именно поэтому так много отказников работало не по специальности – кто сторожем на автостоянке, кто кочегаром в котельной, кто дворником. Оглядевшись в поисках возможных вариантов, отец устроился врачом-лаборантом в одну из крупнейших московских больниц – в вечно переполненное отделение скорой помощи. Получал он там примерно треть своей прежней академической зарплаты, и работал сутки через двое. Кроме того, отец махнул рукой на свою сильнейшую близорукость и астигматизм, и принялся по ночам подрабатывать, как это тогда называли, «бомбилой», то есть таксистом-частником. Доктор наук, автор книг, он возил по Москве спекулянтов, фарцовщиков и проституток, частенько подбирая клиентуру у ресторанов в центре города. Порой он возвращался домой уже под утро, с пачкой мятых купюр в кармане, – двадцать-тридцать рублей, пропахших вином и потными ладонями. Отец был разъярен, подавлен, унижен. Он жаждал мщения. Теперь родители ненавидели советскую систему всем сердцем, именно ненавидели, а не просто находились с ней в состоянии интеллектуальной конфронтации. Помню июль 1980 года, когда в Москве проходили Олимпийские игры, те самые, которые бойкотировали Соединенные Штаты и еще около пятидесяти стран. У нас в гостях была бабушка, и мы всей семьей смотрели по телевизору торжественное открытие Олимпиады. По стадиону в Лужниках маршировала колонна детей в алых пионерских галстуках. Бабушка, сирота сталинской поры, умилялась вслух:

– Ой, смотрите, детки.

Отец потемнел лицом и, не глядя на нее, медленно и мрачно произнес:

– Это, Анна Михайловна, те самые детки, родители которых травят нас, и сами они, когда вырастут, будут травить вашего внука.

Я поразился переменам в отце.

По мере того, как разгорались военные действия в Афганистане, отношения между СССР и Западом становились все хуже и хуже, напоминая преддверие Карибского (Кубинского) кризиса 1962 года. На фоне такой политической эскалации мои родители стали активно участвовать в отказнических акциях, культурных, научных и политических, и одновременно искали живых контактов с западными дипломатами и журналистами. Они стали бывать в британском и американском посольствах на разных культурных мероприятиях. В то время им была особенно необходима отдушина, атмосфера свободы, и походы в западные посольства давали им большой заряд бодрости. В декабре 1980 года-го отца арестовали у дверей британского посольства, когда они с мамой выходили с просмотра нового фильма. На глазах у всех, прямо на Смоленской набережной, отца оттащили от мамы, затолкали в машину без опознавательных знаков и отвезли в местное отделение милиции. Там его допрашивали офицеры КГБ. Мама вернулась домой одна, не зная, чего ожидать, что сказать мне и что предпринять. С отцом «беседовали» полночи, и он возвратился домой под утро, потрясенный допросом. Я знаю, что ему угрожали, но я до сих пор не решаюсь спросить у него, как это все происходило. Знаю только, что грозили не только арестом и заключением. Козырем гэбэшников были откровенные угрозы в адрес жены и сына. После этого превентивного ареста родители затаились и почти два года не занимались активной отказнической деятельностью. Они каждые полгода заново подавали документы на выезд, надеясь, что климат изменится к лучшему. Но после смерти Брежнева в 1982 году обстановка в стране лишь ухудшилась. К власти пришел Андропов. Начался режим чекистов и трупов.

Ответом отца на превентивный арест и запугивание органами госбезопасности стал протест писателя-отказника. Теперь его энергия выплескивалась не в участие в антиправительственных акциях и демонстрациях, а в желание запечатлеть правду об отказниках. В 1979—1980 отец сочинил первую часть романа-трилогии об исковерканных судьбах советских евреев, который станет известен под названием «Герберт и Нэлли» (в английском переводе Doctor Levitin.) Тринадцатилетним юношей я прочел первую часть романа в рукописи. Прототипом главного героя, профессора медицины Герберта Анатольевича Левитина, послужил доктор Норберт Магазаник, наш сотоварищ по отказу, известный московский врач-терапевт. По ходу романа еврейство доктора Левитина превращается из национальной маски в историческую и духовную миссию. Еврейский профессор женат на русской деревенской женщине, и решение эмигрировать приводит семью Левитиных к цепи трагических событий, венцом которых становится гибель их сына в Афганистане, которую жена Левитина не смогла пережить. «Мне никогда не будет лучше, потому что я больше ни во что не верю», – говорит умирающая жена мужу-еврею. – Ни в твоего страшного Бога, ни в моего бессильного Христа». Брак евреев с Россией обречен. Из романа явствует, что другого пути нет. Или ты эмигрируешь, или погибнешь! Именно с этим выбором столкнулся отец, пока вдыхал жизнь в доктора Левитина и предрешал участь героев своего романа. Но ирония происходившего с нами, даже не ирония, а злейшая шутка судьбы, заключалась в том, что, в отличие от главного героя, его cоздатель, вложивший в доктора Левитина всю свою душу, жил не на страницах романа. И сам автор, и его семья. Первая часть саги о враче-отказнике завершалась. А врач-писатель и его семья продолжали существовать в невымышленном советском мире, стараясь вытерпеть и вынести жизнь, которая была и лучше, и хуже художественного вымысла. Главный прозаический императив нашей жизни состоял в том, чтобы выжить, сохранить себя, дождаться отъезда. Долго ли ждать? «Если бы знать», – произносит Ольга в финале «Трех сестер». «Если бы знать…»

Как собраться с духом и начать новую жизнь, если ты стоишь на развалинах старой, от которой ты хотел спастись бегством, но не сумел? К началу 1981-го года мои родители решили, что, вместо мясорубки на скорой помощи и вместо ночных разъездов таксиста-бомбилы отцу нужна стабильная работа. В отличие от тех, кто работал в научно-исследовательских институтах или же в престижных больницах и ведомственных госпиталях, рядовым врачам в СССР платили скудно, и в стране их всегда не хватало. Однако мой отец не занимался клинической медицинской практикой с 1960—61 годов, когда он служил врачом в танковых войсках в Беларуси. Взвесив разные варианты, отец решил подать заявления в Институт усовершенствования врачей, где как раз был объявлен прием на курсы эндокринологов. Эта область медицины всегда его занимала, но шансы отказника попасть на стипендиальную программу были невелики. Уже из анкеты становилось понятно, что если на место претендует бывший сотрудник академического института с научными степенями и множеством публикаций, то он не иначе как отказник. Но произошло чудо местного значения. Профессора, заведовавшие программой по эндокринологии, то ли зазевались, то ли сделали ставку на клинический опыт сорокачетырехлетнего врача, и отца приняли на курсы.

Пройдя полугодовую переподготовку в Институте усовершенствования врачей, отец нашел работу в районной поликлинике на северо-западе Москвы, рядом со станцией метро «Войковская», примерно в получасе ходьбы от нашего дома. Это была типичная советская поликлиника с длинными очередями на прием, с пожилыми медсестрами, шаркающими по темным коридорам и мало чем отличающимся от престарелых пациенток, с древними ржавыми радиаторами и спертым воздухом. Должность главврача в поликлинике занимала суровая женщина из тех, кто долго пробивался и крепко держался за свое положение. Это была крашеная блондинка с партбилетом в кармане и рубленой речью, носившая строгие темные костюмы и неизменный рулон перманента на голове. Отца она приняла на работу, сразу раскусив свою выгоду, – заполучить доктора наук на скромную зарплату врача в районной поликлинике. Но последующие шесть с половиной лет главврач прикрывала отца, даже после того, как к ней c визитами повадились гэбэшники в штатском, приставленные следить за отцом. Главврачиха одновременно и подмазывала шестеренки системы, и подсыпала в них песок. Много позже мы узнали, что она из семьи репрессированных в сталинские годы. Быть может, она подспудно ощущала солидарность с нашей семьей, потому что и мы были жертвами советской системы?

Отец проработал районным эндокринологом с начала 1981 до мая 1987 года. У него быстро образовались почитатели среди пациентов, особенно из числа страдавших ожирением и бесплодием. Отец разрабатывал индивидуальные планы лечения для диабетиков и новаторские по тем временам диеты. Пациенты, благодарные хорошему еврейскому доктору, не придавали значения бродившим по поликлинике слухам, а вот среди врачей находились и те, кто обходил стороной коллегу-отказника. Вернувшись домой после приема в поликлинике, отец извлекал из портфеля подношения пациентов: коньяк, шоколад, икра. Иногда в кармане белого халата оказывалась купюра, вложенная рукой благодарного больного. «Врачи цветов не едят», – любил говорить мой друг Макс Муссель, который часто бывал у нас по вечерам и видел, как отец выгружает эти дары, словно заправский фельдшер из земской больнице, с которым крестьяне расплачиваются «курами да медом».

Мой отец избегал совещаний и административных мероприятий в поликлинике, но искренне любил своих пациентов. У него были свои представления о справедливом порядке приема. По его просьбе медсестра Полина Матвеевна вывесила на двери кабинета объявление: кроме ветеранов войны, которым по закону в Советском Союзе полагались разные привилегии, без очереди принимались учителя и врачи. Я это объявление много раз видел, вот только не додумался сфотографировать. Кроме того, отец всегда по-особенному относился к больным из числа отказников. Помню одну его пациентку, женщину чуть за тридцать, муж которой за годы отказа сделался очень религиозным человеком. Раньше он работал инженером-программистом, но после увольнения устроился ночным сторожем при крупной автобазе. Во время ночных дежурств он сидел в будке автобазы, изучая священные тексты. Худощавый, с огненно-рыжей шевелюрой, бородатый, он был похож на цадика, еврея, отмеченного особым благочестием. И вот как-то раз сторож-цадик и его жена пришли к отцу на прием и рассказали, что уже пять лет безуспешно пытаются стать родителями. Отец осмотрел пациентку, худенькую, застенчивую женщину с длинными изящными пальцами и шафрановыми глазами Суламифи. (Я потом видел эту чету на собраниях отказников). Он заподозрил нарушения в функции щитовидной железы, выписал направление на анализ крови, и через неделю начал лечить ее от гипотиреоза. А спустя четыре месяца пациентка забеременела и в срок благополучно родила здорового мальчика, которого отец, приглашенный быть сандаком, держал на руках во время обрезания. Впоследствии у них родились еще дети. Позже я узнал, что в Израиле, куда они наконец уехали в 1987 году, благочестивый сторож стал раввином.

Каждодевная жизнь отца протекали вот так: полдня он принимал пациентов в поликлинике, другую половину дня отдавал писательству, иногда принимал больных на дому частным образом. Раз в неделю он консультировал в Четвертой Градской больнице, которая осенью 1985-го сыграет свою роль в разгар преследований отца. Хотя отцовская клиническая работа приносила нашей семье меру финансовой стабильности, она не могла стать для него второй карьерой. Да и мог ли он помышлять о какой-либо карьере, балансируя на краю бездны?

Мама долго не могла найти хоть мало-мальски пристойную работу по профессии. Ее как человека деятельного, талантливого преподавателя, угнетало отлучение от любимого дела. Но сидеть без работы было не только тяжело, но и опасно. В какой-то момент маму вызвали в местное отделение милиции и завели разговор о «тунеядстве», – хотя теоретически в СССР женщины имели право быть «домохозяйками». Она искала преподавательскую работу, но ни в вузы, ни в школы ее не брали, поскольку записи в трудовой книжке неоспоримо указывали на перерыв в трудовом стаже и намекали на его причину. Доверить «предателю» преподавать, и не что-нибудь, а язык идеологических противников – на такой риск не отважился бы ни один декан института или директор советской школы. Внештатная переводческая работу маме тоже была недоступна. Оставались частные уроки, которые не приносили большой радости. Благодаря помощи одного приятеля моих родителей, который не принадлежал к отказникам, но очень нам сочувствовал, мама чуть было не устроилась ночным инспектором подвалов и котельных, однако и эта затея успехом не увенчалась. Только к концу 1982 года, при посредничестве одного из отцовских пациентов-диабетиков, маму взяли преподавать английский на полставки в районный ДК. Дома культуры были кривыми зеркалами советской культурной жизни, частью огромной, разветвленной сети общественных центров образования и досуга. В ДК крутили кино, ставили спекаткли, устраивали концерты, в том числе и всевозможных самодеятельных коллективов, в кружках при домах культуры чем только не занимались, чего только там не преподавали – от макраме до поэтического мастерства, от истории русского зодчества до истории «Битлз». Пять лет мама вела в этом заведении курс английского языка для старшеклассников. Обстановка в ДК царила застойная. Вечером, вернувшись с работы, мама развлекала нас зарисовками из быта своего ДК, изображала сослуживцев, провинциальный выговор, излюбленные словечки. Самые комические истории мама брала из жизни и трудов своей директрисы, полуграмотной, глубоко коррумпированной, но, в сущности, незлой советской чиновницы. Происходила директриса из московского люмпен-пролетариата, откуда-то с Абельмановской заставы. Мою маму она считала утонченной аристократкой, заблудившейся где-то в диких степях советской истории. Основное занятие директрисы состояло в том, что она гоняла чаи в обществе двух помощниц-администраторш, которых мама называла «чаевницы». Я до сих пор прошу маму, чтобы она по памяти записала эти невыдуманные истории из жизни Дома культуры, но она отказывается.

По мере того, как мои родители становились отказниками, менялось их социальное окружение. Наша семья оказалась в изоляции. Изоляция наступала постепенно. Сразу после того, как родители подали на выезд, отношения с нашей семьей прервали практически все мамины коллеги по Высшим курсам иностранных языков, и коллеги отца из института Гамалея. Поначалу коллеги и бывшие аспиранты еще робко позванивали отцу и даже заглядывали в гости. Стенания в духе: «учитель, на кого ты нас покидаешь?» некоторое время раздавались у нас на кухне, но вскоре даже телефонные звонки прекратились, стенания утихли, и ручеек посетителей иссяк. Из всех маминых коллег и подруг по работе, среди которых были ее бывшие сокурсницы по ИнЯзу, только одна продолжала с нами знаться. Еще одна мамина подруга-сослуживица время от времени звонила из уличного телефона-автомата. Звонила проверить, живы ли мы, и молча дышала в трубку. Мама узнавала ее дыхание и спрашивала: «К., это ты?» Кое-кто из родни, в том числе мамина родная тетка, профессор медицины в Ставрополе, и троюродные сестры родителей, вдруг удивительным образом потеряли наш телефон и адрес. Мне приходится напоминать себе, что я пишу эти строки не для того, чтобы обвинять или сводить счеты. Но я до сих пор помню то клаустрофобное, почти физическое, ощущение опускающегося потолка, надвигающихся стен. Родители мало-помалу оказывались в социальном заточении. Изоляция отказа пожирала наше прошлое, подобно тому, как песок в пустыне поглощает любые следы.

Но особенно тяжело отцу далась трусость собратьев по литературной жизни. Якшаться с отцом теперь боялись и ленинградские литераторы, с которыми он был знаком еще с конца пятидесятых, и московские, с которыми он сблизился, переехав в столицу. Сколько раз в детстве я видел отца в компании этих людей в Центральном Доме литераторов – в ресторане, в бильярдной, в гостиной, на выступлениях в Малом и Большом залах. Поэты, прозаики, переводчики, которые когда-то приходили к нам домой, выпивали у нас на кухне, отныне шарахались от отца, как от зачумленного. А ведь после исключения из Союза писателей и запугиваний со стороны сотрудников КГБ он так нуждался хотя бы в личной моральной поддержке собратьев по перу. Стыд за собственную бесхребетность усугубляет молчание и отречение, а молчание и отречение питают друг друга, порождая еще больший стыд и еще большую трусость. Конформизм всюду одинаков. В юности я не раз убеждался в том, что зачастую конформизм порождается именно страхом, причем страх несоразмерен реальной опасности. Но сознавая это, все равно трудно понять поведение Ильи Авербаха, близкого друга отца, его однокашника по медицинскому институту – одаренного поэта, ставшего талантливым кинорежиссером. Когда отец в минуту отчаяния обратился к Авербаху за помощью, тот отказал ему помочь. И это был далеко не единственный случай. Советская художественная и интеллектуальная элита безропотно помогала режиму изолировать тех, кто попал в государственную в опалу, окружала жертву преследований молчанием. Это лишь подтверждает, что советская система пусть и грубо, но действовала на индивидуальном уровне, на уровне совести и памяти отдельных людей. А ведь это были даже не годы сталинизма и большого террора, а самый закат советской эпохи.

К 1981-му наш круг общения полностью изменился и почти целиком состоял из отказников. Советский режим изолировал отказников от советского мейнстрима, загоняя нас за ограду страха, недоверия и враждебности. По некоторым данным, в середине 1980-х годов в СССР было около 20,000 отказников, и только в Москве проживало не менее 5,000. Отказники были замкнутой общиной внутри советского общества, по сути отгороженной даже от тех советских евреев, которые не собирались и не пытались эмигрировать. У отказников были свои социальные коды и ритуалы, свои тайные общества и семинары, своя иерархия и силовая верхушка, своя элита – старейшины, некоторым из которых было доверено делить помощь, поступавшую с Запада. У отказников была своя политика и свои интриги, и даже свои свахи. К концу 1970-х – началу 1980-х было немало семей, которые просидели в отказе уже десять, пятнадцать лет. Были дети, родившиеся в отказнических семьях. Мальчики и девочки, подобные мне, отказниками достигали совершеннолетия, годами вели двойную жизнь – советские дети в школе, отказники дома. Внутри этого тесного круга люди знакомились, влюблялись, женились и разводились, заводили любовные связи, уходили к любовникам или любовницам из среды отказников. Ходила кисло-сладкая шутка, что коль скоро юноши и девушки из отказнических семей будут жениться и рожать детей, их поголовье начнет расти естественным путем. Проработав год или чуть больше в поликлинике, отец стал воспринимать отказников как иностранцев, незаконно удерживаемых в Советском Союзе и ожидающих освобождения. «Мы – иностранные специалисты, временно задержанные и работающие в СССР», – говорил отец на собраниях отказников. – «Мы не должны поддерживать с властями никаких отношений, кроме самого необходимого минимума, какого требует наш собственный профессионализм». Стараясь рационально осмыслить положение отказника и достойно нести это бремя, отец не переставал тосковать по утраченным литературным и научным связям. Двойная изоляция была вдвойне мучительной.

Что же касается меня самого, еще подростком я понял, что отказники – замкнутое сообщество. Что мы варимся в собственном соку. Хотя между собой юные отказники могли открыто и откровенно говорить о том, что нельзя обсуждать с обычными сверстниками, в тринадцать-четырнадцать лет я не мог представить, что весь мой круг общения будет состоять из детей отказа. Только в этом смысле я был свободнее родителей; у меня было больше свободы выбирать, с кем общаться, с кем дружить. Осознавая себя евреем в широком национальном и историческом смысле, в те годы я не интересовался изучением иврита и Торы – теми важными подпольными делами, в которых участвовала некоторая часть юных отказников. Мне хотелось большего, чем героизм отказнического гетто. Тлеющая надежда на Исход согревала недостаточно. Притворяясь советским школьником, я учился с таким упорством, словно мне предстояло прожить в Советском Союзе еще долгие-долгие годы.

Интерлюдия. Дюны счастья

Пярну – райская гавань. Спасение от участи отказников, передышка. Источник счастливейших воспоминаний моей юности. Если сложить все летние каникулы, все отпуска, то оказывается, что в возрасте от пяти до двадцати я провел в Эстонии не менее трех лет. Пярну, где мы отдыхали каждый год, расположен на западном побережье Эстонии, в двух часах езды от Таллинна. К концу девятнадцатого века Пярну стал известным балтийским курортом. Город славился своим длинным песчаным пляжем, лечебными грязевыми ваннами и ровным, мягким микроклиматом, как нельзя лучше действовавших на изможденных горожан с повышенным давлением и истрепанными нервами.

Курорт стоит на берегу Пярнуского залива, который, в свою очередь, составляет северо-восточную часть более крупного Рижского залива. Получается залив в заливе, – объясняли нам в детстве родители. Пярну и поныне считается летней столицей Эстонии, но расцвет его пришелся на недолгий период межвоенной эстонской независимости. Затем была советская аннексия 1940 года, потом нацистская оккупация и, наконец, советское «освобождение», затянувшееся до 1991 года. Многие улицы курорта получили советские названия взамен изначальных эстонских. Так, например, широкая улица, ведущая к грязелечебнице и морю, была переименована в «Советскую» (Ныукогуде), а теперь она снова носит название Супелусе, то есть «Купальная». Однако в целом курорт сохранил свой довоенный характер. В конце 1960-х и в начале 1970-х Пярну стал местом паломничества советской интеллигенции из больших городов.

Мы с родителями впервые приехали в Пярну в 1972-м. К тому времени мы уже успели испробовать и семейный отдых в Крыму, осаждаемом толпами отдыхающих и пропитанном гниющими абрикосами, и замусоренное черноморское побережье Кавказа, тонущее в жирных клубах шашлычного дыма. Эстония сразу и навсегда пленила нас спокойным изяществом стиля жизни. Годы советской власти оказались не властны над этими краями и их обитателями: эстонцы упорно хранили воспоминания о независимости, и во всем здесь чувствовалась крепкая северно-европейская порода. Для местных эстонцев было естественным все то, что было совершенно чужеродно большинству советского населения, взращенному в духе мужланского коллективизма. Эстонцы понимали этику труда и больше всего ценили трудолюбие, общинную солидарность, преданность работе, неприкосновенность частной жизни, здоровую деловитость. Первая поездка в Эстонию запомнилась мне как путешествие чуть ли не за границу, и Эстония на многие годы стала для нас предвосхищением Европы, предчувствием Запада.

В пределах границ Эстонии в те годы проживало меньше миллиона коренного населения. У эстонцев никогда не было ни своих королей, ни своего дворянства; ими всегда правили чужаки: ливонские рыцари, датчане, шведы, русские. Многовековое наследие – бремя власти чужеземцев – отчасти объясняет, почему же в советские 1970-е годы эстонцы принимали гостей не особенно приветливо. Эстонское население ненавидело русских, а вот к евреям относилось чуть лучше. Как «русские» мы для них были честью оккупационных сил, но как евреи – товарищами по несчастью, жертвами русского – и советского – имперского диктата.

До сих пор жалею, что не выучил эстонский. Но, по правде сказать, возможностей выучить язык на отдыхе в Эстонии практически не было. Ни летних курсов для приезжих, ни частных уроков. За пятнадцать отпусков, проведенных в Пярну, я не познакомился ни с одним эстонцем-сверстником, да и вообще свел знакомство всего лишь с пятью-шестью местными жителями. Были, конечно, и исключения: учившаяся в России сотрудница местной детской библиотеки, которая ко мне благоволила; кроткий Эвальд Миккус, курьер-связист, у которого мы десять лет подряд снимали на лето однокомнатную квартиру; старуха-эстонка с морщинистым лицом, которая пускала меня в огород копать червей для рыбалки. Лето за летом мы с родителями приезжали в Пярну и видели все те же знакомые лица продавцов, буфетчиц, почтовых служащих. Мы здоровались с ними по-эстонски («Тере» – «Здравствуйте» или «Тервист» – «Доброго здоровья»); они угрюмо отвечали, и говорили с нами только по-эстонски. «Русских» от эстонцев отделяла невидимая стена. В число «русских» входили и местные «оккупанты», семьи военных и служащих, перевезенные сюда после войны, и мы, отдыхающие, приезжавшие только на лето. Хотя эстонские продавцы, почтальоны, официанты и хозяева держались с нами не особенно приветливо, все же их обращение было в сто раз вежливее и дружелюбнее, чем в среднесоветской среде. Было молчаливое сопротивление оккупации. Но не было откровенной грубости, нормативного хамства, к которому большинство отдыхающих были приучены каждодневной жизнью в СССР. В обращении с отдыхающими у эстонцев сквозило напряженное, вымученное безразличие, но зато друг в отношении друг с другом остро ощущалось чувство эстонской солидарности. Для советских интеллигентов, уставших постоянно находиться под наблюдением и жить по указке, нарочитая закрытость эстонцев была не только признаком внутренней свободы, но и источником временного освобождения от советской рутины.

Я напечатал на экране лэптопа фразу «для советских интеллигентов», но, наверное, стоило бы уточнить – «для еврейских интеллигентов». В те годы чуть ли не половину летнего населения Пярну составляли евреи. В 1960-е – начале 1970-х годов сотни, а потом и тысячи еврейских родителей со всего Советского Союза начали привозить в Пярну свое потомство. Летом в Пярну была совершенно уникальная атмосфера. Год за годом русскоязычные еврейские мальчики и девочки, которые были с детства знакомы, встречались на пляже и детской площадке, играли в шарады и в бадминтон, в волейбол, в футбол, ходили вместе в кино; общались. А их родители, привозя детей в Пярну, могли хотя бы на это время забыть о привычных страхах, связанных с бытовым антисемитизмом. Разумеется, среди отпускной публики было предостаточно неевреев; в Пярну отдыхали русские, украинцы, белорусы, армяне, татары, узбеки, якуты. Я уже не говорю о смешанных браках, столь распространенных в советские годы. Но еврейская стихия, казалось, преобладала. В конце 1970-х ходил такой анекдот: в отместку за строительство нового еврейского поселения на Западном берегу Иордана Организация Освобождения Палестины организовала теракт… в Пярну. Отдых среди еврейских и сверстников врачевал наши душевные раны. На протяжении всего года, пока не наступали летние каникулы, большинство еврейских детей успевало натерпеться тех или иных причуд антисемитизма, будь то в школе, во дворе, в транспорте, на стадионе. Но в Пярну быть евреем считалось «круто» и «прикольно», так что порой возникали абсурдные ситуации, каких никогда не могло случиться дома, в привычном окружении Москвы, Питера, Киева, Минска, Новосибирска. Помню, например, как мы с компанией сверстников шатались по приморскому пярнусскому парку и остановились под раскидистым дубом, сущим толстовским великаном. К нам подошел светловолосый голубоглазый юноша. Он приехал в Пярну впервые, и на пляже мы с ним не успели как следует познакомиться. Родом он был из Вологды, и, судя по фамилии, его предков принадлежали к русскому православному духовенству. Сдавленным от волнения голосом вологодец сказал: «Ребята, я хочу с вами дружить. У меня бабушка – еврейка». Мы приняли северного еврея в свою компанию.

Аромат «Старой Ганзы» все еще витает под сводами старинных городских ворот Пярну, где мы иногда прятались во время летних игр. Правда, большую часть времени мы проводили на пляже или в аллеях прибрежных парков. В дождь мы нередко укрывались в ребристой ракушке открытой эстрады, в хорошую погоду болтались на теннисных кортах и на площадке для бадминтона, а в любую погоду и непогоду наведывались в запущенный парк аттракционов с сонными каруселями и старыми, провисшими качелями. Тогда в большой моде были югославско-восточно-германские вестерны с учтивым красавцем Гойко Митичем в главной роли, а мы все в восемь-девять лет бредили индейцами, воображали себя благородными могиканами. Потом на некоторое время нас с друзьями заворожила ганзейская мифология, все эти купцы-мореплаватели, Любек и Гаага, золоченые кружева брабантских манжет, деревянные башмаки… К тому же наша добрая знакомая из детской библиотеки поведала нам, что здесь в Пярну, в 1730-е годы жил арап Петра Великого, тот самый Ганнибал, прадед Пушкина…

В Пярну уцелело немало старинных готических домов, какими полнятся города северной Европы – с треугольными черепичными крышами и подъемными крюками, вмурованными под чердачными окнами. Но, пожалуй, Пярну еще больше гордится постройками конца 1920-х – 1930-х годов, среди которых здание грязелечебницы, курзал и гостиница «Раннаотель». Заезжий европеец, случись ему побывать в Пярну, немедленно испытал бы приятно-привычное чувство узнавания, потому что городок одновременно напоминает и Остенде, и Бинц, и Харлинген, и Куксхафен, и Сопот, и Палангу, и Юрмалу, и прочие курортные городки на побережьях Северного и Балтийского моря. Но в детстве и юности эти здания и парки казались нам совершенно неповторимыми, а Пярну в наших глазах не было равного в мире. По крайней мере, так считают мои близкие друзья, пярнусские друзья. В наших летних эстонских воспоминаниях мы пребываем в состоянии такого счастья, которое не опишешь словами, особенно словами второго языка – и уж тем более в обратном переводе на родной.

До поступления в университет я каждое лето уезжал в Эстонию на два, а то и на два с половиной летних месяца. Родители отправляли меня в Пярну сразу после моего дня рождения, приходящегося на начале июня. Сами они обычно приезжали в июле, и втроем мы отдыхали до конца августа. Всего трижды, когда мне было девять, десять и одиннадцать лет, меня посылали на первую «смену» в пионерские лагеря. Там, в подмосковных лагерях, я испробовал все то, что обычно недоступно мальчику из «хорошей семьи»: вместе с товарищами по отряду обжигал и курил хабарики, ругался как сапожник, пил на опушке тройной одеколон, позаимствованный у патлатого вожатого с гитарой и неисчерпаемым репертуаром «Машины времени». И при этом я отчаянно скучал по Пярну, которое уже тогда казалось утерянным раем…

Первые два лета в Пярну мы снимали старый домик на другой стороне Рижского шоссе, далеко от моря. Путь на пляж лежал через чрево курорта, по каким-то довоенным улочкам, где пахло торфяником и малиной. Хозяйка домика, красавица-эстонка Лууле, жила в Таллинне, а потом вышла замуж за финна и перебралась на противоположный берег Балтики. Плату за жилье она брала скромную, но в домике не было ни газа, ни водопровода. Домик кишел мышами, мокрицами и пауками, а дворик казался мне джунглями кусачей крапивы и колючих кустов крыжовника. Помню, что мы все лето объедались ягодами со взбитыми сливками.

Каждое утро мы с бабушкой Анной Михайловной отправлялись пешком на пляж, минуя серое оштукатуренное здание городской бани, пересекая рыночную площадь, где торговали огурцами и соленьями, где нарядными горками лежали пучки салата, возвышались пирамидки красной, белой и черной смородины, стручкового гороха и ранних яблок (в том числе продолговатые ароматные плоды, которые местные жители называли «лисий нос»). По дороге мы с бабушкой читали друг другу стихи, преимущественно любовную лирику девятнадцатого века, Пушкина, Лермонтова, Тютчева, Никитина, Некрасова, Фета, а из двадцатого – Есенина. Стихи-страдания Есенина, напевно-блюзовые, печальные, на всю жизнь поселили в мое сердце ностальгию по уничтоженной пасторали. На пляже бабушка всегда предлагала мне почитать любимые стихи, и я собирал вокруг себя кружок пожилых курортников и курортниц. Самые ранние воспоминания о Пярну – сладкие, как эстонский рулет с вареньем, который мы запивали молоком с тонким привкусом сена, сидя на парапете в пять часов вечера.

Приезжая в Пярну бессменно с 1972 по 1986 год, мы общались не только с темы же самыми сверстниками, но и с их братьями и сестрами, с их родителями, родственниками, друзьями друзей. Это была устойчивая среда отдыхающих, со своими порядками и привычками. Когда погода не располагала к походу на пляж (а в Пярну непляжная погода случалась не реже «пляжной»), взрослые прятались от норовистого северного ветра за каменным парапетом, отделявшим пляж от приморского парка. За парапетом они расставляли шезлонги в кружок и проводили все утро за чтением, курением и обсуждением политики и культуры. Они громким шепотом говорили о Бродском, Набокове, Неизвестном, Сахарове, Солженицыне. В воздухе висели запретные темы. Дети, презрев холодный ветер, обычно играли у самой кромки прибоя. Костяк нашей пярнусской компании образовался, когда нам было по семь-восемь лет, примерно в 1975 году; наша компания почти в неизменном составе просуществовала до начала студенческих лет. Мы жили в разных городах и весь остальной год или вообще не виделись или встречались нечасто, но вот в Пярну мы были неразлучны. Подружились между собой и многие из наших родителей, у которых сложилась своя компания, которая на пляже всегда устраивалась на одном и том же месте. По вечерам «родичи» собирались и «травили анекдоты», как это тогда называлось, в больших количествах поглощая вермут «Чинзано Бьянко», который в середине 1970-х продавался в советских винных магазинах. Бывало, мы с друзьями встречались на пляже с утра и не разлучались до позднего вечера, потому что родители по очереди приглашали всех к себе на междусобойчики. Там популярностью пользовался не только итальянский вермут, но и эстонская рябиновка, и ликеры «Бенедиктин» и «Ванна Таллинн». Детей поили ревеневым соком, а угощение включало местные эстонские деликатесы – «копчушки» (копченая селедка), копченый сыр с тмином и пирожные с красной смородиной. Мы хотели только одного: чтобы август длился вечно, а сентябрь не наступал никогда.

Между десятью и четырнадцатью, то есть как раз в те годы, когда дети переживают половое созревание, моим лучшим другом был Гоша (Игорь) из Петрозаводска. На полгода старше меня, Гоша был из семьи профессоров музыки. Его отец, музыковед Юзеф Гейманович Кон (которого студенты называли «Ю-Гэ»), польский еврей, был намного старше своей жены, Ольги (Ляли) Бочкаревой – гошиной мамы. В детстве у Гоши была совершенно славянская внешность – светлые волосы, курносость. Но в подростковом возрасте еврейские гены взбунтовались: выделились острый отцовский подбородок и ястребиный нос, но при этом сохранились материнские угро-финские скулы, славянские размыто-голубые глаза и кроткая улыбка. Отец Гоши, бежавший из Польши во время войны, был остроумным господином с лицом римского сенатора, ежиком седых волос и сардонической усмешкой. Происхождение профессора Кона с ходу выдавали неизлечимые польские шипящие. Гоша носил материнскую ремесленно-русскую фамилию, призванную защищать его от школьного и уличного антисемитизма. Ляля выросла в Средней Азии, в Ташкенте. С Юзефом она познакомилась в Ташкентской консерватории, где была его аспиранткой, а позже они перебрались в Петрозаводск, в Карелию. В Петрозаводске Гошины родители преподавали теорию музыки в филиале Ленинградской консерватории.

Нас с Гошей в те годы связывала пылкая дружба двух мальчиков-идеалистов из интеллигентных семей. Поскольку наши родители принадлежали к одной компании и продолжали дружить даже после того, как мы попали в отказ, между нашими семьями царило взаимное доверие, и мы с Гошей открыто и довольно часто обсуждали тему эмиграции. (Его отец производил впечатление иностранца, на пляже читал немецкие детективы в оригинале и поддерживал отношения с выжившими польскими родственниками). Мы с Гошей ничего друг от друга не скрывали. Мы хорошо дополняли друг друга: он обожал физику и математику, учился играть на саксофоне, а я жил поэзией и мечтал о медицине. Мы оба с энтузиазмом поглощали исторические романы, от Вальтера Скотта и Проспера Мериме до Василия Яна, Генриха Манна и Лиона Фейхтвангера; роман Фейхтвангера «Испанская баллада» мы тогда читали не как беллетристику, а как правдивую историю еврейской гордости и героизма.

В течение учебного года мы с Гошей почти не виделись, но писали друг другу длинные письма с иллюстрациями. Среди прочего, в переписке (которая, похоже, не сохранилась) нашла выражение наша общая страсть к бандитам. Почему вдруг бандиты? Возможно, бандитская стихия импонировала нам как полная противоположность слюнявой пионерской морали, которой нас пичкали в школе. В двенадцать лет мы с Гошей прочли «Одесские рассказы» гениального Бабеля. Мы восхищались бабелевским Королем, Беней Криком. Одесский криминальный мир пленил наше воображение. Начитавшись Бабеля, мы открыли для себя воровские и блатные песни, в том числе современные авторские подражания и вариации на темы одесского воровского быта. Написанные на воровском арго, щедро сдобренные одесскими и идишскими словечками, эти песни бытовали в виде любительских магнитофонных записей. Кое-что из репертуара блатного романса записывали в Нью-Йорке и Париже шансонье из числа русских эмигрантов, а в Советский Союз эти записи попадали контрабандой. Уже в 1980-е своим циклом колоритных одесских песен прославился ставший бардом ленинградский врач Александр Розенбаум. Мы с Гошей знали наизусть десятки песен про бандитские налеты и воровские «малины» и «марух». Мы распевали эти песни дуэтом, шагая по пярнусским улицам и парковым аллеям. Мы серьезно обсуждали вкус и воздействие разных видов выпивки и наркотиков. Мы наблюдали, как режутся в карты профессионалы-картежники, укрывшись в тенистом уголке пляжа или в парке под сенью вековых лип. И даже организовали нечто вроде игорного дома для детей из числа отдыхающих, пока мой отец не застиг нас на месте преступления в глубине улитки летней эстрады, в самый разгар игры в покер на мелочь. Мы бредили одесским воровским фольклором и одновременно предавались фантазиям о нашей общей подружке, юной балерине Кате Царапкиной.

Помню, как мы с Гошей шли по улице Каруселли по направлению к выкрашенному в горчично-желтый цвет покосившемуся домику, где катины родители снимали комнату много лет подряд. Без малейшей иронии, без тени ревности или соперничества мы строили догадки, кого же выберет наша Прекрасная Дама. Нас переполняла энергия, и мы часто боролись на пляже, как два львенка. Но при этом я не припоминаю никакого разлада или расхождения во взглядах, ни единой ссоры, не считая двух-трех мальчишеских стычек на рыбалке. Гошин отец, профессор-музыковед, был горожанином до мозга костей. Он терпеть не мог «сельские радости» и с удовольствием отдавал Гошу на попечение моему отцу, который относился к нему как к родному. Раз в неделю мы втроем ходили рыбачить на длинный городской мол, сложенный из валунов еще 1860-е для защиты пляжа от эрозии. А раз или два за лето мы уезжали с ночевой рыбачить на озеро в центральной Эстонии. Там мы ловили голавлей, линей, подлещиков, жарили улов на костре, купались.

Как-то летом, если не ошибаюсь, после окончания седьмого класса, мы с Гошей открыли для себя новое увлечение, которое хранили в строгой тайне. Родители наши о нем не подозревали (или делали вид, что не подозревали), и только Катя догадывалась о наших тайнах прогулках на женский пляж. Пярнусский нудистский женский пляж был гордостью курорта. Женский пляж окружали предупреждающие знаки и таблички, и попасть туда можно было напрямую с общего пляжа или же в обход через дюны. «Желаете помидоров – сходите на женский пляж», – эту шутку, подхваченную от взрослых, твердила пярнусская детвора. И вот однажды мы с Гошей отважно пересекли границу, которая пролегла в дюнах, поросших камышом и плакучей ивой, и предприняли первую вылазку на женский пляж. Мы долго бродили по пограничной полосе, отделяющей общий пляж от женского. Мы были в одних лишь плавках, и наша юношеская мужественность буйствовала при виде такого множества обнаженных женских тел. Это было нечто невероятное, и никогда раньше мы не видели ничего подобного. Увиденное нами было в тысячу раз лучше, чем проблески наготы в клубах пара, когда в банный день в пионерлагере подглядываешь за девочками в запотевшее оконце; лучше, чем вырванная из немецкого порножурнала случайная страница, которую мальчишки передавали из рук в руки в школьном туалете. На пляже в Пярну мы увидели десятки, сотни обнаженных женщин, молодых и пожилых, стройных и не очень, которые нежились на солнце, отдыхали в тени, перекусывали огурцами и помидорами, яблоками, хлебом и сыром, пили лимонад, плескались на мелководье, вбегали в море, словно ундины, и, похоже, не замечали нашего присутствия. Правда, две женщины постарше заметили нас и пробурчали что-то вроде: «Что вам, гулять больше негде?» Но большинству обнаженных женщин и девушеки не было дела до на наших вуайеристских услад. Особенно нас заворожила стайка эстонских девушек, которые выбегали из моря и вытирали друг друга махровыми полотенцами. Их нежные груди были похожи на шарики тающего ванильного мороженого; стекавшие от живота к лону золотые ручейки переливались в солнечных лучах. Девушки нас увидели, обернулись, но даже не подумали всполошиться и прикрыться, а напротив, звонко рассмеялись и стали игриво переговариваться по-эстонски. Наверняка, в их глазах мы выглядели невинными и безобидными – да мы и были такими. С первого взгляда было понятно, что весь наш любовный опыт сводился к быстротечным поцелуям и прикосновениям к девочкам на танцах. После первого похода мы с Гошей еще пару недель паслись на окраинах женского пляжа, и так насмотрелись на обнаженную натуру, что наши фантазии и сны трещали по швам от переполненности живым материалом. К сожалению, потайные прогулки пришлось прекратить, потому что наша Катя, обидевшись, что мы где-то пропадаем и развлекаемся без нее, пригрозила выдать нас родителям.

В старших классах Гоша увлекся боксом. Когда мы увиделись на следующее лето, через год после вылазок «за помидорами», что-то между нами переменилось. Гоша стал больше походить на своего отца, замкнулся в себе, недоговаривал, дичился. Я же, наоборот, переживал фазу повышенной общительности и романтической экстравертности. Я приударял за девочками, страстно увлекся театром, поэзией Серебряного века, Битлами. Подозреваю также, что наше взаимное охлаждения объяснялось еще и тем, я все сильнее и отчетливее ощущал себя еврейского пленником, живущим в советской неволе. Отец Гоши, Юзеф Кон, вообще избегал разговоров на еврейские темы и никогда не упоминал свою семью, погибшую во время войны и Шоа. Похоже, его еврейский инстинкт самосохранения все больше шел вразрез с обостренным еврейским самосознанием моего отца; отношения между ними накалялись, пока, наконец, дело не кончилось ссорой во время очередных посиделок у Катиных родителей. Моей отец и Гошин отец помирились и залатали отношения, и в то лето мы с Гошей по-прежнему проводили много времени вместе, отчасти по привычке и по инерции, отчасти из верности былой дружбе. А потом, в августе 1983 года, ветреным балтийским вечером, когда соленый морской воздух горечью оседает на губах, судьба опрокинула и разбила волшебный фонарь нашей дружбы.

Памятью о детстве и юности в Эстонии я дорожу особенно потому, что в эти балтийские летние дни я не чувствовал себя одиноким среди сверстников. Ближайшие мои друзья, Макс Муссель и Катя Царапкина, происходят из той самой пярнуской летней компании, которая образовалась в середине 1970-х годов. Мой отец и Катина мама, Инга Коган, – ровесники, и выросли они на Выборгской стороне в Лесном – в рабочем районе, бывшем предместье Ленинграда. Когда я ребенком впервые увидел Катину маму, меня поразили ее васильковые глаза такой яркости и глубины, какой я с тех пор не встречал. У Катиной мамы, страстной любительницы кино, была богемная молодость. Институт она не закончила, и потом (но только не так, как в беспощадном стихотворении Бродского, а по любви) вышла замуж за инженера-химика Володю Царапкина. Он был на четыре года младше Инги, бывший спортсмен-ватерполист, высокий и элегантный мужчина скорее польской, нежели еврейско-русской внешности. Когда я писал эти строки в оригинале, Кате было сорок три года, а вот ко времени выхода книги в русском переводе Кате исполнилось пятьдесят. Катя уже давно замужем, у нее взрослый сын, но она до сих пор настаивает, что ее отец – золотой эталон мужской красоты (а доктор Фрейд многозначительно улыбается нам с высот своей заоблачной клиники). У Кати оба деда были евреи, обе бабушки – славянки, и внешним обликом она пошла в своих западнославянских предков. От отца она унаследовала стройность и длинноногость, от матери – очарованную полуулыбку любительницы абсента. В Катиных глазах мерцает вековечная еврейская печаль, наследие ее предков, пришедших в Россию с Волыни. Катюша с раннего детства занималась классическим балетом во Дворце Культуры Ленсовета, но в четырнадцать лет бросила, почему-то решив, что не станет новой Улановой. Навсегда сохранилась чуть подпрыгивающая балетная поступь, парящие руки, будто не желающие оставлять вторую позицию. Мы с Катей познакомились в закатный час на пярнусском белокварцевом пляже. Именно в Пярну Катина мама и мой отец увиделись после десятилетнего перерыва, и именно в Пярну наши семьи подружились навсегда. Но, словно этой ниточки было недостаточно, при пярнусской встрече вдруг выяснилось, что в Лесном Катя и ее родители живут в доме на углу Энгельса и Новороссийской, выстроенном на том месте, где некогда стоял двухэтажный дом постройки 18-го века, в котором родился и вырос мой отец. (О снесенном доме и его довоенных обитателях можно узнать из автобиографической повести моего отца «Странный Даня Раев»). Когда мы приезжали в Питер и гостили у Кати, мой отец переносился сначала во времена своего детства в послеблокадном городе, в потом уже в годы студенчества и первой оттепели, когда ему и Катиной маме было по двадцать лет.

Мы с Катей всегда думали, что наша дружба не просто досталась нам по наследству, а несет в себе отпечаток судьбы. Конечно же, мы ссорились, когда были тинэйджерами, особенно потому, что Катя старше меня почти на полтора года. Но в старших классах наши отношения обрели гармоничное равновесие, и с тех пор я воспринимаю ее не иначе, как родного человека, сестру. Мне невозможно думать и говорить о Кате в прошедшем времени, потому что получается, что в этой истории есть концовка. Вместо того, чтобы подвести под прошлым воображаемую черту, линию горизонта, вместо того, чтобы обнажить шов сюжета, я закрываю глаза и вижу перед собой белый седан советского путешественника, стоящий на обочине эстонского шоссе. Мы с Катюшей только что вернулись в Пярну из блаженного соснового леса. Мы полдня собирали чернику, малину, маслята. Ссыпали ягоды в трехлитровые банки и объедались терпкими сапфирными черничинами и сладкой лесной малиной. Утомленная лесом и ягодами, Катя сидит, чуть развалясь, на заднем сиденье нашего «Жигуленка»; ее длинная гибкая рука согнута в локте и опущена за окно. Катя щурится в объектив, и на ее лице сосредоточено все очарование июльского дня. Такие волшебные картины, такое наше эстонское летнее детство, невозможно ни вместить в сюжет, ни оставить за кормой прошлого.

К осени 1983 года, когда Гоша выпал из нашей жизни, моим самым закадычным другом стал Макс Муссель. Он заменил Гошу в той сцепке детской дружбы, которая лет с семи-восьми соединяла Катю Царапкину, Гошу и меня. Среди бывших пярнусских парнасцев, давно уже раскиданных по всему свету, Макс Муссель известен как «Макс Кролик». Он получил это прозвище благодаря тому, что восьми- и девятилетним носил на зубах пластинки и щеголял в круглых золотых очках. Такое сочетание вызывало к жизни ассоциации с Кроликом из «Винни Пуха» – любимой книги нашего брежневского детства – а точнее, с Кроликом не из книги, а из советского мультфильма. Даже среди пярнусских еврейских могикан Макс Кролик, или просто «Крол», выглядел самым интеллигентным мальчиком и обычно появлялся – на пляже или на детской площадке – с книгой в руке. Как я завидовал его очкам (а по-английски еще и его «спектаклям»), считая их символом интеллекта и утонченности. Крол был неспортивным, худощавым, чересчур чувствительным подростком. В его жилах текла славянская кровь, успокаивая его пылкую, южную натуру. Так летним полуднем неторопливая русская река охлаждает разгоряченный ландшафт.

Происхождение Макса заслуживает короткого отступления не только само по себе, но и как иллюстрация того, как бывали устроены смешанные браки в бывшем отечестве. Еще до Второй мировой войны дед Макса по материнской линии Израиль Аболиц, инженер-связист, женился на русской женщине. Ее имя и отчество, Олимпиада Никитична, намекали на купеческую жену из старинного русского водевиля («Мужъ въ дверь, а жена въ Тверь»). Всю жизнь дед Израиль страстно любил свою Липу, а она обожала своего Изю. Каждое лето Макс приезжал в Пярну с дедом и бабушкой и с двоюродной сестрой Зойкой, юной пианисткой, которая часами разыгрывала этюды Черни и Клементи в местной школе рядом с теннисными кортами. У Максова деда имелся старомодный профессорский портфель размером с поросенка, и он ходил с этим портфелем на пляж, в парк, в городские бани. Скрученные газеты торчали из разных отделений портфеля, как жирафьи шеи. Даже в жаркие дни бабушка Макса, Олимпиада Никитична, прогуливалась по Пярну в темных цветастых платьях и куталась в шали.

В юности Макс был неутомимым поглотителем любой переводной прозы. В десятом классе он был единственным, кто на самом деле дочитал до конца Пруста и Музиля. Макс первым среди нашей пярнусской компании открыл Кортасара и Лагерквиста, и именно он навел меня на Гессе. Я помню, как мы вдвоем бродили по пярнусскому пляжу, пытаясь понять, как же всё-таки играть в бисер. Макс мечтал стать кинорежиссером. Любовь к целлулоидному перевоплощению образов отчасти происходила от сильной близорукости. В старших классах у Макса ухудшилось зрение, а от плохо подобранных, слишком сильных очков он страдал мигренями. Он носил слабые очки, отчего ясность и острота зрения уменьшались, особенно на расстоянии. Мы нежно подтрунивали над Максом, для которого особенности зрения нередко становились источником разочарований в окружавшем нас всех, обыденном, трехмерном мире. Увидев на расстоянии красивую женскую фигуру, Макс предполагал, что у ее обладательницы и внешность привлекательная. В кино многое было иначе.…

В старших классах и на первом курсе института мои любимые друзья Макс и Катя хоть и флиртовали друг с другом, но удержались от хитросплетений любовного сюжета. Теперь, когда мы все «разменяли полтинник», это пярнусское юношеское флиртование остается предметом понятных только нам самим воспоминаний. Наши жизни уже давно образовали треугольник дружбы-любви, в котором даже близким – женам, мужьям, детям – порой становится тесновато. Прошло уже более тридцати лет с тех пор, как я эмигрировал, но я все также скучаю по моим дорогим Максу и Кате. Мы стараемся видеться хотя бы раз в год – в Москве и Питере, в Милане и Марбейе, в Бостоне и на Кейп Коде – но этого так мало. Уже четыре раза мы встречались летом в Пярну. Когда мы видимся, оставив на время семьи, страны, каждодневные привычки и многолетние предпочтения, нам снова пятнадцать или шестнадцать. Вот мы бежим по янтарной аллее, которая ведет в парк аттракционов мимо бывшего пярнусского казино. Катя опережает нас с Максом, по-прежнему двигаясь en pointe. Следом за ней бегу я, размахивая бадминтонными ракетками. Макс отстает; от насыщенного хвоей вечернего воздуха у него разыгралась астма. У Макса в руке русский перевод «Трех товарищей» Ремарка. «Смотрите, мальчики», – Катя поворачивается на ходу и показывает тонкой ладонью в сторону парка. – «Мальчики, чертово колесо починили. Бежим скорее!»

Рассказ о моей Эстонии был бы неполон без нескольких страниц, посвященных художнику Юри Арраку и его внутренней свободе. Как правило, прежде чем вернуться в Москву ночным поездом, мы на день-два останавливались в Таллинне. Таков был наш ежегодный ритуал прощания с летом и Эстоний. Пока родители ходили по магазинам, где можно было приобрести эстонского производства одежду и товары для дома, по своему дизайну и качеству напоминавшие западные, я бродил по Вышгороду, средневековому центру Таллинна. Стоя на смотровых площадках, откуда открывается вид на морской порт и стальной полукруг Балтийского моря, я повторял имена башен старого города: Толстая Маргарита, Длинный Герман. Друзья нашей семьи, осевшие в Эстонии уже после войны евреи из России и Украины, угощали меня бутербродами с крутым яйцом и килькой, восхитительными творожными булочками и кофе с молоком, особым эстонским кофе с цикорием.

В конце августа 1975 года наш друг Борис Бернштейн, профессор-искусствовед, уроженец Одессы, переселившийся в Эстонию в пятидесятые, повел нас на вернисаж эстонских художников. На этих ежегодных вернисажах нон-фигуративные и абстрактные полотна свободно выставлялись бок о бок с вполне банальными творениями в духе соцреализма, какие можно было увидеть по всему Советскому Союзу. Варьировалась лишь фигура в пейзаже: на таллиннских выставках доблестный эстонский рыболов красовался там, где обычно красуется казахский пастух, чукотский оленевод или украинский колхозник. Борис Бернштейн подвел нас к полотну, которое называлось «Корона». «Это Юри Аррак, пожалуй, лучший современный художник во всей Эстонии», – пояснил «дядя Боря».

«Корона» – эстонская народная разновидность бильярда. Играют за квадратным столом из полированной сосны. В каждом углу стола прорезаны лузы. Однако вместо шаров в ходу деревянные шайбочки, у которых в серединке – отверстия, а битой служит шайба побольше. На полотне Аррака, выдержанном в ярких несмешанных цветах, в «корону» играют четверо гуманоидов (см. илл. 17). Я назвал их гуманоидами, потому что у игроков человеческие тела и лица, однако над головами вздымаются почти одинаковые гривы, которые стоят дыбом и гребнями спускаются на затылок. Эти фигуры – оранжевые, лазоревые, аквамариновые – казались одновременно и первобытными, и средневековыми, и фантастически-инопланетными. Но вот выражение разинутых ртов и застывших глаз у них было безошибочно советское. Эти игроки к корону – носители тайного знания, которое дрожит на их лицах, словно вода на тающих ледяных глыбах. Заточенные в тесном помещении бильярдной, они сами не понимают, как применить это тайное знание.

Для меня, девятилетнего, картина Юри Аррака стала настоящим потрясением, и в тот же вечер, уже в поезде, который мчал нас обратно в Москву, я по памяти, как сумел, нарисовал «Корону». Отец заполучил у Бориса Бернштейна адрес художника и послал ему мой детский рисунок, прибавив еще и свое письмо и выразив желание познакомиться. Юри Аррак в ответ прислал фотографии и слайды своих картин, а от отца обратно в Таллинн полетели стихи и переводы. (Мой отец переводил на русский эстонских поэтов, в том числе Эллен Нийт, Матса Траата и Яана Кросса). А уже позднее отец сочинил и посвятил Арраку стихотворение о советских эскапистах, играющих в корону. В ходе этой переписки обнаружилось, что у моего отца и Юри Аррака много общего, и это положило начало большой многолетней дружбе. И Юри, и отец родились в 1936 году (а согласно китайскому календарю это Год Крысы), и оба чувствовали, что совпадение взглядов и вкусов у них вовсе не случайное. Они до сих пор ласково называют друг друга «старая крыса». Они родились и выросли в очень разных городах и странах (а Эстония в 1936 году была независимой страной), но при этом терпеть не могут перемен, склонны к суевериям и подвержены ипохондрии. Оба допускают присутствие некоторой доли мистики в повседневной жизни. И, конечно, их связывает то, что оба – творческие личности.

На следующее лето, в июле 1976 года, Юри Аррак приехал за нами в Пярну из Таллинна. Мы сели в его дребезжащий квадратный «Запорожец» и покатили вдоль побережья на северо-запад, в район Тыстамаа. Юри вез нас на свой хутор, Панга-Рехе. Даже теперь, после экономического бума, последовавшего за независимостью Эстонии, эта асфальтированная дорога вдоль побережья остается узкой ленточкой, которая вьется по лесу, оплетая подножья корабельных сосен. А тогда, в семидесятые, большая часть пути из Пярну в Тыстамаа лежала по разбитой тракторами щебенке. Как и сам Пярну, городок Тыстамаа во времена своего расцвета был морским портом и жил насыщенной жизнью. Ныне от былой ганзейской славы остались лишь круглые валуны купеческих домов да упавшие на колени причалы. Местные обитатели жили так же бедно, как и поколения предков, и точно так же – с незначительными советскими видоизменениями, – обрабатывали скудную каменистую почву, ловили рыбу и пробавлялись сбором грибов да ягод. Это была настоящая эстонская глубинка. Дальше забраться от цивилизации было просто некуда, и Юри решил, что здесь-то ему и нужно устроить себе летнюю мастерскую. Он купил у местного рыбака, старика-вдовца, которому уже не под силу было зимовать одному, хутор с прилегающим полем – просторный дом, построенный в девятнадцатом веке, амбар, развалины бани и яблоневый сад. Хутор Панга-Рехе располагается в полукилометре от моря. В этих местах испокон веков жили эстонские фермеры и рыбаки, разводили овец, выращивали ячмень, овес и картофель, яблоки и крыжовник, держали пасеки, коптильни, солили впрок селедку, коптили салаку, вялили камбалу.

Купив хутор в начале семидесятых, Юри поправил соломенную крышу, провел в дом электричество, кое-что подлатал и починил, но интерьер дома и большую часть убранства оставил в первозданном виде. Мебель была грубой деревянной резьбы, в том числе и жесткие кровати с соломенными матрасами. Водопровода в доме не было, и мы по несколько раз в день ходили к колодцу, в замшелой позеленевшей глубине которого обитало гулкое эхо. Половину дома занимало жилое помещение с очагом и дровяной печкой, служившее одновременно кухней, гостиной и столовой. Тут стоял длинный дубовый стол, почерневший от времени и отшлифованный до блеска ежедневными трапезами. По обе стороны стола помещались длинные скамьи, а вдоль стен стояли узкие кровати. По стенам была развешана старая фермерская и рыбачья утварь. С массивной несущей балки свешивались пучки сушеных трав и цветов. Юри расписал стены и двери персонажами эстонского народного эпоса «Калевипоэг». В те времена он вообще живо и глубоко интересовался всяческой мифологией, причем не только угро-финской, греко-римской и библейской, но и индийской, китайской и японской. Помню, как он работал над масштабным полотном по мотивам «Гигантомахии». Полы в усадьбе были выложены круглыми булыжниками, и от них шел холод; такими же булыжниками, но покрупнее, был выложен внутренний двор. Фундамент и стены были сложены из гранитных валунов – надежно, прочно, на века. Справа к дому был пристроен амбар с сеновалом. К главной комнате прилегала гостевая, в которой спали мои родители, а рядом располагалась большая кладовая. Летняя мастерская художника, хозяйская спальня, детская составляли левое крыло дома. Окна были маленькие, так что внутри всегда царил прохладный полумрак.

На дворе гостей встречал раскатистым лаем Рекс, старая черная дворняга. Преемником Рекса стал кокер-спаниель Лонни, беспокойное создание, которое носилось по окрестным полям и издалека напоминало вспугнутую куропатку. У Юри и его первой жены Урве Роодес Аррак, талантливой художницы, работавшей с кожаными материалами, было два сына, – Ян, мой ровесник, и Арно, на два года старше. Своими длинными льняными волосами и северными ликами оба они напоминали юных викингов. В наше первое лето в Панга-Рехе Юри построил в яблоневом саду домик на сваях, в котором мальчишки и ночевали. Хотя чета Арраков свободно говорила по-русски и вообще была гораздо космополитичнее, чем большинство эстонцев, они не заставляли детей учить русский, несмотря на официальные требования в школе. Такая позиция Арраков и большинства эстонских родителей была одновременно и молчаливым протестом эстонцев против русской оккупации, и способом языкового и культурного самосохранения. Поэтому я общался с братьями Аррак на английском языке, которым они владели куда лучше, чем русским. В Панга-Рехе ощущение заграницы было еще сильнее, чем в Пярну. Оба брата, особенно компанейский и общительный Ян, поражали меня своей раскованностью и свободой. Я завидовал этим эстонским парням, особенно когда думал о неизбежном возвращении в Москву, где меня ждала участь еврейской вороны.

Заветные воспоминания о Панга-Рехе и общении с Арраками не тронуты патиной времени. В них все золотое, живое, неутраченное. По утрам Юри обычно работал, моя мама и Урве стряпали, а отец сидел на крыльце, сочинял стихи или делал наброски. Мы с Яном и Арно катили на велосипедах к морю и ныряли в холодные волны с огромного валуна, похожего на спящего быка, а не то усаживались каменному быку на лоб и удили рыбу. Места здесь были суровые, каменистые, сплошь серое и защитно-зеленое, – можжевельник и камни, испещренные лишайниками. Много лет спустя, впервые отведав джину, я тотчас с поразительной ясностью вспомнил, как в детстве стоял на диком берегу моря неподалеку от Панга-Рехе, срывал ягодки балтийского можжевельника и медленно высасывал их терпкий пахучий сок.

Если накануне шел дождь, мы отправлялись в ближайший «грибной» лес и приносили к обеду полные корзинки боровиков с красными и карими шляпками (на суп), а также ворохи рыжих лисичек, которые мы жарили на сковородке с деревенским маслом, луком и укропом. Иногда Юри выносил на улицу деревянный стол и табуретки, раздавал мальчишкам бумагу, ставил на стол акварельные краски и банку с водой, и давал нам уроки рисования. И отчего я не сохранил свои беспомощные акварельки и рисунки! Ведь на них были пометки и поправки Юри Аррака. Ян и Арно унаследовали художественные гены родителей, и Арно Аррак позже стал профессиональным художником. Обычно Юри не приглашал смотреть свои незаконченные работы, но и дверь в мастерскую не запирал. Так в один из первых приездов на хутор Панга-Рехе я наблюдал работу Аррака над холстом, который получил название «Разговор автопортретов». Четыре бородатых автопортрета художника, два из которых пока представляли собой лишь контуры, а два уже оделись плотью и цветом, сидели кружком, погруженные в разговор. Как-то летом Юри и мой отец на несколько дней заперлись в мастерской и вдвоем работали над детской книгой. Идея была в том, чтобы создать вариации на темы эстонских народных сказок о проказнике-шутнике, болотном лешаке, который помогает беднякам и наказывает жадных фермерских женушек. Этот персонаж, которого Юри называл «Майв», был от рождения наделен волшебной силой. Был вчерне придуман костяк книги, отец собирался написать текст по-русски, а Юри – проиллюстрировать. Они надеялись, что книгу можно будет издать в Москве. Но надеждам не суждено было воплотиться, возможно, потому, что вскоре мы стали отказниками и все советские издательства закрыли перед отцом двери.

Поскольку родители целиком доверяли Арракам, они с самого начала были посвящены в наши планы эмиграции. Попытки эмиграции. Как и у многих эстонцев, которые оставались на родине после Второй мировой войны и на протяжении всей советской оккупации, у Арраков были родственники за границей, в том числе дядя и двоюродные братья Юри в США. Поздно вечером, когда дети уже были уложены спать после ужина, состоявшего из свежего деревенского хлеба, творога, парного молока, меда, жареных грибов, овощей и чая на местных травах и ягодах, хозяева и мои родители подолгу засиживались за разговорами. Меня укладывали когда в гостевой комнате, а когда в горнице напротив печки. За окном, на ветвях и деревянных ставнях, висели клочья молочно-белого тумана. Ближайший соседский дом отстоял от хутора километра на два, и вокруг царила такая тишина, что я слышал каждое слово взрослых. Эмиграция, свобода художника, положение национальных меньшинств – вот каковы были главные темы их полуночных бесед. Иногда Арраки и мои родители слушали вечерние программы «Голоса Америки», «Коль Исраэль», «Радио Франс» и других заграничных коротковолновых передач. Здесь, в этой малолюдной глуши, можно было слушать «голоса» без помех. Глушилки тут не включали.

Все девять лет, пока мы сидели в отказе, Арраки оставалась нашими близкими друзьями и открыто с нами общались, что нас очень поддерживало. В отличие от многих наших друзей доотказных лет, Юри и Урве не страшились связей с отказниками, хотя у них и могли быть из-за этого служебные неприятности. У моих родителей и Арраков были на редкость ладные отношения. Родители звали Юри Аррака – «Юрочка», а Урве – «Урка» или «Урочка». Арраки звали отца не иначе как «Таафит», на эстонский манер, а в мамином имени удлиняли «и»: «Миила». Лишь однажды я был свидетелем того, как между отцом и Юри возникли разногласия. Шла обычная ночная беседа. Заговорили о войне, об эвакуации из осажденного Ленинграда на Урал, о военном детстве моего отца в глухой деревне, где местные ребятишки впервые живьем увидели еврея, а также о военных лишениях и о том, каково это было – месяцами не пробовать сахара и мяса.

– А ты, Юрочка, где был во время войны? – спросил отец у Юри.

– В Таллинне, с мамой, – невозмутимо ответил Аррак.

– Тяжело приходилось? – автоматически спросил отец, должно быть, представив, как жилось его ровеснику в оккупированном немцами городе.

– Да нет, почему, у нас была нормальная жизнь, – ответил Юри, в голосе которого чувствовалось напряжение.

В кухне старого дома повисло тяжкое молчание. Урве первая почувствовала, что мой отец обескуражен, да и Юри тоже было не по себе. «Давайте-ка я еще чаю согрею», – предложила она и принялась заваривать отвар измяты, зверобоя и чабреца. Тогда я мало что понял из этого разговора, и списал трения между отцом и Арраком на две бутылки литовского кальвадоса, купленного до этого в райцентре и распитого за ужином. Я тогда еще не знал, что Эстония первой из европейских стран стала Jüdenrein, как раз в тот период, который Юри назвал «нормальной» жизнью. Не знал я тогда ни и о 20-й «эстонской» дивизии Ваффен-СС, ни о концлагере Клоога, находившемся к юго-западу от Таллинна. Можно ли, нужно ли теперь пятнать детские воспоминания кровавыми чернилами истории, которую я изучил уже взрослым?

Поездки в Панга-Рехе венчали наши ежегодные эстонские каникулы. Мы впитывали целительную тишину хутора, заряжались спокойствием нордических пейзажей. Навещая Арраков каждое лето, с 1976 по 1986, мы наблюдали, как меняются их интересы и предпочтения. Перемены эти предшествовали распаду брака между Юри и Урве, а ведь когда мы только познакомились, в их доме царила совершеннейшая идиллия. Поначалу Арраки культивировали эстонские народные традициями, фольклор, деревенский образ жизни. Постепенно они обратились к буддизму и астрологии, которой особенно увлеклась Урве. Как-то летом 1980 года мы приехали в Панга-Рехе и обнаружили перед домом своеобразное сооружение – высоченную буддийскую ступу из известняка, на которой был яркими красками нарисован полуприкрытый глаз. Эту ступу Юри возвел вместе со своим новым приятелем Велло С., эстонским художником. Прогуливаясь с моими родителями по пустынному морскому берегу, Велло толковал о диссидентском движении в Эстонии и развивал перед ними планы того, как нелегально пересечь границу с Финляндией где-нибудь в северной карельской глуши. Оттуда он планировал добраться до Хельсинки, паромом переправиться в Стокгольм и попросить политического убежища в Швеции. Велло наизусть зачитывал отрывки из «Зверофермы», а свою хипповую подружку прозвал Молли, по имени кобылки из антиутопии Оруэлла. В то лето в воздухе хутора впервые повисло нехорошее, тягостное предчувствие беды. Туманные, блеклые полотна Велло все как на подбор носили немного сюрные названия, которые будто приснились автору. Мне запомнилась его картина под названием «Воспоминания смотрителя зоосада». Юри, возглавлявший отделение графики, а позже отделение живописи в эстонском филиале Союза художников, пытался помочь Велло с устройством выставки. Подозреваю, что именно Велло сыграл какую-то роковую роль в цепочке событий, которая повлекла за собой развод Арраков, а также мрачную полосу в жизни нашего друга, «художника Юрочки».

В августе 2000 года, в медовый месяц, я привез Кэрен в Панга-Рехе. С тех пор мы были в Эстонии еще трижды, проводили ностальгические (для меня, но не для моей жены) летние каникулы в Пярну, в компании моих друзей Кати и Макса. В хуторском доме Арраков, под закопчёнными балками, среди потемневших стен и ржавой крестьянской утвари, всяких-разных коровьих колокольцев, прялок, затупленных кос и дырявых медных котелков, теперь заваривала травяной чай вторая жена Юри, миловидная Иви. Стены не белили уже много-много лет, а кажется, будто только вчера мы с родителями сидели за этим длинным дубовым столом. В конце 1980-х Урве Аррак уехала из Эстонии и следующие двадцать лет провела в Канаде и США, однако жить без Эстонии не смогла и вернулась. Арно Аррак пишет потусторонние пейзажи, по манере и мироощущению чем-то напоминающие ранние работы своего отца. Младший сын Юри, красавец Ян, мой ровесник, из Эстонии не уезжал. Он стал предпринимателем и трагически погиб в 2006 году. Урве вернулась домой, в Таллинн, где и умерла от рака в 2012 году. Теперь уже другой Панга-Рехе, другой дом, где идет другая жизнь, хозяйничает другая женщина, но Юри, пусть и изменившийся и постаревший, пишет завораживающие холсты, которые по-прежнему переносят меня в другое измерение реальности. Юри стал тише и сентиментальнее, как и мой дорогой отец и другие художники, рожденные в год 1936-й – Год Крысы.

В наш первый приезд в Панга-Рехе, во время долгих прогулок по берегу моря, я угощал жену ягодами можжевельника и рассказывал ей о детстве в Эстонии. Я поведал Кэрен и самую фантастическую историю про Панга-Рехе, в которую моя жена-американка так и не поверила, несмотря на мои клятвенные заверения. Дело было так. В августе 1983 года мы с родителями, как обычно, поехали из Пярну в гости к Арракам. Не успели мы вылезти из машины, обняться и поцеловаться с Арраками, как Юри сказал:

– Завтра поедем а гости к Вяйке Луби.

На эстонском языке «вяйке» означает «маленький»; в первое пярнуское лето мы снимали домик на улице Вяйке-Сеппа, то есть улица «маленького кузнечика».

– Дядя Юра, а кто такая Вяйке Луби? – спросил я.

– Это строительница башен. Местное чудо. Сам увидишь, – ответил Аррак.

Наутро, подкрепившись гаргантюанским омлетом с грибами, укропом и зеленым луком, мы двинулись вглубь материка по грунтовой дороге. Мы ехали примерно полчаса, пока не уперлисьв большую поляну, которую с трех сторон окружали высокие стройные сосны. По соседству журчал ручей, цвели желтые лилии. Вдоль дороги росли кусты малины, их ветки сгибались под тяжестью спелых ягод, небывало крупных, похожих на сливу-венгерку. Пейзаж был просто райский. В высокой траве паслись овцы. На дальнем краю поляны был разбит огород и стояло несколько ульев, сколоченных из разномастных досок, а один – даже из резных подлокотников и изголовья старого кресла. А посреди поляны высились башни Вяйке Луби.

Вообразите сооружение в три этажа высотой, выстроенное из длинных тонких бревен и разных досок, планок и перекладин, причем горизонтальные планки и перекладины были каким-то замысловатым способом вплетены в вертикальные – так, что получалась решетка. Каждая стена башни издали напоминала грубую холстину, в которой там и сям зияли дыры. Башни были крыты всякой всячиной; тут пригодились и куски ржавого кровельного железа, и разнородные черепицы, и солома, и дранка, и толь, и фанера. Ни подвешенных дверей, ни врезанных окон. К башням на разной высоте были приставлены лестницы, сколоченные из тонких стволов корабельных сосен; лестницы эти вели в отверстия в стенах. Несмотря на фантастический и марсианский вид, башни были жилыми помещениями, и каждая из них была выдержана в своем стиле. Одна походила на современный амбар, другая – на летний домик в стиле функционализма, третья – на шале.

Пока мы с родителями топтались на краю поляны и рассматривали башни, Юри сбегал в огород и вернулся вместе с женщиной лет сорока или сорока пяти, маленькой, коренастой, с мускулистыми руками и ногами. В ее соломенных волосах блестели вкрапленья серебра. На женщине были черные резиновые сапоги и поношенный халатик на пуговицах, зеленый в желтую ромашку. Юри и женщина в цветастом халатике шли к нам навстречу, смеялись и оживленно болтали о чем-то по-эстонски. Улыбка не покидала ее типично угро-финского лица, востроскулого и востроносого. Это и была Вяйке Луби, создательница трех башен и хозяйка лесной поляны.

К нашему удивлению, эстонка-отшельница говорила по-русски свободно и только с небольшим акцентом. Узнав, что мама – филолог-англист, Вяйке Луби обратилась к ней на правильном английском.

– Я изучала архитектуру в Канаде, – объяснила Вяйке Луби. – Пять лет.

Мама едва скрыла изумление.

Юри и Урве обращались с Вяйке Луби как с совершенно нормальным вменяемым человеком. Уже потом, на обратном пути в Панга-Рехе, Юри рассказал, что Луби чуть ли не десять лет провела в психиатрических лечебницах. А потом в один прекрасный день она объявилась на этой поляне, принадлежавшей местному колхозу, и принялась возводить башни. Деревенские жители помогали ей съестными припасами и строительными материалами. Постепенно Вяйке Луби стали почитать в этих местах как лесное божество. Ее все любили, ведь она была знахаркой и лечила травами и заговорами. Бесплодные пары приезжали к ней за помощью и исцелением. К Вяйке Луби на поляну заезжали свадебные кортежи, и она благословляла новобрачных, дарила им венки из полевых цветов и лечебных трав.

Эстонцы были обращены в христианство поздно, лишь в конце двенадцатого века, силами чужеземных захватчиков, и эстонскую культуру по-прежнему питают древние народные традиции. Стоит ли удивляться, что в 1980-е, после сорока лет советской оккупации, тяга эстонцев к языческим ритуалам нашла воплощение в культе местного божества – знахарки и чудотворницы Вяйке Луби? Но я-то видел ее своими глазами, не сквозь призму эстонского фольклора, а как реального человека из плоти и крови. И она действительно была настоящим живым чудом, с которым можно было постоять рядом, поговорить, сфотографироваться. Более того, я сам был свидетелем целительных способностей Вяйке Луби! Юри как раз пожаловался моему отцу, что у него на шее вскочила какая-то непонятная шишка размером с вишню. Скорее всего это был жировик, доброкачественная опухоль, сказал отец, но надо все-таки обследоваться и удалить опухоль хирургическим путем. Вяйке Луби осмотрела Юри, потянулаего за рукав и повлекла к ручью. За хозяйкой вслед с победоносным блеянием бежали овцы. Все остальные, то есть моя мама, Урве и я, послушно последовали за овцами. Отшельница вошла в воду, и я увидел, как к ее ногам метнулась стайка рыбешек. Кормить их она не стала, но сказала что-то увещевательное по-эстонски. Потом Вяйке Луби достала из кармана халатика перочинный ножик и срезала пучок растений с темно-зелеными листьями, росших у самой кромки воды. Она накрошила их прямо на мозолистом пальце, а потом принялась втирать эту травяную кашицу в то место, где у Юри на шее была шишка. Шишка начала стремительно опадать и уменьшаться. Это было невероятно! Отшельница отряхнула руки, обняла Юри, затем Урве, и дала им с собой пучок целебной травы, чтобы прикладывать дома. Потом она развернулась и зашагала по тропинке на середину поляны, где ее уже дожидалась новая группа паломников…

Когда я закончил рассказ про Вяйке Луби, сельскую отшельницу и знахарку, жена посмотрела на меня скептическими глазами ученого-медика: – Ну ты и фантазер!

– Я клянусь тебе, это чистая правда, – сказал я.

– Ну тогда давай съездим к твоей колдунье в гости.

– Хорошо, заедем туда на обратном пути в Пярну, – согласился я.

Когда мы уже прощались с Юри и Иви, я все-таки решил спросить, что сталось с Вяйке Луби.

– Исчезла, – задумчиво произнес Юри. – Пропала примерно в 1990-м году, как раз накануне нашей независимости.

– А башни?

– Башен тоже не осталось. Говорят, какой-то богатый эстонец из Канады купил эти земли и выстроил там огромную дачу. Ну а местные жители со временем тоже забыли Вяйке Луби. Где она теперь – Б-г весть?

Голос Юри дрогнул, он закашлялся и обнял Иви.

Мы с Кэрен сели в серебристый «Фиат» и покатили по пустынному солнечному шоссе обратно в Пярну, где другие призраки моего детства сторожили самые заветные дюны счастья.

Как ни странно, я порой скучаю по Эстонии и Пярну больше, чем по России и нашему старому дому в Москве. Теперь уже, по прошествии стольких лет, я стал понимать, что наши летние поездки в Эстонию в 1972—1986 годах были одновременно передышкой и отсрочкой. Особенно в годы отказа эстонское лето и жизнь в Пярну позволяли нам хоть ненадолго отключиться от гнетущей советской реальности, от московского официоза. Отдыхая в Эстонии, мы на целый год вперед заряжались силой и бодростью.

После эстонских белых пляжей, мягкой палитры и ненарочитой элегантности, по возвращении в Москву я чувствовал, что снова в ловушке. Обычно к этому времени в средней полосе России уже начинались затяжные осенние дожди. По улицам Москвы тащились автобусы, обдавая холодными брызгами грязи. А еще возвращение из Эстонии в Москву в конце августа ассоциируется у меня в памяти запахом преющих и гниющих арбузов. Их привозили с юга в конце августа – начале сентября, и у овощных и продовольственных стояли клети, набитые арбузами. За арбузами выстраивались длинные очереди. Покупатели обнюхивали арбузы, дергали их за поросячьи хвостики, выстукивали им брюхо, и ощупывали, словно врач, пальпирующий живот больного. Родители подсаживали детей, дети забирались в клетки к арбузам и ползали по грудам бело-зеленых полосатых шаров. В очередях вспыхивали свары и скандалы. Женщины наваливались на грязные металлические края клеток, чтобы дотянуться до экземпляра получше, подолы у них задирались, и мальчишки вовсю таращились на «панораму Подмосковья», как в то время именовалось нижнее белье и чулки на подвязках. По тротуарам текли струйки розового арбузного сока, смешиваясь со стигийскими сточными водами большого города. Снова Москва, – думал я, не желая забывать Эстонию. – До Пярну еще целых десять месяцев…

4. Кавалер золотой звезды

Когда еврейский мальчик становится отказником, его жизнь превращается в непрерывную борьбу. Отчаянное преодоление препятствий. Между десятью и восемнадцатью годами я не сочинил ни единой стихотворной строчки. Интересы мои были сосредоточены на естественных науках; особенно меня влекли биология и медицина. Началось все со страсти к рыбам. Я настолько увлекался ихтиологией, что даже покупал немецкие и чешские издания – ради иллюстраций и таксономических таблиц. Поездки на Птичий рынок были лучшей наградой. У меня в комнате стояли аквариумы, в которых я разводил бойцовых рыбок. Потом я увлекся генетикой, а к середине старших классов стал бредить медициной. Перед сном мы с отцом обычно выходили подышать, и на этих вечерних прогулках он обсуждал со мной разные случаи из практики. Я еще в средних классах знал типы диабета и дисфункции щитовидной железы, а к восьмому-девятому классу уже не мыслил для себя иной карьеры кроме медицины. При всей любви к литературе, которая царила в нашем доме, я старшеклассником никак не думал, что писательство может стать для меня профессией. (Теперь уже я понимаю, насколько в те годы надо мной довлело не только официальное проклятие, зависшее над моим отцом после его исключения из Союза писателей, но и то, что отец зарабатывал на жизнь исключительно работой простого врача, а писал в стол, без надежд на публикацию в СССР. Поскольку я мечтал о поступлении в медицинский институт, в четырнадцать лет я решил разработать план на девятый и десятый классы – два последних года учебы в тогдашней советской школе. Предполагалось, что такого рода четко разработанный план поможет мне перенестись через барьеры негласных процентных норм, с которыми тогдашние евреи-абитуриенты сталкивались при поступлении в ВУЗы. Кроме того, нужно было заранее принять в расчет, что при поступлении в институт мне может помешать и наше положение отказников. Принять в расчет, но как?

На практике все это означало, что надо принимать конкретные решения, и летом 1982 года я эти решения обдумал и принял. Мне нужен был аттестат с отличием, золотая медаль, хорошие рекомендации, и я прилагал все усилия, чтобы их получить. Осенью 1982 года, в пятнадцать с половиной лет, я вступил в комсомол. Хотя номинально в комсомол вступали на добровольных началах, в те времена в этой организации состояло подавляющее большинство советских юношей и девушек в возрасте от 14 до 28 лет. В 1982 году их число составляло более 41 миллиона человек – в стране с населением 267 почти миллионов. В нашем классе в комсомол вступили все без исключения. Тем не менее, несмотря на подталкивание со стороны школьного начальства и осмотическое давление сверстников, в принципе я не обязан был вступать в комсомол. Я сделал это сам, добровольно, с хладнокровным расчетом, и пошел в комсомольцы в конце осени 1982 года, одним из последних в нашем 9-м «А». Членство в комсомоле было частью продуманного плана. Некомсомолец сразу выделялся в потоке, а еврей, да еще и некомсомолец, – это дважды меченый и обреченный абитуриент.

Вы скажете: Что за абсурд! Cын отказников, внутренний эмигрант – и вдруг вступает в комсомол. На собеседовании в школьном комитете комсомола меня допрашивали с пристрастием. Среди молодых активистов попадались «идейные». Они истово верили в официальную советскую идеологию (или весьма убедительно притворялись адептами) и извергали полупереваренные выжимки из передовиц «Комсомольской правды». Но в школьном комитете комсомола состояли и другие – циничные и расчетливые ребята, которые уже в девятом-десятом классе обдумывали карьеру в партии и правительстве. Примерно таким же был районный комитет комсомола, где проходил второй этап собеседования. Один из местных комсомольских вожаков, который потом поступил в Московский институт международных отношений (МГИМО), где пестовали дипломатов и журналистов-зарубежников, спросил меня, что я думаю о «государстве Израиль». Помню, как, стоя перед комиссией, я отбарабанивал шаблонные, бессмысленные ответы про «израильскую агрессию» и «свободолюбивый угнетенный» палестинский народ.

Кроме аттестата, общественной работы и школьных рекомендаций, при поступлении в медицинский институт имел значение опыт практической работы и рекомендации от медработников, и я стал форсировать это направление. Через дорогу от нашего дома располагался комплекс московской городской больницы №52. В теплую погоду одурелые от скуки пациенты незатейливо развлекались тем, что снимали зеркала, обычное висящие в палатах над раковиной, выставляли их в окна и пускали солнечных зайчиков в квартиры нашего дома. Летом и весной меня нередко будили отблески слепящего света, врывающиеся в окна моей спальни из венерического отделения больницы. Было ли это предупреждением («не вздумай соваться в медицину») или банальной метафорой судьбы? Но я в те годы не прислушивался к намекам, не думал о дурных знамениях. С помощью отца, который «спланировал» букет гвоздик чиновнице, занимавшейся трудоустройством несовершеннолетних, я устроился на летнюю работу – санитаром в нефрологическом отделении больницы. Платили мне восемьдесят рублей в месяц; и подумать только, ведь были люди, которые каким-то образом жили на такую жалкую зарплату! (Для сравнения – скромная зарплата моего отца, эндокринолога в районной поликлинике, составляла около 180—200 рублей в месяц). Мало кто из советских подростков, да еще в крупных городах, работал летом; в те годы это не было принято. В отличие от наших сверстников в капиталистическом мире, нам полагалось «радоваться» советскому детству – ездить в летние лагеря, отдыхать на даче или на курорте, или просто болтаться без дела по городу. В больнице я работал два лета подряд, и ни разу не сталкивался с санитарами или уборщиками своего возраста.

Изначально в мои обязанности входила уборка палат, боксов и туалетов, смена белья и тому подобное, но все изменилось, когда меня взял под крыло старший медбрат, которого звали Марат В. Марат в свое время учился в Первом медицинском институте, но учебу бросил. Ему было за тридцать, он происходил из семьи дипломатов и вырос в элитарных условиях. Своей внешностью Марат поразительно напоминал Лермонтова: небольшие карие глаза, взгляд одновременно бесстрашный, меланхоличный и насмешливый, высокий лоб, немного пухлые щеки и завитые гусарские усики. Поначалу, видя, как уверенно и обходительно Марат обращается с пациентами, я принял его за молодого врача. И в самом деле, он был умен, эрудирован и хладнокровен, и сами врачи частенько прибегали к его помощи. Марат был острослов и прекрасный рассказчик, обладал неиссякаемым запасом анекдотов. Анекдоты про Брежнева он рассказывал, вернее, изображал, разыгрывал в лицах настолько блестяще, что я по сей день развлекаю своих студентов мизансценами из сокровищницы медбрата Марата. Брежнев едет в аэропорт, собирается лететь в Индию на встречу с Индирой Ганди. Вдруг его референт замечает, что у генсека ботинки непарные. «Леонид Ильич, – шепчет он, – тут небольшая проблема. У вас один ботинок черный, а другой коричневый». – «Да вот и сам вижу, – невозмутимо отвечает Брежнев, – но у меня дома точно такая же пара». Марат нередко отделывался анекдотом вместо того, чтобы отвечать на вопрос. Это у него был наработанный защитный прием. Он никогда ни словом не заикался о своем прошлом, о родителях или жене. Единственный раз за все это время он рассердился на меня, когда я как-то перерыв спросил, почему он бросил мединститут. «Больше никогда об этом не спрашивай!» – буркнул Марат и свернул шею недокуренной сигарете.

Пожелай какой-нибудь драматург сочинить трагикомедию в духе «На дне» Горького, но из советской жизни, нефрологическое отделение 52-й больницы послужило бы ему богатым источником материалов. События такой пьесы развивались бы на фоне палат с тяжело больными и умирающими почечниками. Действующие лица представляли бы собой череду харизматических персонажей, многие из которых, подобно самому Марату, искали в больнице убежища от невыносимой советской жизни. Среди персонажей пьесы была заведующая отделением доктор Роза Иосифовна Гордон, мудрая пожилая еврейка с желтовато-седыми букольками и меланхоличным глазами черноморской камбалы; были там и нянечка-алкоголичка Муза, отсидевшая за недостачу в винном магазине, где она когда-то работала продавщицей, и кроткая медсестра Антонина, регулярно «жалевшая» пациентов мужского пола. Все обедали вместе в комнате младшего медперсонала; на обед сотрудники приносили что-то из дому, но обычно это дополнялось мясом и овощами, украденными поварихой с больничной кухни. На середину стола обычно ставилась миска с картофельным пюре, в которую все по очереди запускали ложки – как в деревенском доме. А через дорогу, на другой стороне улицы Маршала Бирюзова, была наша квартира, протекала совсем другая жизнь в ином измерении.

Возможно, другого подмастерья-медработника бы оттолкнула такая обстановочка. Но мне, наоборот, все это страшно нравилось. Эти люди приняли меня как своего. В нефрологическом отделении были врачи-евреи, но среди младшего медперсонала не числилось ни одного. Ни с какими проявлениями антисемитизма в этой среде я не сталкивался, а вот покровительство Марата было для меня подарком судьбы. К тому же, я просто любил свою работу, любил пациентов. Натаскав меня, Марат расширил список моих обязанностей, и теперь я носил анализы крови и мочи в больничную лабораторию, готовил для стерилизации шприцы и иглы и даже, под присмотром старших, научился брать кровь на анализ. Занятнее всего протекали понедельники. Марат долго и тяжело приходил в себя, страдая похмельем после гудежа на выходных. Маясь головной болью, в самом мрачном расположении духа, он сидел на металлическом табурете в процедурной, курил «Мальборо» (он признавал только американские сигареты, которые получал через родителей и старшего брата, тоже служившего в Министерстве иностранных дел), курил и сиплым голосом раздавал мне указания: «Длинные иглы клади сюда. Капельницу, капельницу, говорю – вон туда». В таком похоронном настроении (а он нередко продолжал пить и в будни), Марат снова и снова пытался отговорить меня от затеи с мединститутом.

– Наша славная советская медицина – сплошное свинство, туфта голимая, – гнусавил он. – Неблагодарная работа, и зарплата смешная, вот разве что еврейские мальчики-идеалисты вроде тебя на это покупаются. Я когда-то тоже был таким дурачком, только без пятого пункта. Так что ты уж поверь на слово.

Марат употреблял всем известное в те годы выражение «пятый пункт», которое относилось к графе в паспорте и анкетах, где указывалась «национальность».

– Но мне нравится работа, и пациенты нравятся, – возражал я.

– Мне нра-а-а-вится! – передразнивал Марат цветаевским голосом песни из фильма «Ирония судьбы». – А вот им, сукам, не нравится твоя работа. И ты не нравишься.

Из-за подработка в больнице и хоть небольшого, но самостоятельного заработка, я чувствовал себя старше одноклассников и сверстников. Я ходил по территории больницы в белом халате, меня принимали за студента-медика. Летом 1983 года я постоянно думал о том, как бы выдюжить еще год в школе, а потом – в медицинский. В последний рабочий день я получил официальную рекомендацию, подписанную врачами нефрологического отделения, и пошел проститься с сотрудниками. «Закончишь медицинский, дуй сразу к нам в ординатуру», – сказал мне один из врачей, будто бы не задумываясь о том, что не вылезало у меня из головы. Но все равно настроение у меня было радужное. (Почему-то при переводе на русский в голову приходит актер Евстигнеев в роли профессора Плейшнера, гуляющий по Берну и пока еще пребывающий в уверенности, что он выполнил задание Штирлица). Да, я отработал в больнице, получил и отдал родителям зарплату, а вечером мы с мамой уезжали в Эстонию ночным экспрессом. Оставалось попрощаться с Маратом. Я обошел все отделение, заглянул во все палаты, но он куда-то пропал. Рабочий день клонился к концу, и я решил, что мой наставник просто ушел пораньше, тем более, что была пятница. Подходя к двери процедурной, я услышал вязкий кашель курильщика. Марат валялся на устланной клеенкой кушетке, дымил и безразлично смотрел в перламутрово-белый больничный потолок.

– Дверь прикрой, – сказал он полушепотом.

– А я тебя как раз искал, хотел попрощаться. Завтра уезжаю в Эстонию.

– В Эстонию, это хорошо. Там пляжи, водичка, беляночки… Садись, – Марат указал на металлический табурет. Я сел, положив ногу на ногу и скрестив руки на груди.

– Слушай, старик, ты хороший чувак. Я бы иначе не стал с тобой возиться. И распинаться бы перед тобой не стал. Я знаю, ты все это любишь…. больницу, больных. Хочешь жизни спасать, та-та-та, бу-бу-бу, – Марат опять сипло закашлялся. – Только ты послушай моего совета. Не дури, понял меня.

– Это ты о чем, Марат? – спросил я. Мысленно я вдыхал привокзальный угольный дым, уже ступал подошвами по прохладному песку балтийских дюн.

– Даже не суйся туда. Эти гады, они вас в медицинский не хотят пускать, вот я о чем. Все лучшие врачи – евреи, но эти разъебаи не хотят больше вас допускать в медицину. Они удавятся, но не пустят. Вот вы и уезжаете, потому что здесь вы больше не нужны.

В голове мелькнуло: Неужели Марат знает, что я отказник? Словно опытный конспиратор, я изобразил полнейшее непонимание.

– Что-то я не пойму, это о чем ты, – сказал я и для убедительности закатил глаза.

– О чем это я? – повысил голос Марат. – А вот о чем. Эти суки, они ведь считают, что вы, евреи, – неблагодарные. Подлая ложь. Пусть они поработают в этой сраной больничке всю жизнь, за двести тридцать рублей, как наша Раиса Иосифовна Гордон! Она пациентов любит как родных. А эти сволочи говорят, что вы неблагодарные!

Я все не мог решить, как реагировать на его слова.

– Хватит тебе, старик, не прикидывайся.

– Марат! – крикнул я, но было поздно.

– Идиотская страна, все через жопу, – выдохнул Марат вместе с табачным дымом и отвернулся к поцарапанной кафельной стене.

Я вернулся домой с тяжелым сердцем. Родителям я о разговоре с Маратом ничего не сказал. Но летом 1983 года, в Пярну, а потом уже осенью в Москве, мы много говорили и спорили о предстоявшем поступлении в медицинский. Готовясь к перипетиям десятого класса, я понимал, что у еврея, тем более в Москве, да еще и еврея-отказника, шансов на поступление ничтожно мало. Но ни о какой другой карьере я тогда и слышать не желал, наивно и упрямо веря, что уж с моими-то отметками, опытом работы в больнице и рекомендациями я все-таки пробьюсь.

31 августа 1983 года, через два дня после нашего возвращения из Эстонии в Москву и за день до начала занятий в школе, советский истребитель СУ-15 сбил над Сахалином пассажирский авиалайнер «Боинг-747» южнокорейской авиакомпании (Korean Air Lines 007). Боинг следовал по маршруту Нью-Йорк-Сеул через Анкоридж. Погибли все находившиеся на борту 269, среди которых был американский конгрессмен Лоренс Макдональд, который собирался баллотироваться в президенты. Согласно официальной советской версии, военно-воздушные силы СССР защищали свое воздушное пространство, которое «нарушил» корейский лайнер. Все это казалось чудовищным. На сборищах отказников заговорили о новом витке холодной войны. Мечтающим эмигрировать обострение отношений с Западом не сулило ничего хорошего. Хотя, по слухам, тогдашний генсек, бывший руководитель ГКБ Андропов был живым трупом, мало кто надеялся, что тяжелая болезнь помешает ему ввести в ход рычаги новых репрессий.

Учеба в старших классах запомнилась мне постоянным напряжением воли и сил, – как будто я все время напружинивал мышцы, но ни на секунду их не расслаблял. Поскольку я твердо положил поступать в медицинский, то старших классах у меня была четкая цель – окончить школу на круглые пятерки. При получении пятерок во всех четвертях девятого и десятого класса и при сдаче всех выпускных экзаменов на пятерки выпускнику полагалась так называемая «золотая медаль» («серебряных медалей» в мое время уже не давали). В советской системе образования золотая медаль давала абитуриенту существенные преимущества при поступлении в ВУЗы. По тогдашним правилам документы можно было подавать только в один институт, а не сразу в несколько. Не поступил – жди целый год и подавай документы заново. Вступительных экзаменов обыкновенно было четыре, причем стандартизованные письменные тесты тогда не применялись, и большую часть вступительных экзаменов принимали в устной форме, а результаты экзаменаторы и приемная комиссия оценивала крайне субъективно. Кроме того, бытовала неписанная система «проходных баллов», то есть минимального суммарного балла за все вступительные экзамены, необходимого, чтобы поступить в институт. К примеру, если в данный год проходной балл для ординарных абитуриентов был 16, надо было получить как минимум четыре четверки, или пятерку, две четверки и тройку, или две пятерки и две тройки. (В некоторых вузах тройки не принимались.) При этом, если золотой медалист сдавал первый вступительный экзамен на пятерку, то предполагалось, что его примут в институт без дальнейших экзаменов. Даже не в самых престижных институтах Москвы конкурс оставался высоким. А в престижных институтах конкурс был просто бешеный, количество абитуриентов во много раз превосходило количество мест. Даже без таких «отягчающих» обстоятельств, как запись «еврей» в пятой графе паспорта, нужно было учитывать, что часть мест все равно будет «раскуплена», то есть отведена для особых абитуриентов – отпрысков партийной элиты, кандидатов из союзных республик, официально проходивших по линии «нацкадров», для отслуживших в армии, а также для тех, кто выезжал на взятках и блате.

В восемнадцать лет над советскими юношами нависала угроза призыва в армию, поэтому поступление в институт было равнозначно отсрочке, обучению на военной кафедре, офицерским сборам вместо солдатчины. Помимо стандартного набора армейских ужасов – прежде всего дедовщины, то есть систематической травли и побоев, которым новобранцы подвергались со стороны старослужащих, – в начале 1980-х призыв в армию означал еще и существенную вероятность, что тебя отправят в «Афган» (а советская тайная полиция могла без труда подстроить такое в наказание сыну инакомыслящих). Когда я уже учился на первом курсе, один парень из нашего дома, с которым я в детстве играл в пинг-понг и гонял мяч, вернулся домой в «цинковом гробу». Он был у родителей единственным сыном, и в доме говорили, что служил он в Афганистане.

Вот и получалось, что врачебные-то мечты врачебными мечтами, а при трезвой оценке я просто не мог позволить себе не поступить в институт. В начале выпускного года я все еще тешил себя надеждами на медицину, занимался с институтскими репетиторами по математике и физике, моим самым слабым предметам, продолжал наивно и упорно стремиться к золотой медали. «Ну а если не поступишь? – спрашивали родители, словно озвучивая мои собственные страхи и сомнения, которые я старательно от себя скрывал. – Тогда что, Афганистан?»

После многонедельных семейных советов, наведя уйму справок и побывав на разных днях «открытых зверей», мы отказались от затеи с поступлением на медицинский. Решение это, судьбоносное, как окажется впоследствии, далось нам трудно. Нужно было прагматично оценивать шансы поступления в медицинский институт. Никак нельзя было рисковать. К осени 1983 года институтский план был готов. Как известно, в большинстве советских высших учебных заведений вступительные экзамены приходились на август. А вот в Московском государственном университете (МГУ) вступительные экзамены проходили в июле, то есть на месяц раньше. Это и был мой спасительный шанс. Поскольку на медицинский рассчитывать было нечего, я выбрал вариант, который был так или иначе связан с естественными науками. Самым маленьким – и, пожалуй, самым скромным в МГУ – был факультет почвоведения. Исторически он раньше был частью биофака, но в 1973 году получил статус самостоятельного, единственного на всю страну факультета почвоведения. На «почвé», как наш факультет называли студенты МГУ, готовили специалистов по почвоведению, агрохимии, земледелию, микробиологии и экологии.

Скажу без обиняков, что мне еще не довелось встретить семнадцатилетнего юношу или семнадцатилетнюю девушку, которые бы рвались в почвоведы. Обыкновенно подача документов на факультет почвоведения являла собой компромисс между желанием учиться в самом престижном ВУЗе страны и тягой к естественным наукам, природе, путешествиям. Мой личный выбор определили два фактора. Во-первых, на первых двух курсах будущим почвоведам преподавали широкий круг естественнонаучных дисциплин, что в принципе не исключало возможности перехода в медицину после эмиграции. Во-вторых (а это было решающим фактором), существовало мнение, что примерно из ста абитуриентов на факультет почвоведения ежегодно принимали одного, а то и двух евреев. Основатель и тогдашний декан факультета, профессор Глеб Всеволодович Добровольский, славился своим либерализмом, и среди преподавательского и исследовательского состава были очевидные евреи и скрытые евреи. Одним из светил советского почвоведения был основатель Института агрохимии и почвоведения в Пущино, профессор МГУ Виктор Абрамович Ковда. Судя по всему, еврейская процентная норма, бывшая в царской России официальной, потом почти исчезнувшая после революций 1917 года, и возвращенная в послевоенные советские годы уже в негласной форме, на факультете почвоведения была выше, чем на других факультетах. Есть у меня, решили мы с родителями, есть шанс поступить в Московский университет.

Выработали мы и запасной план. Если я все-таки не поступлю «в университет» (в те годы выражение «в университет» само по себе предполагало МГУ), в августе я подаю документы в Московский автомобильно-дорожный институт (МАДИ). А уж туда-то меня наверняка должны были принять. В последние десятилетия существования советского режима вездесущие инженерные ВУЗы, за исключением особо престижных или стратегических, служили пристанищем еврейской молодежи. «Если ты аид – то иди в МИИТ, гласила окрашенная на еврейский лад народная молва. – Ну а если гой – то иди в другой». («А ид» на идише означает «<один> еврей», «гой» на иврите и идише – «иноверец», «нарушающий Заветы», в простом употреблении – «не-еврей»). В «промокашке» (Институт нефти и газа им. Губкина), в «текстильном», «водном» учились дети знакомых отказников. Эти юноши и девушки вряд ли собирались добывать полезные ископаемые, руководить ткацкими мануфактурами или же строить теплоходы. В Московский электротехнический институт связи, который в свое время закончили его родители, осенью 1983 года поступил мой лучший друг Макс Муссель. Меня воротило от мысли, что и мне суждено пополнить ряды советских инженеров, однако обязательно нужно было найти надежное пристанище. Вот как случилось, что середине выпускного года мне пришлось расстаться с мечтами о медицинском и готовиться к экзаменам на факультет почвоведения МГУ, а в качестве запасного варианта рассматривать Автодорожный институт.

5 июня 1984 года мне исполнилось семнадцать лет. Я заканчивал десятый класс. В июне в советских школах проходили выпускные экзамены. Экзамены у нас были по восьми предметам: русский язык и литература, биология, химия, иностранный язык (английский), история, математика и физика. На чаше весов была золотая медаль, к которой я рвался на протяжении всех старших классов. Последним экзаменом была физика, и физика всегда давалась мне труднее остальных предметов. Чтобы получать по физике пятерки, мне приходилось корпеть над учебниками, а десятом классе я еще и занимался с репетитором. Это был физик-отказник, кроткий интеллигент, уволенный из академического института и зарабатывавший на жизнь частными уроками, натаскиванием абитуриентов, в основном недорослей из богатых торгово-промышленных семей. С нас он брал номинальную сумму. Ко времени выпускных и вступительных экзаменов я знал учебник физики наизусть, мог не задумываясь решить любую задачу в пределах школьной программы. Все предыдущие выпускные экзамены я сдал на пятерки, и утром решающего дня, садясь в автобус через дорогу от гранитной головы академика Курчатова, я ощущал тяжесть золотой медали в своей ладони.

Декорации: кабинет физики на пятом этаже нашей школы; приоткрытая дверь в смежное помещение-лабораторию; оттуда виднеются электроприборы, реторты, гирьки, какие-то рулоны. За окном, в кроне серебристого тополя, шелестит июньский ветер. Две доски, у каждой – по однокласснику; один исписывает доску формулами, другой ждет, прислонившись к раме доски. За длинным гробом-столом сидят четверо экзаменаторов. Троих я хорошо знаю: учительница литературы, биологичка и сама физичка. Физичку зовут Зинаида Трофимовна Рудзиш, и судя по фамилии и некоторой шепелявости согласных, она латышка, а может, остзейская немка, давно живущая в Москве. Но четвертая экзаменаторша – что это за птица? Какая-то незнакомая крашеная блондинка с короткой стрижкой, лицом свиноматки и белесыми глазками, почти неразличимыми за толстыми стеклами очков. Я вхожу в класс и занимаю свободное место за партой, слева от моей одноклассницы по имени Алина – счастливой обладательницы самой большой в школе коллекции записей Битлз. Лицо у Алины бледнее мела, а шея вся пошла пятнами, похожими на отпечатки неумелой страсти. Но любовь и поцелуи тут не причем – Алина сама не своя от страха.

– Что это за очкастая тетка? – шепотом спрашиваю я у Алины.

– Инспекторша из РОНО. Это говорят уже когда выходишь к доске.

– А что она тут забыла?

– Сама на знаю, – отвечает Алина и потихоньку показывает мне под партой узкую полоску линованной бумаги. Билет. На билете ровнейшим почерком нашей физички написаны два вопроса по теории и задача. Как обычно, экзаменационные билеты сложены на учительском столе, выходишь и тянешь наугад, что выпадет – то выпадет.

Алине попалась средней сложности задачка по механике; репетитор натаскал меня на такие, и я щелкал их автоматически. Я быстро шепчу Алине решение и откидываюсь на спинку стула. На лобном месте мается мой бедный одноклассник, уже исписавший зеленую поверхность доски формулами и расчётами. Наконец вызывают меня. Я подхожу к экзаменаторам, тяну билет.

– Можешь сразу идти к доске, Шраер, – говорит физичка, – ты же у нас такой подготовленный, справишься без труда.

Мне не нравится, как Зинаида Трофимовна многозначительно растягивает слово «подготовленный», да и вообще не нравится ее тон. Хотя по правилам мне полагается десять-пятнадцать минут на подготовку, просить о них теперь как-то неловко, поэтому я иду прямиком к доске.

Теоретических вопросов два, один из термодинамики, другой – по строению атома. Я даже не успеваю дочитать билет, как в голове всплывают целые абзацы текста – с параграфами, иллюстрациями и формулами, выписанными курсивом. Мозг сам по себе с готовностью принимается решать задачу, что-то насчет вычисления скорости аэростата, наполненного горячим воздухом. Алину уже вызвали отвечать; от ужаса и растерянности лицо у нее пожелтело, как пергамент. Пока ее четвертуют у другой доски, я выписываю на доске решение задачи и подчеркиваю ответ двойной линией. Сердобольная литераторша, перед которой на столе лежит ответ на мой билет, поворачивается ко мне и подмигивает, словно подтверждая: «да, все верно». Как и биологичка, она за меня болеет, все еще надеется, что я пойду в медицинский, продолжу традицию русских писателей-врачевателей. «Ну что ж», – проносится у меня в голове, – с задачкой покончено. Теоретические вопросы несложные, да и вообще в теории я лучше секу. Вот сейчас отвечу – и все будет позади». Слева от меня подходит к концу экзекуция Алины. Жалко ее, беднягу, с физикой она не в ладах. Подлая штука оптика!

Через несколько минут Алина с неживым лицом спускается с возвышения у доски и выходит из класса. Снова звучит моя фамилия; это чистейшая формальность, и так всем ясно, что я следующий. Ко мне подходит физичка, коренастая, втиснутая в ворсистый костюм почти того же малахитового цвета, что и доска.

– Ну, посмотрим, что у тебя, Шраер, – говорит физичка. – Так, с задачей все в порядке. – Физичка поворачивается к остальным экзаменаторам и говорит: – Задача решена правильно. Перейдем к теории?

Потом она обращается к тетке из РОНО, говоря немного вычурно, как иностранка, давно живущая в России: – Может быть, вы сами хотите проэкзаменовать нашего без пяти минут золотого медалиста?

Блондинистая инспекторша скалит ровные, грязно-желтые зубы. Она встает из-за стола, делает несколько шагов в мою сторону, глядя мне прямо в глаза. Я опускаю взгляд и вижу, что у нее красивые ноги в телесного цвета колготках и красные туфли на высоком каблуке. От инспекторши пахнет болгарскими сигаретами и духами «Красная Москва».

– Ваш преподаватель физики кое-что рассказала мне о вас, Шраер, – произносит инспекторша. – Я уже два года как с интересом слежу за вашими успехами. Вы такой самоуверенный, весь в отца. Я как-то была на его выступлении в магазине «Поэзия», году в 75-м—76-м. Люблю стихи, знаете ли. А как ваш отец, много пишет?

– Да не знаю… как обычно, – отвечаю я. Нельзя же не ответить на вопросы экзаменатора, пусть они и не к месту. Ведь на кону золотая медаль и поступление в университет. Но почему она меня спрашивает об отце?

– Ох уж эти творческие личности! Всё у них по вдохновению, – инспекторша с томным хохотком поворачивается к учительнице литературы, которая прячет глаза и комкает носовой платочек. – Ну, думаю, вопрос по термодинамике вы знаете назубок, – продолжает она, делая еще шаг вперед. – Давайте-ка побеседуем о более увлекательных вещах, о строении атома.

Я отвечаю две или три минуты подряд, слегка волнуясь, и в какой-то момент оговариваюсь – называю нейтроны электронами, но тут же поправляюсь. Инспекторша останавливает меня кивком и снисходительным взмахом руки.

– А молодец, Шраер! – говорит она нашей физичке. – Чуть ошибся, но, правда, сразу исправился. Дополнительные вопросы у нас будут?

Молчание. Я жду секунд двадцать, потом иду к столу, за которым сидит комиссия. Кладу билет на стол, произношу обморочное «спасибо». Просто не верится – я сдал физику, все позади! Я уже направляюсь к двери, вот горячая левая рука уже ложится на дверную ручку, но тут в спину бьет фраза:

– Шраер, постойте.

Голос инспекторши.

– Я вас, кажется, еще не отпускала. Есть у меня для вас дополнительный вопросик.

Я возвращаюсь к доске.

– Не могли бы вы рассказать экзаменационной комиссии, как устроена люминесцентная лампа? Какие законы физики положены в основу ее работы?

Этого мы едва касались на одном уроке в десятом классе, а подробно вообще не проходили. Такие вопросы задают, чтобы завалить. Тут меня окутывает серый туман. Смутно помню, как что-то говорил про частицы, которые движутся в газообразной среде, говорил, опираясь скорее на интуитивные догадки, чем на школьные знания. Потом мы с одноклассниками еще целый час торчали под дверью кабинета физики. Наконец нас пригласили войти, мы сели за парты, физичка принялась зачитывать оценки. После каждой фамилии она называла три отметки: за год, за выпускной экзамен и оценку, которая пойдет в аттестат. Когда она зачитала мои отметки: «Пять, четыре, пять», по классу пронесся вздох всеобщего недоумения. У меня за спиной прошелестел голос Алины: «Остался без медали».

Казалось бы, годы двойной жизни отказника должны были закалить меня и подготовить к такому поражению. Скептики еще задолго до экзаменов говорили: сыну отказников золотую медаль ни за что не дадут. С логической точки зрения, зачем было советской системе награждать своих внутренних врагов и отступников? Родители тоже предупреждали меня, что на экзаменах возможен какой-нибудь подвох, ловушка, провал. Но такие аргументы обычно воспринимаются холодным рассудком, когда шок потрясения миновал, и ты понимаешь, что возврата нет. Еще только утром, по дороге на последний выпускной экзамен, я ведь действительно думал, будто медаль в кармане. Я и представить не мог, что весь мой план рухнет буквально на пороге успеха. Сейчас все это, наверное, воспринимается как чужой надрыв, как мелодрама. Но ведь мелодрама – это манера изложения, а не само реальное ощущение происходящего. А на самом деле я был потрясен и шокирован, и даже не потому, что два года напряженной учебы вдруг показались напрасными. В тот день на выпускном экзамене по физике я испытал шок от собственной беспомощности. Унижение усугублялось жестокой абсурдностью того карательного сценария, который советская система разыграла, чтобы публично наказать нашу семью. А ведь это был всего-навсего школьный выпускной экзамен! Какое им вообще дело до семнадцатилетнего еврейского мальчика и его аттестата? Неужели советская системы настолько нас ненавидела, что была готова лишить меня несчастной золотой медали, в которой не были ни грана золота?

По дороге с экзамена домой я снова и снова прокручивал в голове всю эту сцену: кабинет физики, экзаменаторы, вопросы, инспекторша, которую подослали к нам в школу нарочно, чтобы разрушить мои планы. Помню, как в пяти минутах от дома я остановился у киоска с мороженым и купил фруктовое за семь копеек. Хлипкий бумажный стаканчик, наполненный чем-то розовым и холодным. Советские дети обожали это мороженое, потому что оно было самым дешевым и благоухало земляникой. Я съел стаканчик сахарной розовой массы прямо посреди площади, названной в честь физика-ядерщика, возглавлявшего научную часть сталинского атомного проекта. В центре площади, перед Институтом атомной энергии, стоял памятник отцу советской атомной бомбы Курчатову, – бородатая голова из черного камня, стоящая на черном постаменте. Гигантская голова советского физика-ядерщика первобытным тотемом возвышалась над замусоренным сквером, старым кинотеатром «Восток», газетным и мороженым киосками, над потоком транспорта. Над горожанами, спешащими по делам. Я лизал фруктовое мороженое, упершись взглядом в каменную голову академика Курчатова, и внезапно с какой-то новой кристальной ясностью ощутил, что случившееся со мной совершенно «нормально» для полицейского государства, каким был Советский Союз. Так же нормально, как схватить врача и писателя, на глазах у его жены запихнуть его в черный воронок и отвезти на допрос в органы госбезопасности. Экзамен по физике лишил меня последних иллюзий насчет страны моего рождения. Может это и было равноценно окончательной потери гражданской невинности? Я понял, что советская система стреляла в меня, и что я должен защищаться от самой системы, а не только от ее отдельных представителей.

Я входил в дом и поднимался на лифте на седьмой этаж, полный решимости спокойно и трезво рассказать родителям, как было дело на экзамене, рассказать и забыть об этой мерзкой истории. Но едва я переступил порог квартиры, из глаз у меня хлынули безудержные слезы. Я не рыдал так с самой зимы 1980 года, когда ребенком узнал, что нам отказано в выезде. В такие моменты мои родители принимались винить во всем себя и только себя. Они выслушали мой рассказ и помогли переодеться в пижаму. Отец налил мне армянского коньяка, и я среди бела дня уснул на родительской постели. Через три часа я проснулся и обнаружил на кухонном столе записку «загляни в холодильник». Там как в сказке появились мои любимые лакомства – белый батон, салат «Оливье», баночка «Чатки» – камчатских нежнейших крабов. Родителям нужно было уйти по каким-то отказническим делам, и кроме вкусностей они оставили мне еще и тамиздатовскую книгу эмигрантов Тополя и Незнамского «Журналист для Брежнева». Этот триллер об отступничестве элитного советского журналиста принес нам знакомый американский дипломат. Весь оставшийся день я провалялся в постели, заглатывая запрещенный роман, утешаясь лакомствами и всеми силами стараясь выбросить золотую медаль из головы.

На торжественный вечер вручения аттестатов я, в отличие от большинства одноклассников, и не подумал надевать костюм и галстук. Вместо этого я надел свои лучшие американские вещи: джинсы «Врангель», светло-голубую джинсовую рубашку и бежевую «клубную куртку». В этом была открытая декларация: я – молодой иностранец, временно задержанный в СССР. Я хотел выглядеть и вести себя не так, как все остальные. Золотая медаль досталась не мне, а Оле Ш. из параллельного 10-го «Б». Вылитая комсомольская невеста, она собиралась поступать в МГУ на экономический факультет по специальности «политическая экономия».

На сцене директор школы, работавший под вернувшегося в СССР Максима Горького 1930-х годов, вручил мне аттестат в зеленой корочке, прочистил горло и что-то пробормотал про мои «прекрасные достижения в учебе» и «отличные отметки». Когда официальная часть закончилась, а выпускной бал еще не начался, к нам по очереди под ходили родители одноклассников и говорили хорошие слова: «безобразие»; «как с Максимом несправедливо обошлись!» Более того, многие из одноклассников, в том числе те, которые в младших и средних классах меня третировали, теперь всячески пытались меня подбодрить: «Пусть утрутся своим аттестатом»! Я почему-то вспомнил мрачный анекдот про двух украинцев, идущих по Бабьему Яру, проливающих слезы и говорящих о том, какие эти «немцы сволочи, всех наших жидов перебили», и вот когда мы-то войдем в Германию, то уж «мы ихним жидам покажем едрену мать».

Учителя разделились на два лагеря: кто прятал глаза, а кто старался отвести меня в сторонку, чтобы посочувствовать и поахать. Наш физрук, Владимир Борисович Маркин, тот самый, благодаря которому я стал качать мускулы и обрел спортивную форму, единственный отважился открыто осудить всю систему. Отец принес ему в подарок фляжку коньяку и на протяжении всей торжественной части искал Маркина в актовом зале. Владимир Борисович куда-то запропастился. Уже потом отец спустился во флигель, вошел в спортзал и постучал в дверь кабинета. Отец рассказывал мне, что Маркин сидел у себя за столом, словно старый артиллерийский офицер средь хаоса спортивного инвентаря, кубков, медалей, наград и почетных грамот; перед ним возвышалась полупустая бутылка. Отец открыл коньяк и разлил по стаканам. Они молча выпили, а потом Владимир Борисович обеими руками схватил отца за руку и крикнул ему в лицо: «Мне, понимаете, стыдно работать в этой школе! Сволочи, как обидели мальчика!»

Ровно через неделю после школьного выпуска, в самом начале июля 1984 года, я шагал от станции метро «Университет» по направлению к зданию биофака и факультета почвоведения МГУ. Я шел подавать документы в приемную комиссию и ощущал себя этаким еврейским танком, который готов идти напролом. Ленинские горы, на которых раскинулся «новый» Московский университет (вспомните штабс-капитана Соленого в «Трех сестрах»), виделись мне вражескими высотами, и их было жизненно необходимо взять штурмом. Земля горела у меня под ногами; я жаждал отмщения. Я твердо настроился победить, добиться того, что мне полагалось по справедливости – чтобы со мной обращались не хуже и не лучше, чем с абитуриентами неевреями. Родители боялись, как бы эксперимент с МГУ не вылился еще в одно фиаско. Уже потом родители рассказали мне, что во время поступления в МГУ я засыпал и просыпался с лицом повстанца.

На факультете почвоведения я заполнил анкету абитуриента и вручил свои документы сотруднику приемной комиссии – долговязому мужчине с воловьими глазами, к которых пролегла многовековая печаль армянского народа. Он сказал, что преподает на кафедре химии почв и входит в приемную комиссию факультета. Просмотрев мои документы, он помедлил, закрыл мой аттестат и посмотрел на меня с удивлением.

– А почему корочка не красная? – спросил он.

– А с чего ей быть красной? – резко ответил я.

– Разве вы не золотой медалист?

– Нет. Закончил школу на круглые пятерки, но медаль не получил.

– Ах вот оно что…, – пробормотал член приемной комиссии и положил мой аттестат обратно в папку. – Гмм, при таких оценках…, – и что-то вроде чахоточного румянца выступило у него на лице.

На факультет почвоведения ежегодно принимали около 100 человек. Где-то 25 мест отдавалось заранее отобранным абитуриентам и бывшим военнослужащим. Если предположить, что на 75 оставшихся мест претендовало около 700 абитуриентов, то конкур с в среднем составлял 9 человек на место. «Проходной балл» слегка колебался в зависимости от общего числа абитуриентов и других факторов, но обычно составлял около 16 баллов. Примерно треть абитуриентов выбывала из игры уже после первого экзамена, письменного по математике. Я был крепко подготовлен и получил четверку; это означало, что я не только не соскочил, но и вырвался вперед. Следующей шла физика, которой я боялся больше всего. Но каждому из нас хоть раз в жизни, нет да и случается испытать воздействие некой вселенской справедливости, и для меня этот закон сработал на вступительном по физике. Я получил пятерку, твердую пятерку, на устном экзамене по физике. Моя судьба была в руках двух преподавателей с физфака, и они не только поставили мне «отлично», но и похвалили меня за «глубокое понимание» электромагнитной теории. Я-то ожидал, что выцарапаю по физике четверку, если не тройку, поэтому теперь в душе зашевелилась реальная надежда на поступление – тем более, что следующим экзаменом была химия, а химия была моим коньком. Я уже набрал девять накопительных баллов (четверку и пятерку), и теперь оставалось получить еще одну пятерку и еще одну четверку, и тогда я наверняка превышу заветный проходной балл.

Третий экзамен был переломным пунктом экзаменационной сессии. Вообразите солнечный июльский день на Ленинских горах. Накануне прошел дождь, смыл тополиный пух с гранитных ступеней и мостовых. Абитуриенты и их родные толпятся перед серым мавзолеем, под крышей которого соседствуют факультеты биологии и почвоведения. Вдруг мы с родителями слышим, как по толпе проносится шепоток: «Юный гений, гений, гений». Я оборачиваюсь и вижу голубоглазого мальчика лет четырнадцати, полного, с бледным лицом и каштановыми кудрями. Я узнаю в нем чистейший ашкеназский еврейский тип, а орлиный нос забавно контрастирует с пухлыми щечками херувимчика и широко посаженными глазами. Мальчик одет в полосатый костюм и галстук, а в руках у него школьный портфель-ранец. Вместе с родителями и какими-то престарелыми родственниками он поднимается по ступеням к тяжелым дубовым дверям, а вслед ему по толпе шелестят слова: «Он из Минска. Проскочил несколько классов экстерном. Маленький еврейский вундеркинд». Я чувствую, как по спине у меня бегут мурашки.

К десяти утра я уже сижу в одном из верхних рядов большой аудитории. Передо мной снова билет с двумя вопросами по теории и одной задачей и листы бумаги для записей, с печатью в верхнем правом углу; в конце экзамена все бумаги надлежит сдать. Задачка по химии знакомая, и я быстро набросал на листке решение. Я жду, пока меня вызовут туда, вниз, на арену амфитеатра, где за сдвинутыми столами сидят экзаменаторы, сверлят глазами абитуриентов и разевают гуттаперчевые рты, словно актеры в немом кино. Терпением я никогда не отличался, ждать для меня сущая пытка. Наконец выкликают мою фамилию, она гулким эхом отдается под потолком аудитории и звучит как чужая, иностранная. Я смотрю вниз и вижу еврейского гения из Минска. Ведь мы с ним принадлежим к особой категории абитуриентов. Мы – еврейские абитуриенты-гладиаторы, мы состязаемся за право занять одно-два места, отведенных нам по негласной процентной норме из ста мест на первом курсе. Маленький вундеркинд согнулся над билетом, словно медвежонок, выковыривающий мед из сот. Я прохожу мимо него по пути к экзаменаторам, и в голове дребезжит тема «Двух евреев» из «Картинок с выставки» Мусоргского.

Экзаменаторов двое, одному около сорока, другому чуть за пятьдесят. Первый – вертлявый рыжий клоун, второй – медлительный белый клоун. Я быстро понимаю, что они разыгрывают эту клоунаду уже много лет. А по тому, как клоуны рассматривают меня исподлобья, мне становится ясно, что они шовинисты.

– Ну что, Шраер, вам-таки сегодня свезло, а? – с нарочитой интонацией произносит рыжий, циничный толстяк, от которого несет трубочным табаком и гнилым потом. – Задачка плевая, младенец и тот справится.

От белого клоуна пахнет не лучше. Вероятно, оба экзаменатора считают дезодоранты русофобским еврейским изобретением.

Я вижу свое кривое отражение в золотых зубах рыжего.

– Задача решена вроде бы верно, – вяло изрекает белый клоун, поднимая испитые глаза от листа. – Но вот ведь в чем вопрос: знает ли наш абитуриент теорию химии? Что ж, юноша, вещайте. Несколько минут я рассказываю о том, что знаю и понимаю так же хорошо, как свои любимые русские стихи Блока, Заболоцкого, Ахматовой, Багрицкого. Я говорю, пока, наконец, рыжий клоун не прерывает меня нетерпеливым взмахом маленькой руки с кургузыми огарками пальцев.

– Ладно-ладно, вызубрил как автомат, но хотя бы вызубрил правильно, – небрежно бросает он и поворачивается к напарнику, который сгорбился на стуле.

– Да, полагаю, что с этим абитуриентом все более-менее ясно. Если только у вас, многоуважаемый коллега, нет к нему дополнительных вопросов? – насупив брови, спрашивает рыжий клоун у белого.

– Ну, если вы так настаиваете, коллега, – ухмыляется белый, рассматривая свои ухоженные перламутровые ногти. – Молодой человек, что вы можете нам поведать о структуре полимеров?

Я отвечаю, я рисую на бумаге структуру макромолекул полимера, хотя этому материалу отводится полстранички в учебнике химии для десятого класса. Я чувствую, что краснею до корней волос.

– Достаточно, юноша, – прерывает меня рыжий клоун. Клоуны переглядываются, согласно кивают, белый извлекает из нагрудного кармана перьевую ручку и медленно выводит на моем экзаменационном листе «хорошо» в графе «Химия». Четверка! А я-то рассчитывал на пятерку. И впереди еще сочинение. А что, если я не наберу проходной балл?

– Извините, – с трудом выдавливаю я из пересохшей гортани. – Простите, но, по-моему, я на все вопросы ответил правильно. Почему четверка?

– Потому что про полимеры вы излагали недостаточно живо, – ядовито отвечает белый клоун. – В конце концов, юноша, вы сдаете экзамены в лучший университет России.

– Не жадничайте, не жадничайте, – подхватывает рыжий клоун, и я слышу в его словах отголосок с детства знакомого предрассудка, как будто экзаменатор вот-вот добавит «экий жадный народец». – Вы, конечно, имеете полное право подать на апелляцию. Я бы на вашем месте этого делать не стал, но решать, разумеется, вам.

Спускаясь по гранитным ступеням факультета, я ощутил на запекшихся губах вкус мести.

– Четверка, – сказал я родителям. – Буду подавать на апелляцию.

– Может, сначала съешь что-нибудь? – спросила мама.

– Нет, не могу, – отозвался я, а сам уже листал учебник химии в поисках главы, где вкратце говорилось о полимерах. – Вот, нашел! Суки, я так и знал! От силы пол-странички про полимеры. А они с меня спрашивали знаете что? Это чистая дискриминация.

Взлетая по ступеням, я краем глаза увидел минского вундеркинда, окруженного кольцом родственников. Взъерошенный, пришибленный, он вытирал слезы рукавом костюма в серую полоску.

В приемной комиссии все тот же сочувственный армянин, ассистент кафедры химии почв, объяснил мне, как подавать на апелляцию.

– Вам нужно изложить в письменной форме, почему вы считаете, что заслуживаете более высокий балл. Послушайте, – он понизил голос, – я вас только хочу предупредить. Бывает так, что абитуриент подает на апелляцию, а ему, наоборот, снижают оценку. Четверка – хорошая отметка. Может, вам не стоит рисковать?

– А кто входит в состав апелляционной комиссии? – спросил я.

– Обычно два профессора с химфака, представитель ректората и наш замдекана по учебной работе. Серьезные люди.

– Нет, я все-таки подам, – сказал я.

Я сдал в комиссию письменное заявление, прождал около часа, после чего меня пригласили в кабинет. За одной стороной овального стола сидело трое мужчин и женщина. Заведующим приемной комиссией был Александр Манучаров, заместитель декана факультета почвоведения. Взмахнув рукой, словно пианист над клавиатурой, он жестом пригласил меня сесть напротив.

– Мы ознакомились с вашим экзаменационным листом и апелляцией, – сказала строгая дама, сидевшая на дальнем конце стола. – Вы – сильный кандидат. Мы готовы даже допустить, что экзаменаторы были излишне требовательны…

– …но, – прервал ее мужчина в синем галстуке с белым горошком. – Но вы должны понимать, что оба экзаменатора – хорошие специалисты в своей области и оба доценты химического факультета, поэтому мы не можем просто взять и опровергнуть решение, принятое нашими уважаемыми коллегами. Тем более что речь идет о четверке, а это уже очень достойная отметка.

– Но это вопиющая несправедливость, и вы все это прекрасно понимаете! – закричал я им в лицо. – Я заслуживаю пятерки, понимаете, заслуживаю. Пятерки, и никак не меньше!

В кабинете повисла мертвая тишина, будто ангел смерти пролетел. Потом председатель приемной комиссии Манучаров, мужчина средних лет в мятом черном костюме и очках в черной пластмассовой оправе, откашлялся.

– Послушайте, Шраер, – сказал он. – У вас пятерка и две четверки, не горячитесь. Ступайте домой, отдохните, выспитесь и смотрите, не завалите сочинение. Вы пока проходите. Хотя я ни за что не могу ручаться, ничего не обещаю.

Два или три дня спустя я сдавал последний экзамен, сочинение. Результатов сразу не сообщали, пришлось ждать еще два дня. Июльский дождливый день клонился к вечеру, мы с родителями сидели на кухне и пили чай. Два месяца экзаменов нас измотали. Отметки за сочинение и список принятых абитуриентов должны были вывесить на дверях факультета почвоведения к полудню следующего дня.

– Давай позвоним, – предложил отец.

– Не хочу. Еще рано.

– Ладно, тогда я сама позвоню, – вызвалась мама.

Она набрала номер приемной комиссии и попросила узнать, известны ли уже отметки за сочинение.

– Сейчас посмотрят, – прошептала мама, прикрывая телефонную трубку ладонью. – Четверка? Точно? Принят? Слава Б-гу! Вы точно уверены? Спасибо, спасибо вам большое, – и мама повесила трубку.

– У тебя четверка за сочинение и тебя приняли в Московский университет. Списки вывесят завтра.

Мы вскочили, обнялись и пустились в пляс посреди комнаты. Это был победный танец индейцев.

– Мы победили, мы их победили! Ура! Победа! – кричали мы наперебой.

По такому случаю мы откупорили бутылку шампанского, чокнулись, выпили за победу и стали звонить бабушке, тете, друзьям-отказникам, моим друзьям, еще не разъехавшимся на каникулы.

На следующий день я отправился в университет, чтобы воочию убедиться, что моя фамилия числится в списке первокурсников. Список висел прямо на дубовых дверях факультета. Я дважды перечитал его и дважды не нашел свою фамилию. Тогда я приставил указательный палец к началу списка и медленно повел его вниз, читая все фамилии подряд, и уже в самом низу, почти в конце, увидел то, что искал: «Шраер, Максим Давидович», черные буквы среди других черных букв. Ничего себе, приняли, – подумал я.

В тот же день отец отвез меня на Ленинградский вокзал и купил мне билет в Таллинн. Родители обещали закончить дела и приехать через два дня. Я никогда раньше не ездил в Эстонию один, да и вообще до этого ездил поездами дальнего следования один только дважды. Путешествие в Пярну без родителей было мне наградой за поступление. Моими соседями по купе оказалась еврейская супружеская пара с маленьким сыном; они тоже ехали отдыхать в Пярну.

Я чувствовал себя по-настоящему взрослым. Студент Московского университета! Какая-то фантастика. Самому не верилось, что это правда. Но перед глазами у меня стояли черные буквы, моя фамилия в списке первокурсников, эти буквы всплывали на двойном стекле купейного окна рядом с трафаретной надписью, накладывались на проносившиеся мимо ельники, зеленые поля, ветхие деревенские домишки.

Я оставил багаж под присмотром соседей по купе и, хотя они предлагали мне угоститься жареной курицей и крутыми яйцами, отправился в вагон-ресторан. Фирменный поезд «Эстония» считался одним из лучших на всю сеть советских железных дорог, и в вагоне-ресторане должны были прилично кормить. Меня усадили за пустой столик на четверых, застеленный свежей, до хруста накрахмаленной скатертью. На столе уже стояла горчица, несомненно, эстонская, и тарелка сепика, серого эстонского хлеба. Я поднес ломтик хлеба ко рту и услышал тот особый, родной запах угля, ячменного помола и Балтийского ветра. Я заказал бутылку эстонского пива, яичницу из трех яиц, салат из огурцов и помидоров со сметаной, а на сладкое пирог с ревенем, чай с лимоном и рюмку ликера «Вана Таллинн». Почему я так отчетливо помню все это? У официантки в волосах была белая кружевная наколочка. По-русски она говорила со знакомым акцентом, и этот милый эстонский выговор мгновенно перенес меня туда, где я чувствовал себя лучше, чем дома. Я прихлебывал пиво, неторопливо ужинал, и все адское напряжение двух последних месяцев оставалось за окном, как неброский среднерусский пейзаж. Я чувствовал облегчение. Откусив ревеневого пирога, я поднес к губам рюмку знаменитого эстонского ликера, настоянного на полынном покое и шоколадном забвении, и тут метрдотель привел к столику чету пенсионеров и усадил их напротив меня.

Напыщенная пожилая дама с напомаженными снежно-голубыми волосами выглядела именно так, как я и представлял себе супругу отставного генерала военно-воздушных сил. Сам генерал, бульдог со сверкающей лысиной, мясистыми оттопыренными локаторами, бодро потирал волосатые мужицкие руки. Рядом со своей величественной супругой он выглядел как дворецкий – как муж Пиковой дамы. Левый борт его летнего кремового пиджака украшали ряды разноцветных орденских планок, а на правом лацкане висела золотая звезда. Генералу с виду было немного за семьдесят – столько было бы моим покойным дедам, если бы они дожили до победы внука над стрелявшей в него страной. Хотя советская система ценностей была мне чужда, золотая звезда все же всколыхнуло во мне воспоминания о предках, а вместе с воспоминаниями и бесполезный трепет, и неуместную печаль.

Позже, ночью, я лежал на верхней полке и вслушивался в лязгающий тетраметр колес. Мысли мои все возвращались к попутчику в вагоне-ресторане, отставному генералу с золотой звездой героя, к его чванной супруге, которая сразу же ощетинилась от одного моего вида. Я думал и о своей золотой медали, той, которую я так и не получил, и о победе над всеми фашистами на свете. Мой дед Пейсах Борухович Шраер, тридцатичетырехлетний капитан третьего ранга, лучезарно улыбался своему потомку, стоявшему рядом с ним на мостике торпедного катера. Полный вперед! Торпедный катер моего деда нес меня в отвоеванный Таллинн. Впереди были студенческие годы.

Часть вторая

Экспедиция

5. Московский университет

Комплекс зданий Московского государственного университета (МГУ) расположен на высоком правом берегу Москвы-реки. Когда-то эти живописные места лежали за чертой города и назывались Воробьевыми горами, а в 1935 году были переименованы в Ленинские горы. Знаменитый университет на Ленинских горах, с его главной башней, некогда считавшейся высочайшим зданием в Европе, обязан своим появлением послевоенному взлету сталинского ампира. В 1999 году Ленинские горы опять переименовали, а вернее, возвратили им первоначальное историческое название. Но в памяти о студенческих годах я все равно продолжаю подниматься на Ленинские – а не на Воробьевы – горы по пути в университет, а потом спускаюсь с этих высот к той, совсем другой жизни, которая лежала не за горами.

Только теперь, семнадцатилетним университетским студентом, я впервые не чувствовал себя одиноким чужаком среди своих однокашников. А еще я впервые в жизни ощутил себя одним из многих звеньев и цепочек в разнокалиберном сообществе студентов, и это тоже было для меня совершенно новым опытом. На нашем курсе (потоке) на факультете почвоведения МГУ было чуть более ста человек, и вместе мы составляли пестрый групповой портрет этнического, языкового – и даже религиозного – многообразия жителей Советского Союза. Разумеется, русская стихия преобладала, а вторыми по численности были украинцы, причем из разных областей Украины, включая бывшую Северную Буковину и Закарпатье. (Белоруссы тоже были на курсе, но не могу сказать, чтобы они заметно проявляли свою национальную принадлежность.) Но тем не менее, восточные славяне не были доминирующим большинством. У нас на курсе были представители по крайней мере дюжины разных народов и этнических груп. Были среди нас студенты-кавказцы: армянин, грузин-мегрел, два азербайджанца (один из которых именовал себя «турк»), чеченец и лакец (из Дагестана). Несмотря на застарелые, многовековые конфликты между этими народами и национальными группами, несмотря на разную религиозную принадлежность их предков, очутившись вдали от родного дома студенты-кавказцы образовали единый хребет (простите за непрошенный каламбур) и держались друг друга. Были у нас также и студенты из Поволжья: татарин и башкир с характерным именем Салават. Среднюю Азию на курсе представляли узбек и киргиз. Время от времени потомки эстонцев и литовцев поднимали над нашим потоком довоенные прибалтийские флаги. Добавьте к этому советскому коктейлю молдаванку, польку и двух студентов из Болгарии, – и вы окажитесь в том кипящем котле языков и этносов, в который я угодил в сентябре 1984 года. Естественно, русский язык был для нас всех lingua franca, но вокруг говорили и на других языках. «Западенцы» толковали между собой на языке, который казался мне тогда скорее польским, нежели русским. Представители тюркской языковой семьи могли объясняться между собой на своих родных языках: татарин запросто понимал азербайджанца, азербайджанец – узбека и так далее.

Сразу выяснилось, что кроме меня у нас на курсе был еще один еврей, Илья Салита, тоже москвич (а позднее тоже американец). Уже потом двое однокурсников со славянскими фамилиями октрыли нам, открытым евреям, тайну о своем еврейском происхождении – у каждого еврейкой была мать, а русским – отец. Мы с Ильей свое еврейство не скрывали, да и не могли скрыть. Наш поток сразу поделили на восемь групп. Старший инспектор учебной частью факультета, дама смекалистая в вопросах национальной политики (с ней мы еще столкнемся в этой книге), запихнула обоих евреев, то есть нас с Ильей, в одну группу. Мы с Ильей не были близкими друзьями, но доверяли друг другу и старались друг друга подстраховывать и поддерживать. Некоторые однокурсники за глаза называли нас «еврейской фракцией». Антисемитизм не исчез бесследно, да и при всем желании мы не могли бы его вырвать с корнем. Но все-таки, особенно по сравнению со школьными годами, в студенческой среде расовые и религиозные предрассудки приобрели более потаенные и подколодные формы.

В университете меня окружало не только студенческая среда, в которой смешались «годы, люди и народы» но и, пожалуй, еще большее многообразие географического и классового происхождения студентов. Половину курса, а может и больше половины, составляли не-москвичи, которых в то время называли нелицеприятными словами «иногородние» или «провинциалы». Жили они не дома с родителями, а в университетских общежитиях. Иногородние образовывали отдельное, внутреннее сообщество и во многом были противоположностью коренным москвичам. Неудивительно, что родители кое-кого из моих иногородних однокурсников принадлежали к числу партийно-государственной элиты. Некоторые выросли в семьях провинциальной интеллигенции (скажем, мать – школьная учительница литературы в маленьком городке, а отец – научный сотрудник в региональном научно-исследовательском институте). Но немало студентов происходило из рабочих или крестьянских семей и первыми в роду получали «верхнее образование» – как говорил один мой однокурсник, успевший до армии пожить в Одессе. Наконец, были у нас студенты из семей кадровых военных, детство которых прошло в военных гарнизонах.

На факультет почвоведения стеклись студенты со всех концов огромной страны – с Сахалина на самом что ни на есть дальнем востоке, из Калининграда (бывшего Кенигсберга), что на самой западной оконечности СССР, из Мурманска, что на севере, на Кольском заливе Баренцева моря аж за Полярным кругом, и с южных широт – из Астрахани, Баку и Ташкента. Кроме того, именно в университете я впервые в жизни ощутил региональное и диалектическое богатство русского языка – познакомился с ним не из чтения, а из живого каждодневного общения со своими сверстниками. Я говорю не о разнообразных акцентах, с которыми по-русски говорили уроженцы разных республик и автономных регионов (гортанно-горловые кавказские акценты; хрипловато-влажное, фрикативное «ɦ» говоривших по-русски украинцев; оглушенные согласные и распевные гласные у прибалтов). Нет, меня куда больше заворожило разнообразие региональных говоров и разница в произношении и словаре у тех одноклассников, для которых русский язык был родным. Меня всегда занимали вопросы этнографии и диалектологии, а тут богатство русского языка открылось передо мной вживую. Так, к примеру, я сдружился с Ваней Говорухиным, сыном репортера районной газеты из-под Горького (Нижнего-Новогорода). Я зачарованно вслушивался в его характерное для волжан оканье. Оканье придавало его словам особенную звучность, потому у Вани и ударные, и безударные гласные «о» звучали почти с одинаковой мощью, – сущая Иерихонская труба у тебя над ухом.

Особого, пусть и краткого, упоминания заслуживает прослойка моих бывших однокурсников, которые поступили в университет уже после прохождения армейской службы. На них при поступлении распространялись особые привилегии, но вот только многим после двухгодичной армейской или трехгодичной флотской службы нужно было сначала освежить свои знания школьной программы на особом подготовительном отделении. Поэтому выходило, что для получения университетского диплома им нужно было проучиться на год дольше, чем остальным. Как правило, «армейцы» (или «ветераны», как бы их назвали в Америке) были на четыре, а то и шесть лет старше нас, недавних выпускников школы, вчерашних старшеклассников. По сравнению с мальчишками семнадцати-восемнадцати лет, «дембеля» смотрелись, да и держались, настоящими «мужиками», носили усы, а то и бороды, красовались своей брутальностью, бывалостью, физической подготовкой. К тем, кто не служил и «пороху не нюхал», они относились покровительственно и с легким презрением, как умудренные жизнью старшие братья. С их точки зрения студенты-москвичи из интеллигентных семей были привилегированным пластом, воплощением роскошной столичной жизни. А мы, московские пижоны, поглядывали на демобилизованных как на неотесанных мужланов. Двое из армейцев отслужили «в Афгане». Они не упускали случая поведать какую-нибудь страшную бывальщину: как их сбросили на парашютах в глухой аул, чтобы биться с моджахедами, а вокруг – враждебное местное население. Или же как они разводили собак, чтобы ими питаться в зимние месяцы. Эту войну невозможно было выиграть, но вопреки всему Советский Союз вел в Афганистане военные действие до 1989 года. Само физическое присутствие реальных демобилизованных «афганцев» на нашем курсе заставляло нас, мальчишек, особенно остро почувствовать, как реальна угроза загреметь в армию и попасть в пепло.

Несмотря на изначальные трения и разницу в возрасте и жизненном опыте, к концу первого курса я подружился с двумя армейцами. Один из них, рябой великан по имени Сергей Дериглазов, был родом из казачьей станицы, с плодородной Кубани, куда он страстно желал вернуться по окончании учебы. Павел был человеком такой огромной физической силы, что время от времени ему было просто необходимо вздремнуть, иначе он не мог действовать, валился с ног от усталости. Обычно на лекциях он забирался на «Камчатку», где и засыпал с громким храпом. За сонливость и храп над Дериглазовым подтрунивали, но он, благодушный и могучий, обычно не обижался. Он пел казачьи песни, был патологическим чистюлей и неимоверно стеснялся женщин. Другим моим приятелем из числа армейцев был Леня Чумаченко, – полная противоположность Дериглазову. Живчик, черноморский бонвиван из Херсона, Леня после окончания десятилетки перебрался в Одессу. До службы на флоте он успел поработать маляром, красил дома вместе с напарником-одесситом («еврейчиком», как сам Леня ласково выражался в разговорах со мной, не имея в виду ничего дурного). Леня был дамский угодник, выпивоха и душа общества. И после первого любительского спектакля всем стало очевидно, что Леня обладал незаурядным комическим талантом. К весне первого курса, уже когда мы коротко сошлись, он щедро предложил поделиться со мной лекарством от «трипака», – на случай, вдруг понадобится («У меня в Одессе корешок в больнице работает, так таблетки достает», – пояснил Леня). И тут же, на одном дыхании, объяснил мне, что намерен зацепиться в Москве, потому что на юге «развернуться негде», а Черное море «мелковато будет», хоть и скучает он по своей девушке, «обалденной фрау», которая ждала его в Одессе.

23 февраля, в день Советской армии, наши армейцы наряжались в военную форму – с медалями, значками и нашивками. И хотя в глазах остальных одноклассников и преподавателей демобилизованные казались сплоченным союзом, в их среде существовала своя иерархия и свои группировки – и не только по национальной принадлежности и месту жительства, но и в зависимости от того, что каждый из них рассчитывал извлечь из высшего образования и жизни в столице. Поступление в Московский университет было счастливым билетом, давало надежду на приличную работу, вожделенную московскую прописку, на вознесение над провинциальным происхождением. В этой связи позволю себе привести невеселую историю, связанную с одним из моих однокурсников. Звали его Максуд, и родом он был он из Татарстана. У Максуда с самого начала был «план» – закончить курс, поступить в аспирантуру и закрепиться в Москве. Он был сметлив и безжалостен. Еще в начале учебного года стал приударять за Ниночкой – белоголовой мышкой-норушкой, которая прелестно трепетала ресницами и манерно растягивала гласные, как типичная москвичка из старых кинофильмов. Если не ошибаюсь, Ниночкин отец был главным хранителем в одном из московских музеев, специалистом по иконописи, отпрыском дворянского рода. Максуд окучивал Ниночку чуть ли не полгода – провожал домой, дарил цветы, – и так до тех пор, пока она не сдалась. Однако Ниночка поставила твердое условие: родители не должны знать, что ее ухажер – татарин, потому что они ни за что не позволят ей встречаться с нерусским. А уж с мусульманином или евреем тем паче. Взамен татарского имени Ниночка придумала своему поклоннику нейтральное русское имя «Сергей» (понимая или не понимая, какая в этом ирония – называть Максуда именем святого покровителя России Сергия Радонежского). Она стала пичкать Максуда русской классикой, таскать его по театрам и концертам. Если он звонил ей домой и к телефону подходили родители, то Максуд исправно представлялся «Сергеем». Может быть от того, что он исходил накопившейся ненавистью к русской интеллигенции, Максуд возненавидел и меня, московского еврея. А я сначала недоумевал: неужели он не видит, что мы оба чужаки, что вместе страдаем от этих имперских великорусских предрассудков?

Во время учебы мы с однокурсниками виделись по пять-шесть раз в неделю. Мы близко общались, но душу я никому из них не открывал. Не мог. Даже в «зоналке» – двухмесячной летней экспедиции после второго курса, когда мы колесили по югу России, лазали по горам и то и дело выручали друг друга, – все равно оставалась дистанция. Между мной и университетскими приятелями колючей проволокой пролегла тайна отказничества. И даже когда кое-кто из моих однокашников все-таки узнавал эту тайну, то узнавал не от меня, а сам по себе. Почему же я так таился, почему скрытничал? Не легче было бы просто рассказать им все как есть? Быть может, это была еврейская паранойя тех советских лет? Не думаю. Я до сих пор не перестаю удивляться, как в 1984—1987 годах я умудрялся более-менее успешно вести двойную жизнь – жизнь советского студента и еврейского отказника. Университетская жизнь состояла из лекций, практических занятий, научных исследований, летней практики, дружб и влюбленностей. Я погрузился в обычную круговерть людских симпатий и антипатий, студенческих компаний, интеллектуального и любовного соперничества. Были в этой жизни еженедельные волейбольные матчи, были вечеринки, посиделки, «капустники» и даже студенческие спектакли, в которых я участвовал (в начале второго курса я играл коварного короля в пьесе Юлиу Эдлиса о Франсуа Вийоне). Были, наконец, два лета и осень, когда я вместе со своими однокурснками ночевал в фанерных домиках и палатках, довольствовался кошмарной пищей и тосковал по дому и родным. Что же я пытаюсь объяснить, и почему с трудом подбираю подходящие слова? Несмотря на то, что я учился не по выбору, изучал нелюбимые предметы, моя университетская жизнь была насыщенной и полнокровной. Но вторая, потаенная ее часть – положение отказника, которое я тщательно скрывал от однокурсников – не позволяла мне испытывать полного единения с ними. Словно любовные ласки накануне разрыва, тайна отказничества и волновала и ранила, одновременно причиняя муки и даря наслаждение. Сколько раз я испытывал искушение открыться кому-нибудь из однокурсников, поведать им о своей другой жизни. Вот мы сидим в субботу утром (это особый университетский садизм) на лекции по марксистско-ленинской философии, сплетничаем, травим анекдоты, лектор (молодой доктор наук в почти американском профессорском пиджачке) что-то бубнит про базис и надстройку, а я смотрю в узкие, словно бойницы, окна аудитории, за которыми серый крысиный снег, и думаю о выступлении еврейского активиста из Канады, которое состоится на квартире у одного из отказников в ближайший вечер. Я собираюсь пойти на эту подпольную сходку вместе с мамой, и как таким поделиться с однокурсниками? Время от времени мне безумно хотелось открыться кому-нибудь из университетских приятелей или приятельниц. Но я сдерживался, замыкался – и когда поздно вечером прогуливался по обочине Ленинградского шоссе с Петром Цанавой, высоким красавцем с виноватой улыбкой жизнелюба, и когда потягивал легкое пиво в обществе Юли Галкиной, московской говоруньи, ненавидевшей фальшь и лицемерие. Нечто подобное случалось и в присутствии других однокурсников, которым я чуть было не проговорился. И хотя тогда, в восемнадцать лет, я был общителен и улыбчив, не удивлюсь, если окажется, что я запомнился некоторым однокурсникам как человек скрытный, державший дистанцию. И совсем не исключено, что кое-кто из них воспринимал меня как «расчетливого» еврея, воспринимая реальность сквозь призму предрассудка. Но у меня никогда я не было сомнений в том, что тайное и явное, – житие отказника и жизнь университетского студента, – никак нельзя смешивать или соединять. Я почти три года продолжал вести двойное существование, следуя совету отца. «Если ты ничего им не расскажешь, – говорил отец, – и если власти когда-нибудь спросят твоих однокурсников о твоих политических делах, они смогут честно ответить: я ничего не знаю, он мне никогда ничего такого не говорил».

Из ста с лишним студентов на потоке считанные единицы поступали на наш факультет из подлинной любви к почвоведению, экологии или сельскохозяйственной науке. Конечно, такие исключения существовали. Мой университетский приятель Петя Цанава происходил из династии чаеводов и, как мне тогда казалось, действительно хотел отучиться в Москве, вернуться к себе в Грузию и работать на родной земле. Но таких истинных «почвенников», влюбленных в свое дело, были единицы. Поскольку в программу обучения входили экспедиции и полевая работа в отдаленных и экзотических регионах страны, то на факультет из года в год стекались всевозможные мечтатели, советские хиппи, «зеленые», и даже молодые барды и гитарные поэты. Многие из этих юношей и девушек поступили на «почву», чтобы найти убежище от советской рутины. Вероятно, это была активная, явная форма советского эскапизма. Я по сей день благодарен судьбе, что мне не пришлось учиться на инженера, как мой друг Макс Муссель, который познавал устройство телефонных узлов, мечтая о кинорежиссуре.

Непросто изучать нелюбимые дисциплины, пусть даже и в лучшем университете страны и в окружение ярких и способных однокурсников. Но юношеская натура отличается особенной гибкостью, и эта парадоксальная способность изменяться, оставаясь собой, поддерживала меня, помогая одолевать даже самые унылые и непривлекательные предметы. Первые два года у нас были общие лекции для всего курса; с понедельника по субботу сотня с лишним студентов набивалась в одну из двух главных аудиторий биофака или факультета почвоведения. Для лабораторных работ и практических занятий мы разделялись на группы. Большая часть занятий проводилась в здании, расположенном в десяти минутах ходьбы от знаменитого главного здания – «башни» МГУ. Теперь, после тридцать лет американской жизни, эти университетские корпуса задним числом напоминают мне те грандиозные гробницы знаний, которые сразу же бросаются в глаза на кампусах огромных американских государственных университетов – Мэдисон-Висконсин, Анн Арбор-Мичиган, Коламбус-Огайо. Просторные аудитории бывшего биолого-почвенного факультета были украшены дорогой деревянной отделкой. Доски были явно рассчитаны на голиафов от науки, а расположенные амфитеатром сиденья были настолько жесткими и неудобными, что все время хотелось ерзать от нетерпения. Полукругом висели массивные портреты отцов-основателей отечественного (а нам-то говорили, что и мирового почвоведения): Докучаев, Прянишников, Роде. Потемневшие от времени изображения суровых бородатых мужей с длинными шевелюрами. Тяжелые золоченые рамы. Преданность идеалам русской науки. Почти «чахотка и Сибирь», но это был бы уже перебор. Все это должно нас вдохновлять, но на деле нагоняло на многих из нас скуку почище, чем канонические рассказы о детстве Ленина.

На первом курсе мы в основном слушали общие курсы по естественным наукам. (Через три года эти курсы мне очень пригодилось, когда я перевелся в Браунский университет после эмиграции. В Брауне была так называемая «свободная программа», мне засчитали два года общеобразовательных предметов в МГУ, и я еще смог за два года закончить совершенно новую для меня программу по сравнительному литературоведению и художественному переводу). В отличие от американских университетов, где студенты сами выбирают себе курсы из множества предложенных, советским студентам в те году навязывали жесткую программу обучения. Расписание занятий нам выдавали, точнее, вывешивали в начале каждого семестра уже полностью составленным, и поменять в нем ничего было нельзя. В середине 1980-х даже в лучшем вузе страны все делалось по старинке, вручную: расписание и объявления печатали на машинке или писали от руки, ни о каком каталоге курсов и предметов обучения и речи быть не могло. И, разумеется, никакой компьютеризации тогда и в помине не было.

Из предметов, которые я изучал на первом курсе МГУ, мне по-настоящему нравилась геология и минералогия. Я не без удовольствия изучал ботанику, а также с готовностью терпел введение в почвоведение, поскольку последнее предполагало экскурсы в экологию, географию, эволюционную биологию и микробиологию. Вспоминаю, как возился с образцами пород и минералов в обширной геологической коллекции где-то на самых последних этажах главного здания. Я с трудом, но выносил органическую химию, хотя долгие часы, которые надо было проводить в лаборатории, титруя или очищая растворы, казались мне нестерпимо нудными, каких бы переливчатых жар-птиц я ни выращивал в тесных колбах. Я презирал высшую математику, которую вел у нас герой войны с кавалерийской фамилией, бывший летчик, горевший в самолете. Доцент-математик не снимал похожих на краги кожаных перчаток, и даже мелом на доске писал в перчатках. А вот общую физику я просто на дух не переносил. Признаюсь, что из всех курсов по точным и естественным наукам, прослушанных за первые полтора года в МГУ, я теперь уже не помню почти ничего конкретного, хотя к экзаменам я готовился прилежно и получал в пятерки и лишь изредка четверки. В те годы я довольно ловко умудрялся жонглировать дифференциальными уравнениями – будто это были слова или созвучия в стихах – но я все это давно позабыл и утратил.

На втором курсе началась специализация, и на нашем пути встали такие чудовища, как физическая и коллоидная химия, статистика и анализ почвы. Но при этом мне все-таки нравилась съемка местности, которую на факультете десятилетиями вела «Бабушка К.», этакая восьмидесятилетняя советская железная леди с неизменным рыжим перманентом, надушенная и неувядаемая, скользившая по длинным паркетным коридорам на высоких каблучках. Про нее рассказывали, что будто бы в молодости, пришедшейся на начало тридцатых годов, она была чемпионкой по конькобежному спорту, а также аспиранткой, а потом и научной ассистенткой нескольких тогдашних дряхлых светил почвоведения. Но такие баналные истории рассказывали про многих женщин, преуспевших в советской академической науке.

Некоторые наши профессора культивировали внешность небожителей. Среди них был декан факультета, Глеб Добровольский, – изящный, подтянутый, всегда с идеально отглаженными воротничками и манжетами. Его брат-близнец тоже читал естественные науки, но в Педагогическом институте имени Ленина. Самое сильное впечатление на меня-первокурсника произвел советский гранд Борис Георгиевич Розанов, элегантный мужчина лет пятидесяти, обладатель мефистофельского профиля, больших породистых ушей и заграничных костюмов и галстуков. Розанов в свое время успел поработать в Кении, в Найроби, где возглавлял Секцию по борьбе с опустыниванием Программы ООН по окружающей среде. Лауреат Государственной премии, автор монографий и учебников по почвоведению и экологии, Розанов прилично говорил по-английски и довольно искусно играл роль официально-дозволенного советского либерала. Он поражал воображение студентов, рассказывая пикантные истории о том, как на международных конференциях соприкасался с приятно разлагающимся Западом. Розанов увлекательно описывал путешествия по Патагонии и приключения в африканской саванне. Одна из его излюбленных баек была связана с поездкой в Чили на международную конференцию еще во время правления Пиночета. Сам Розанов в этой истории распевал революционные песни в компании «прогрессивных» западных коллег где-то в отеле в дорогой части Сантьяго, а чилийская полиция негодовала, но не могла их остановить. Со своей неторопливой речью и барометрической иронией, со своим наодеколоненными лицами и вычищенными ногтями, Розанов и другие профессора из числа факультетской элиты были второстепенными персонажами в нескончаемом спектакле советской науки.

Я находил утешение в том, что продолжал заниматься английским. Вместе с моим сокурсником Ильей Салитой, тоже выпускником английской школы, я перевелся с обязательных занятий по иностранному языку на специальный двухгодичный курс английского языка. На самом деле это была экспериментальная лаборатория, рассчитанная на студентов-естественников, которые уже неплохо владели языком. Наши знятия вела Наталья М., миловидная женщина лет сорока. Она любила шелковые шарфики и жемчуга, и мне тогда казалось, что она говорит на образцовом британском («королевском») английском. Ее даже показывали по телевизору в «Уроках английского». Наша «англичанка» настаивала, чтобы мы на занятиях обходились без русского, и даже если сталкивались с ней – на лестнице или на улице – требовала от нас говорить по-английски, ради «полного погружения» в языковую среду. Поначалу она пыталась исправлять то произношение, которое я усвоил, подражая знакомым американцам, но вскоре оставила эти попытки. Скорее всего она воспринимала мой отказ от британского выговора не как принципиальный политический выбор, а как запоздалый подростковый бунт.

В начале занятий мы быстро расправлялись с упражнениями на перевод, вводившими в обиход новую научную терминологию. А большая часть еженедельной «пары» отводилась под обсуждение какого-нибудь англоязычного романа. Тексты выбирала сама преподавательница. В тогдашнем советском книгоиздании выбор английских и американских романов был невелик. Их очень выборочно издавало – по-видимому, пиратским способом, без приобретения законных прав – московское издательство «Прогресс». Такие книги обыкновенно выходили под видом учебных пособий, со словариком и примечаниями на русском языке. Мы читали неадаптированные романы, и я особенно хорошо запомнил уроки «Театра» У. Сомерсета Моэма. Наша преподавательница вовсе не производила впечатления ханжи, но все же старательно избегала даже поверхностной упоминаний лесбийской темы в романе. Мы нарочно задавали ей невинно сформулированные и будто бы безобидные вопросы, притворяясь, что искренне не понимаем: зачем бы это одной женщине страстно целовать другую или жаждать увидеть ее обнаженной? Преподавательница не могла ни ответить, ни остановить или приструнить нас, поскольку так или иначе ей пришлось бы нарушить табу на обсуждение этой темы. (Того, что в романе Долли де Фриз – еврейка, мы заведомо не касались. Это было бы чересчур.) Больше всего из романа Моэма «Театр» мне запомнился его изумительный по своей предсказуемой стройности финал. Знаменитая актриса Джулия Ламберт наконец-то избавилась от страсти к молодому эгоистичному любовнику, заботившемуся только о своей выгоде и недостойном ее. После триумфальной премьеры нового спектакля Джулия отправляется в свой любимый ресторан и, блаженствуя в одиночестве, заказывает сытный ужин, забыв на время о своей строгой диете: «Хорошо было сидеть одной, никем не замечаемой. <…> Принесли ее бифштекс. Он был приготовлен ровно так, как она хотела, и лук был хрустящий и поджаристый. Она ела жареный картофель, деликатно поднимая ломтики с тарелки кончиками пальцев и смакуя каждый ломтик, будто бы каждый раз прощаясь с исчезающим временем и задерживая его течение. „Что есть любовь по сравнению с бифштексом с жаренным луком?“ – подумала она». Я читал роман Моэма ранней весной 1985 года, вожделея и лакомых блюд, и чувства анонимности, которого мне остро недоставало в советской жизни. И я думал тогда: Когда же я сам окажусь в лондонском ресторане и закажу себе кровавый бифштекс с луком? Пройдет еще девять лет, прежде чем я, новоиспеченный американский гражданин, попаду в Лондон осенью 1993 года… Воспоминания о годах учебы в московском университете представятся мне сценами из чей-то далекой, другой жизни.

Мы привыкли воображать годы 1984—1986 советской жизнью на грани. Но это ретроспективный взгляд, то самое заблуждение мемуариста, которого бы мне хотелось избежать хотя бы в некоторых главах этого повествования. Вспоминая свой первый год в университете, я поражаюсь тому, что крах советской системы нам тогда вовсе не представлялся грядущим и неизбежным. Размышляя о том, как в те годы мои друзья и я сам воспринимали свое еврейство, я удивляюсь тогдашней несокрушимости наших прогнозов. Советская система казалась вечной и бесконечной, а это означало, что не исчезнут ни государственный антисемитизм, ни ограничения практически во всех областях еврейского самовыражения. Общественная и частная жизнь тогдашних советских евреев-студентов во многом определялась тем, что мы остро ощущали видимые и невидимые стены гетто. Вот я и подошел к рассказу о Московской Хоральной синагоге, без которой любая картина еврейской жизни в Москве времен моей юности будет неполной.

В разговорах евреи называли хоральную синагогу «горой» (или «горкой»). Своим героическим (или ласковым) названием синагога обязана тому, что располагалась в центре города и к тому же на возвышении. Здание синагоги, построенное на рубеже XIX – XX веков, с классическим фронтоном и ионическими колоннами, стояло на улице Архипова, одной из самых крутолобых в старой Москве. Поднимаясь по улице вверх от близлежащей станции метро «Площадь Ногина» (теперь «Китай-Город»), мы рисовали в воображении древнееврейские храмы, и наши сердца наполнялись гордостью. Станцию метро давно уже переименовали, выбросив имя большевика-революционера Виктора Ногина на свалку истории. Переименовали, уже во второй раз, и улицу Архипова, и теперь она носит свое старое название, Спасоглинищевский переулок, покрытое патиной памяти о русском православии. Абрам Архипов когда-то входил в Товарищество передвижных художественных выставок и прославился на всю Россию красочными, – быть может, чересчур кричащими – жанровыми полотнами из жизни русских крестьян, особенно изображениями русских крестьянских женщин в цветастых шалях и полушалках. Живописуя быт и бытие крестьянства, выходец из Рязанской губернии Архипов, по некоторым сведениям происходивший из обрусевшей еврейской семьи, проложил себе путь в крупные художники, вписался в магистральное течение русского искусства. Сейчас, подходя к Московской Хоральной синагоге, уже не испытываешь чувство той особой, еврейско-русской иронии, какую чувствовали мы, поднимаясь по улице Архипова. Еврейские юноши и девушки, воспитанные в лоне русской культуры, мы приходили на улицу Архипова, чтобы услышать звучание своих еврейских голосов.

Когда мы попали в отказ, я, двенадцатилетний подросток, стал бывать на «горе» вместе с отцом по еврейским праздникам или же иногда в пятницу вечером. Мы входили в синагогу и усаживались в главном зале, где за бимой на алтарной стене висела молитва о благоденствии советского правительства, крупным шрифтом, на иврите и по-русски. В праздник Симхат-Тора мы с отцом обязательно заходили и в зальчик в правом крыле синагоги, где мужчины в черных кафтанах и шляпах плясали и в экстазе горланили песни без слов. Позже, уже студентом, я нередко ходил в синагогу с моим закадычным другом Максом Мусселем. Родители предупреждали нас, что засвечиваться на улице Архипова опасно; слишком велик был риск, что нас там застукают, опознают, сфотографируют, и это приведет к неприятностям в институте. Сотни еврейских юношей и девушек это все прекрасно понимали, но при этом отказывались прислушиваться к предостережениям старших, помнивших конец 40-х – начало 50-х, «дело врачей» и самые мрачные годы для советского еврейства.

Тем, кто не вырос в позднюю советскую эпоху, трудно будет представить себе, как одна-единственная главная синагога могла отвечать требованиям двухсот тысяч евреев советской столицы и тысяч приезжих. (В Марьиной Роще была еще небольшая, построенная в 1926 году деревянная синагога, которая в те годы не была центром московской еврейской жизни.) В быту, особенно на публике, при посторонних, вместо слова «синагога» мы употребляли слова «гора» или «горка», и этот код обозначал не только здание, но и саму гористую улицу, на которой стояла Московская Хоральная синагога. Например, декабрьским полуднем студент-еврей мог спросить сокурсницу в коридоре института: «Идешь на горку?» Для непосвященных этот зашифрованный, но при этом абсолютно конкретный вопрос о праздновании Хануки мог относиться к катанию на лыжах или на санках и потому не вызывал недоумения. Если евреев-студентов видели на «горе», если на них доносили, если они попадали во всякого рода списки, их ждало наказание, суровость которого зависела от идеологического климата в конкретном ВУЗе – от выговора до исключения. В пятницу вечером, а особенно по еврейским праздникам, в окрестностях синагоги дежурили не только агенты госбезопасности в штатском, но и разные стукачи и соглядатаи из рядов комсомольские и партийные «активистов». Их отряжали на улицу Архипова, чтобы выслеживать студентов-евреев, доносить на своих товарищей по институту, порой даже на своих однокурсников. И тем не менее, несмотря на риск, на реальную угрозу неприятностей, еврейская молодежь упорно стекалась в синагогу.

За нами следили сексоты и доносчики; мы были уязвимы, порой беззащитны, но от этого лишь дух захватывало. Главное действо по праздникам происходило на улице перед синагогой. Мы становились в хоровод, обнимали друг друга за плечи и распевали еврейские песни на идише и на иврите – «Хава Нагилу», «Шолом Алейхем», «Тум-балалайку». Не все знали слова, не все их понимали, поэтому порой просто пели мелодию и громко подхватывали припев. К вечеру толпа густела так, что плясать в ней уже становилось невозможно, и мы просто скрепляли объятия и топтались на месте, раскачиваясь под звуки яростных мелодий, вылетавшие из сотен или же тысяч юных глоток. Над толпой то и дело сверкали фотовспышки, озаряя вдохновенные лица молодых людей, распевающих «Шолом, Шолом, Шолом Алейхем», и оставалось лишь гадать, куда попадут эти украдкой сделанные фотоснимки – то ли очередной иностранец вывезет их за пределы страны, то ли эти снимки окажутся в делах КГБ.

Большую часть еврейской молодежи, и меня в том числе, тянули на «горку» вовсе не сложившиеся с детства обрядовые привычки религиозных евреев. В советских условиях тех лет мало у кого из моего поколения могли быть привычки людей, воспитанных в русле еврейской религиозно-общинной жизни. Нет, в 17—18 лет «горка» притягивала реальной, воплощенной возможностью слияния с ликующей толпой молодых евреев. Походы «на горку» были одновременно открытым выражением идентичности, еврейским парадом гордости, и формой протеста против государственной анти-еврейской политики. Но в то же время эти многосотенные, а по праздникам и многотысячные сходки, играли роль еврейского «бала дебютанток», на который заботливые еврейские мамочки и бабушки часто приводили своих застенчивых дочек и внучек. Конечно, побаивались всяческих стукачей, соглядатаев, «активистов», но при этом еврейские юноши и девушки беспрепятственно встречались на улице около синагоги, обменивалась телефонами, завязывали новые знакомства – дружбы и романы. Я знавал супружеские пары, которые познакомились «на горке», потом поженились и вместе эмигрировали. Как-то раз в пятницу вечером в июле 1984, как раз во время вступительных экзаменов в МГУ, я познакомился у входа в синагогу с девочкой по имени Соня М., которая тоже тем летом поступала в институт…

На протяжении тридцати лет, прожитых в Америке, я не раз встречал американских или канадских евреев, которые относились к бывшим советским евреям со смесью солидарности, скепсиса и высокомерия – будто бы еврейства в нас меньше, чем в них самих. Всему виной сложившийся стереотип, согласно которому русский (советский) еврей – это еврей, который чуть ли не начисто утратил иудаизм. Евреи, родившиеся в Америке, порой испытывают чувство превосходства по отношению к недавним иммигрантам из Старого Света. Но этот стереотип отчасти питается и представлениями тех западных историков и социологов, которые говорят об исчезновении религиозного сознания у советских евреев. Не исключаю, что поверхностный наблюдатель мог бы заключить, будто во времена советской юности и пишущий эти строки вполне отвечал «профилю» советского еврея: я не получил систематического религиозного образования, не знал иврита, не праздновал совершеннолетия (Бар мицву) в синагоге. Но такого рода параметрический подход вряд ли может адекватно описать еврейский опыт моей московской юности. В масштабах пятидесяти восьми веков еврейской духовности, семьдесят лет советского периода – это всего лишь взмах Б-жественных крыльев, дуновение времени, капля дождя на глади воды. Я отказываюсь верить, что почти 6000 лет еврейской религиозной памяти могли быть стерты из нашего сознания. Точнее было бы сказать, что свое еврейство мы выражали не посредством религиозных обрядов, но другими, более широкими духовными путями.

Лет двадцать назад мне довелось разговаривать с раввином одной из видных синагог в Ньютоне, зажиточном западном пригороде Бостона. Узнав, что я родом из бывшего СССР, этот раввин, мой ровесник по годам, если не по жизненному опыту, заявил мне: «Ну, мы теперь из вас вырастим настоящего еврея». Мы с женой сидели в глубоких удобных креслах в кабинете раввина, и я ощутил прилив тихого гнева. «Выращивать» меня, русского еврея, будто я какой-то безвкусный тепличный помидор? Я вспомнил то чувство гордости, которое охватывало меня в толпе таких же как я русских евреев, от края до края заполнявшей горбатую московскую улочку. Я вновь почувствовал, как мы были готовы прорвать милицейский кордон. Я ответил этому раввину, урожденному американцу, что нас, русских евреев, не нужно «выращивать», потому что мы еще в советские годы были евреями и вели себя как евреи даже в час опасности. Уж лучше ярость воспоминаний, чем отречение от прошлого. Больше я с этим раввином не встречался, оставаясь русским евреем среди американских собратьев по вере…

Словно мотылек в свете уличного фонаря, я снова и снова возвращаюсь к мысли о том, что моя двойная жизнь – жизнь отказника и университетского студента – была в каком-то смысле исключением, а в чем-то не особенно отличалась от жизни моих сверстников в крупных советских городах. Центростремительные силы втягивали меня в русло советской студенческой жизни, в то время как центробежные силы выбрасывали на орбиты отказнической исключительности и еврейства. В этой двойной жизни мне помогали выстоять прежде всего мои родители и царившая в нашей семье любовь, а также миссия отказников и общая борьба за выезд. И меня поддерживала преданность самых близких друзей – Макса Мусселя и Кати Царапкиной. Таких друзей судьба посылает нам только раз в жизни, а потом мы всю жизнь храним верность друг другу, всеми силами стараясь не потеряться в круговороте эмиграции. К моменту окончания школы и поступления в институт мы стали самыми закадычными друзьями. Катя жила в Ленинграде, поэтому в течение учебного года мы с Максом виделись с ней всего три-четыре раза, главным образом, когда наведывались в Ленинград на выходные. (Катя бывала в Москве реже, чем мы в Питере.) Два летних месяца, которые мы трое с детства вместе с родными проводили в Пярну, теперь сократились до трех недель. В эти августовские недели мы в буквальном смысле общались с утра до вечера, старалось наверстать упущенное.

В Москве мы с Максом жили примерно в часе езды друг от друга. Мы виделись по несколько раз в неделю, бывало что и каждый день, за вычетом тех периодов, когда я уезжал на летнюю практику или же Макса отправляли на военные сборы. Жил Макс Кролик («Крол») в Лефортово, в восточной части старой Москвы, где аллеи старинного парка еще помнили поступь Петра Великого. Крол учился в МЭИСе, «институте связей», расположенного в пяти минутах ходьбы от его дома на Красноказарменной улице. Мы обычно встречались на Пушкинской площади, на полпути между университетом, где я учился и Октябрьским Полем, где мы с родителям прожили с 1971 до 1987 года. Если только мы не прогуливали занятия, то на неделе обычно встречались у памятника Пушкину ближе к вечеру. По выходным в нашем распоряжении был весь день; мы сходились поздним утром и весь день бродили по нашему городу. Есть воспоминания молодости, которые преображают прошлое и придают ему ореол совершенства. Это приобретаемое совершенство прошлого способно исцелять тревоги и восполнять эмигрантские потери. Особенно если прошлое сначала преломляется двойной оптикой приобретенного языка, а потом возвращается в стихию родного языка сквозь призму обратного перевода.

Я навсегда запомнил одно особенно погожее воскресное утро в апреле 1985 года, – из тех ясных дней, когда испытываешь чувство легкости, ощущаешь бесповоротность весны. В то утро мы с Максом («Кролом») встретились на выходе из новой станции метро «Таганская», через дорогу от театра, уже не любимовского, но по-прежнему знаменитого постановками в духе площадного театра Брехта. Мы спустились вниз, сначала по Верхней Радищевской, а потом по Интернациональной (Яузской) улице – спустились вслед за потоками талого снега – к набережной реки Яузы. Наш путь лежал мимо Библиотеки иностранной литературы к Бульварному кольцу – череде бульваров, опоясывающих центр старой Москвы. В своих длинных руках ручьи уносили в сторону Яузы разный городской сор – конфетные обертки, палочки от эскимо, пивные пробки, а мы неторопливо спускались под гору, беседуя о «Степном волке» и «Игре в бисер» Гессе, и о рассказе Кортасара, вдохновившем Микеланджело Антониони на съемку фильма «Blow-Up» («Фотоувеличение»). Сам я в своем тогдашнем выборе чтения отдавал предпочтение русским книгам, классическим и современным, инстинктивно не доверяя переводам. Макс же, наоборот, читал по преимуществу переводную иностранную литературу. Особенно любил он американскую, немецкую, латиноамериканскую и японскую прозу, но на самом деле с готовностью поглощал почти все из западной литературы, доступной в те годы на советском книжном рынке. В своих читательских вкусах и эстетических предпочтениях мы дополняли друг друга: я был тогда завзятым славянофилом, Макс – упорным западником; я читал массу стихов, он – прозу и переводные киносценарии; я был заядлым театралом, Макс – киноманом. В театр он ходить отказывался, считая этот вид искусства прямолинейным и устаревшим, а я в десятом классе и на первом курсе бывал в театре чуть ли не раз в неделю. Именно Макс Кролик был источником моих тогдашних представлений о раннем советском и западном кинематографе. А еще он знал наизусть большую часть битловских песен. Русская классическая литература у Макса неизбежно увязывалась со школьной обязаловкой, а большинство советских писателей он считал продажными или подражательными сочинителями. Исключение он делал лишь для Маяковского; по мнению Макса, стихи Маяковского, написанные лесенкой и построенные на лирическом монтаже, перекликались с ранними картинами Эйзенштейна и Дзиги Вертова.

Мы задержались на Тессинском мосту, вглядываясь в мутную воду Яузы, заштрихованную солнечными бликами. Потом мы двинулись переулками в сторону Покровского бульвара. Мы фланировали по бульварам, пока на нашем пути не возникла «стекляшка». Было около одиннадцати утра, и «стекляшка» только-только открылась. Сквозь немытые окна видно было, как первые посетители, похожие на старых ящериц в пыльном террариуме, медленно подносят ко рту граненые стаканы. Мы вошли внутрь, остановились у стойки-прилавка и спросили, чем можно разжиться.

– Имеется херес и пельмени, – отвечала блудливого вида буфетчица, высокая, лет тридцати пяти, одетая в кружевную блузку с глубоким вырезом и плиссированную юбку. Вокруг талии у нее был повязан позавчерашний фартук, а прическу венчало подобие кокошника или наколки – словно крест на маковке купола. Ответив на наш вопрос, она прыснула, кокетливо прикрывая рот ладонями, – истая дочь городских низов. В этом питейном заведении слово «херес» звучало так чужеродно и прекрасно. А может, буфетчица смеялась вовсе не потому, что ее развеселило иноземное слово «херес», а потому, что будоражащие весенние запахи закружили ей голову? Так одурелая медсестра пьянеет от глотка эфира, украдкой выпитого в пустой операционной.

– Херес, восемьдесят копеек, – уточнила буфетчица, которую завсегдатаи стекляшки, местные бухарики, ласково звали «Валюшкой». Первый слог Валюшка будто нарочно пропела с растяжечкой, и мы с Максом ненароком подумали, что она проверяет нас, двух студентиков еврейской наружности из московских интеллигентных семей.

– Отличный крымский хеэ-рес, – пропела буфетчица, теперь уже с откровенным намеком на общеизвестное.

Взяв по граненому стакану хереса и по тарелке серых пельменей, мы устроились за высоким столиком у окна, с видом на улицу. Стульев или барных табуретов к таким столикам не полагалось, поэтому мы стояли, будто два коняги, прихлебывали советский херес и закусывали его глинисто-вязкими пельменями, обильно политыми белым уксусом.

В то апрельское утро мы были счастливы. Макс только что исполнилось девятнадцать, мне в июне должно было стукнуть восемнадцать. Мы были самыми закадычными друзьями. И обоим нам ужасно хотелось оказаться где-нибудь в ином измерении жизни – за границей. Это измерение представлялось нам длинным планом кинофильма, неким прекрасным баром или кафе с видом на воду. Кафе, в котором заграничные ароматы – хороших сигарет, французских духов и виски – щекочут ноздри. В те дни мы часто и подолгу говорили о том, что бы мы ощутили, вдруг очутившись там. Весной 1985 года шансы попасть на Запад казались ничтожными, собственно, как и сама вероятность того, что в Советском Союзе что-либо переменится. И все же мы не могли не думать об этом. Мы силились представить, каково это, сидеть себе в баре с видом на бухту Наррагансетт и потягивать коктейль… Макс как раз дочитывал замечательный роман Торнтона Уайлдера «Теофил Норт», действие которого разворачивалось в штате Род-Айленде, в курортном городе Ньюпорте и его окрестностях. (А наяву Макс увидит Ньюпорт летом 1989 года, когда впервые приедет ко мне в Америку.) Незадолго до этого мы как раз посмотрели на ретроспективе Висконти «Смерть в Венеции» с Дирком Богардом. Дав волю фантазии, мы теперь воображали, как прохлаждаемся в венецианском кафе у Лагуны. (В августе 1987 года я окажусь в Венеции вместе с родителями и группой еврейских беженцев, путешествующих по Италии). Замызганная советская «стекляшка» постепенно подернулась дымкой фантазии, преображаясь в вымечтанный нами западный бар, а мы все стояли внутри этого кадра и говорили, говорили о самом главном в нашей жизни: о девочках и любовных приключениях, о книгах и фильмах, об отказниках и о тех, кто не решался порвать с советской жизнью…

Порой московская юность вспоминается мне такой мирной и покойной, что я начинаю думать о том, почему же я все-таки уехал. Не потому ли я пережил самую лучшую дружбу в неправильном месте в правильное время, чтобы потом с нежностью вспоминать время, пусть даже забывая о месте?

Интерлюдия. Летней порой

Мой первый курс в МГУ закончился не в начале июня, сразу после весенней сессии, но двумя месяцами позже, в начале августа. Дело в том, что после первого курса все студенты факультета почвоведения проходили летнюю практику в университетском стационаре в Чашниково на 43-м километре от Москвы по Ленинградскому шоссе. Когда-то село принадлежало боярам Чашниковым, потом дворянскому роду Собакиных. От барского имения в поздние советские годы в Чашниково остался темно-кирпичный конный двор с колоннами и фронтоном, а также заросший пруд и запущенный парк. Усадьба сгорела в последнюю войну, а по немощеным деревенским улочкам, окружавшим учебно-опытную станцию, бродили нахальные гуси. Доехать до Чашниково на машине было проще простого – свернул с Ленинградки и ты на месте. А вот добираться туда из Москвы (и оттуда в Москву) общественным транспортом было куда сложнее. Городские автобусы ходили только между Москвой и Зеленоградом, городом-спутником Москвы. А дальше – или пешком, шесть километров, или сельскими допотопными автобусами; ходили они редко, расписание их было загадочно. Проще всего было занять позицию на обочине Ленинградского шоссе и «голосовать», вдруг повезет и какой-нибудь грузовик остановится и подберет. Звонить в Москву из кабинета начальника стационара нам разрешали только в случае крайней необходимости. Разумеется, о телефонных карточках, как и вообще о пластиковых карточках, в те доисторические времена мы и слышать не слышали. Поэтому, приехав на недальнюю практику, мы оказывались на два месяца чуть ли не оторванными от цивилизации. И это несмотря на то, что Москва была совсем рядом.

Условия в Чашниково были спартанскими, хотя и не столь примитивными, как в летней экспедиции на юг России и на Северный Кавказ, ожидавшей меня следующим летом. Нас расселили в неотапливаемых коттеджах-бараках, грубо сколоченных из фанеры и неошкуренных досок и выкрашенных в зеленое и бордовое. В каждый домик помещалось по дюжине коек и тумбочек – вроде палаты в пионерском лагере, но хуже. Сетки от комаров, этот предмет буржуазной роскоши, на окнах отсутствовали. На все летнее студенческое население было два ряда умывальников на открытом воздухе, где мы умывались и чистили зубы, и два туалета типа «сортир» в разделенном на две половины темном и душном сарае. Душевых я почему-то не помню – наверное их не было. Утро начиналось в семь, когда репродуктор, приколоченный к столбу, начинал изрыгать бодрые песни. После завтрака мы выстраивались на линейку. В столовке кормили средне-отвратительно: на завтрак обычно давали комковатую манную или пшенную кашу и чай с привкусом дождевой воды, а на обед и ужин повара изобретательно тасовали унылые щи, серые деревенские макароны, куски свиного жира, плавающие в лужице подливы, разлитой по холмикам картофельного пюре, и компот, всегда и неизменно компот, – из свежих яблок или из сухофруктов. Вегетарианцам или соблюдавшим те или иные ограничения приходилось особенно туго. (В те времена я еще ел свинину, и, честно говоря, не помню, как обходились мои однокурсники-мусульмане, а их у нас на курсе их было человек восемь. Наверное, тоже были вынуждены употреблять свинину – куда было деться?) По молодости лет мы были вечно голодны, поэтому применяли те же хитрости, которые когда-то выручали в пионерлагере: разживались лишней порцией якобы для «больного товарища», или отвлекали внимание подавальщицы, девахи из местных, галантной городской болтовней, так что она сбивалась со счета и выдавала «говорку» лишнюю порцию бефстроганова или тефтель, – добычи, которую мы потом делили между собой.

Сразу по приезде в Чашниково нас разделили на группы по восемь-десять человек, и к каждой группе приставили полевого инструктора, сначала по ботанике, потом по геологии. Я назову нашу преподавательницу ботаники «Елена Олеговна Блинова». Эта робкая тюлениха с кроткими глазами всегда опаздывала на занятия. Запыхавшись, ботаничка вбегала на веранду корпуса, где проходили занятия, прижимая к обширной груди записи и книги, словно младенца. Сколько лет было нашей Блиновой – тридцать пять, сорок пять, пятьдесят? Поговаривали, что покойный муж Блиновой некогда был ее научным руководителем в МГУ, но такие слухи ходили о многих институтских преподавательницах и научных сотрудницах с неудавшейся личной жизнью. Блинова была заядлой курильщицей и нередко стреляла сигареты у студентов. Мы все ее полюбили – за неспособность ко злу. Несмотря на внешнюю неуклюжесть, неряшливость одежды и вечные опоздания, Блинова была прекрасным преподавателем и изумительным рассказчиком. Уже потом я узнал, что она была видным специалистом в своей области, что на ее счету числилось несколько открытий. Из всех курсов, прослушанных почти за два с половиной курса на факультете почвоведения, ботаника вошла в тройку-четверку моих любимых предметов, и это все благодаря ежедневным экскурсиям в поля и леса, на которые нас водила Блинова.

Для Блиновой растения были такими же Б-жественными созданиями, как и люди. У растений были души, личности, характеры. Она воспринимала растения действующими лицами в бесконечной пьесе своего собственного сочинения, и подсолнухи, васильки, серпухи, короставники в ее объяснениях представали – кто ревнивым любовником, кто замученным принцем, кто брошенной женой, а кто и приспанным младенцем. К концу летнего курса по ботанике мы знали не меньше сотни латинских таксономических названий, и некоторые из них до сих пор трепещут на поверхности памяти, словно лепестки на воде: Rosa rugosa (шиповник), Quercus robus (европейский дуб), Viburnum opulus (калина) … Каждый день, кроме воскресенья, если только не сильно дождило, мы отправлялись на полевые занятия. Мы слушали лекции Блиновой и собирали образцы евразийской флоры. Блинова научила нас искусству составлению гербария. Мы работали с напарником, и к концу курса каждая пара должна была подготовить альбом с безукоризненно высушенными растениями, снабженными подробными этикетками-описаниями. В студенческом фольклоре нашего факультета гербарий звался «гульбарием» (от слова «гульба»), а знатоки латыни любили щегольнуть еще не совсем правильным названием – «fornicarium» (имея в виду «совокупление»). Кроткая наша ботаничка закрывала глаза на то, что студенческие парочки порой отставали от группы и задерживались где-нибудь на укромной полянке, чтобы вдвоем заняться сбором образцов для гербария. В конце июня на Руси празднуют Ивана Купала. Так народное воображение нарекло Иоанна Предтечу, а сам праздник восходит к язычеству и воплощается в единении с природой, – в наготе, любви и разгуле. Купальский праздник связан и с миром растений: существует поверье, что в ночь на Ивана Купала в лесу цветет папоротник. Накануне этого дня Блинова под каким-то предлогом отвела мужскую половину группы в сторону и с тяжким придыханием произнесла: «Вы уж будьте с девочками помягче…»

Полную противоположность кроткой и медлительной Блиновой представлял наш преподаватель геологии, пожилой бодряк Виперт. Он прикатил из Москвы на своем сереньком крылатом «Москвиче» выпуска 1960-х годов. Доценту Виперту было под семьдесят, он отличался маниакальной чистоплотностью, был сухощав, энергичен. В его светло-зеленых глазах то и дело вспыхивала и гасла остроуминка. Виперт чем-то напоминал младшего брата моего деда, дядю Абрашу, только, в отличие от него, у Виперта были не еврейско-украинские, а явно остзейские корни. Виперт позволял себе старомодно-галантные женоненавистнические шуточки, но девочки из нашей группы эти выпады всерьез не воспринимали. Бывало, стоя посреди урочища, держа в ковшике правой руки образец минерала, Виперт пускался в воспоминания о своих предках, офицерах-золотопогонниках, верных царю и отечеству. Виперт был одним из первых моих учителей, кто не боялся в открытую произносить имя «эмигранта» Владимира Набокова. (Позднее, в Америке, Набоков станет главным героем моих исследований.) Виперт утверждал, что он состоит в родстве со Светланой Зиверт, той самой первой невестой Набокова, которая под давлением родителей разорвала помолвку с молодым писателем – в 1922 году в Берлине. Наши геологические вылазки – с копанием и зачисткой разрезов – продолжались по пять-шесть часов, и в перерывах Виперт неоднократно заговаривал о Набокове и его нареченной. «Он писал о ней во всех своих романах и стихах», – настаивал Виперт. А потом возвращался к рассказу о местных базальтах и гранитах. Никто из нас не осмеливался спросить у старого геолога, как ему удалось раздобыть книги Набокова, в те времена все еще запрещенные в Советском Союзе. Виперт поведал нам, что закончвает работу над своей «главной книгой», которая вот-вот да и «перевернет» все представления геологов о происхождении средне-русской возвышенности. Виперт трудился над этим исследованием тридцать с лишним лет, и именно поэтому он много лет подряд вел летние занятия в Чашниково, где одновременно занимался и своими полевыми изысканиями. В мужской компании Виперт то и дело повторял: «не надо ссать против ветра».

А летом 1985 года в Чашниково я еще только осваивал грамматику любви и желания. Когда я возвращаюсь в мыслях к летнему роману с Полиной, в голову первым делом приходит слово «надлом». Это русское слово почти непереводимо именно потому, что хоть буквально оно означает раскол или трещину, которая еще не есть слом, но уже начало слома, но при этом несет в себе романтический оттенок. Это и смутное, темное предчувствие обреченной любви, и неодолимое притяжение к той, которую не суждено долго любить.

Полина была студенткой-дипломницей, занималась агрохимией. Она приехала в Чашниково в середине июля, на месяц, чтобы провести в стационаре какие-то эксперименты. Полине было двадцать три, и в то лето она отправила трехлетнюю дочку на лето к родителям, в городок Сороки на северо-востоке Молдавии – на границе с Украиной, к юго-востоку от Каменец-Подольска, где прошла юность моих дедов.

Полину поселили в ветхом двухэтажном флигельке, где когда-то, должно быть, жил управляющий имением. Сама барская усадьба была разрушена дотла, и если я не ошибаюсь, именно на ее месте построили столовую в самом конце главной аллеи, усаженной древними вязами. Окно Полининой комнаты выходило на конюшенный двор, чудом уцелевший в революционных пожарах 1917 года и артиллерийском аду 1941-го. Полина занимала еще с двумя дипломницами длинную узкую комнату; наверное в домике когда-то проделали коммунальную перепланировку и понаставили перегородок. В комнате стояли три скрипучие ржавые койки, две по одной стене, третья напротив. С потолка на черном шнуре свисала лампочка без абажура, а три из четырех углов под потолком были затканы густой паутиной. Кроме коек, в комнату поместился еще трехногий столик, ржавая раковина с краном, а над ней – зеркало в трещинах. Полине выделили клочок земли на дальнем конце стационара, и она должна была выращивать какой-то экспериментальный урожай и проводить ежедневные замеры. Я так толком и не выяснил, что она выращивала и изучала. Сама Полина об этом не говорила, а я не задавал лишних вопросов. Не проявлял я любопытства и к тому, из какой она происходит семьи, как попала в Москву, кто был ее бывший муж.

Когда Полина расплетала косы и распускала волосы, они падали, словно завал в шахте, сияя антрацитовым блеском. Кожа у нее была смуглая, оливковая, а глаза карие, почти черные. «Ты не из цыган?» – спросил я у Полины чуть ли не сразу после первой встречи. «Я наполовину молдаванка, наполовину цыганка», – отвечала она ровным голосом. Полина обычно носила открытые цветастые платья, пренебрегая лифчиком, или же длинные темные юбки и белые блузки с круглым вырезом. У нее были стройные ноги с тонкими щиколотками, но бедра уже наливались обещанием тяжеловесности. Мы познакомились в столовой, в очереди на раздачу. Кому-то обстоятельства нашего сближения покажутся банальными: как она ответила мне взглядом, как мы заговорили о новой постановке «Трех сестер» на Таганке, как я дождался полуночи и выскользнул из коттеджа-барака, прокрался во флигелек и, задыхаясь, бросил камешек к Полине в окно. Но для меня эта сцена исполнена тайны. Темный, будто рисованный углем, женский силуэт появляется в открытом окне второго этажа; она опускает глаза, будто молча призывая меня наверх, в комнату, где погашен свет.

Когда мы уже провели вместе несколько ночей, а несколько дней – порознь, Полина пригласила меня на прогулку. Мы оставили позади университетский стационар и долго шли, сначала по глинистой сухой дороге, а потом наискосок через луг в сторону леса. Впереди показался костер и какие-то силуэты – как в театре теней.

– Ты что, их знаешь? – спросил я.

– Да, это со стороны отца. Они сюда приезжают каждое лето. Стоят табором месяца два. Хочешь верь, хочешь нет, в Чашниково тоже живут цыгане.

Мы приблизились. Вокруг костра сидели человек двадцать мужчин и женщин. Полина со всеми поздоровалась. Длинноволосый юноша с порочным лицом кинозвезды пел под гитару. Он поднял глаза, сверкнул белоснежной улыбкой и между аккордами помахал Полине. Когда песня закончилась, Полина сказала ему:

– Илья, это мой приятель, москвич. Ты спой для него.

Илья отбросил за спины копны волос и заиграл. Это была песня «Бесаме мучо», написанная в стиле испанских народных танцев «болеро», но по-испански Илья пел только два слова, а все остальное – по-русски. Я до сих пор помню отдельные строчки из этого доморощенного перевода: «Бесаме, бесаме мучо…/ Сегодня с тобою проводим последнюю ночь…/ Бесаме, бесаме мучо…» И аляповатый, лубочный припев: «Пусть серебрится в бокалах шампанское…/ Фрукты и свечи, коньяк на столе…/ Было в глазах твоих что-то цыганское,/ Ты улыбалася мне…» Некоторое время мы сидели вокруг костра и слушали, а потом Полина скользнула кончиком указательного пальца от моей ладони вниз к изгибу локтя – это был незаметный, чувственный сигнал.

Мы вернулись в ее темную комнату, где молча, выжидающе, замерло время. Обеими руками притянув к себе мою голову, так что губы впечатались в ее горячее плечо, Полина прошептала:

– Ты только не рычи.

– Почему? – спросил я, уже не в силах думать ни о чем.

– Эта сволочь услышит, она каждый звук слышит, – отвечала Полина.

Под «сволочью» подразумевалась ее научная руководительница, сорокалетняя разведенная дама, которая приехавшая в Чашниково на неделю, чтобы проверить, как идут эксперименты дипломниц и аспиранток. Руководительницу разместили в комнате за стенкой. С ней была улыбчивая придурковатая девочка-подросток, похожая на пеликана. Я потом сталкивался с ними в коридоре, и при встрече всякий раз развлекал девочку выдумками про чашниковских леших и водяных.

Наши ночные свидания продолжались еще неделю. А за несколько дней до конца летней практики в Чашниково приехал Макс Кролик. Поначалу он предполагал в тот же день вернуться в Москву, но у одного из моих соседей по бараку начался лающий крупозный кашель, его перевели в лазарет. У нас освободилась койка, так что Макс остался на все выходные. В субботу Полина пригласила нас с ним к себе на ужин, отметить окончание Чашниковского семестра и гульбария. Кроме нас, на ужин была приглашена Эммочка, моя однокурсница, полуэстонка, с которой Полина дружила еще до Чашниково. Макс привез из Москвы бутылку водки, а в местном винном мы купили две бутылки «плодово-выгодного» вина. Полина открыла банку домашних маринадов: красный перец, патиссоны, огурцы, помидоры, все с чесноком и молдавскими приправами. На электроплитке она состряпала жареное мясо с луком и сварила молодой картошки, щедро сдобрив ее укропом и маслом. В разгар пиршества из какого-то потайного ящика была извлечена вторая бутылка водки. Мы все напились и затеяли игру в покер на раздевание. Когда я проснулся на рассвете, Макс спал на койке – через узкий проход от нас с Полиной. Он был замотан в простыню и в слюдяном утреннем освещении напоминал поверженную статую римского сенатора в тоге. Эммочка спала на третьей койке, без лифчика и фуболки, но в линялых джинсах. Моей первой мыслью было: как бы потихоньку выкрасться из постели, собрать раскиданную одежду и ускользнуть, пока Макс и Эммочка не проснулись. Я потянул край одеяла, и тут Полина прошептала:

– Не уходи еще, подожди.

Мы лежали на узкой койке, прижавшись друг к другу, и Полина сказала шепотом:

– Я про тебя знаю.

– Знаешь что? – спросил я. Мурашки побежали по рукам и ногам.

– Можешь не притворяться. Я тебе раньше не говорила, но у меня бабушка еврейка, мамина мама. Ее фамилия была Каплан. Так что по вашей религии я тоже еврейка, выходит. И я, и моя дочурка.

– У тебя есть?… – от изумления я не договорил —

– Родственники? – Полина угадала мой вопрос.

– Да.

– Я думаю, что есть какие-то троюродные в Израиле. Но вообще-то почти всех румыны убили в войну. В Заднестровье, – она уже не старалась понижать голос. – Из всей бессарабской родни, а семья был большая, уцелела только одна бабушка.

– Полина, – сказал я угрюмым голосом. – Что ты такое обо мне «знаешь»?

– Что вы пытались уехать, – ответила она. – Отвалить отсюда.

– И откуда ты это узнала?

– Так, сарафанное радио. Поговаривают на факультете, – она опять перешла на шепот.

– А ты слухам не верь, – буркнул я.

– Я тебя огорчила, малыш? – спросила она. – Ну что поделаешь, жизнь не сплошной праздник. – Помолчав, она добавила: – Но тебе же было хорошо со мной?

Опять политика вторглась в ту «заколдованную область» моей жизни, которую я надеялся оградить от отказных дел. Конечно, это было неизбежно, и нечего было надеяться, но все равно камнем на сердце легло ощущение предательства. Только вот кто же меня предал? Полины была рядом, физическая острота пережитого летнего романа еще не успела уйти в прошлое и стать воспоминанием, а я уже думал о том, как же невозможна в этой несчастной стране частная жизнь.

Полина поцеловала меня в висок.

– Хороший мой, подай-ка мне это, – и она показала глазами на черный свиток белья, лежавшего на исцарапанном зеленом полу у кровати, словно скворец с перебитыми крыльями.

Я встал и оделся, собрал раскиданную одежду Макса, разбудил его. Полина лежала лицом к стене, свернувшись клубочком под ядовито-зеленым шерстяным одеялом. Макс быстро натянул джинсы и футболку, и мы вышли на цыпочках, стараясь не разбудить полуголую Эммочку.

Оставшиеся дни мы с Полиной избегали друг друга. Летний семестр закончился, и я вернулся из Чашниково в Москву.

6. Поэзия, любовь, погоня

Пока я проходил летнюю практику в Чашниково, родители взялись за ремонт нашей квартиры на Октябрьском Поле; ремонта там не делали с 1971 года, когда мы въехали в новый кооператив. По двойной цене были закуплены обои и плитка польского или чешского производства. В одной из строительных контор был нанят прораб, который параллельно занимался частным предпринимательством. Вернувшись домой в июле 1985 года, я переступил порог квартиры и увидел, что отремонтировано все, от пола до потолка, в гостиной стоит новый гарнитур, а в холле – новые стеллажи.

Казалось бы, странно, зачем было отказникам с семилетним стажем затевать ремонт? Неужели капитальный ремонт квартиры означал сдачу и отрешенье от Исхода?

Летом 1985 года политическая ситуация в Советском Союзе не сулила отказникам перемен участи. После Брежнева на советском престоле ненадолго воцарился Андропов, а в марте 1985 со смертью генсека Черненко закончилось и «правление трупов». Внеочередной мартовский пленум ЦК избрал Генеральным секретарем Коммунистической партии пятидесятичетырехлетнего Михаила Горбачева. Хоть рвавшийся к власти Горбачев и обошел своего соперника Виктора Гришина, одного из «брежневцев», но у власти Горбачев держался еще непрочно. Было известно, что Горбачеву в свое время протежировали и Михаил Суслова, Великий Инквизитор партии, и Юрий Андропов, бывший председатель КГБ. В перспективу нашего отказничества и борьбы летопись советского режима последних десяти лет укладывалась следующим образом. Мои родители впервые подали заявление на выезд, получили отказ и столкнулись с преследованиями еще в конце брежневской эпохи. При Андропове и Черненко (с 1982 по 1985 год) мы подавали и переподавали заявления на выезд, а власти упорно отвечали отказом. Потом началось правление Горбачева, от которого пока, летом 85-го, веяло не обещанием грядущих реформ (которые в дальнейшем развалят государственную систему), но лишь недавними леденящими воспоминаниями о кэгэбешнике Андропове.

Ремонт намекал на то, что в нашей жизни появилось подобие размеренности и комфорта. Отец работал врачом-эндокринологом в районной поликлинике, консультировал в больнице и принимал частных пациентов. Мама на полставки преподавала английский в Доме Культуры и давала домашние уроки. В наших жизнях установилось хрупкое равновесие. Тоже самое можно было сказать о других отказниках. Отказники превратились в изолированное, замкнутое сообщество. Они обладали определенной мерой экономической стабильности, но над ними постоянно висела угроза преследований. Нелегко было поддерживать в себе надежду на эмиграцию.

В начале августа мы уехали на машине в отпуск, в Эстонию. Помню, я сидел рядом с отцом, а мама устроилась на заднем сиденье и то подремывала, то читала американский роман. Мимо нас мелькали холмы Валдая, и я тогда думал, что вот мы так всегда и будем жить в России, и каждое лето ездить в Пярну, и мои будущие дети вырастут в стране, в которой никогда ничего не меняется и которая никогда не выпустит нас, пленных чужаков-евреев, на волю.

В середине августа отцу пришлось сорваться из Пярну и на неделю уехать в Москву. Машину он оставил в Москве и в Эстонию вернулся ночным поездом. Через две недели отпуск кончился, и мы, как всегда, через Таллинн, должны были возвратиться домой. Мы приехали из Пярну ранним утренним автобусом в Таллинн, чтобы провести целый день вместе с Арраками. Их брак тогда еще не распался, внешне сохраняя шаткую гармонию. Юри и Урве были полностью в курсе наших дел. Но в тот сияющий балтийский день мы в разговорах ни разу не коснулись жизни отказников и инакомыслящих. Вместо этого мы упивались дарами лучшей таллиннской кондитерской, в том числе моими любимыми бисквитными пирожными с глазированной клюквой и взбитыми сливками. Юри и Арве отвезли нас на побережье, где Григорий Козинцев в начале 1960-х годов снимал своего «Гамлета». Мы стояли на смотровой площадке, смотрели вниз, на острые клыки скал, и, словно шекспировские, нет, скорее чеховские персонажи, говорили о том, как время беспощадно смалывает наши жизни в мелкие крупинки белого песка.

День завершился прощальным ужином у Арраков дома в Мустамяэ, одном из новых районов Таллинна. И приключением. Много лет подряд мы уезжали ночным «фирменным» поездом «Эстония», 34-м (по совпадению – номер моей бывшей московской школы), и поезд отправлялся в одно и то же время, примерно в 7:30 вечера. За ужином у Арраков мы так расслабились, что даже мой отец, который любил приезжать на вокзал заблаговременно, в этот раз не торопил Юри. От дома Арраков до вокзала была всего четверть часа езды, и, когда мы вступили на платформу, поезд только-только тронулся. Мы побежали по платформе, мама увидела эстонского милиционера и метнулась к нему с криком:

– Остановите поезд! – Слишком поздно, гражданка, – ответил он по-русски с эстонским акцентом.

В полной растерянности мы стояли на платформе с чемоданами, удочками и коробкой таллиннских пирожных, и смотрели нашему поезду вослед. А из поезда на нас в изумлении глядели наши давние пярнуские знакомые, смотрели и глазам своим не верили. Не может такого быть, Шраера никогда не опаздывают на поезд! Оказалось, что расписание, не менявшееся уже лет пятнадцать, если не больше, в этом году вдруг взяли и поменяли, и мы опоздали на поезд всего на считанные минуты. В конце концов все уладилось не без участия наших друзей Арраков: нам удалось поменять билеты на другой поезд, который уходил через полтора часа. Трудно придумать более затертую аллегорию судьбы, чем опоздание на поезд «Эстония», идущий в сторону дома. В ту же ночь, лежа в люминесцентных сумерках купе, подсвеченных дорожными огнями, я не мог уснуть от усталости и все думал и думал о том, что ожидает нас в Москве. Следующий учебный год окажется самым насыщенным годом моей советской жизни.

В сентябре 1985 года, вскоре по возвращении из Эстонии, я, к своему удивлению, вернулся к стихам. В возрасте 8—9 лет, под руководством отца, я сочинил дюжину коротких стихотворений и эпическую поэму «Королевская охота» (которая, признаться, мне до сих пор нравится). Потом я забросил поэзию и уроки музыки и ринулся в энтомологию, ихтиологию, во что угодно, но не сочинительство и исполнительство. И даже в годы отрочества, когда впечатлительные еврейско-русские мальчики фонтанируют стихами, припадая к стопам лирических героев романтической поэзии, я не написал ни одного стихотворения. Представьте, как доволен был отец, когда его сын-второкурсник вернулся к поэзии, его любимому делу, – и вернулся именно тогда, когда отец жил почти в полной литературной изоляции, лишенный возможности публиковаться в России, отвергнутый большинством собратьев по перу, отрезанный от читателей.

Страницы, посвященные описанию того несказанного волшебства, которым окутано не только поэтическое рождение, но и само сочинение первого стихотворения, чаще всего бывает вызваны к жизни приступом нарциссизма. Подобные излияния читатель обычно пролистывает по диагонали, или же вовсе пропускает, особенно если они приправлены ностальгией по собственной художнической невинности. Мое первое стихотворение осени 1985 года родилось из самой обыкновенной ссоры с мамой. Как мне тогда казалось, мы повздорили из-за того, что с возрастом я стал вести себя свободнее и независимее; отец присутствовал при этом как молчаливый свидетель и наблюдатель. Подобно большинству советских молодых людей, я продолжал жить дома, под крылом у родителей. Если я допоздна где-то задерживался по вечерам или уезжал на выходные, мама с ума сходила от беспокойства. Только со временем я осознал, как же она волновалась за меня, живя в атмосфере неотступной тревоги. Семьям активистов-отказников и без того грозила реальная опасность. Кроме того, мама боялась, как бы я не попал в какую-нибудь историю, как бы меня не исключили из университета и не загребли в армию. В разгар ссоры я выпалил какие-то несправедливые слова о «слепом материнском инстинкте», о желании «жить мою жизнь за меня». Я выбежал вон из кухни, с дребезгом захлопнул дверь и закрылся у себя в комнате. Тотчас же, не задумываясь, я схватил лист бумаги и практически без помарок записал стихотворение из пяти строф. Я перепечатал его на верной отцовской «Олимпии» и отнес маме в залог примирения. Вторая строфа строилась на образе матери как Фемиды, богини справедливости, и со словом «Фемида», конечно же, рифмовалась «обида». Я прибег к возвышенной романтической дикции и, что тоже было вполне предсказуемо, выбрал для этого стихотворного послания четырехстопный ямб с чередующимися мужскими и женскими концовками. Рифмы были точными и традиционными, а сама текстура стихотворения мало чем отличалась от сотен и тысяч стихотворений, с которых начинали – и продолжают начинать – поколения русскоязычных сочинителей. Объясняя это современному англо-американскому поэту, я бы, наверное, сказал, что чуть ли не сразу изгнал из себя тягу к эстетике и стихотворной манере девятнадцатого века. Конечно, на самом деле все обстояло не так-то просто. Но все же я отчетливо помню, как в ходе ссоры и последовавшего за этим поэтического примирения я совершил скачок. Оттолкнувшись от классического стихосложения, которому я научился еще восьми лет от роду, я ринулся в сторону поиска более осознанной, более осмысленной формы.

Бессмысленно реконструировать, тем паче в обратном переводе, лабораторию собственных ранних стихов; такого рода старания изначально обречены на неудачу. Около дюжины из моих ранних стихотворений будут сначала опубликованы в эмигрантских журналах и альманахах, а потом войдут в мой первый сборник, «Табун над лугом», которому суждено будет увидеть свет уже в Нью-Йорке, в 1990-м году. Перечитывая стихи, написанные осенью-зимой 1985—1986 года, я отмечаю в них нарочитое сопротивление многому из поэтической культуры Серебряного века, которой были безнадежно отравлены многие из моих ровесников. Это тогдашнее повальное обожание Серебряного века казалось мне тогда проявлением стадности. Если молодой литератор, с которым меня сводила судьба, с придыханием говорил о великолепной четверке – Ахматовой, Мандельштаме, Пастернаке и Цветаевой – я поворачивался к нему затылком. Меня раздражали попытки молодых поэтесс навязать неподражаемой Цветаевой свое посмертное ученичество. Но с самым большим трудом я выносил еврейско-русских юношей, работавших под Мандельштама, – будто имитаторам давалось право на краешек его мученического нимба.

В поисках иных поэтических ориентиров я скрещивал новаторскую урбанистическую поэзию 1920-х годов с русскими фольклорными традициями и деревенскими мотивами. Подозреваю, что во мне, русском еврее из громадного советского города, искала самовыражения двухвековая обездоленность евреев Российской империи. Московский юноша, которым я был тогда, хотел сочинять как коренной крестьянский парень, а этот фантом русского крестьянского парня бредил огнями большого города. Теперь уже я понимаю, что тогда меня занимала возможность особого поэтического синтеза, особенного слияния. С одной стороны, я искал и находил свои корни в поэзии русских конструктивистов: Эдуарда Багрицкого, Ильи Сельвинского, отчасти Владимира Луговского. С другой стороны, на меня оказывала мощное воздействие пропитанная фольклором поэзия Сергея Есенина и Николая Клюева, а также пантеистические стихи Николая Заболоцкого (особенно «Торжество земледелия»). Когда в 1985 году я снова начал сочинять стихи, мои поиски естественным образом питались эстетикой ленинградской поэзии конца 1950-х – начала 1960-х годов – поэтической молодостью моего отца. Учитель, старший собрат по перу, отец был для меня живым звеном, соединившим меня с поэзией и поэтами. Кроме того, он был судьей и авторитетом, которому я верил и доверял, быть может, слишком безоговорочно. Чуть ли не каждый день мы говорили о поэтическом мастерстве и о поэтах, и даже поздней осенью 1985 года, когда над отцом нависла реальная угроза ареста и тюрьмы, он продолжал читать и разбирать мои новые стихотворения.

Я не искал себе другого литературного наставника и не пытался вступить в литературное объединение или поэтическую группу. Может быть, это было ошибкой, но тогда я не мог иначе. После безобразной истории с исключением моего отца из Союза писателей я исполнился предубеждения против литературных организаций и коллективных занятий литературой. (Я и в Америке к своему стыду мало занимаюсь общественной литературной деятельностью.) Наверное, свою роль сыграл и юношеский снобизм – в том смысле, что «я из литературной семьи и сам разберусь, что к чему». Осенью 1985 года я побывал на заседаниях литературного объединения (лито) «Луч» при МГУ, которым руководил Игорь Волгин. Биограф Достоевского и робкий поэт, Волгин всеми силами поддерживал на занятиях атмосферу благонадежности. Своим литературным чадам он предлагал сосредоточиться на псевдо-интеллигентских, безопасных, не связанных с идеологией темах: семейные традиции («чаепитие с бабушкой»); наблюдение за птицами («оперенье сороки-белобоки»); поход в цирк («милый добрый клоун»). Большая часть читавшихся в объединении стихов напоминала зарифмованный дневник провинциальной старой девы. Два или три раза посетив этот литературный кружок, более к Волгину я не возвращался.

Лет до двенадцати у меня была возможность напрямую общаться с писателями. Отец, которого тогда еще не выгнали из Союза, таскал меня с собой в Дом Литераторов. До того, как мы попали в отказ, литераторы – друзья и приятели отца – бывали у нас дома. К 1985 году, когда я стал серьезно сочинять стихи, мой отец был практически лишен литературного общения. Хотя отец был убежден, что молодому поэту нужны и литературное окружение, и советы профессионалов, у него сохранилось всего несколько друзей из писательских кругов, к которым он мог бы меня направить со стихами. В ноябре или декабре 1985 года я показал несколько стихотворений Евгению Рейну, с которым отец дружил с ним еще с Ленинграда 1950-х годов, со времени теперь уже легендарного литературного объединения при Дворце культуры Промкооперации («Промки»). Поэт, переводчик и сценарист-документалист, Рейн десятилетиями пробивал свою книгу стихов, и только в 1984 году она вышла под названием «Имена мостов» в издательстве «Советский писатель». Осенью 1985 Рейн все еще избегал категоричных оценок; мои стихи он похвалил, но как-то неопределенно. В завершение беседы Рейн своим громогласным голосом, аффектированно подчеркивая безударное «о» в словах «поэт» и «поэзия», поведал мне о том, как старый мэтр некогда поучал новичков: «Стихи должны быть как войска на параде». Эта история должна была послужить мне ироническим предупреждением: не забывай, дружок, медяшку драить, сбрую чистить. Конечно, я огорчился, что Рейн отозвался о моих стихах так беспредметно и не высказал конкретных замечаний. Примерно в то же время я показал стихи переводчику Ростиславу Рыбкину, почему-то бывавшему тогда на салонах отказников, которые родители устраивали у нас дома. Рыбкин, гномик с нервной улыбкой, в свое время отсидел срок в мордовских лагерях по обвинению в «антисоветской агитации и пропаганде». Потом он прославился переводами Рэя Бредбери и был принят в Союз писателей. Рыбкин прочитал мои стихи, исправил опечатку-другую, усомнился в падежном окончании в одном из стихотворений, сказал что-то поощрительное, но конкретных критических замечаний я и от него так и не дождался. Я и раньше чувствовал, что этим литераторам, знакомым моего отца, было неловко критиковать и оценивать стихи его сына. Я ждал встречи с поэтом старшего поколения, который бы вдохновил словом и делом.

Поздней осенью 1985 года я несколько недель ходил на занятия по основам информатики и программирования. Проводились они в главном здании («башне») университета. Как-то раз я пересекал огромный вестибюль, и взгляд упал на любопытное объявление. Оно гласило, что «известный детский писатель» Генрих Сапгир будет выступать в гостиной Дома ученых МГУ. Я помнил Сапгира по раннему детству, и у меня в библиотеке были его книги с автографами. Как и сотни тысяч советских детей, я с младых ногтей впитывал его замечательные «детские» стихи, – богато оркестрованные, полные блистательной словесной игры и каламбуров. Любил я и мультфильмы, снятые по сценариям Сапгира (или написанным совместно со сказочником Геннадием Цыферовым), среди которых были «Ветерок», «Паровозик из Ромашково» и «Мой зеленый крокодил». Сапгир был на восемь лет старше моего отца, и они дружили с конца 1950-х годов. Но Сапгир давно не появлялся у нас дома, по крайней мере с тех пор, как мы попали в отказ. В некоторых отношениях Сапгир являл собою характерный образчик парадоксальной карьеры писателя или художника послесталинской советской эпохи: преуспевающий, знаменитый детский писатель и сценарист, и одновременно большой поэт, чьи «взрослые» стихи в СССР вообще не публиковались. К 1985 году, когда мы возобновили знакомство, Сапгир был патриархом московского литературного андеграунда, и его неподцензурные текты ходили в самиздатовских списках и печатались на Западе. Но опубликовать «взрослые» стихи в официальных советских изданиях Сапгир не надеялся. (Забегая вперед, скажу, что к концу 1980-х годов Сапгир был признан на родине и как «взрослый» поэт. Он умер в 1999 году в Москве широко публикуемым автором.) Когда в середине ноября 1985 года я увидел объявление о вечере Генриха Сапгира, меня мгновенно привлекло загадочное звучание его имени и фамилии – имя было такое же, что и у Гейне, а фамилия непохожая, восточная, с отголосками древнееврейского языка.

Теперь вообразите сцену, представшую перед глазами студента-второкурсника факультета почвоведения, восемнадцатилетнего отказника, сына запрещенного писателя. Вечер проходил в зальчике со сценой, тяжелым занавесом из красного бархата и красной обивкой на мягких стульях. Перед воображаемой рампой помещался стол и два стула. «Нашего гостя» представил публике ведущий, вылитый Стива Облонский, каким я себе его представлял, высокий, вальяжный, остроумный аристократ. Породистым голосом этот официальный советский либерал призвал аудиторию «теснее пообщаться с автором». Сапгир, – усатый, тучный, похожий на Бальзака, сидел рядом с ведущим и кивал в такт его словам. Потом он расплел пухлые пальцы, повесил замшевый пиджак на спинку стула и принялся читать стихи по машинописи. Начал он с текстов из цикла для «чтения и исполнения» под названием «Монологи». Просто невообразимо: публичное чтение поэтического диалога двух представителей советской интеллигенции, которые на людях носят маски и, лишь придя домой, пытаются их снять перед сном и вдруг обнаруживают, что маски приросли к лицу. Помню, что я едва ли не подпрыгивал на стуле от охватившего меня волнения и восторга, будто не веря своим ушам. Такие прекрасные, обнаженные стихи – среди официозного красного бархата. Потом Сапгир почти целиком прочитал недавно написанную, тогда еще не опубликованную книгу «Терцихи Генриха Буфарева». Буфарев – второе «я», alter ego Сапгира. Это был вымышленный персонаж, поэт-провидец, алкоголик. Слово «терцихи» было изобретением Сапгира, сживлением «терцин» и «стихов», и классические стволы этих стихов (Дантовы терцины) пружинили пост-модернистской игрой. Так, например, в одной их терцих описывалась поездка группы «питутелей» (по всем признакам советских писателей) в колхоз. Они изъяснялись придуманными словами-гибридами, которые одновременно пародировали советский новояз и показывали, как слова обессмыслились, потому что перестали означать понятные и знакомые явления, предметы и величины. Следующему стихотворению, которой называлось «Пельсисочная», Сапгир предпослал небольшое объяснение, цитируя своего вымышленного коллегу Буфарева: «В пельменной обыкновенно пельменей нет, – объяснил поэт. – Зато имеются в наличии сосиски. А в сосисочной – наоборот». Уже под занавес, чтобы предстать перед слушателями не просто русским поэтом, но и человеком вселенной, Сапгир прочитал свои переводы сонетов Уильяма Блейка.

В зале было всего восемь или девять человек, и в разгар чтения одна из слушательниц, стареющая дамочка с потрепанным полупустым портфелем, вышла и демонстративно хлопнула дверью. Сапгир читал завораживающе, увлекаясь и увлекая; стихотворные строки, которые он метал в зал, казалось, были созданы из иной материи, чем унылая тягомотина, преобладавшая в советских изданиях. Когда чтение закончилось, я подошел к Сапгиру, передал привет от отца и пригласил его приехать к нам в гости. Он обрадовался, мы обменялись телефонами и договорились увидеться. Я помню, как в тот вечер вернулся домой взбудораженный, потрясенный. «Это было гениально», – сказал я отцу. «Настоящая поэзия». Еще по дороге домой, в метро, я в который раз прокручивал в голове строки, которые запомнил наизусть. Неужели такое возможно? – думал я. Так свободно писать?

Тогда, осенью 1985 года, я испытал чувство, о котором раньше знал только из книг, из романов и автобиографий. Ощущение полноты жизни. Помимо учебы в университете, студенческой жизни и круга общения вне университета, меня переполняли стихи, которые я сочинял в метро, на лекциях, в очередях, засыпая и просыпаясь со стихами. Кроме того, у меня начался бурный роман с девушкой из семьи отказников, который развивался на фоне столкновения моих родителей с советским режимом.

В 1984-м году мои родители вернулись к открытой и активной отказнической деятельности. Они организовали в нашей квартире отказнический салон с программой мероприятий. Еще с 1970-х годов семинары отказников стали важной составляющей подпольной интеллектуальной жизни страны. Такие несанкционированные семинары подвергались преследованию. Как правило, семинары давали отказникам, лишенным научной среди, возможность профессионального общения с коллегами. В рамках таких семинаров устраивались доклады ученых, проводились подпольные симпозиумы. Кроме того, семинары отказников занимались просветительской и образовательной деятельностью, изучением иудаизма и иврита. Наш домашний семинар был посвящен литературе и искусству. У нас собирались гости, – обычно в субботу вечером, общались, слушали выступления литераторов и музыкантов, обсуждали услышанное. Получался гибрид семинара и светского мероприятия. Семинар-салон, несанкционированный властями. Мои родители старались предоставить отказникам – художникам, музыкантам, писателям – и площадку для выступления, и слушателей. Однако при этом вечера не ограничивались только выступающими и гостями из отказнической среды. Все начиналось примерно с двадцати семей отказников, с которыми родители подружились за эти годы. Но аудитория разрасталась и круг гостей ширился; со временем к нам стали приходить и вовсе незнакомые люди, необязательно отказники или же знакомые знакомых. Разумеется, орбиты московских отказнических семинаров неизбежно пересекались с путями диссидентского движения и московской артистической тусовки. У нас в гостиной отказники общались с людьми, которые в те годы вовсе не думали эмигрировать. Правозащитники оживленно беседовали с представителями литературно-художественной богемы. (Так, на одном из наших вечеров выступал Генрих Сапгир, а в зале наряду с отказниками присутствовали его друзья-художники и молодые поэты, считавшие себя учениками Сапгира). Осенью 1985 года, когда наши семинары-салоны стали регулярно проходить раз в месяц, мы стали замечать, что вечерами около нашего подъезда дежурит милиционер, а перед домом топчутся какие-то типы неприметной наружности. Милиционеры останавливали наших гостей на входе или выходе и требовали предъявить документы. Кроме того, мои родители стали все чаще и чаще подмечать, что за ними по пятам следуют силуэты в штатском.

В середине октября на одном из мероприятий у нас дома я познакомился с девушкой из семьи отказников. Я буду называть ее «Люба». Она была бледна и грациозна, красива той сумрачной красотой, которая присуща скорее грузинкам, чем еврейкам, и достигает расцвета примерно в двадцать два или двадцать три года. У Любы были темно-ореховые глаза и стрижка «каре». В день нашего знакомства на ней была темно-синяя фуфайка с капюшоном, на которой белыми буквами значилось название элитного колледжа на восточном побережье США. Уже потом я узнал, что этот и другие ее американские наряды были подарком от поклонника – студента-американца, изучавшего в Москве русский язык. Люба некоторое время принимала его ухаживания, потом отвергла его. Она была на три года старше меня и, как выяснилось, тоже училась в МГУ. Ее история была необыкновенной даже по меркам отказничества.

Люба была в десятом классе, когда ее родители-инженеры потеряли хорошую работу и попали в касту отказников. Наряду со всеми своими одноклассниками Люба уже успела вступить в комсомол. По окончании школы она собиралась изучать высшую математику и программирование. Она была разносторонне одарена, не лишена способностей к поэзии и живописи, но ярче всего у Любы был выражен талант к цифрам и шифрам. Когда весть о «падении» Любиных родителей просочилась в школу, все планы пошли прахом. Мне еще относительно повезло: администрация школы то ли не сразу пронюхала, что я из семьи отказников, то ли предпочла замять дело, закрыть глаза и избежать открытого скандала. Поэтому мне, сыну отказников, оставшемуся без золотой медали, все-таки удалось закончить школу и получить аттестат с круглыми пятерками, и даже из комсомола меня не выгнали. Любе повезло гораздо меньше. У нее в школе устроили собрание, общественно-показательную расправу в духе открытых процессов сталинской эпохи. На собрании ее публично исключили из комсомола как дочь неблагодарных предателей (читай: евреев-сионистов), решивших податься в Израиль. Только вот ни в какой Израиль этих неблагодарных евреев не выпустили, а Люба, после изгнания из комсомола, казалось бы, навсегда лишилась надежды поступить в университет. Она пошла в техникум, где проучилась два года. Получив там диплом с круглыми пятерками, Люба подала документы на факультет прикладной математики и блестяще сдала вступительные экзамены. Произошло маленькое чудо: некомсомолка, да к тому же из семьи отказников, Люба поступила в Московский университет исключительно благодаря своей одаренности и силе воли.

Уже на следующий день после знакомства с Любой я разыскал ее в стеклянно-бетонном современном здании факультета прикладной математики, расположенном по пути от метро «Университетская» к моему факультету почвоведения. Я посмотрел расписание третьего курса занятий и узнал, из какой аудитории Люба должна выйти по окончании лекции. Так оно и было: она появилась в компании двух хорошеньких подруг и внимательного спутника, блондина с расстегнутым кожаным портфелем со множеством пряжек и застежек. Это был отказнический роман – роман с полуслова; мы оба вели двойную жизнь и ничего не должны были друг другу объяснять. В тот понедельник мы прогуляли полуденные занятия. Остаток дня и весь вечер мы счастливо и бесцельно бродили по центру Москвы. В кафешке у Никитских ворот мы перекусили оладьями с шоколадным соусом, потом зашли в билетную кассу Консерватории, а потом еще чуть ли не час стояли под неосвещенными окнами Любиной квартиры. Ее комната окнами выходила в московский дворик, и за месяцы нашей близости я наизусть выучил этот вид из окна: допотопные садовые скамейки; качели и песочница; фонтан, подавившийся палой листвой. Люба с родителями жили на Красной Пресне – в старом рабочем районе Москвы. Я проезжал ее станцию метро, Баррикадная, по дороге в центр со своего Октябрьского Поля или же из университета обратно домой. Такое название станция получила в память о скудно вооруженных московских рабочих, которая в декабре 1905 года сначала вышли на всеобщую забастовку, а потом построили баррикады и некоторое время сопротивлялись армейским соединениями. Пока не полегли под пулями и артиллерийским огнем. В тот первый, бесконечный вечер мы с Любой как раз заговорили о русской революции. Помню, Люба взяла меня за руку и сказала, что правда, странно получается, мы оба отказники, наши семьи пострадали от советского режима, и все же нас не оставляют в покое обветшалые революционные мифы. Люба сказала мне, что наши встречи придется держать в тайне – по крайней мере, от ее родителей.

– Но как? – со всей юношеской наивностью спросил я. – Ведь наши родители дружат. Да и что нам скрывать?

– Мне будет двадцать два. Мама считает, что мне замуж пора, детей заводить. Она никогда не примет наших отношений.

Вот так оно и повелось: мои родители знали все, а Любины – или не знали, или делали вид, будто не знают. С точки зрения ее прагматичной матери, в женихи я не годился, слишком был молод и жаждал романтических приключений. Люба и сама, бывало, подтрунивала надо мной.

– Ты, Максюша, «подросток», – говорила она с усмешкой, жонглируя названием классического русского романа. Люба была права, и именно с нашего романа начался для меня переход от мальчишеской (и, как мне тогда казалось, куртуазной) игры в любовь ради секса к более сложному и многогранному восприятию любви во всей ее красе и уязвимости.

Мы с Любой встречались всего три недели, а она уже начала затмевать в моей жизни Макса Мусселя. Я знал лица и имена ее однокурсников и преподавателей, уже познакомился с ее ближайшими подругами. Мы виделись почти каждый день. Помню один дождливый вечер у Любы дома – в конце октября или в начале ноября. На улице было слякотно, дул промозглый ветер. Любины родители и младшая сестра ушли в гости. Мы устроили пикник на ковре в гостиной – пили чай, ели хлеб с маслом и особую яичницу-болтунью с сыром, которую Люба приготовила по незнакомому мне американскому рецепту. Ее научил тот самый студент-американец, который целый год прожил в Москве и ухаживал за Любой. Судя по всему, он до сих пор ей звонил через океан, не теряя надежду увезти ее в Америку. Яичница мне не понравилась и я сказал Любе, что это не идет ни в какое сравнение с русской классической глазуньей на сливочном масле. Солнце в белых облаках, аппетитно шипящее на сковородке.

– Почему ты с ним не захотела? – спросил я.

– Ты не понимаешь, – ответила Люба, стянув губы в ниточку. – Не захотела, потому что не смогла…

Зима в том году была ранняя; изморозь на асфальте, иней на ветвях. Люба провожала меня от дома до метро. Фасад станции украшали барельефы рабочих-стачечников. Неоновые пары клубились над влюбленными, прощавшимися у входа в метро. Я сказал Любе то, что казалось тогда самым важным и необходимым, зашатался и едва устоял на ногах. А через несколько дней, в субботу, я устроил вечеринку у нас дома. Мои либеральные родители согласились переночевать у бабушки, и Люба осталась на ночь, придумав полуправду о дне рождения любимой подруги. Накануне вечером Люба позвонила и таинственно попросила меня запастись лимонами. «Ты что больше любишь, чай с лимоном или ломтики лимона с медом?» – поинтересовался я, не сообразив, о чем речь. Даже мои ровесницы в советские 80-е не гнушались столь древних контрацептивных методов. Импортные противозачаточные средства до сих пор входили в привычный набор советского дефицита (помните, у Багрицкого в «Контрабандистах», «коньяк, чулки/ и презервативы»), а отечественные «ваньки-встаньки» годились разве что для анекдотов о застенчивых юношах, топчущихся на пороге аптеки…

Учеба на факультете почвоведения вступила в критическую фазу, а между тем моя жизнь и так была переполнена: роман с Любой, сочинение стихов, и нараставшие преследования моих родителей властями. А к тому же мне предстояло выбирать специализацию. Из возможных вариантов (химия почв, физика почв, биология почв, агрономия и т.д.) я склонялся к общему почвоведению. Кафедру общего почвоведения возглавлял профессор Борис Розанов, чьи лекции были отрадой для студентов-первокурсников на нашем факультете. Кафедра общего почвоведения славилось спокойной, расслабленной атмосферой и толерантностью; в штате числилось несколько евреев-преподавателей и научных сотрудников. В своем барском кабинете, на массивном письменном столе под толстым стеклом Розанов держал не только семейные снимки, но и фотографию Мэрилин Монро – легендарный кадр из фильма «Зуд седьмого года», тот самый, где она стоит на вентиляционной решетке, и ее светлые юбки вздымает озорной ветер. Я все еще раздумывал над тем, как бы навести мостик между почвоведением и какой-то иной профессией, которая была бы мне больше по душе. Теоретически существовал вариант заняться писанием статей о науке и об ученых, путешествовать с геологическими или экологическими экспедициями и сочинять о них то, что теперь в России называют «нонфикшн», а в те времена называли «научпопом». Я вел переговоры с ежемесячным журналом «Сельская молодежь» о серии интервью с выдающимися учеными с нашего факультета (В. Ковда, Г. Добровольский), но из этой затеи ничего конкретного пока не выходило. Моя еврейская фамилия не помогала подобраться к кормушке, у которой и без того теснились литераторы из рядов перебродивших биологов и загашенных химиков.

Шел осенний семестр второго курса. Физическая и коллоидная химия лезли из ушей. Занятия мне опротивели, надоело ежедневно таскаться в университет, высиживать лекции и отбывать нудные часы лабораторных работ, титровать растворы и взвешивать чашечки с прокаленными почвами. Занятия нелюбимым делом выматывали душу. В поисках отдушины я записался вольнослушателем на курс по искусству эпохи Возрождения на историческом факультете. Вел этот курс заведующий отделением всеобщей истории искусств, профессор Виктор Гращенков – высокий, жилистый, велеречивый, похожий лицом на Марка Аврелия. Истфак располагался по соседству с факультетом прикладной математики, где училась Люба, и мы с ней могли видеться до или после Ренессанса. По сравнению с принудительным кормленем почвоведческой мучной похлебкой, лекции Гращенкова казались золотым сотовым медом, и я смаковал каждое слово, каждый слайд. Погрузившись на пару часов в мир итальянского Возрождения, я ловил себя на странных и непривычных помыслах. Теперь мне совершенно ясно, что это были всего лишь отчаянные попытки соединения и примирения науки и искусства. «Вот интересно было бы…», – думал я, слушая, как профессор Гращенков анализирует работу Филиппино Липпи, на которой дева Мария является святому Бернарду, устроившемуся с пером и свитком пергамента на фоне выветренных обломков скал. «Вот было бы интересно изучать изменения в природном ландшафте по материалам изобразительного искусства, начиная со Средних веков и Возрождения». После полутора месяцев посещения лекций, я наконец решил открыться Гращенкову.

– Понимаете, профессор, сердце у меня не лежит к естественным наукам, и особенно к почвоведению. Я только люблю искусство и литературу.

– Так почему бы вам не перевестись к нам? – предложил Гращенков, который, как выяснилось, уже некоторое время ко мне присматривался. – Ну потеряете год, ну так что ж, вы молоды, куда вам спешить.

Воодушевленный разговором с Гращенковым, я уже на следующий день подал прошение о переводе на другой факультет. Меня так взбудоражила открывшаяся лазейка, возможность сбежать от прискучивших естественных наук в искусствоведение, что я не только не посоветовался с родителями, но даже не попытался трезво оценить свои шансы. А ведь рисковал я многим. Когда я принес Гращенкову заполненную бумагу, он просмотрел текст и насупил брови, когда наткнулся на фамилию «Шраер» (раньше он знал меня только по имени). Гращенков помедлил, откашлялся и каллиграфическим почерком вывел в правом верхнем углу заявления: «…отделение… не возражает против перевода студента Шраера Максима Давидовича…» О казуистические нюансы советского времени! Находясь в состоянии почти экзальтированном – влюбленность, стихи, надвигающиеся на родителей неприятности – я и не задумался тогда о подобной мелочи. «Не возражает» versus «согласен»! Оставалась сущая формальность: заручиться подписью и печатью какого-то чинуши, замдекана исторического факультета. Замдекана смерил меня взглядом, пробежал заявление и отказался его завизировать. «У нас, Шраер, знаете, другой профиль», – сказал он. – «Я готов продолжить разговор об этом лично с Виктор-Николаичем». Не откладывая, я позвонил Гращенкову на кафедру, но попал на секретаршу, а сам профессор трубку не взял. Я раздобыл его домашний номер, но ответила жена; сам профессор со мной беседовать не пожелал. На третий вечер я до него все-таки дозвонился. «У нас возникли некоторые осложнения», – каким-то замогильным голосом произнес ведущий советский специалист по итальянскому искусству эпохи Возрождения. На следующей лекции – кстати, посвященной Тинторетто, – Гращенков явно избегал смотреть мне в глаза, а как только пара кончилась, он раскашлялся, словно трагик из Малого театра, и вылетел из аудитории. Я нагнал Гращенкова в длинном коридоре; он промычал что-то о «непредвиденных обстоятельствах» и нырнул в свой кабинет, прижимая к груди кассету со слайдами и набитый альбомами кальвадосовый портфель. На лекции Гращенкова я больше не ходил. Так бесславно закончился краткий период моего пребывания в подмастерьях у советского искусствоведения. Скорее всего, Гращенков позабыл обо мне, как забывают о кислом молоке, налитом по ошибке в утренний кофе – подумаешь, мелкая досада. Но вот администрация и кое-кто из профессуры на факультете почвоведения, похоже, решили, что перебежчиков прощать нельзя. Я совершил ошибку, и уже вскоре стал пожинать ее последствия.

Уже в конце ноября я почувствовал, что факультетская администрация пристально наблюдает за мной. Доцент Александр Манучаров, заместитель декана факультета почвоведения по учебной части, который помнил меня еще по истории со вступительным экзаменом по химии и апелляцией, как-то раз в перерыве между лекциями остановил меня в коридоре и произнес зловеще-загадочным голосом: «Шраер, мы в курсе». Но, как это часто происходит в сценариях репрессий и преследований, роль моего главного гонителя на факультете была отведена не профессору и не декану, а полному ничтожеству, канцелярской крысе из учебной части. Я совершенно забыл, как звали эту женщину не первой молодости, но даже теперь узнал бы ее в толпе таких же грудастых, скверно одетых советских теток с кренделями плохо выкрашенных волос, наштукатуренными щеками и ширпотребовскими золотыми сережками с лиловыми камешками. Назовем ее «Мадам Пергидроль». Официально она числилась «старшим инспектором» учебной части, и в ее обязанности входило следить за посещаемостью и отметками. Выражаясь по-набоковски, этакая классическая «коммунацисткая» надзирательница. Расовые предпочтения инспекторши стали мне очевидны еще на первом курсе. Мою фамилию она то ли шипела, то ли выплевывала, брезгливо выпятив губы так, будто в ее любимой сайке вместе с изюмом оказался запеченный таракан. Она еще с первого курса поглядывала не меня с какой-то враждебностью, а теперь взялась меня травить. «Шраер, ты почему не был на истмате?» – сказала она, встретив меня в коридоре. Примерно в середине ноября Мадам Пергидроль вызвала меня к себе в учебную часть: «Шраер, мы тебя снимаем со стипендии. Ты почему занятия прогуливаешь?» Потом она почему-то решила, что я завалил экзамен по иностранному языку (хотя на деле еще на первом курсе мы с Ильей Салитой перевелись из группы для начинающих на специальный двухгодичный курс). Но особенно изощренными и ловко задуманными были придирки Мадам Пергидроль к моему состоянию здоровья. Она вызвала меня к себе и объявила, что по состоянию здоровья я могу и не выдержать двухмесячной полевой практики, которая нам предстояла летом после второго курса: «Тебе, Шраер, надо пройти полную диспансеризацию. А там уже как врачи решат. И будешь трудоустраиваться». «Трудоустраиваться»! Это означало отчисляться, находить другое место учебы или работы… Целую неделю я мотался от врача к врачу в университетской поликлинике, и каждый из них, словно по заданию, тщился найти у меня какую-нибудь немощь или хворь – то искривление позвоночника, то аритмия сердца, то сахар в крови. Разгорался реальный – административной и медицинской – пожар, который мы с родителями тушили весь остаток учебного года. Мои университетские неприятности уже не казались просто случайностью, и Мадам Пергидроль играла в них заданную роль если не дирижера, то явного исполнителя. Но все равно я еще не понимал до конца, почему же на меня сразу обрушилось столько неудач. Неужели стремнина чужой советской жизни несла меня, словно прутик или листик, по направлению к полному фиаско? Сначала провал с переводом на искусствоведение, потом инквизиция на моем факультете. «Дело швах», как говорили наши бабушки и дедушки. Все это я чувствовал интуитивно, но при этом не был способен думать ясно и рационально о том, как избежать исключения из университета, как не загреметь в армию. Земля уже горела у меня под ногами. А мне, горемыке, только хотелось сочинять стихи и быть с Любой.

Душевное смятение тех дней прочитывается в уцелевшем стихотворении поздней осени 1985 года, сквозит в его синтаксисе, в словах и умолчаниях. Стихотворение это родилось из полуденной прогулки по Коломенскому. Эта вотчина московских князей на высоком берегу Москвы-реки с пятнадцатого века служила летней резиденцией царей, а потом уже превратилась в музей-заповедник. Коломенское славилось своей архитектурой, в особенности храмом Вознесения Господня, возведенным по приказу Василия Третьего в честь рождения сына, будущего Ивана Четвертого (Грозного). Мы с Любой бродили окрест белокаменных церквей и башен. Стояли в аллеях Коломенского парка. Еврейская парочка; возлюбленные, оказавшиеся в ловушке советского музея русской истории. Мы шли в сторону обрыва и чувствовали, будто века отделяют нас от этого огромного города, в котором мы оба родились и который рокотал по другую сторону реки. Перечитывая это давнее стихотворение, которое уже после эмиграции вошло в мою нью-йоркскую книгу «Табун над лугом», я дословно перевожу его на английский и одновременно думаю о том, что только задним числом, по прошествии десятилетий, наши жизни обретают эпические очертания:

Мы говорили о чём-то, шурша неуклюжей

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀⠀ тропинкой,

Листик пугливый с подошвы облизывал глину,

И непонятные люди тянулись к шершавой усадьбе

И исчезали надолго в её тёмно-белых чертогах.

Солнце неверное в купольном злате плясало

Или как раз уползало за пыльные тучи,

Руки сплетались случайно и серые птицы кричали,

Трепетным кликовом в зыбкое небо сорвавшись

С плеч и предплечий привычно-раздетых

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀⠀ натурщиц,

Желтых осин с утонченьями сизых лодыжек.

Как же случилось, походки друг к другу метнулись,

И непослушные пальцы блуждали средь пальцев,

А разговоры о чём-то другом, и обрыв над рекою

И на скамейке старушка в огромной сиреневой

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ шляпе?

Ты поправляла причёску, а в парке укрылось

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ молчанье.

Мы говорили о чём-то, а город досадливо кашлял.

О чем говорили влюбленные друг в друга герои стихотворения? Что осталось невыраженным словами? Само стихотворение знает, хотя и не говорит напрямую о том, чего я не мог высказать даже Любе.

Родители предчувствовали неудержимо надвигавшуюся опасность. Помню двоих канадцев, приехавших в СССР под видом туристов, а на самом деле для того, чтобы повидаться с семьями отказниками, поддержать нас. Они просидели у нас дома весь вечер, поражаясь, что с нашего заднего балкона как на ладони виден институт атомной энергии им. Курчатова. Один из них, Майкл Познер, в то время был репортером ведущего канадского журнала Maclean’s, а потом долгие годы работал в газете Toronto Globe & Mail. Моя мама, которая обычно играла роль семейного пресс-секретаря, рассказывала гостям о салонах отказников, проходивших у нас дома, и о том, чем мы рисковали. К этому времени наш литературно-художественный салон для отказников и гонимых советской системой писателей, художников и музыкантов существовал уже почти целый год. Кроме того, отцу удалось переправить на Запад первую часть будущей трилогии об отказниках. Еще осенью 1984-го я как-то раз вернулся домой заполночь с какой-то вечеринки и стал свидетелем того, как отец и фотограф работали в ванной, проявляли и развешивали мокрые фотопленки на душевой перекладине. Со временем эти фотопленки были вывезены из СССР в дипломатическом багаже, попали сначала США, а потом уже в Израиль, где дядя моего отца, Моисей (Муня) Шарир, передал отпечатанную с пленок машинопись в издательство. (Наши израильские родные сменили фамилию Шраер на близкую по звучанию и написанию «Шарир», что на иврите означает «жила» или «мускул». ) К поздней осени 1985 года публикация первой части отцовского романа, получившая название «В отказе», была анонсирована израильской Библиотекой Алия, одним из крупнейших русскоязычных издательств в эмиграции. Родители знали, что за ними ведется слежка, но старались не обсуждать при мне все подробности. Берегли меня. Но я вычислил, домыслил, что к маме на улице в толпе пристроились два типа в штатском, один из которых толкнул ее, а другой проговорил сквозь зубы, что если не «перестанете высовываться, то…» А в конце ноября нам в почтовый ящик сунули повестку. Повестка была напечатана на зеленом бланке «Прокуратуры г. Москвы» и датирована 27 ноября 1985 года. «Шраер, Давид Петрович» 2 декабря 1985 года к 11 утра вызывался по адресу ул. Новокузнецкая д. 27 к «прокурору Цыркуненко Н. Б.». Этот документ эпохи уцелел в нашем семейном архиве, и сейчас, печатая эти строки, я перевожу взгляд с экрана лаптопа на фотокопию, лежащую у меня на письменном столе. Под вечер, все еще не зная до конца, что же нам предпринять, мы устроили семейный совет. Мы кратко обсудили различные сценарии, оговорили варианты того, как разумнее всего отреагировать на повестку. Публичный протест? Голодовка? А может, лучше просто игнорировать повестку, не явиться в прокуратуру и тем самым выиграть время? (Отец называл это «тактикой толченого стекла»). Положение было экстренное, мешкать было нельзя. Мы решили срочно обратиться за советом к опытным друзьям и знакомым из отказнических и диссидентских кругов. В тот же вечер я отправился домой к Слепакам, а родители поехали к Валерию Сойферу. У Сойфера, в прошлом известного ученого-генетика, за годы отказа накопился значительный опыт правозащитных акций. К тому же у него были обширные связи среди западных ученых, и родители посчитали, что он трезво оценит ситуацию и даст им дельный совет. Узник Сиона и член Московской Хельсинской группы, Владимир Слепак был живой легендой не только в среде отказников и правозащитников, но и за рубежом. Слепак – внук ортодоксального еврея-книжника и сын героя Гражданской войны на Дальнем Востоке. Его отец, Соломон (Семен) Слепак, был прототипом Левинсона в «Разгроме» Фадеева, который мы все читали в школе. Еще с 1970-х годов Володя Слепак и его жена Маша входили в костяк лидеров отказничества. Свидетели говорили о бесстрашии и личной храбрости Слепака. Рассказывали о том, что на демонстрациях и акциях протеста Слепак сам врезался своим мощным корпусом в кордоны кэгэбешников, не дожидаясь того, как они его скрутят и уволокут. Я сам слышал от очевидцев о том памятном дне 1 июня 1978 года, когда Маша и Володя Слепак и еврейская героиня Ида Нудель развернули знамена с лозунгами протеста против угнетения отказников советским режимом. Развернули знамена протеста из своих московских квартир, средь белого дня, у всех на виду. Они были арестованы и осуждены. Володе Слепаку было под шестьдесят в те годы, когда мы дружили и часто виделись в Москве, общались семьями. Мне запомнились его тяжкие серебристые кудри – грива и борода библейского пророка. И его оскал иудейского зелота, денно и нощно готового к борьбе и самопожертвованию. После возвращения из читинской ссылки Слепак немного отошел от той активистской деятельности, за которую он получил срок, и занимал положение одного из вождей отказа. Как могучий бык, чудом уцелевший после долгой борьбы, Слепак иногда засыпал во время разговоров в нашей московской кухне; но и во сне он не утрачивал своей силы и семижильности. На округлом лице Маши Слепак была отпечатана та особая красота изгнания, иногда даваемая ашкеназским женщинам в славянских странах. Даже в минуты веселья с лица Маши не слетала грусть. Оба сына Слепаков жили в Америке, а их родители оставались заложниками системы вплоть до 1987 года. Мне иногда казалось, что Слепаки, особенно Маша, относились ко мне с родительской нежностью. В распахнутых глазах Маши Слепак я прочитывал негласный упрек, обращенный ко всем родителям-отказникам. Понятный, несправедливый упрек. Слепаки в то время жили на улице Горького, в коммунальной квартире, которую они делили с тихой русской семьей. Всего в нескольких кварталах от Слепаков, в сталинско-ампирном доме композиторов в Газетном переулке, жила моя подруга, будущая пианистка Маша Баранкина, которая трагически погибла в 2014 году. Я иногда приходил к Маше в гости прямо от Слепаков – и прогулка в несколько кварталов означала переход из одной жизни в другую. Именно из этой квартиры на улице Горького (Тверской) Слепаки развернули транспарант протеста, обращенный к советской системе и – если учесть городскую перспективу – к памятнику Юрию Долгорукому на противоположной стороне. В пятницу вечером, когда мы бывали у Слепаков дома, Маша зажигала свечи и, прикрывая руками глаза и перемежая слова древнееврейских благословений простыми русскими обращениями ко всевышнему, шептала: «Дай мне увидеть моих мальчиков в этом году». Ужин всегда сопровождался выпивкой, анекдотами и приоткрыванием бездонного сундука историй из жизни отказников, диссидентов и заключенных. Помню октябрь 1985 года, самое начало этого тяжелейшего этапа в жизни нашей семьи. Мой отец, Володя Слепак и я вышли на балкон подышать воздухом. Внизу клокотало московское движение. Толковали об угрозе ареста и заключения, которые отец уже тогда ощущал. «Раньше сядешь, раньше выйдешь», – сказал Володя, улыбаясь своей лучистой, беспощадной улыбкой. Мой отец промолчал – тогда промолчал. Теперь, когда к нам на порог опустилась повестка, и отцу грозил ареста и суд, мы обратились за помощью к Володе и Маше Слепакам. В метро, по дороге от нашего Октябрьского Поля в центр, я прокручивал в голове, как я позвоню к ним в дверь, как зайду в коммуналку, как они меня выслушают и что скажут, что посоветуют предпринять, когда узнают о повестке. Наверное, думал я, Слепаки задействуют свои контакты в дипломатических кругах. Свяжутся с иностранными журналистами? Сообщат о нашей беде по своим каналам в США и Израиль? Я был просто уверен: Слепаки-то уж что-нибудь придумают, что-нибудь такое, что сразу нам поможет. Я взбежал по эскалатору «Пушкинской», выскочил на углу перед магазином «Армения» и бежал всю дорогу до дома Слепаков. Я не хотел им звонить заранее из автомата, полагая, что телефон прослушивается. Вбежал в подъезд, влетел по лестнице и позвонил Слепакам в дверь. Было около восьми часов вечера, и Маша открыла мне, одетая по-домашнему; в дальнем конце коммунального коридора появилось лицо соседки и тотчас скрылось. Мы с Машей обнялись, поцеловались, и она повела меня в комнаты, которые занимали Слепаки – по правую сторону коридора. Володя сидел на диване и читал. Я молча, жестом попросил бумагу и карандаш, поскольку знал, что и то и другое у хозяев всегда наготове. Понятно было, что квартира прослушивается и, как всегда в таких случаях, мы делали все, чтобы спецслужбы не узнали лишнего.

– Папе пришла повестка, – написал я лихорадочным почерком в блокноте. – Идти или нет?

– Понятно, – сказала Маша и всплеснула руками. Володя кивнул головой и улыбнулся. Оба быстро оделись, и мы спустились по лестнице и вышли из дома через черный ход. «Жигуленок» Слепаков стоял во дворе; мы сели, Володя завел мотор, чтобы было теплее. Не знаю, почему считалось, что разговаривать в машине безопаснее, чем в квартире. Суть совета Слепаков сводилась к тому, что отцу лучше явиться в прокуратуру. – Повестка – дело серьезное, – сказал Володя. – А неявка только усугубит положение, – добавила Маша.

С КГБ лучше в игры не играть, учили меня Слепаки. Даже если сейчас не явиться и выиграть время, «контору» это только разозлит и вызовет куда большие неприятности. – Мальчик мой дорогой, будь осторожен, – сказала мне на прощание Маша. Шагая по улице Горького к метро и садясь в поезд, я меньше всего думал об осторожности. Я был одновременно горд, что наконец-то оказался в гуще настоящих политических событий, и разочарован реакцией и советом наших друзей Слепаков.

В предисловии к книге избранных воспоминаний «Водка с пирожными», изданной в Санкт-Петербурге в 2007, мой отец так описывает первые дни после получения повестки, когда он опасался ареста и надеялся его избежать: «Я решил по-другому. Я решил не даваться добровольно в руки КГБ. Раз они вызывают меня повесткой, раз они не решаются арестовать меня дома или на улице, значит, что-то им мешает, что-то ограничивает их безнаказанность. То есть КГБ хочет, чтобы я в процессе беседы со следователем сказал или написал нечто такое, что дало бы им бóльшую свободу арестовать меня. Я понял это и решил скрываться. … Я не ночевал дома. Прокуратура продолжала слать повестки. … Я бродил по ледяным улицам Москвы. За мной по пятам следовали черные тени лимузинов КГБ». Ноябрь сменился декабрем, наступили самые мрачные и короткие дни в году. Загнанный в угол и смертельно усталый от преследований, отец попал в больницу с тяжелейшим сердечным приступом. Его положили в Четвертую Градскую, где он уже несколько лет подрабатывал консультантом-эндокринологом. Эта больница была основана императором Павлом Первым в качестве общественной лечебницы для бедных. В начале XIX века выдающийся русский архитектор Матвей Казаков перестроил главный корпус в неоклассическом стиле, и в таком виде здание простояло на протяжении двух веков, окруженное более современными корпусами. Когда-то Четвертую Градскую в народе называли «Павловской больницей»; она считалась одной из лучших в городе, там и лечили больных, и учили студентов-медиков, и вели исследовательскую работу. Врачи, дежурившие в отделении интенсивной кардиологии, знали отца по обходам, уже успели с ним вместе поработать, и поэтому отнеслись к нему по-особому. Самыми тяжелыми были первые дни в больнице. Я опять полагаюсь на слова отца из «Водки с пирожными»: «Конечно же, кэгэбэшники знали, где я нахожусь. Мой лечащий врач сказала мне, что они настаивали на том, чтобы допросить прямо в палате неотложной терапии. Она ответила: „Если вы хотите его смерти, идите и допрашивайте!“ Они хотели моей смерти, но – чужими руками». Из больницы эти каратели в штатском ушли, но в покое отца они не оставляли. В первые дни мы с мамой больше всего боялись за те ночные часы, когда посетителей, даже членов семьи, в палаты не допускали, и в отделении было безлюдно, если не считать дежурной медсестры, одной на весь длинный коридор с палатами. Отец лежал в палате с кислородной маской на лице, бледный, беззащитный. Мы по очереди навещали отца в больнице, мама с утра, а я во второй половине дня по пути домой из университета. Четвертая Градская расположена в Замоскворечье, районе старой Москвы, где до сих пор хорошо сохранилась архитектура прошлого, постройки девятнадцатого века и даже старше, в том числе одноэтажные и двухэтажные оштукатуренные особнячки, каким-то чудом пережившие советскую перепланировку города. Обычно я садился в медлительный трамвай и ехал от суетной, многолюдной «Павелецкой» по Дубининской улице и почти до самого Даниловского вала. От больничного комплекса на Павловской улице недалеко было до древнего Даниловского монастыря, резиденции Патриарха. Оттуда уже рукой подать до набережной Москвы-реки. А за рекой – корпуса заводов, ушная раковина стадиона «Торпедо». Отцу через месяц должно было исполниться пятьдесят, но на больничной койке он выглядел куда старше своих лет: изможденное лицо, впалые щеки, седеющие усы над бескровными губами. После того, как его перевели из неотложки в кардиологию, он получил разрешение ненадолго выходить на улицу и дышать свежим воздухом. Отец завел обычай провожать меня до трамвайной остановки. Никогда не забуду наши прощания, и это тоскливое, невыносимое ощущение, будто отец уже отбывает срок в лагере, за путями и больничной оградой, а я ношу ему туда передачи. Пробыв с отцом в «зоне» час-другой, я словно вырывался на волю, где по всем приметам текла обыденная, нормальная жизнь. Там, на воле, я снова шел на свидание с Любой и отправлялся с ней в кино или в театр, в гости к кому-то из ее подруг или к моему другу Максу, у которого мама часто уходила по вечерам. Люба, казалось, интуитивно почувствовала, что у меня дома какая-то беда, но толком ничего не знала, а я не считал себя вправе раскрывать тайну. Так, мне казалось, будет проще. Отец уже лежал в больнице недели две, а повестки из прокуратуры продолжали приходить. Мама делала все возможное, чтобы выяснить, что именно ему угрожает. Она расспрашивала бывалых отказников и закаленных правозащитников. Она советовалась с одним пожилым господином, бывшим юристом, который консультировал отъезжантов по вопросам «статуса» и «режима». Конечно, мы жили в государстве, где законы не уважались и не соблюдались, но все-таки хотелось знать, на что же отец имеет право хотя бы на бумаге – сообразно букве закона. Мама просто разрывалась на части, готовила еду и возила отцу передачи в больницу, моталась по всему городу ради очередной встречи с очередным советчиком, и к тому же по-прежнему преподавала на полставки в Доме Культуры. Благодаря связям в американском посольстве маме удалось снестись с несколькими журналистами, аккредитованными в Москве, в том числе корреспондентами CBS News и New York Times. По телефону нам домой звонили активисты движения в поддержку советских евреев (Soviet Jewry Movement) из США, Канады, Великобритании и Франции. Некоторые из них до этого приезжали в Россию, бывали у нас. Существовала телефонная связь и со старыми московскими друзьями, вырвавшимися на свободу еще в 1970-х и жившими за границей. Все они обещали привлечь еврейские и правозащитные организации, а также своих конгрессменов и сенаторов. Обещания и новости вдыхали в нас надежду. Но при этом трудно было поверить в то, что американский сенатор или член британского парламента сумеет заставить советские власти прекратить травлю моего отца. Мы советовались с самыми разными людьми, включая тех, за плечами у которых уже был опыт ареста и тюрьмы. И у каждого, как в анекдоте, было не одно, а целых два «особых мнения». Мы старались сделать все, чтобы выиграть хоть немного времени и дать отцу возможность набраться сил и окрепнуть. Он чувствовал себя чуть получше и, наверное, поэтому совершил необдуманный поступок: вышел из больницы, взял такси и поехал домой. Был солнечный декабрьский полдень. Отец хотел принять ванну, побриться и хотя бы пару часов провести в домашней обстановке, а потом вернуться в палату. Мама уехала по делам, а я почему-то был дома, хотя, кажется, зимние каникулы еще не начались. С точностью до минуты помню, как отец вошел в квартиру, как мы обнялись и поцеловались. Он снял куртку и начал раздеваться на пороге ванной комнаты, и тут позвонили в дверь. Должно быть, отец был настолько взвинчен, что даже не посмотрел предварительно в «глазок». Он повернул затвор и открыл дверь сразу, открыл как был, в штанах, майке и носках. Поздно, слишком поздно. На пороге стоял милиционер, младший лейтенант в тяжелой шинели и сапогах, припорошенных снегом. В левой руке он держал зеленый листочек бумаги. У милиционера были белесые брови и ресницы, водянисто-голубые глаза, кривые зубы. – Гражданин Шраер? – тонким голосом спросил он. – Да, – тихо отозвался отец. – Повестка вам. Распишитесь в получении, – сказал милиционер, подпуская в фальцет начальственную нотку. – Тут такое дело, лейтенант, – отец жестом пригласил милиционера войти в прихожую. – Я тут загремел в больницу, провалялся две недели. Вот домой приехал ненадолго – помыться и обратно.

Лейтенант, похоже, был всего на несколько лет старше меня, а выглядел моложе своих лет. Он явно не был готов к тому, что «враги» встретят простыми человеческими словами. Лейтенант помешкал, словно прикидывая, как же ему поступить, и наконец сказал:

– Просто распишитесь тут. Может, мне померещилось, но что-то в его осанке, повороте головы выражало неловкость, будто мент стыдился своего задания. На доставленной в квартиру повестке из прокуратуры стояла новая дата явки – всего через несколько дней. К вечеру отец вернулся в больницу. Врачи хотели подержать его под наблюдением еще по меньшей мере неделю, но мы не знали, сможет ли больничная палата и дальше обеспечивать отцу неприкосновенность. Прежняя наша тактика – игнорировать повестки – себя исчерпала. Надо было немедленно предпринять какие-то решительные действия, чтобы защитить отца. В больничной палате отец написал лично Горбачеву письмо протеста против преследований и травли. Мама поехала на главпочтамт и отправила текст письма телеграммой в Кремль. Мы, честно говоря, не очень-то рассчитывали на успех этого предприятия, поэтому отец сразу же написал открытое письмо зарубежным писателям и деятелям искусства. В письме он описывал события последних недель и свое тогдашнее состояние, и просил поддержки и защиты. Мама перевела письмо на английский, и морозным декабрьским вечером мы с ней вдвоем поехали на метро в центр города. Вернее, мама хотела поехать одна, но я наотрез отказался отпускать ее. Мы доехали до «Баррикадной», «Любиной» станции, потом пересели на кольцевую ветку и проехали одну остановку до «Белорусской». Оттуда – еще одна пересадка и еще одна остановка – до «Маяковской». Я с детства любил интерьер этой станции, своды и ярко освещенные ротонды с мозаиками по рисункам Дейнеки, пол и стены в облицовке из розоватого камня с прожилками вен. В центре площади перед станцией метро стоял памятник Маяковскому. Тут было популярное место для встреч и свиданий. У памятника не раз проходили акции протеста, несанкционированные чтения, с которых выступающих увозили в черных воронках. Когда мы вышли из метро, был уже десятый час вечера. Мама сжимала в руках сумочку, а в сумочке лежало письмо протеста в отцовском оригинале и в переводе на английский. Уже больше двадцати лет прошло с тех пор, как мои родители вернулись из отцовского Питера в мамину Москву. Тогда, в 1964 году, меня еще не было на свете, и родители жили в двух шагах от памятника Маяковскому, в коммуналке на углу улицы Горького. Кто только не ночевал у родителей в гулкой комнате, окнами выходившей на Садовое кольцо – от минских родственников тети Мани и дяди Монуса – и до поэтов-приятелей отца. Овсей (Шике) Дриз, идишский поэт и завсегдатай московских пивных, с которым отца познакомил Генрих Сапгир, как-то раз засиделся у родителей допоздна, потом свалился и проспал мертвым сном до самого утра. В те годы мои молодые родители жили богемной жизнью, строили планы, мечтали об успехе. А теперь двуглавый призрак Горького и Маяковского завис над нашей семьей. Отец нашел временное убежище от своих преследователей в больничной палате Четвертой Градской, а мы с мамой шли на встречу с американским журналистом С.Ш., московским корреспондентом газеты New York Times, сыном православного священника-эмигранта. Мы должны были передать ему просьбу о помощи, с которой отец обратился к литературным собратьям за рубежом. Журналиста, с которым нам предстояло встретиться, родители до этого видели один раз в жизни, если не ошибаюсь, дома у знакомого американского дипломата. По телефону условились, что мы с мамой пойдем от улицы Горького по Садово-Триумфальной, потом дальше по Садово-Каретной, а журналист будет нас ждать чуть не доходя здания, где в те годы помещался московский офис New York Times. Мы миновали Сад Эрмитаж. Садовое кольцо было безлюдно и ярко освещено; лишь кое-где были припаркованы автомобили. Журналиста на условленном месте мы не увидели, поэтому нам пришлось пройти вперед, потом развернуться и двинуться вспять. Этот дурацкий маневр нам пришлось повторить два или раза три, хотя мы понимали, что привлекаем к себе ненужное внимание. «Вот он, наконец-то», – прошептала мама, и мы заторопились навстречу высокой фигуре в темном габардиновом пальто, показавшейся на противоположном конце квартала. Бородач в очках еще издали кивком поздоровался с мамой, а подойдя поближе к нам, даже улыбнулся. – Вы забыли вот это, – сказала мама по-английски и протянула журналисту конверт с письмом отца. – Большое спасибо, – ответил журналист и на ходу сунул конверт себе за пазуху. Он миновал нас и свернул в переулок. – Рвем когти, – сказал я и потянул маму за рукав к краю тротуара, чтобы поскорее поймать такси, а сам уже поднимал руку, голосуя. Такси подъехало мгновенно. «Ловушка?» – промелькнуло в голове. Я назвал адрес. – Дак это ж в другую сторону, разворачиваться придется, – пробурчал таксист – Поехали, шеф, мы тебя отблагодарим, – сказал я каким-то не своим голосом. Теперь, когда я рассказываю об этом американским знакомым – или же тем журналистам, которым все еще интересны события ушедшей в прошлое советской жизни, – то эпизод словно бы отрывается от реальности, приобретая киношный джеймс-бондовский лоск. На самом деле все было совсем не как в кинотриллере. Забравшись на заднее сидение такси вслед за мамой и захлопнув дверцу, я увидел, как вслед за нами тронулась с места, светя ожившими фарами, неприметная, с виду гражданская машина, до того дремавшая совсем неподалеку у кромки тротуара. Спустя тридцать лет трудно объяснить, как же я одновременно испытывал чувство подлинного страха и ощущение головокружительного азарта. Я украдкой оглядывался на преследователей через заднее стекло такси. Они гнались за нами на самом заурядном «жигуленке», первой или одиннадцатой модели (я не разглядел). Их было двое. Я не хотел пугать маму и тем более настораживать таксиста, но просто не мог не оборачиваться. Мне опять стало казаться, что мы угодили в капкан на колесах – ведь таксист подъехал так подозрительно быстро, будто выполнял приказ. Несмотря на тревогу, я ничего не мог сказать вслух. На перекрестке с Цветным бульваром, рядом со старым цирком, такси развернулось и, набирая скорость, помчалось обратно к площади Маяковского. Такси двигалось в правильном направлении, и теперь у меня уже не было ни малейших сомнений, что «жигуленок» преследует нас. – Гони, друг, – сказал я таксисту, когда мы выехали на улицу Горького. – Мы в долгу не останемся. Я лихорадочно отсчитывал вехи городского пейзажа, мелькавшие за окном. Улица Горького сменилась Ленинградским проспектом, который потом вливается в Ленинградское шоссе. Мы миновали стадион «Динамо», неподалеку от которого жили моя бабушка, тетка и двоюродная сестренка, промчались мимо узорчатого красно-белого Петровского замка, где, посещая Москву, останавливалась Екатерина Вторая, а потом ее наследники, где совсем недолго стоял Наполеон, и где теперь располагалась Военно-воздушная инженерная академия им. Жуковского. Вот и станция метро «Аэропорт», а рядом с ней многоквартирные дома на улице Черняховского, заселенные советской художественной элитой, писателями и деятелями кино. Остался позади Автомобильно-дорожный институт, куда мне, наверно, пришлось бы пойти учиться, не поступи я в университет. В считанные минуты, оставив позади станцию метро «Сокол» и так и не оторвавшись от «хвоста», мы свернули с Ленинградки на улицу Алабяна. Отсюда, через гулкий мост над разбегавшимися железнодорожными путями, мимо городка художников, – полный вперед по Алабяна и Народного ополчения до Октябрьского Поля, до самой нашей улицы Маршала Бирюзова. А оттуда уже рукой подать до дома.

Многие улицы и площади в нашем районе все носили имена советских военноначальников времен Великой отечественной войны – Рыбалко, Соколовского, Малиновского, Марецкова, Вершинина, Конева. Таксист гнал на предельной скорости, и преследователи несколько раз проскочили на красный свет, чтобы не потерять нас. На протяжении всей этой гонки с преследованием мы с мамой и словом не перемолвились. Я показал, где повернуть, таксист подкатил прямо ко второму подъезду нашего дома. «Жигуленок» остановился позади нас, чуть не доезжая нашего подъезда. Я сунул таксисту десятку, мы с мамой выскочили из такси и кинулись в подъезд. Один из двух лифтов стоял на первом этаже, мы поднялись на седьмой этаж, второпях отперли дверь, вошли в квартиру и закрылись на оба замка и на цепочку. Я выглянул в окно своей комнаты. «Жигуленок» теперь стоял у нашего подъезда, оба преследователя сидели в кабине. Через несколько минут они уехали, а мы с мамой принялись лихорадочно прокручивать и анализировать случившееся. Ведь они могли вызвать подкрепление, отправить нам вослед милицейскую машину с сиреной и мигалкой. Преследователи могли бы остановить такси, арестовать нас, отвезти на допрос. Могли – но не стали этого делать. Ограничились погоней до самого подъезда. Мы заключили, что парни из «Жигуленка» следили или за редакцией New York Times, или непосредственно за самим С.Ш., журналистом, которому мы передали протест отца. Вели наблюдение и «провожали» всех, кто входил в контакт с американским журналистом, чтобы установить их личность. Поэтому им и нужен был наш адрес, какой-либо конкретный адрес. Мы свою миссию выполнили, передали письмо отца на Запад, и теперь об нашей встрече с ним знала и советская тайная полиция. Наутро мама побывала у отца в больнице и рассказала ему о событиях вчерашнего вечера. Я утром ездил в университет, потом навестил отца, а остаток дня и вечер провел с Любой. Конечно, мне ужасно хотелось поделиться с Любой всей историю с передачей письма и погоней, но я удержался и ограничился полуправдой: «Был занят отказными делами». Люба не настаивала на подробностях. Через неделю отца перевели из больницы в санаторий Братцево, расположенный на северной окраине Москвы. Поначалу он отказывался ехать в карете скорой помощи, предоставленной больницей, но заведующая кардиологическим отделением Четвертой Градской, та самая смелая женщина, которая укрывала отца от гэбэшников, уверила его, что это вполне «безопасно». В санатории отец провел неделю и к Новому году вернулся домой. Родители вдвоем встретили 1986-й год. После болезни и адского напряжения последних недель отцу хотелось лишь одного – передышки. Под Новый год он рассказал нам с мамой, что когда он лежал в реанимации, а под дверью караулили гэбэшники, которым не терпелось его допросить, у него в голове возник замысел новой книги. Книга будет о литературной юности отца, о Ленинграде времен хрущевской оттепели – конца 1950-х – начала 1960-х. Сначала в больнице, а потом уже в санатории, у отца было вдосталь времени, чтобы обдумать композицию книги, и теперь он хотел в первый же день нового года проснуться дома, засесть за пишущую машинку и работать, работать, и чтобы никто ему не мешал. Книгу отец написал очень быстро, за зиму-весну 1986 года. Он торопился. Книга получила название «Друзья и тени», вышла в Нью-Йорке и впоследствии стала первой частью его мемуарного романа «Водка с пирожными». Я был свидетелем того, при каких обстоятельствах родилась эта книга и как отец над ней работал, и мы с мамой стали ее первыми читателями.

Я встретил Новый год вместе с Любой дома у старинной пярнуской подруги, дочери архитектора, страстного любителя скачек. Родители этой девочки были людьми широких взглядов и охотно предоставляли в полное распоряжение дочери и ее друзей трехкомнатную квартиру неподалеку от Останкинской телебашни. У них всегда было весело, хлебосольно, вольготно. Большинство новогодних гостей были давно знакомы и дружны по Пярну. Мы праздновали и пировали с какой-то небывалой беззаботностью, будто у всех нас забрезжила надежда на перемену участи. Помню, мы с Максом и парой других гостей уже в подпитье заговорили о том, быть может, благотворный ветер политических перемен наконец-то наполнит наши паруса. К тому времени уже ходили слухи, что в декабре 1985 года Горбачев взял в руки контроль над партией и страной. Начинали поговаривать о том, что грядет какой-то новый курс, связанный с «либерализацией» страны. Кроме того, в декабре Борис Ельцин, будущий сокрушитель Советского Союза, был назначен первым секретарем Московского комитета партии. По-моему, именно тогда я впервые услышал о Ельцине от одного из новогодних гостей, приятеля по Пярну и, если не ошибаюсь, студента нефтяного института. «По Голосу Америки передали, что это хороший знак», – прошептал он мне на ухо, как завзятый заговорщик. – Ельцин не ретроград, и, говорят, точно не антисемит. И в теннис играет!» Мы так рьяно напивались, что в какой-то момент встревоженная хозяйка попросила своего кавалера вылить две оставшиеся бутылки водки в унитаз. Утром я провожал Любу домой от «Баррикадной», и по дороге между нами произошел один из тех невозможных разговоров, какие случаются только в годы юности и первой любви. Мы обсуждали планы на будущее, как мы уедем и заживем в солнечной Калифорнии на берегу океана. Я ощущал какую-то особую близость с ней. Сама невозможность воплощения этих совершенных замыслов, выдуманных влюбленными в порыве страсти и отчаянья, нередко и означает приближение неизбежного расставания. И в самом деле, мы с Любой отдалялись друг от друга. Нет, мы не ссорились, не изменяли друг другу, просто все более отчетливо понимали, что хотим от жизни разного. Я был слишком молод для брака и совместной жизни. Кроме того, летом мне предстояло на два месяца уехать в экспедицию, и Любе пришлось бы меня ждать, как невеста ждет солдата из армии. Вот и получалось, что наши отношения словно бы износились, истерлись в жерновах суровых испытаний, когда на порог нашего дома падали повестки из прокуратуры. В феврале мы с Максом решили сгонять на выходные в Ленинград. «Просто хотим встряхнуться, повидать старых друзей», – объяснил я Любе. Мы навестили Катюшу Царапкину, повидались с другими пярнускими друзьями. – Мы уж думали, что совсем тебя потеряли», – сказала мне наша приятельница Викуля, когда мы целой компанией пили терпкое до оскомины алжирское вино, стоя на льду Финского залива в Репино. – Вот видишь, пока не потеряли, – отвечал я. Мой верный друг Макс, который ни словом не выдавал своего мнения, пока продолжался мой роман с Любой, только мотанул головой и отхлебнул еще глоток из зеленой бутылки. Нет, друзья меня не потеряли, но наша с Любой любовь разлилась на трескучий ледок Финского залива, превратилась в зимний питерский туман. Вернувшись в Москву, я узнал, что Люба провела выходные со своим однокурсником, тем самым рослым блондином тевтонского типа, который всегда смотрел на нее с застенчивым обожанием.

Повесток из прокуратуры больше не присылали и не приносили. Отца оставили в покое, по крайней мере, на время. Он еще толком не оправился после болезни и перенесенного стресса, но вышел на работу в поликлинику. «Больные ждут, сейчас у диабетиков самые тяжелые месяцы», – сказал он нам с мамой. В свободные часы отец подолгу просиживал за своей «Олимпией», сочиняя новую книгу. В феврале возобновились наши салоны отказников, хотя родители не загадывали, долго ли продлится это затишье. Тем временем, какие-то перемены продолжали происходить. Напомню, что 12 января 1986 года узника Сиона Натана Щаранского обменяли на двух советских шпионов и выпустили на Запад. Щаранский был арестован еще в 1977 году, в 1978 осужден на 13 лет и последние годы содержался в лагере в Пермской области. Больше десяти лет он провел в разлуке со своей женой Авиталью; она ждала его в Израиле, а он томился в советском плену. В отказнических кругах только и говорили, что об освобождении Щаранского. Рассказывали, что Щаранский прошел по Глинискому мосту «шпионов» из Восточного Берлина в Западный не по прямой, а зигзагом, чтобы даже напоследок выказать неповиновение. Сулило ли освобождение Щаранского какие-то надежды на будущее или же было просто очередным ходом-сделкой в шпионских играх между Западом и Востоком? Нам оставалось лишь строить предположения, точно так же, как мы гадали о том, что означала консолидация власти в руках Горбачева. Одно можно было сказать наверняка: когда декабрьский кошмар остался позади, к нам в дом потянулась вереница иностранцев. Кого только среди них не было поздней зимой и весной 1986 года – и сенатор из штата Калифорния, и протестантский священник, и студент-медик итальянско-американского происхождения. И две парижанки, о которых отец в шутку говорил: «Одна старушка, а другая просто врач»…. Они привозили подарки, как правило, одежду и книги, а с собой увозили наши фотографии. Один из таких снимков, судя по всему сделанный в феврале 1986 года, потом добрался до нас и сохранился в бумагах родителей; мы так и не вспомнили, кто именно нас фотографировал. На фотографии отец, мама и я сидим у нас дома в гостиной, служившей одновременно отцовским рабочим кабинетом. Слева у нас за спиной сервант с гжельским чайным сервизом, теми самыми чашками, из которых так вкусно пить чай с лимоном и колотым сахаром. Справа – отцовский секретер, а на нем фотографии Александра Блока и моего дедушки Петра (Пейсаха) в военной форме с капитанской шпалой в петлицах, а также пресс-папье в виде каменной совы. На журнальном столике стоит блюдо с оладушками, испеченными из «маца мел» (пасхальной муки из мацы); мама испекла их для гостей, соблюдавших кашрут. На этом снимке у меня серьезное, немного встревоженное выражение лица, а у родителей на лицах печать усталости и постоянного напряжения. Сколько еще им суждено мучаться в преисподней отказа?

Интерлюдия. Факты и аргументы

Мое положение на факультете почвоведение оставалось шатким, особенно после провалившейся попытки перевестись на искусствоведение. Всю осень 1985 года, поглощенный сочинением стихов, романом с Любой и родительскими злоключениями, я пренебрегал учебой. В весенний семестр надо было взять себя в руки, иначе не миновать было крупных неприятностей. В январе, по окончании каникул, я с головой ушел в подбор предварительных материалов для курсовой и часами просиживал в библиотеке. К концу весны нужно было составить план научной работы. Задача была не из легких; хотелось найти хоть какие-то зацепки для научного исследования, которые бы занимали и увлекали. В январе, феврале и марте я примерно раз в неделю приходил в кабинет к профессору Розанову, звезде нашего факультета. Розанов дымил папиросами (одновременно привычка заядлого курильщика и внешний признак демократизма). Мы беседовали в свободной манере, обсуждали прочитанные мной научные статьи и монографии, думали вслух о потенциальных темах для курсовика – и для будущего диплома. Что, например, если измерить воздействие уменьшающейся солености Черного моря на плодородие почвы на лиманах, спрашивал я? (По сути я искал предлог, чтобы отправиться на полевые исследования в окрестности Одессы, родины обожаемых мною писателей «юго-западной» школы – Бабеля, Багрицкого, Олеши). Или еще: изучал ли кто-нибудь взаимосвязь между меняющимися схемами миграции перелетных птиц и составом почв в природных местах их естественного обитания, там, где птицы скопляются, линяют, оставляют слои помета? (Я уже воображал, как отправляюсь в экспедицию в дельту Волги, величайшую в Европе.) Розанов выслушивал меня одобрительно и советовал уделить особое внимание библиографии научных публикаций в западных журналах. По его рекомендации я проштудировал, наверное, полный комплект журнала Soil Science, имевшийся в нашей факультетской библиотеке. Должно быть, сам того не сознавая, я стремился к тому, чтобы облечь свои исследования в повествовательную форму, и потому искал любую возможность объединить их с путевыми заметками, рассказом, пусть даже плодом литературного воображения.

Пока я пытался дистиллировать свои идеи и выкристаллизовать из них две-три темы с библиографиями, которые можно было бы представить Розанову, в Москве происходило событие исторической важности. В конце февраля-начале марта 1986 года был созван XXVII съезд коммунистической партии – первый после окончания режима трупов. На съезде заговорили об ускорении советской экономики. Термины «перестройка» и «гласность» пока еще не провозглашались открыто, но курс экономических реформ был заявлен, а также появились намеки на «демократизацию». В этой-то атмосфере, где на деле в стране пока ничего не менялось, но все же ощущалось дыхание новой, горбачевской «оттепели», я потерпел еще одно фиаско в университете. В середине апреля Розанов, который несколько месяцев благосклонно выслушивал и всячески одобрял мои соображения, и по сути уже вел себя как мой факультетский наставник, внезапно отказался стать моим научным руководителем.

Произошло это на открытом собрании студентов и преподавателей кафедры общего почвоведения. На таких ежегодных собраниях студенты представляли свои проекты, а потом официально оглашались имена их научных руководителей. Как заведующий кафедрой Розанов вел собрание. Он по очереди зачитывал фамилии моих однокурсников, и после каждой фамилии останавливался, чтобы сказать несколько слов о той или иной заявке и объявить, кто назначен руководителем. По алфавиту моя фамилия шла почти в самом конце списка, и томиться ожиданием становилось все труднее. Наконец Розанов дошел до моей фамилии, откашлялся… Как же я был потрясен, когда Розанов каким-то похмельным голосом пробурчал что-то вроде: «Шраер приходил ко мне пару разиков, но его идеи пока что сыроваты, да и недурно будет ему поработать с одним из наших младших научных сотрудников». Тут уж я не сдержался, вскочил и перед всем собранием громко возразил: «– Но Борис Георгиевич, я не понимаю! Ведь всего несколько дней тому назад мы с вами разработали план исследований на следующий год, и вы вели себя так, будто вы уже мой научный руководитель.» Несколько однокурсников обернулись. В их глазах не было ни враждебности, ни сочувствия, а было молчание, от которого я почувствовал себя обреченным на казнь. Пальцами правой руки, испещренными никотиновыми пятнами, Розанов начертил в воздухе подобие петли, но сказал лишь только: «– Шраер, вас я попрошу отдельно зайти ко мне в кабинет.»

После чего он снова уткнулся в отпечатанный список и зачитал следующую фамилию, кажется последнюю.

Почему Розанов публично умыл руки и отстранился от меня? Неужели он с самого начала все знал или его только теперь «предупредили», что я из семьи отказников? Или же он проведал о недавних гонениях на моего отца? Все это входило в круг возможных объяснений. Или же Розанов почувствовал, что душа у меня не лежит к почвоведению? Если так, зачем было делать вид, вселять в меня напрасные надежды? Почему он держался так, словно нам предстояло научное сотрудничество, все было уже решено и оставалась пустая формальность? Зачем вообще влиятельному и авторитетному русскому профессору разыгрывать ложный энтузиазм по поводу идей второкурсника-еврея? Бред какой-то, думал я.

Вечером я вернулся домой и подробно пересказал родителям все, что произошло в тот день на кафедре. И тут-то мне открылось более правдоподобное объяснение. Мама и папа выслушали мой рассказ и оба опустили глаза.

– Нам, наверное, надо было сразу тебе сказать, – произнес отец.

– Не хотели сбивать твой настрой…, – добавила мама. – Ты был так увлечен подготовкой проекта… Нам показалось, что что ты наконец-то загорелся…

Что же выяснилось? 8 апреля 1986 года, всего за неделю до общего собрания кафедры, московский еженедельник «Аргументы и факты» опубликовал мерзкую статью, в которой отца и нескольких других отказников обвиняли в подпольной антисоветской деятельности. Эта статья, точнее, ее фотокопия, лежит передо мной на столе сегодня, 18 апреля 2016 года, в день ежегодного Бостонского марафона. За окном нашей квартиры на Бикон-стрит – гомон нарядной толпы, поток бегунов-марафонцев, блики апрельского солнца. Я вычитываю русский перевод книги, сверяю цитаты и, вдруг, позабыв обо всем, вновь углубляюсь в статью, переносясь из весеннего Бостона в Москву, в те апрельские дни 1986 года. Статья под заголовком «Раскаяние обманутого» была подписана «Р. Лесных» и напечатана в рубрике «Разоблачение». В предисловии к статье говорилось, что изначально она была напечатана еще «в конце прошлого года» (т.е. в конце 1985) в газете «Украинская правда», центральном печатном органе Компартии Украины. В предисловии цитировалось покаянное письмо некоего Евгения Койфмана из Днепропетровска и факсимильным образом воспроизводилось начало его письма: «Я, Койфман Евгений Леонидович, на протяжении ряда лет подвергался обработке со стороны националистически настроенных лиц, таких как Шраер, Хасина, Магидсон, которые убеждали меня в необходимости выезда в Израиль, изучения иврита, истории и культуры евреев, тем самым формируя во мне убеждение в их исключительности». Койфман, согласно статье подавший ранее на выезд и получивший отказ, теперь якобы прозрел, встал на путь исправления и больше не стремился покинуть СССР. Он (или настоящий автор его письма) с возмущением описывал, как он не сразу понял и осознал, что «стремление приобщить его к изучению иврита и иудаизма на деле сведется к попыткам исподволь, осторожно внедрить в его сознание сионистскую идеологию. От проповеди „исключительности“ евреев к откровенной дискредитации национальной политики Советского Союза, к прямой клевете и антисоветизму – такова направленность этой деятельности». Заметим еще раз, что начиная с конца 1960-в годов в советском идеологическом контексте слово «сионизм» могло означать и обыкновенно означало не просто убежденность в необходимости еврейской государственности, а по сути почти любое выражение еврейского самосознания. Но в статье не просто говорилось о «сионистской идеологии», но содержались прямые и серьезные обвинения в антисоветской деятельности. Койфман к тому же рассказывал о встречах с еврейскими активистами. Согласно статье, в мае 1982 года «Койфман поехал с Москву и очутился у некоего Шраера. – Изучить иврит? Поможем, конечно, поможем, – покровительственно пообещал хозяин. – И не только в этом. Будьте лишь тверды в своем желании выехать из СССР». Все это, ко всему прочему, было полнейшим вымыслом. Мой отец когда-то в детстве понимал идиш и немного говорил на нём, но иврита не знал и не имел отношения к подпольной сети изучения и преподавания иудаизма и иврита. Это просто-напросто не входило в его задачи, а главный смысл своей деятельности в отказе он видел в литературной работе и организации литературно-артистического салона для гонимых советской системой. Более того, в 1981—1982 году, после того, как отца схватили прямо перед посольством Великобритании и отвезли на допрос в КГБ, родители перестали открыто участвовать в отказническом движении протеста и на некоторое время залегли на дно.

В статье, тиснутой в «Аргументах и фактах», все было шито белыми нитками. Но очевидно было одно: против моего отца стряпали обвинение, и между этой кампанией в печати и недавними повестками в прокуратуру существовала связь. Койфман утверждал, будто на следующий день после того, как он побывал у «некоего Шраера», у него «появился некто, назвавшийся Юликом Эдельштейном». Эдельштейн начал обучать Койфмана ивриту, а «параллельно – активная идеологическая обработка… Новичком завладела Наталья Хасина <…>, именующая себя ««активисткой борьбы за выезд в Израиль». Наталья и Геннадий Хасины были известными московскими отказниками, которые много лет подвергались преследованиям властей. А вот Юлий Эдельштейн, выдающийся активист отказнического движения и узник Сиона, в 1984 году был арестован по сфабрикованному обвинению в хранении наркотических веществ. Весной 1986 он все еще отбывал трехлетний срок в колонии строгого режима, а освободили его и выпустили в Израиль лишь в 1987 году. Хотя из Кремля уже веяло переменами, КГБ продолжал уверенно пользовался давно отработанными методами преследования отказников и инакомыслящих, и над отцом висела не эфемерная, а реальная угроза уголовных разбирательств, суда, тюремного заключения.

Если попытаться реконструировать все события ноября-декабря 1985 года, с повторными повестками из прокуратуры и остракизмом, которому подвергался мой отец, то складывается картина подготовки судебного процесса. К моменту, когда пришла самая первая повестка, в Израиле уже объявили о предстоящем выходе его романа об отказниках. Именно перспектива публичной судебной расправы над «сочинителем сионистских произведений» заставляла отца опасаться ареста. Для нашей семьи фальшивка, опубликованная в «Аргументах и фактах» в апреле 1986 года, явилась отголоском ноябрьских-декабрьских событий 1985-го. Сейчас, пытаясь понять логику публичного поведения профессора Розанова, который отмахнулся от меня как от назойливой мухи, я вижу следующее. По всей вероятности, для него и других сотрудников и студентов факультета почвоведения, которые успели прочитать статью в «Аргументах и фактах», фамилия Шраер была не просто абстрактной еврейской фамилией, не просто обвинительным актом против «некоего Шраера», а указывала именно на моего отца и нашу семью.

На следующее утро, уже зная о гнусной статье в «Аргументах и фактах», я постучался к Розанову в кабинет, чтобы поговорить с глазу на глаз. Он выслушал мою тираду о несправедливости и о преданности науке, яростно стряхивая пепел в пепельницу истинно профессорских размеров.

– Я даю вам замечательного научного руководителя, – произнес Розанов, барабаня красивыми пальцами по пачке папирос, лежавшей перед ним на столе. – Профессор Самойлова – специалист высокого класса и великолепный преподаватель, поверьте мне. Вы еще мне спасибо скажете когда-нибудь.

Что я мог ему возразить? Что еще мне было тогда предпринять?

Даже если бы я и пожелал выяснить правду и задумал теперь увидеться с Розановым – и даже если бы он согласился открыть мне подлинную причину своего маневра – к моменту написания этой книги это было бы невозможно. Розанов умер в 1993 году в возрасте шестидесяти четырех лет.

Профессор Елена Максимовна Самойлова, под чье начало меня определил Розанов, была доктором наук и крупным специалистом по эволюции почв. Отношения с Розановым у нее были напряженные, наэлектризованные конкуренцией: он заведовал кафедрой, она была «вторым» профессором, да еще и женщиной. Когда я впервые переступил порог кабинета Самойловой, меня охватило чувство, что не только для меня, но и для нее предстоявшая совместная работа была сущим наказанием. Самойлова, неулыбчивая женщина лет пятидесяти с одутловатым лицом, обычно одевалась в блузки в цветочек с отложным воротничком, однотонные юбки и вязаные жакеты. У нее были коротко остриженные волосы цвета спитого чая. Профессорский кабинет Самойловой представлял собой нечто среднее между картографической станцией и сортировочным отделом научной библиотеки. Самойлова едва скрывала свою неприязнь к Розанову и его политиканству. Она была немногословна, но в ее словах я уловил сочувствие, а в ее бутылочно-зеленых глазах – иронический блеск. Самойлова развернула передо мной карту Восточного Казахстана и Западной Сибири – прямо поверх нагромождения книг, карт и журналов на ее рабочем столе. Она прижала левый указательный палец к какой-то точке на карте, и обвела ее указательным пальцем правой руки; я заметил, что ногти у нее были короткие и неухоженные.

– Вот, – произнесла она, указывая на неведомую точку на карте, – вот это Кулунда. Географически вы будете в самом центре Кулундинской степи.

Заметив мое недоумение, она пояснила:

– Это к юго-востоку от Барабинской низменности, уж о ней-то вы наверняка слышали. Это примерно двести километров от Барнаула, двести километров к юго-западу от Новосибирска, каких-нибудь четыреста километров к юго-востоку от Омска и почти ровно двести километров к северу от Семипалатинска, – объяснила она, отмеряя расстояние на карте. – Вопросы есть?

– Пока нет, – ответил я.

– Ну вот и прекрасно. Там повсюду соленые озера, и почвы в этих краях невероятно интересные, – продолжала Самойлова. – Кроме того, всего в пятидесяти километрах на юго-восток начинаются предгорья Алтая. В обозримом будущем моя научная группа будет заниматься именно Кулундинской степью. Мы туда каждое лето отправляем экспедицию. Сначала самолетом до Барнаула, потом вертолетом до Кулунды. Этим летом вы едете в «зоналку» на Черное море. А вот в следующее лето, после третьего курса, мы вас отправим на полевые исследования в Кулунду. Так что у вас меньше года на то, чтобы ознакомиться с литературой по теме и сформулировать задачу своего исследования. А теперь вопросы есть?

– Нет, – ответил я и кое-что пометил у себя в блокноте.

– Это на самом деле страшно интересно, так что вы уж постарайтесь извлечь из учебы как можно больше пользы, – сказала Самойлова, будто намекая, что она в курсе моих факультетских дел. – И как можно глубже вникнуть в эволюцию почв в разных географических зонах, – добавила она. – Уже скоро вы отправитесь из Москвы на Кавказ и Черноморское побережье, вот вам и возможность узнать, что такое полевые условия и полевая работа.

Я поблагодарил Самойлову и закрыл дверь ее кабинета. Передо мной тянулся длинный темный коридор факультета почвоведения, бескрайний, как просторы Западной Сибири. Металлические кругляши светильников поблескивали на деревянных панелях стен, словно блюдца соленых озер на поверхности степи. Итак, на ближайшее будущее моя научная участь была предрешена, и теперь мне хотелось, чтобы учебный год поскорее закончился и можно было на целых два месяца уехать подальше от Москвы в летнюю экспедицию.

В молодости потрясающе работает инстинкт самосохранения – внутренний защитный механизм, который неведомо как помогает нам пережить многие испытания. Остаются эмоциональные шрамы, но юная жизнь продолжает кипеть, торопит к новым приключениям. Бурными были эти шесть-восемь месяцев, во время которых я пережил и зачарованность поэтическим творчеством, и страх за родителей, над которыми нависла беда, и радости любви, и прерванную попытку стать искусствоведом, и даже зов научных открытий. Что же значили в моей судьбе события конца 1985 – начала 1986 годов? Размышляя об этом, я неизменно задаюсь вопросом: сколько же всего могут вместить юная душа и юный ум, пока не произойдет взрыв, равнозначный ломке личности?

7. По степям, к Черному морю

Еще в девятом классе, когда я собирал сведения о факультете почвоведения, едва ли не первым делом выяснилось, что факультет славится своей «зоналкой». Студенты других факультетов МГУ, даже снобы с юридического и журфака, знали о нашей «зоналке» и завидовали будущим почвоведам черной и белой завистью.

Эта таинственная «зоналка» – не что иное, как сокращенное название «зональной практики», двухмесячных летних экспедиций, в которые студенты-почвоведы отправлялись по окончании второго курса. Существовало два накатанных маршрута, Москва-Крым-Москва и Москва-Кавказ-Москва. Каждый год поток делился на две половины сообразно будущей специализации студентов. Мы двигались двумя отдельными колоннами сначала в общем направлении Черного моря, а потом обратно в Москву. Весной, еще до отъезда в «зоналку», начинались бессмысленные дебаты о преимуществах каждого маршрута. А потом, уже вернувшись в Москву, фракции «крымчан» и «кавказцев» продолжали вести жаркие споры. Как будущий специалист по общему почвоведению, я был включен в состав «кавказской зоналки».

Смысл зональной практики был прежде всего в том, чтобы ознакомиться с логикой зональных изменений в природе. Мы наблюдали горизонтальные и вертикальные переходы климатических и растительных зон. В ходе экспедиции мы подробно и постепенно рассматривали перемены ландшафта, почв, флоры и даже фауны – сначала по пути с севера, из центральной России, на юг, потом, – поднимаясь к высоким Кавказским горам и, наконец, спускаясь на Черноморское побережье. Если говорить о конкретных растительных зонах, мы начинали путешествие в полосе смешанного леса, затем миновали широколиственные леса и лесостепи, проезжали через луговые степи, потом пересекали южные степи и полупустыню и достигали западных отрогов Большого Кавказского горного хребта. В предгорьях Кавказа было особенно отчетливо видно, как, по мере подъема над уровнем моря, степи и разнотравье сменяются сначала лесами, затем – альпийскими лугами, а еще выше глазам путешественника открывались вечная мерзлота и ледники. Уже во второй части «зоналки», после недели в горах Кавказа, мы спустились к морю, где нас ждала передышка на стоянке посреди богатых приморских лесов и диких каменистых пляжей. Преподаватели нам попадались разные и учили нас кто с энтузиазмом, а кто кое-как. Некоторые оставались педантами даже после семи недель походно-полевой жизни. Помню, как один из преподавателей с ходу потребовал, чтобы к концу экспедиции каждый вызубрил по сотне таксономических названий растений, на русском и на латыни. В экспедиции мы изучали геоботанику, экологию, геологию, географию, классификацию почв и прочие предметы, и сама природа была нам семинарской комнатой и лабораторией.

Однако в маршруте «зоналки» была также культурная и историческая логика, и лично для меня именно это придавало нашей экспедиционной практике особый смысл. Ибо мысли мои, когда я копал краснозём и производил замеры, обращались не к железной руде, но к праотцу Адаму. Путешествия из Москвы на юг, мы пересекли черноземную полосу России. «Черноземье», регион плодородных, жирных земель, выглядело на карте как почти что правильный ромб, вершины которого упирались в Орел, Тамбов, Курск и Воронеж. Здесь и житница России, и ее культурная сердцевина. Наш маршрут пролегал через те самые края, где когда-то располагались поместья и усадьбы, давшие России многих ее великих писателей. А уже к югу и юго-востоку от черноземья, там, где когда-то простиралась самая граница Российской империи, я впервые в жизни соприкоснулся с наследием донского, кубанского и терского казачества. А когда мы достигли Северо-Западного Кавказа, я воочию ощутил не только этническое многообразие и языковую пестроту этого края, но и глубокую укорененность ислама. Здесь повсюду чувствовалось, как свежи еще раны покорения Кавказа Российской империей. Годы сталинизма и колониальное советское управление не смогли задушить тот дух свободолюбия, который жители Кавказа всасывают с молоком матери. (Всего через несколько лет, уже в эмиграции, я буду неотрывно следить за началом бурного возмущения в Чечне и кровавыми Чеченскими войнами, а потом уже войной в Грузии.) И уже под конец экспедиции долгожданная передышка на Пшаде, километрах в тридцати от Геленджика, дала мне возможность соприкоснуться с эллинским прошлым этих мест, все еще дышавших древними мифами.

События минувшей осени и зимы, прежде всего преследования моего отца, составляли потаенный фон, неизменно присутствовавший в моем сознании. Но не я один тщился оставить позади тяжкие воспоминания. В июне 1986 года многие мои однокашники – а среди них были тертые калачи, видавшие виды морпеховцы и десантники – старались, но не могли забыть о недавно пережитом. Слишком свежа была память о Чернобыле. Авария на Чернобыльской атомной станции разразилась 26 апреля 1986 года, всего за месяц до нашего отъезда из Москвы. Вокзалы полнились беженцами из Украины и Беларуси, рвавшимися прочь с зараженных территорий. Это было похоже на эвакуацию военного времени. Ходили неотвязные разговоры о Хиросиме и Нагасаки, о тысячах жертв, о беременных женщинах и детях, пораженных лучевой болезнью. Казалось, что у каждого в Москве обязательно был какого-нибудь знакомый, который видел, знает, лично связан с жертвами чернобыльской катастрофы. Паническое ощущение через какое-то время утихло, сменившись неотвязным предчувствием того, что вся эта огромная страна трещит по швам, словно реактор атомной станции.

В этом путешествии за полторы тысячи километров от Москвы я увидел совершенно другую Россию. До лета 1986 года я успел ребенком дважды побывать на Черном море – трехлетним в Крыму и шестилетним в Сочи, и меня возили туда поездом и самолетом. Когда мне было девять лет, отец почти на месяц взял меня с собой в Грузию, и впечатления от этой экзотики долгие годы питали мое детское воображение. А кроме того, мы всегда отдыхали в Прибалтике, главным образом – в Эстонию, в Пярну. Начиная с 1974 года мы ездили в Эстонию каждое лето, сначала поездом, потом уже на нашем «жигуленке», и я в какой-то мере представлял себе пейзаж и колорит тех мест, которые пролегают к северо-западу от Москвы – Калининская (Тверская), Новгородская область, Псковщина и Лениградская область. Несколько раз я бывал Литве и один раз в Минске, где у отца были родственники. Но никогда прежде, ни в детстве, ни в отрочестве, мне не доводилось неспешно, размеренно, внимательно наблюдать каждодневную жизнь провинциальной России. Эти впечатления стали своего рода противоядием тому, как еврейский юноша из большого советского города воспринимал окружавшую его жизнь. Я уже не говорю о самом что ни не есть негативном фоне отказнического бытия. И по сей день именно воспоминания о летней экспедиции 1986 года продолжают питать мои размышления о России. Это был поистине уникальный опыт. Мы неторопливо ехали по дорогам центральной части России в сторону юга и моря, частенько пробираясь окольными дорогами и останавливаясь в деревенской местности. Именно из этой поездки я почерпнул огромное количество конкретных деталей из повседневной жизни России и ее южных окраин.

Во время экспедиции я вел дневник. В 1987 году, уезжая из России, я увез этот дневник с собой в американском рюкзачке небесно-голубого цвета. Таможенник, который осматривал мою ручную кладь, спросил: «А это что у вас за тетрадка?». – «Да так, конспекты по ботанике и почвоведению», – ответил я, а таможенник не стал допытываться. Мне страшно повезло.

И вот со времени эмиграции прошло уже четверть века, а летние впечатления от экспедиции 1986 года жили во мне и ждали, пока я не извлеку их на поверхность и облеку в слова. Однако увиденное в то лето сохранилось не только в виде впечатлений и воспоминаний, но и в форме дневниковых заметок. Эти записи – уцелевшие следы моего советского прошлого. Сейчас, когда я начинаю описывать события «зоналки», цены на бензин в новоанглийских штатах подскочили до четырех долларов за галлон, а когда мы приехали сюда в 1987-м, галлон (почти 4 литра) бензина стоил меньше доллара. Лето в Бостоне выдалось необычайно дождливое, и у нас на огороде огуречная рассада превратилась в подобие тропических лиан. Дневник экспедиции лежит передо мной на столе, соседствуя с фотографиями жены и дочек. Небольшого формата тетрадь, страниц сто в мышино-сером коленкоровом переплете. И в ней единственный дневник, который я вел за все двадцать лет советской жизни.

Во всей книге эта глава – исключение, поскольку лишь здесь я опираюсь на свои собственные уцелевшие записи прошлых лет. Все остальное писалось по памяти, местами с учетом некоторых материалов, сохранившихся в семейном архиве. В дневнике фактические сведения и записи переплетаются с набросками будущих стихов и даже черновиками завершенных текстов. Теперь, перечитывая дневник, я обнаруживаю в нем не только различные фактоиды и подробности, которые вряд ли сумел бы извлечь из памяти. Во многих отношениях я уже не тот, кто вел эти дневниковые записи, а другой человек. Какое же это странное ощущение – извлекать из собственного дневника отдельные характеристики и идеи, перекладывать их на более-менее дословный английский, снабжать комментариями, а потом еще совершать процесс обратного перевода этих комментариев на родной язык. Итак, приступим.

2 июня 1986 года мы выехали с Воробьевых гор и двинулись в путь по Симферопольскому шоссе. Наша «кавказская» команда включала в себя человек пятьдесят студентов, восемь или девять преподавателей, двух шоферов автобусов, которых сопровождали некоторые члены семей, и троих водителей грузовиков. Процессию замыкала военно-полевая кухня, которую тащил на прицепе один из грузовиков. Нас поделили на пять «бригад» во главе с руководителем из состава странствующих преподавателей. Каждой бригаде полагался свой складной обеденный стол, свои доски (из которых составляли скамейки), свои клеенки, мятые алюминиевые миски, кружки, столовые приборы и допотопного вида битые чайники. Учиться бригадам предстояло порознь; у каждой были свои практические занятия, раскопы и научные проекты. Бригады по очереди занимались хозяйственными делами – готовили, следили за костром, дежурили по ночам.

Для водителей грузовиков, троицы лихих шоферюг немногим старше наших собственных армейцев, смысл всей экспедиции заключался в выпивке и разгуле со студентками. Шофером одного из автобусов был отъявленный мизантроп лет сорока пяти, который вел себя так, будто ему доверен не затрапезный горчичный ПАЗик, а атомная подводная лодка. Второй шофер, громадный красномордый пьянчуга лет пятидесяти пяти, вез с собой запуганную жену и внука лет десяти. Каждый вечер он напивался, блевал и отрубался прямо на полу своего несчастного ЛАЗа, служившего нашим домом на колесах во время длинных пробегов, и его бедная жена изо всех сил старалась поддерживать в автобусе относительную чистоту и гигиену. Несмотря на пьянство и вечерние скандалы с поколачиванием старухи, этого «водилу» каждый год нанимали в поездку. Прежде всего потому, что он был непревзойденным знатоком российских дорог, а в трезвом виде еще и феноменально сноровистым добытчиком. Умел он в любой точке, даже в самом захудалом магазинишке в какой-нибудь дыре, найти провиант на все наше «обчество». У нас было некоторое количество сухого провианта и тушенки, но остальные припасы нам приходилось пополнять в местных продовольственных, где на полупустых полках стояли только трехлитровые банки томатного и березового сока и еще, может быть, какая-нибудь чертовня в томатном соусе.

Среди преподавателей было три незамужних женщины, которые по тогдашним советским представлениям считались старыми девами, но по современным американским – были еще молоды и совсем не против закрутить летний романчик. Было с нами поездке двое преподавателей мужского пола, из которых первый корчил из себя брутального бунтаря и якшался только с армейцами, а второй был вежливым, интеллигентным научным сотрудником. Брутальный любил расхаживать по лагерю и раздавать парням и девушкам непрошенные советы по вопросам половой жизни и личной гигиены. Тихий интеллигент взял с собой в поездку сына-школьника и в свободное от занятий время держался особняком. Директором «зоналки» был колоритный персонаж по имени Лев Богатырев. Даровитый ученый-почвовед, Богатырев когда-то мечтал о карьере оперного певца. Но жизнь распорядилась иначе. Теперь ему было уже за сорок, он служил в университете доцентом, а свободное время состоял солистом в хоре Академии бронетанковых войск. Голос у него был богатый, с медовыми нотами, а репертуар самый эклектический, от итальянских арий до советских эстрадных шлягеров. Каждый день, порой по несколько раз в день – на привале, после обеда, после ужина у костра, перед сном – Богатырев устраивал нам концерты, и делал это так, что слушателям было не увернуться. Тиранить он никого не тиранил, и, помимо концертов, больше всего любил массаж на вольном воздухе, которым его охотно баловали наши девушки. Считалось, что в экспедиции царит военная дисциплина: три раза в день на линейку, а хочешь отлучиться из лагеря – получай официальное разрешение у директора. Но на самом деле Богатырев был человеком либеральным по своему внутреннему строю и на строгостях не настаивал. Так что большую часть времени мы жили одновременно как научная экспедиция, как отряд на военных сборах, и как труппа бродячего цирка-шапито.

Самый первый лагерь мы разбили на краю поля, которое смыкалось с лесом и болотом. Это было на полпути между деревнями Мышкино и Семеновская, неподалеку от города Чехова, райцентра, некогда называвшегося Лопасней, на юго-западной оконечности Московской области. Весь день лил какой-то невообразимый тропический ливень, и вскоре обнаружилось, что часть наших шатровых брезентовых палаток, рассчитанных человек на десять каждая, протекали под самыми сводами.

К концу подмосковной стоянки нам удалось починить палатки и утрясти режим дня. Подъем полагался в шесть часов, и это означало, что бригаде, дежурившей по лагерю, приходилось вставать в половине пятого утра, раскочегаривать полевую кухню, готовить кашу, кипятить воду для чая, а также варить суп на обед. Припасы наши состояли в основном из круп и гороха, макарон, черного байхового чая (самого низкого советского сорта) и сухофруктов на компот. Все, что только можно, приобреталось на месте – масло, яйца, фрукты, овощи… Пару раз за всю поездку мы даже шиканули и купили свежих кур. Кроме того, везде, где удавалось, мы рыбачили, а также собирали все, что попадалось по дороге, в лесу или заброшенных садах, будь то ягоды, грибы, черемша или дикие сливы. В основном наш рацион строился на манке-пшенке-овсянке и гороховом супе (который незатейливо прозвали «музыкальным»). Еще мы везли с собой подсолнечное масло, сгущенное молоко и скудный запас свиной тушенки. На завтрак и ужин каждой бригаде на дюжину человек выдавали по одной-единственной вожделенного банке подогретой тушенки – жирного соленого мяса, проложенного крошеным лавровым листом и перцом. В итоге каждому доставалось не больше столовой ложки. С таких харчей особенно не разъешься, тем более после физической работы на свежем воздухе, так что нам постоянно хотелось мяса. Преподаватели питались с нами из одного котла. С шоферами полагалось делиться овсянкой и супом, но столовались они отдельно от всей экспедиции, да и располагались чуть поодаль своим станом.

Примерно раз в неделю каждому из студентов выпадало дежурить костровым, то есть караулить и костер и лагерь, бодрствуя всю ночь. В первые же дни экспедиции распределились и постоянные экспедиционные обязанности: кого назначили ставить и разбирать палатки, столы, скамьи, кого – разгружать поклажу с грузовиков и собирать ее перед отъездом, а кому-то еще поручалось обустраивать полевую кухню и общую умывальню с ведрами и рукомойниками. Я отвечал за погрузку и разгрузку всей поклажи – чемоданов, рюкзаков, ящиков с приборами и образцами почв и прочая. Предполагаю, что этим назначением я был обязан мифу о еврейских интендантских талантах, а поскольку я был единственный еврей на всю экспедицию, то должность автоматически досталась мне.

Вот отрывок из моего дневника, где описываются первые впечатления от экспедиции. Костровым и дежурным по лагерю меня назначили на первой же стоянке, потому что очередность распределяли по алфавиту, начиная с самого конца. Первую ночь мы продежурили вдвоем с однокурсницей по имени Лена Шаповалова, и уже на рассвете, сидя у тлеющего костра, я занес в дневник первую запись того лета:

2 июня 1986. Первые петухи в деревне Мышкино. Удивительно, явно общаются петухи, переговариваются. Деревенские дела неведомы. Обжора костер. Печеная картошка – обжигалка губ. И раскричались птицы. А солнце-то где?

Сохранилось еще две записи о подмосковной стоянке:

4 июня 1986. Дорога на ферму. Пустая деревня. Девочки в коротких платьицах одинаковых. Церквушка-церковь. Купола – нормальная бурая маковка и странной формы второй – груша высушенная вверх ногами. Церковь 40-х годов 19 века. Красный кирпич. Хорошо сохранившаяся ограда. Чугун. … В ограде липы толстомясые, в бородавках кожи-коры, морщинах, слоноподобные. При приближении под гору – исчезает, а потом уже появляется собором, храмом. Где приход? Внутри два главных иконостаса… лики и роспись подростков по ликам (Брускин[1] – люди-слова). Терпеть не могу все же дневников опубликованных. Их пишут или для себя, или же заведомо для публикации (Сухотина-Толстая), тогда… Хоры резные. Чердак. Колокольня.

5 июня 1986. День рождения. Были на болоте. Все же природу дикую и тихую люблю. Ятрышник (орхидея) – сиренево-розовый, острый, вроде мордочки стерлядки; вообще болото чем-то сходно с тропическим морем. Странно??? Или я другой, но какое-то отчуждение с этими жлобами и даже не служившими. Может действительно – интеллигентский барьер? Что барьер? Не refuse[2] ведь? … Тяжело это, хотя не гнетуще. Это – дымовая завеса.

Утром 7 июня мы оставили позади первую нашу стоянку, а заодно и пределы Московской области. Еще и недели не прошло со времени отъезда из Москвы, а у меня было ощущение, будто я странствую уже целую вечность. Мы отъехали всего на каких-нибудь сто пятьдесят километров к югу от Москвы, переместившись из зоны хвойно-широколиственных лесов в зону широколиственных лесов, но казалось, что от привычной городской жизни нас отделяли сотни километров. Кроме заброшенных и разрушенных церквей, мало что в окружающем сельском пейзаже носило отпечатки советского времени. Мимо нас за окнами автобуса, забрызганными июньской грязью, проносились городки и деревеньки, казалось, неподвластные ходу истории.

Мы миновали Тулу и двинулись к следующей большой стоянке в знаменитых Тульских засеках. Мы разбили лагерь в юго-западной оконечности Тульской области, в Щёкинском районе. Следующая запись в дневнике относится именно к первому утру в Тульских засеках:

7 июня 1986. После Тулы река Упа – метров 8 шириной – обмелела. Мрачная Тула блеснула на горизонте заводскими трубами (военные заводы). Воспоминания о детстве – Ясная Поляна – тот же мрачный образ Тулы. Природа на глазах теплеет, и нет елок больше. Береза – Betula pendula. Городок Крапивна. Утром колокол в церкви пробует голос («Анафема» Куприна[3]). Березовая аллея. … Река Упа – пороги и ключи.

Полосы Тульских засек появились еще в 15—17 веках и были задуманы как оборонительная линия на южных границах Московии. Высокие деревья, в особенности европейские дубы, валили так, чтобы ствол не отделялся от пня. Получались обширные заградительные полосы, почти не преодолимые для конницы. Во времена Петра Первого строевой лес с Тульских засек считался особо ценной древесиной. К девятнадцатому веку засеки были превращены в заповедник. Здесь чередовались участки дубов, лип и ясеней. Не лес, а мечта натуралиста. Мы провели здесь три упоительных дня, и каждый день совершали пешие вылазки в лесные массивы, прекраснее которых я никогда не встречал. Мы копали разрезы, брали образцы почв, наблюдали изменения растительности. Лагерем мы встали в заброшенном яблоневом саду, и это был сущий рай по сравнению с предыдущей стоянкой на краю болота, среди свирепых комаров и промозглой сырости. В Тульских засеках было сухо и солнечно, и теплый южный ветер приносил аромат дубовых бочек, на которых настаивалась тишина:

9 июня 1986. Разрез сырых лесных. Земляника. Черемша[4]. Вообще-то изучать и наблюдать ничего неохота. Ужи, полёвки, серая цапля на болоте, жуки и кузнечики. … Яблоневый сад. Утро в яблоневом саду.

Групповых походам в лес я предпочитал беспорядочный поток наблюдений. Для меня узнавание жизни в глубинке перекликалась с теми открытиями, которые я делал, погружаясь в неведомую мне ранее захолустную жизнь. Мы стояли неподалеку от городка с прелестным названием Крапивна. Местное предание гласило: после того, что по этим местам пронеслось татаро-монгольское войско, сея смерть и разрушения, пепелища уничтоженных деревень поросли жгучей крапивой. Когда-то давно Крапивна была важным оборонительным пунктом, с крепостью с немалым гарнизоном, потом – уездным городом, славившимся ткацким делом и разбогатевшими на зерне купцами. Но уже в середине девятнадцатого века Крапивна превратилась в настоящую глухомань, о которой если и вспоминали, то лишь в связи с лесным училищем. Оказавшись в Крапивне я мгновенно окунулся в прошлый век. О советском времени напоминали лишь зияющие пустотой полки в продуктовых магазинах:

10 июня 1986. Город Крапивна. Жаль Гоголя нет – как в «М<ертвых> д<ушах>», лет 150 назад. Пыльная площадь, лабазы, мужики, черно-красные (лица). Пьяные. Женщины упрашивают о чем-то своих мужиков в одинаковых выбившихся рубахах. Купить – сделать – сказать что-то. Ни хрена нет в <продовольственных> магазинах, зато мануфактура полная. Вся архитектура в первозданном виде. Зато три церкви: одна большая, сине-бело-голубая, белокаменная, 18-го века, Никольская, пустой двор, холод, служка спит; в русских городах таких только церкви-то и есть. Бабка целует все иконы и крестится – странно, я, как чужой, из-за угла. Колбасный сыр.

11 июня мы покинули Тульские Засеки и двинулись в юго-западном направлении, держа курс на Орел. Следующим пунктом назначения было Спасское-Лутовиново в Мценском районе Орловской области. В Спасском предполагалось сосредоточиться на экологии лесостепи, а также посетить музей-имение Тургенева. Но, прежде чем проститься с Тульской областью и официально въехать в черноземную полосу, мы дали крюка и навестили Ясную Поляну. Здесь Толстой завещал похоронить себя рядом с барским домом, где он родился и провел почти всю жизнь. Могила ничем не отмечена – ни креста, ни надгробия; в памяти у меня сохранился образ зеленого холмика посреди лужайки на краю оврага, а за холмиком – живая ограда из деревьев. А может быть, позднее воспоминание наложилось на более раннее, когда отец возил меня в Ясную Поляну из Москвы еще семилетним ребенком. В этот раз, стоя над могилой Толстого, я рисовал в голове литературную карту России, которая разворачивается от средней полосы к югу страны. Это была карта бывших барских поместий, дворянской усадебной культуры, породившей Тургенева, Лескова, Бунина и многих других великих русских писателей. Уничтоженная пожарами, перепаханная тракторами революции, изнасилованная культура животрепетала лишь в книгах и в музеях-усадьбах вроде Спасского-Лутовинова, избежавшего общей судьбы только благодаря славе своего прежнего владельца. По крайней мере, мне, девятнадцатилетнему москвичу из семьи отказников, так казалось тогда.

В Спасском-Лутовинове мы поставили лагерь на самом краю бывшего поместья. Помню заливной луг и прилегающую к нему обширную низину. Пастбище, поросшее желтыми и голубыми цветами. Весной здесь стояла вода, но сейчас, летом, было сухо, и пополудни любовные парочки спускались в низину. Я не запомнил, какие почвы и растения мы изучали в Спасском, где копали разрезы, чем еще занимались. А может все другие впечатления вытеснил из памяти тот день, который мы провели в музее-усадьбе и которому в дневнике уделено сразу несколько страниц:

12 июня 1986. Прогулка в Спасское-Лутовиново. … Усадьба светло-лиловая. Банька. Погреб. Почему-то братская могила. Погреб. Богадельня – у входа в усадьбу лошади, полуломовые, пашутся в парке. Старик, пьяный, ведет коня. Как звать Вас? – Дед. Я уже старый. – Ну а имя-отчество какое? – Тимофей Андреич. – А у Вас? – Максим Давидович. – Владимирович? – <Нет, Давидович.> – Владимирович? – Да (хрен с тобой)! Обратно через деревню. Мертвая, хоть раньше было село знатное – большое кладбище. Петухи, в пруду гуси и утки, гусята (гадкие утята) и утята. Деревушка утопает в тополях и оконца опустила прямо в пруд. Усадьба. … Портреты Тютчева, Щепкина, Белинского в доме. Тургенев был 1.92 роста – великан. Экскурсовод – белесые, длинные, чуть маслянистые волосы, безбородое лицо… или слабоволосистое и выбритое, до глади листа бумаги. Очки в черной, выгнутой кнаружи оправе. Вельветовые черные брюки уродские, висячие, и голубая сорочка с планочкой, крупные руки с отрощенными ногтями, желтые пальцы. Говорит уверенно, и вообще достаточно уверен в себе. Что-то не мужское… что ли, а может быть и нет. Водил по дому, сказал снять «головные уборы» – ласково шепнул. В основном рассказы о мебели. Но о Полине Виардо умолчал – расспросы – он лукав<ит>, предполагает, что были любовниками, потом охладела она. Дочь Тургенева от белошвейки воспитывалась в доме Виардо, он до семи лет не знал о ней. Экскурсовод окончил Уральский ГУ и распределился в Спасское. Так и живет там. Сюжет о нем и любви? Потомка Тургенева? Может дочь Тургенева – от П. Виардо? … Вечер над карповым прудом. Однорукий рыбак (бывший садовник, рабочий, сам напустил карпов и развел), вроде лешака черно-бело-щетинистый. Летучие мыши, рыжие вечерницы с лицами, сморщенными, азиатских младенцев, бросались в лицо, летали… над прудом. … В деревне хибара, … крытая соломой, куры и гуси. На главной улице цыганские дети – красивые и яркие. … Костер. Местные жители. Толстый усач с золотым зубом, мясоносый, мясогубый; ладони-подушечки. С ним парни от двадцати двух до двенадцати – малец тоже курил. Мужик сам разговорился без завода, поливал падение нравов, рвачество, сведение лесов, бюрократических чиновников, словом, всё. Вспоминал старое, леса и богатства здешней орловщины, даже в сравнении с более западной Липецкой, более южной Курской. Сам он на старости лет учился на физ-мате, заочном, в Орле. Вел речи про все – о царстве грибов, об экологии, о вирусах, о системах обучения и учебных программах. Странно – не с кем поговорить, видимо, вот он и разглагольствовал.

Во время экспедиции у меня не раз была возможность убедиться, что всякие музеи-усадьбы в бывших барских поместьях, а также заповедники и заказники словно магнитом притягивали к себе разных эскапистов-беглецов. Стремясь вырваться из когтей советской действительности, эти люди устраивались работать кто экскурсоводом, кто смотрителем, кто лесником. Неожиданные знакомства с местными чудаками и тайными инакомыслящими, полуночные разговоры у костра становились источником дальнейших политических споров, которые мы еще подолгу вели между собой на протяжении экспедиции. На факультете таких разговоров почти не случалось. Почему-то именно в Спасском-Лутовинове заполыхали споры о роли Сталина в истории. По идее культ личности, «большой террор», чистки и репрессии к запретным темам не относились, однако в позднесоветские времена молодежь не поощряли к переосмыслению сталинской эпохи. У нас вышел не столько тургеневский спор «отцов и детей», сколько конфронтация представителей одного поколения, воспитанных в разных традициях и совершенно по-разному воспринимавших фигуру Сталина. Среди студентов нашей кавказской «зоналки» нашлось два главных сталиниста – Ира Муравьева, жительница Волгограда (бывшего Царицына и Сталинграда) и Сергей Дериглазов, великан-армеец родом из кубанской казачьей станицы. С обоими я был в хороших отношениях, с Муравьевой два года проучился в одной группе, с Дериглазовым был напарником по лабораторным занятиям, а в экспедиции я оказался с ними в одной бригаде. Помню, меня поразил тот идеологический водораздел, который столь внезапно образовался между этой парочкой сталинистов и всеми остальными в нашей бригаде. Ира и Сергей романтизировали могучее советское государство. Отрицать сталинский террор они не могли, но при этом преспокойно оправдывали его. Цель, говорила Ирина, порой оправдывает средства ее достижения. Да что там, добродушно добавлял Сергей, надо было промышленность строить мощную, страну поднимать. Даже теперь, в середине 1980-х годов, оба были убеждены, что победой над нацизмом народ и страна обязаны «великому вождю» Сталину. Мысли о параллелях между гитлеризмом и сталинизмом казались им ересью.

Хотя Сергей и Ира были завзятыми государственниками, патриотами могучего (и, как они утверждали, несгибаемого и непобедимого на политической арене) русского/советского государства, они при этом не были ни шовинистами, ни ксенофобами. Более того, я стал свидетелем того, как Ира Муравьева открыто осудила антисемитизм. Горячее всех спорил с нашими сталинистами бывший морпеховец, уроженец Камчатки по имени Степан. Мои однокурсницы ласково прозвали этого Степана «Степаша», почти по аналогии с игрушечным зайцем из всенародно известной детской передачи «Спокойной ночи, малыши». Наш Степаша бредил театром абсурда, мечтал выйти в режиссеры. В те времена я знал репертуар московских театров как свои пять пальцев, поэтому, невзирая на всякие разногласия, мы всегда находили общие темы. Степаша метался между национализмом крайнего толка и тягой к мировой культуре. Подозреваю, хотя так и не узнал наверняка, что он происходил из семьи сосланных на Дальний Восток. Степаша все время пикировался со сталинистами, люто ненавидел все советское, а свои культурные корни возводил к дореволюционной эпохе. Как и многие культуролюбивые русские националисты, Степаша разрывался между русским национальным идеалом, который зиждется на этносе и православной вере, и неизбежным осознанием того, что русский интеллигент немыслим без открытости другим культурам и традициям. Экскурсия по Спасскому-Лутовинову напомнила Степаше, что русский либерал Тургенев провел два десятилетия в Западной Европе. И тут его, Степашу, прорвало. В наш последний вечер в Спасском, когда уже после ужина мы собрались у костра, Степаша произнес страстный монолог. «Нет русской интеллигенции», – Стапаша ядовито полемизировал с известным стихотворением Вознесенского, которое, собственно, и мне самому казалось лживым. «Все там у Вознесенского неверно», – говорил Степаша, – «надо было с обратным знаком: масса индифферентная,/ а не совесть страны и честь)». От конкретных разъяснений Степаша таинственно уклонился, но при этом настаивал, что русская интеллигенция или эмигрировала, или была истреблена, или переварена-перемолота советским режимом до полной неузнаваемости. Степаша закончил свою тираду вопросом, от которого мне тогдашнему стало не по себе. Смысл вопроса сводился к тому, может ли культурная общность, называющая себя русской интеллигенцией, все еще считаться русской, если учесть существенную долю других этносов и культур – армян, грузин, евреев, казахов, татар, украинцев. Уверен, что из нашего пестрого сообщества не один я в тот вечер услышал в речах Степаши нечто тревожное.

Наутро мы пересекли пределы Орловской области и двинулись в направлении Курского Центрально-Черноземного заповедника. Вот записи, сделанные в пути:

13 июня 1986. Мценск. Основан в 1147. Река Зуша. Три церкви бежевых (слон<овая> кость) на холмах над рекой. Мелкие золотые (медовые) купола. Уже рядом трубы и заводы. После Курска сразу река Сейм. Заповедник в 1 км. от деревни Селиховы Дворы.

Мценск – старинный русский город, когда-то воспетый Лесковым в «Леди Макбет Мценского уезда» (1865). Шекспировские нотки слышны в заглавиях и темах русских повестей и рассказов, действие которых разворачивается в черноземной полосе России, – вспомните «Степного короля Лира» Тургенева. Это была цепочка ассоциаций, насквозь пронизывающих русскую культуру. Русские писатели, композиторы, живописцы и ваятели что-то брали у Запада, но взамен возвращали гораздо больше. Остановка в Мценске напомнило мне не только о Лескове и Тургеневе, столь противоположных друг другу по стилю и видению жизни, но и об опере Дмитрия Шостаковича по мотивам «Леди Макбет Мценского уезда». (Композитор позднее переработал оперу и дал ей новое название – «Катерина Измайлова».) В 1936 году Сталин побывал на премьере этой оперы и отдал Шостаковича на растерзание. 28 января 1936 года в «Правде» появилась разгромная передовица «Сумбур вместо музыки». Оперу Шостаковича о преступной страсти купеческой жены обвинили в «мелкобуржуазных формалистических потугах», объявили пощечиной русским классическим традициям, сняли со сцены и запретили. Наш автобус колесил по улицам Мценска, за окном появлялись, откуда ни возмись, то церковки прямо из западных учебников русской истории, то уродливые советские фабричные постройки, а я сидел неподалеку от наших непоколебимых сталинистов Ирины и Сергея, и от терзаемого сомнениями русского националиста Степаши. Мы были однокурсниками и пусть временными, но попутчиками, и мне меньше всего хотелось продолжать бессмысленные политические споры. Я хотел лишь только упираться глазами в русскую степь, которая уже распростерлась перед нами на горизонте, прекрасная и безразличная.

Осталась позади лесостепь, лиственные рощи и заливные луга. Мы въехали в Курскую область, где начиналась настоящая северная (луговая) степь. Когда-то здесь пролегали южные и юго-западные оконечности Московии. Эти места были одновременно и границей, и кордоном. Здесь, среди луговых просторов, деревья группируются вокруг озер и по берегам рек, там, где от природы больше влаги. В европейской части России полосы луговых степей тянутся от Курской области, где мы провели три дня в экспедиции, на юг и юго-восток и восток, до самого Черного и Каспийского моря и вплоть до Казахстана. Типы степей меняются в зависимости от широты и климата, так что на протяжении путешествия мы наблюдали русскую степь во всем ее разнообразии – от пышных луговых степей в окрестностях Курска и до опустыненных степей около Пролетарска, уже неподалеку от границы с Калмыкией. Само слово «степь» навевало ассоциации со свободой, с настежь открытыми пространствами и красотой нетронутой природы.

Вечером 13 июня мы раскинули лагерь неподалеку от Курска. Отсюда было каких-нибудь десять минут ходьбы до Центрально-Черноземного заповедника, который мы называли «Курским заповедником», а местное население – просто «заповедником». Это было одно из немногих мест, где все еще сохранились девственные степи, не знавшие плуга. Глубина пахотного слоя почвы там достигала метра; настоящая сокровищница плодородия по сравнению со скудными землями северных (бореальных) лесов, где началось наше путешествие – и где пахотный слой едва ли достигал десяти сантиметров. В заповеднике произрастали редчайшие виды растений. По степи бродили волки и лисы, как в стародавние времена, когда на этих землях паслись зубры, истребленные только к концу 17-го века. Издалека девственная степь напоминала лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных кусочков, по преимуществу желтых и голубых. Взгляд останавливали так называемые «блюдца», то есть плоские круги-прогалины, разделенные бугристой землей. В первый же вечер на Курской стоянке, когда заканчивалась разгрузка скарба и установка палаток, я улизнул из лагеря, добежал до ограды заповедника и остановился, как зачарованный, вглядываясь в цветущую степь. На следующее утро я записал свои впечатления:

14 июня 1986. Степь. Волны ковыля, или же как седины, совершенно кондитерская серпуха, изумительный кровяно-малиновый чертополох, колючая слива с глазочками жидких белков, карликовый миндаль. Типчак – наследие печенегов и половцев[5]. Шалфей бархатистый, податливый лен, мелкие реснички розово-лилового короставника, степная гадюка в зарослях зопника высвистывает что-то в такт колыханию ковыля. Степь вся дышит. Она ошеломляет, сливается с небом, далью, воздухом, всем. Человек погружается в нее, отдается ей. И уже навеки становится ее рабом и сюзереном. Хочу в степь! Лен голубой.

Всю первую половину экспедиции, пока в конце июня мы не достигли Северо-Западного Кавказа, мы продвигались на юг слишком быстро, нигде подолгу не останавливаясь. Я бы с радостью задержался в окрестностях Курска, и не только из-за великолепия целинных степей, но и из-за чудесного климата. Днем стояла сухая жара, а по ночам степной ветер приносил прохладу и покой. Целый день был отведен на работу в черте заповедника; мы ходили по степи, наблюдали, записывали. На второй день, на утренней линейке, руководитель экспедиции Богатырев пропел-объявил: «Сегодня – в город». И добавил: «Удовлетворить, так сказать, некоторые потребности тела». И в самом деле, с самого отъезда из Москвы мы не были в бане. Пару раз мы купались в озерцах и речках, попадавшихся по дороге. В нашем лагере устанавливались переносные «дачные» рукомойники, у которых все публично умывались и чистили зубы. Мужчины могли хотя бы ополоснуться до пояса, а вот женщинам в походных условиях приходилось гораздо труднее. Они сговаривались и группками по двое-трое уходили в ближайший лес или куда-нибудь за близлежащий пригорок, захватив с собой ведра с водой и алюминиевые кружки. Не помню, чтобы кто-нибудь в экспедиции страдал от окружающих телесных запахов; большую часть времени все поголовно ходили пыльные и пропотевшие. И вот мы отправляемся на полдня в Курск, с заездом в городские бани. Какая невероятная удача!

Губернский город Курск я связывал прежде всего с крупнейшей танковой баталией Второй Мировой войны. Каждый советский школьник в те годы «проходил» Курскую битву на уроках истории и помнил, что здесь под Курском летом 1943 года советские войска преломили хребет нацистам. Кроме того, я смутно припоминал, что куряне гордились своей магнитной аномалией, огромными, даже по мировым масштабам, залежами железной руды. Когда мы приблизились к городу, глазам моим открылся волшебный вид. Курск лежал перед нами на плоскогорье, и его купола, колокольни и шпили утопали в яркой зелени. Много лет спустя я испытал нечто подобное, приближаясь к Лукке, когда мы с женой приехали туда поездом из Генуи и шли пешком от вокзала к старым городским стенам.

В Курске мы прежде всего ринулись в благословенную городскую баню; там мы яростно отмывались от трехнедельной пыли и грязи и, невзирая на жаркий день, изо всех сил стегали друг друга вениками в парилке. Очень может быть, что Курск так приглянулся мне оттого, что в тогдашнем состоянии, да еще и после двух часов в бане и пары кружек пива в раздевалке даже самый унылый городской пейзаж с ветхим облупившимся бараком, золотушной плакучей ивой и замусоренной улочкой показался бы мне живописными. А здесь был действительно красивый город. Помню, как после бани мы ходили по старому центру города в поисках ресторана. На улицах продавали ярко-желтый лимонный лед. Мы осмотрели великолепный городской собор. Интеллигентного вида прохожий с черным портфелем под мышкой замедлил возле нас шаг и сказал: «Да уж, наш собор – красавец. Стиль барокко. Строил не кто-нибудь, а сам Растрелли».[6] Правда, чтобы не портить впечатление от старого Курска, приходилось отводить глаза от местных монструозностей в стиле сталинского ампира, а также стараться не смотреть на горизонт, утыканный многоквартирными домами застройки 60-х—70-х годов.

Во времена моей советской юности человек родом из города областного значения, даже такого замечательного, как Курск, был по умолчанию обречен на участь провинциала. Не в географическом, но в культурном смысле. Мы бродили по центру Курска вчетвером. Среди тогдашних моих спутников были Дмитрий Ладонин, москвич, профессорский сын, и Ваня Говорухин, волжанин, мой лучший друг на протяжении экспедиции. Третьим был Леня Чумаченко, морячок из Херсона, весельчак, считавший себя большим гурманом и покорителем женских сердец. Выходцы из московских интеллигентных семей, мы с Ладониным оба с любопытством приглядывались к недооцененной культуре русской провинции. Говорухин был родом из райцентра в (тогда еще) Горьковской области, и для него Курск был крупным городом и внушал почтение своими ВУЗами, филармонией, музеями. А Леня Чумаченко был озадачен только одним – как бы найти подходящий ресторан и «потереться локтями с Европой», как он выразился. Леня ласково расспросил прохожих и вскоре уже вел нас к старой городской гостинице с пустым залом ресторана. Ваня Говорухин стеснительно заглянул швейцару за спину и наотрез отказался заходить, сославшись на желание осмотреть бывший монастырь. Так что в ресторан мы вошли уже втроем. Ресторанный зал сохранил остатки былой роскоши – дореволюционной, губернской, – но меню было, как и везде, скудно-предсказуемое. Но все-таки у нас приняли заказ на суп-консоме и жареного судака с картошкой, и мы отпраздновали временный возврат в лоно цивилизации и распили бутылочку какого-то «портвишка». Жаль было покидать Курск, и я пообещал себе, что когда-нибудь обязательно вернусь сюда, быть может, не один, чтобы не спеша побродить по разбитым улочкам, утопающим в зелени, и насладиться самым солнечным во всей России лимонным льдом…

Из Курска наш путь лежал в Ворошиловградскую (ныне Луганскую) область Украины. Судя по карте, вместо того, чтобы двинуться из Курска прямо на юг, сначала мы поехали на восток, почти до самого Воронежа. Здесь в 1934—1937 году жил в ссылке Осип Мандельштам и увековечил эти места в «Воронежских тетрадях». Кроме того, здесь родился Андрей Платонов, один из моих самых любимых прозаиков двадцатого века. «В Воронеже останавливаться не будем, некогда», – рявкнул алкаш-шофер автобуса, возглавлявшего колонну экспедиции, и мы только сделали привал на подъездах к Воронежу, в деревушке с мелодичным названием Девица. Дон у Воронежа был застенчивой речушкой, а не тем могучим потоком, каким я его воображал по ассоциациям с донским казачьим войском:

17 июня 1986. Дорога на Воронеж. Деревня Клюква. Галантерея, парфюмерия,/ Прохожие, в своем уме ли я (в городе после 15 дней). Километрах в 40 от Воронежа деревня (село) Девица  – соборная церковь в классицизме, бело-зелено-золотая. Река Дон еще на широка. … На ветвях все листья облеплены изумрудами, нефритами, малахитами – жуки сияют, зеленеют, играют. Место Верхний Мамон. Опять переезжаем Дон – петляет. Судьба – суть баб.

Не доезжая до Воронежа мы повернули на юг и заночевали в песчаной пойме пересохшей реки, берега которой поросли кривыми соснами. Это было в Бобровском районе, и через три с лишним недели наша экспедиция остановится неподалеку отсюда в Хреновом – уже на обратном пути в Москву:

18 июня 1986. Выезд со стоянки в Бобровском районе. Пески. Сосны. Полувысохшая речушка. Названия деревень Богучарского района: Свобода, … <Тихий Дон> … Филоново; Дерезовка <Верхнемамонский район>. Ростовская область, Чертковский район. Мать впивается в прохожих, дочь (лет восьми) разносит письма (газеты). Мать – почтальон, рыжая, крашеная.

Мы ставили лагерь на лесной поляне, поздней ночью, под проливным дождем, а наутро узнали от кого-то – кажется, из местных жителей, – что спали на земле, орошенной радиоактивными дождями от недавнего Чернобыльского взрыва. Сначала за завтраком воцарилось мрачное молчание. Я встал и громко сказал: «Знаете, други, вот я в Москве вырос по соседству с Институтом атомной энергии, и прошу убедиться – руки-ноги целы, вторая голова не выросла». Шутка была дурацкая, но напряжение она все-таки сняла. Мы были молоды и не очень поддавались на зловещие предсказания и угрозы. Лица прояснились, и мы стали собираться в путь.

Прикоснувшись к самой восточной оконечности Украины, в Чертково мы пересекли Северо-Кавказскую железную дорогу, а потом и границу Российской Федерации, и раскинули палатки. Меловое, ближайший районный центр на украинской стороне, получил свое название от главной местной достопримечательности – меловых гор. Во время стоянки я подробно описал в дневнике окружающий пейзаж:

19 июня 1986. Стоянка в 10 км. от Мелового в низине в степи Стрелецкой <правильно: Стрельцовской>. Вокруг типчаковые холмы, мел обнажается мертвенной бледностью, степь… опаленная, шахматные квадраты осока-типчак, одичалые яблоньки с карминными листьями… из-за холма выносится низкое небо – степное – вечером лимонно-желтая луна еще ранним вечером запаливается на продавленном небе, холм в озверело, отчаянно-сладкой землянике, малиновой и белесой… цветы в степи <…> с фруктовым тонким ароматом, ковыли, чертополох, короставник нежно-розовый с кондитерским запахом, зопники как из воска, полынь, заросли запахов, лечь в траву и остаться в ней кузнечиком, взвиться в высокотравье дымчатокрылой стрекозкой, тигристой бабочкой, пчелой, звенеть желтым комаром-жирафом, исчезнуть в травяных джунглях А<нри> Руссо пантеровым муравьем, антилоповой наездницей, и… Байбаки – степная цивилизация. Сюжет о розыске их цивилизации в норах. Байбаки – рыже-палево-коричневые, очень эмоциональные, шустрые, с интересом рассматривают людей в автобусе и убегают при виде людей… похожи на людей, глазки горят, икают, присвистывают, свистят. Васильки желтые и лимонные пахнут садом, не вянут у Анастасии под подушкой. Меловая гора, белемниты и аммониты. Над обрывом растет прямо на меле полусухие фиолеточки чабреца, пахнут подавляюще, завораживающе… и сладостно, недаром растут над обрывом. … Обрыв жизни, судьбы. Зверобой – царь трав, золото трав, мёд трав, звонкий стебель, хлыст, ресницы тычинок, зверобой почти не обветривается, он даже высыхает на корню, не склоняясь, рубят ножом как по пальцам. Чай с музыкой трав.

Итак, мы были на Украине, но особого местного колорита пока не чувствовалось. Мы пока недалеко отъехали от российской границы, и единственное различие, которое я сразу уловил во время стоянки в Меловом, было повсеместное фрикативное «ɦ», заменившее обычное, смычное русское «г». Из всех наших зональных стоянок в районе Мелового мы больше всего сосредоточились на местной природе, и меньше всего – на местной культуре. В Америке такой опыт назвали бы «органическим». Собственно, в само Меловое, о котором знали только, что там расположена фабрика по производству подсолнечного масла, мы даже не въезжали. Мы ходили в Луганский заповедник и изучали типчаково-ковыльную степь. Мы взбирались на меловые горы и собирали белемниты («чертовы пальцы»). Кроме этих природоведческих экскурсий, от стоянки в Стрельцовской степи у меня осталось два ярких воспоминания. Первое – брачные забавы байбаков (степных сурков) на близлежащих меловых горах. Второе – разросшийся, запущенный вишневый сад, на который мы совершили налет. Мы набрали несколько ведер вишни и потом долго пировали, сидя у палаток и поглощая мелкие алые ягоды, так и прыскавшие кислым соком. Мы заедали вишни местным деревенским белым хлебом. Организм истосковался не только по витаминам. Любовные парочки уходили от лагеря на расстояние километра, скрывались за меловой горой, терялись в степной дали среди душистых высоких трав. Мы все объелись кисло-сладкой вишней. Рты пересохли от желания, на губах был вкус летней истомы. На закате лагерь опустел. Вот отрывок из дневника, где слышится отзвук неудавшегося любовного свидания:

20 июня 1986. Поездка на меловую горку в деревню Стрельцовка. Конь быстрее автобуса. … Закат-хамелеон на лунный свет реагирует мгновенно. Луна огромная и живая, вроде глаза. Закат то неразговорчив, то тараторит, то шелестит губами, то криклив. Байбаки слушают закат. Ворóны здесь – стервятники. … Бреющий полет, стрижет траву и землю. Вечер лечит мысли, точит мысли. Светлячки – неприятные личинки – красота и уродство. Где грань? Вообще – где грань?

Уже осенью 1986 года дневниковые записи, впечатления от прогулок в Стельцовской степи, от тонконогих ковылей и тоскующих байбаков перемешались с нотками неразделенной любви, отозвавшись в стихотворении «Степная страсть», где были такие строки:

<…> Он звал подругу в тесную нору,

он умолял, он плакал, он смеялся

свистящим смехом, а закат менялся

в лице безбрежном, скулами нару-

журчала ночь, я раздвигал ковыль,

как занавесь, дрожащими шагами,

Она лежала, степь обняв ногами,

на холмике придавленной травы.

В великом городе Ростове-на-Дону я так и не побывал. Не доехав до него километров сто пятьдесят, мы повернули на север и заночевали неподалеку от Морозовска. Беглая запись в дневнике зафиксировала лишь некоторые впечатления от долгой дороги из Мелового до Пролетарска и от стоянки в южной засушливой степи:

22 июня 1986. Выезд на Пролетарск. Северный Донец – город Каменец-Шахтинский – дорога на Волгоград – город Белая Калитва. Поля кукурузы и пшеницы. Растет цераподус – гибрид вишни (Ceras) и черемухи (Podus) – вывел Мичурин. В косточках бомбы синильной кислоты. Пейзаж скучен и однообразен – поля и поля, изредка лесополосы и <фруктовые> сады, сушь, богатые земли, видно сразу. Город Морозовск, митинг 22 июня. Лозунг «Для любимой Родины/ Вершат свои дела/ Села для города/ А город для села». Ночевка на кукурузном поле под Морозовском. В Морозовске заколдованный круг, митинг на площади, ночевка рядом со смородинными кустами.

Еще по дороге на Меловое мы въехали в исторические казачьи земли. Но теперь, пересекая Ростовскую область по диагонали, двигаясь с северо-запада на юго-восток в направлении Калмыкии, Астрахани, дельты Волги и Каспийского моря, мы оказались в самом сердце Войска Донского. (Позднее, уже по пути домой с Кавказа, мы проедем долиной реки Кубани по территории Кубанского казачьего войска).

В мифологии российской истории и культуры казакам отведено особое место: конники и храбрецы; свободолюбцы; верные слуги царю и отечеству; гонители мятежных студентов и рабочих. Казачьи земли – сами устои казачьей цивилизации – были и русскими, и нерусскими. Слово «казак» – тюркского происхождения и означает «вольный человек». Как и подобало профессиональным воинам и защитникам границ, казаки расселились когда-то вдоль южных чертогов Российского государства, обосновавшись в тех самых донских степях, где мы теперь изучали ландшафт, почвы и растительность. До сих пор ведутся споры о корнях и происхождение казаков: наследники касогов и бродников, или даже хазар; потомки беглых крепостных и русских колонистов; взрывная смесь разных этносов и генов, соединенная общим языком (русский), общей верой (православие) и общей сверхзадачей (охрана границ российских от вторжений и набегов). По мере того как расширялась территория Государства Российского, казаки перебирались все дальше – на юг к Северному Кавказу, на восток, до самой Сибири и Дальнего Востока. Разбивались они на группы, и чаще всего называли себя по имени главной реки, протекавшей в местах поселения – донские казаки, кубанские казаки, терские казаки и так далее.

Один моих однокурсников, Сергей Дериглазов, происходил из кубанских казаков. Родом он был из города Невинномысска (бывшей станицы Невинномысской), что на юго-западе Ставропольского края, недалеко от границы Краснодарского края. И хотя сейчас до его родных мест – до предгорий Кавказа – оставалось еще километров пятьсот, Сергей, обыкновенно человек спокойный и флегматичный, вдруг преобразился, когда по автобусу пронеслось слово «казаки». Он встал в голове автобуса, за плечом у нашего красномордого шофера, уже жаждавшего хватить стакан бормотухи, хотя еще едва пробило полдень. Стоя и пригибая голову, чтобы не удариться макушкой о крышу автобуса, Дериглазов прочитал нам краткое введение в историю казачества. С горькой улыбкой Дериглазов перечислял подлинные, старинные названия казачьих станиц, которые нам предстояло миновать, раскрывая убогие их советские псевдонимы. Как и другие «дембели» из числа моих однокашников, Дериглазов в общении злоупотреблял коллективными формами. Это давило на нервы в повседневной университетской среде, среди всех этих множественных «нас» и «наших», которые нет да и норовили причислить меня к своим рядам. А я-то не ощущал себя частью этих грамматических – когнитивных – категорий: «мы» (студенты), «мы» (русские), «мы» (советские люди) и тому подобное. В «зоналке» я немного расслабился, отстранился от московской двойной жизни, и от всяких экспедиционных «мы» уже не так коробило… Наш караван тем временем миновал Цимлянское водохранилище, которое тянулось на север и на восток, чтобы соединиться с Волго-Донским каналом у Волгограда и вобрать в себя волжские воды. У Цимлянска мы проехали мимо виноградников, откуда происходило лучшее по тем временам «советское шампанское». В Волгодонске мы пересекли Дон. Мы уже ехали вдоль реки Сал, одного из восточных (левых) притоков Дона, и тут я заметил, что в устах Дериглазова слово «мы» приобрело новый смысл. Это уже было не «мы» бывших армейцев или студентов всего курса, не коллективные формы участников экспедиции, но другое, казачье «мы». В те годы я знал из чтения, главным образом из романа Толстого «Казаки. Кавказская повесть 1852 года», что казачество культивировало и всячески подчеркивало свою обособленность от русских. Сергей Дериглазов преображался на глазах из моего однокурсника и приятеля, армейца, в существо иной породы и иных представлений о мире. И перемена, которая постепенно проступала в Дериглазове по мере того, как экспедиционный караван углублялся в исторические земли казаков, задела во мне какую-то струну и разбередила мое собственное ощущение другости. За окнами автобуса мелькали бывшие казачьи станицы, ныне носившие советские названия, а мои мысли загадочным образом возвращались к еврейским корням, еврейским переживаниям.

К середине дня мы добрались до Пролетарска, районного центра на юго-востоке Ростовской области. Здесь, на берегах Пролетарского водохранилища, мы провели четыре дня, изучая особенности засушливой степи и полупустыни. Сам Пролетарск оказался пыльным городком, застрявшим где-то на подсобных путях советской истории. Эта бывшая казачья станица давно забыла свое роскошное название, Великокняжеская, похоронив прошлое на полях (невольный калабур) гражданской войны. Лишь разбитые дороги-однорядки вели в Пролетарск. В центре была заправочная станция, но ни гостиницы, ни больницы мы не обнаружили. Железнодорожные ветки соединяли Пролетарск с большими городами, Волгоградом на северо-востоке, Ростовом-на-Дону на северо-западе и Краснодаром на юго-западе, – и нетерпеливые перегуды поездов напоминали местным жителям о дальних краях, где они никогда не побывают. Весть о появлении московских студентов произвела в городке настоящий «фурор» (как в письмах любили выразиться наши бабушки). Второпях надев лучшие свои летние сарафаны, красавицы-пролетарчанки стали прохаживаться мимо городской почты, где нас ждали письма, отправленные до востребования.

Городу Пролетарску было нечем удивить столичных гастролеров, но вот расположен он был в уникальных ландшафтных условиях. Пролетарск стоял на северном берегу длинного Пролетарского водохранилища, которое было частью огромного водного массива, тянувшегося на сотни километров и соединявшего Дон с одним из чудес природы – соленым, мелководным озером Маныч-Гудило в Калмыкии. В Пролетарске сразу ощущалась близость границ – границ природных зон и культур. Мы находились примерно в двухстах пятидесяти километрах от Кума-Манычкской впадины, природного рубежа между Европой и Азией, который тянется от Калмыкии до предгорий Кавказа. Впереди, на противоположном берегу Пролетарского водохранилища, простиралась Сальская степь, некогда славившаяся крепкими и выносливыми лошадьми. К югу и востоку от нас лежала Калмыкия. Народ западно-монгольского происхождения, калмыки принесли к самым юго-восточным оконечностям России тибетский буддизм и наследие Чингисхана. Нас окружали полосы засушливой степи, поросшей травой-овсяницей, и кольца полупустыни. Мы встали лагерем прямо на берегу водохранилища. Хохлатые цапли несли караул в своих гнездах, то и дело выглядывая из камышей, и теплый воздух приносил под язык привкус соленой горечи.

«Вода, вода! Ура!!! Айда купаться» – с этими воплями мы высыпали из автобусов и машин и ринулись к водохранилищу. Парни на бегу срывали с себя рубашки. С самого Курска мы не мылись и не купались. Напрасно директор Богатырев взывал в рупор: «Вернитесь в автобусы! Все назад! Сначала надо разгрузиться и поставить лагерь! Это приказ!» Никто даже не обернулся, и никакие угрозы не могли остановить полсотни парней и девушек, которые плескались и брызгались в воде. Мне запомнилось то редкое для меня единенье с товарищами по экспедиции, которое я вдруг ощутил; мы все резвились в воде, ликовали, восторженно сквернословили. И только когда осипший Богатырев посулил нам целый выходной день, мы вылезли из воды и принялись разгружать поклажу, ставить лагерь, кашеварить… словом, все пошло своим чередом. Наконец, когда палатки были возведены, кухня и умывалка устроены, мы вернулись к воде. На берегу валялась старая лодчонка, а под ней – поломанные весла без уключин. Как сумели, мы заткнули дыры, быстро накопали зеленоватых червей, привязали леску с крючком и грузилом к самодельным коротким удилищам (но без поплавков) и отправили двоих парней рыбачить. На закате наши рыбари победоносно вернулись с уловом – два ведерка, полных карасей, окушков, подъязей и плотвы. Мы наспех пообедали рисовой кашей и занялись приготовлением рыбы, распределив обязанности – двое потрошили, двое чистили рыбу и мыли в облупленной эмалированной миске. Я вызвался жарить. В моем распоряжении были две чугунных сковороды, положенных каждая на два кирпича. На этой конструкции рыба и жарилась над костром. Мне помогали две девочки, обваливали рыбу в муке и соли. Я наливал на раскаленную сковородку подсолнечное масло из бутыли, бросал на нее сразу две-три рыбы, ждал, пока рыбий бок зазолотится и потемнеет до хрустящей корочки, потом переворачивал рыбину. Вокруг была кромешная тьма – только отсветы над водой и дальние огоньки по степи, и все это время кому-нибудь приходилось светить мне фонариком. На жарку всего улова ушел примерно час, и к тому времени, когда у костра собралась компания желающих полакомиться свежей рыбкой и поголосить песни, почти все преподаватели и какая-та студентов уже завалились спать.

Одним из самых популярных персонажей в экспедиции был Вова Сахаровский. Он не расставался с гитарой. Сахаровский хорошо пел, сам сочинял слова и музыку и, часто развлекал нас импровизированными концертами в дороге или по вечерам у костра. У него в арсенале были многие десятки песен, сочиненных гитарными поэтами и бардами и широки ходившими по стране. Иногда он пел русские романсы и так называемые «цыганские песни», – дуэтом с моей однокурсницей Юлей И., экзальтированной особой, происходившей из Магадана. В тот первый вечер в Пролетарске, когда мы до отвала наелись жареной рыбой и напились жидкого болотного чаю, Вова спел несколько популярных номеров, особенно созвучных экспедиционному нашему состоянию и приближению к границам Азии («Брич-Мулла», «Грузинская песня»), а потом вместе с Юлей принялся исполнять свой обычный репертуар, неизменно включавший «Костер», «Очи черные», «Калитку». Они попели, потом сделали передышку. Вова любовно погладил гитару и уложил к себе на колени. Я как раз сидел рядом с ним. Теперь уже не могу объяснить, что именно подтолкнуло меня взять в руки гитару. Нащупывая недавно освоенные аккорды, я запел:

Осэй шалом бимромав

У яасе шалом алейну

Вэ'аль коль Исроэль

Вэ'имру, имру Амэн.

Яасэй шалом, яасэй шалом

Шалом алейну

Вэ'аль коль Исроэль…[7]

Мелодию и слова я выучил во время походов на «гору», в Московскую хоральную синагогу, а потом подобрал несложные аккорды. Я знал, но тогда еще не дословно, что песня эта о молении и обращении к Б-гу – творящему мир на небесах – чтобы он дал мир нам, в то конкретное время и в том конкретном месте, нам и всему своему народу. «Мы» означало «евреи», и я пел еврейскую молитву перед своими однокурсниками под мерцающим степным небом у рек Пролетарских. Я пел еврейскую молитву, включая всех своих попутчиков по экспедиции в круг творящих молитву.

– Парень, ты бы перевел, – обратился ко мне не кто иной, как Сергей Дериглазов, потомок казачьего рода.

– Это на иврите, на древнееврейском нашем языке, – ответил я.

– Я понял, что на еврейском, но песня о чем? – настаивал Дериглазов.

– О тоске по родине, вот о чем, – ответил я и опустил глаза.

Слезы наполнили глаза Инны Топлешты, моей однокурсницы из Молдавии. Вопросов больше никто не задавал. Я сам поразился, не только тому, как это все из меня вырвалось, но и тому, что директор экспедиции меня ни словом не попрекнул за «сионистскую пропаганду». А если кто и стукнул на факультет, то там на меня и так было заведено «досье».

Вот дневниковые записи о первых днях в Пролетарске:

24 июня 1986. Поймали степную гадюку, переехали колесом, еще жива, 1 метр, сетчатая, серо-коричнево-пунцовая… брюхо светлее и почти с однообразным рисунком, надета на проволоку, все сбежались, кто как смотрит – убьём, разрежем на части (толстый местный мальчик с бесцветными глазами), змей нельзя убивать, они полезные; ой, жалко, умирает, чуть не слезы; … сухое молчание натуралиста (богатырь-красавец Баландин[8] с русой головой и бородой и голубыми глазами). … Роют яму. Змея смотрит подавленно, как бы расставаясь со всем.

25 июня 1986. Ночью опять жареная рыба и раки напыщенные. Вдруг область бирюзово-голубовато-молочная <размером> с две луны с четкой границей, расплывается на глазах в четверть неба и полностью исчезает. Поначалу очень страшно, вообще стихия захлестывает, один на один – жуть. … Кошара – овечья ферма. Серый в коричнево-сизых яблоках конь. Пастух бронзоволиц, сухощав, задумчив. Отара как единый мозг; солярис движется по степи, голова, глаз, рука, фаллос. Белая лошадь с темным силуэтом всадника. Объясняюсь с пастухом почти на пальцах. Резная плеточка. Конь – скалоподобен. Рысь над ручьем, людьми, разрезами, лагерем, миром, галоп…

Езда по диким степным просторам распаляла воображение, и я уже тогда вынашивал замысел поэмы о степи, лошадях, пастухах. Кроме верховой езды, от Пролетарской стоянки сохранилось еще два ярких впечатления. Я побывал в местном книжном магазине и впервые в жизни увидел солончак:

27 июня 1986. <Евгений> Рейн в магазине города Пролетарска, из трех книг я купил одну, потом еще одну. Восковая белая черешня. Платья продают с грузовика. Бумажные ромашки в волосах худенькой десятиклассницы. … Солончак – сначала как вода, залив или озеро, свинцовое, потом как снег – безбрежный белый-белый снег, наст, хочется лепить снежки, валяться, ноги оседают вглубь.

Книжный магазин оказался настоящим кладезем, и я пожалел, что у меня почти не оставалось места в набитом рюкзаке-колобке. Будь со мной мой друг Макс, он скупил бы тут весь отдел переводной литературы. Столько книг, которые в Москве и Ленинграде невозможно было найти в открытом доступе. Я купил томик Кафки и стопку поэтических сборников, в том числе книгу Евгения Рейна. «Имена мостов», первая книга пятидесятилетнего Рейна, вышла в Москве в 1984 году и мгновенно разошлась. (Осенью 1986 года я рассказал эту историю самому Рейну, и он никак не мог поверить, что «пролетарцы» его стихами не интересовались.) После книжных чудес меня ждало еще и чудо природы, фантом снега посреди полупустыни. Сверкающий наст соли над пузыристой илистой грязью. Инопланетный пейзаж.

От Пролетарска путь наш лежал на Северо-Западный Кавказ. Мы пересекли Ставропольский край, который возлегает, словно оплывший купол, в самом центре южной России. К западу от Ставрополья начинался Краснодарский край, обрамленный берегами Азовского и Черного морей. Северо-восточная оконечность Ставрополья примыкает к степям Калмыкии. К востоку от избранного для «зоналки» маршрута, у подножья Кавказских гор, располагался старинные курорты с целебными источниками. Без этих курортов трудно представить русскую классическую литературу, посвященную покорению Кавказа. (Вспомните, к примеру, «Героя нашего времени».) В этих курортных городках, в особенности в Пятигорске, светская жизнь вращалась вокруг минеральных вод. Гражданское население приезжало на воды отдохнуть и поправить здоровье. Офицеры залечивали раны после боевых действий на Кавказе, продолжавшихся с 1820 по 1860-е годы. В те времена за южным и юго-восточным рубежами Ставрополья пролегали границы еще не покоренного Северного Кавказа, населенного преимущественно мусульманами. Теперь по бывшей «линии» проходила северо-западная граница, отделявшая Россию от автономных регионы Северного Кавказа: Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарии, Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана. На колонизацию Северного Кавказа Российской империи потребовалось более полувека. Еще полвека Советская империя потратила на то, чтобы подавить отпор местного населения. Но полного покорения Кавказа так и не произошло, и очаги сопротивления теплились и в 1970-е-80-е годы, особенно в Чечне.

Среди моих однокурсников был Ахмед, свирепый чеченец с угольно-черной бородой и сталистыми глазами. Он даже не пытался правильно говорить по-русски, вел себя с подчеркнутым презрением к большинству окружавших его россиян. У меня ушло года два на то, чтобы найти с ним общий язык, и в буквальном, и в переносном смысле. Уже в экспедиции, после того, как несколько стычек едва ли не закончились дракой, Ахмед наконец-то признал во если не такого чужака среди русских, каким был он сам, то все-таки товарища по чужести. Мы не то чтобы подружились, но рубеж доверия был преодолен, и теперь мы подолгу беседовали о его родном ауле, семье и роде, а кроме того об Израиле. В Израиле жили выходцы с Кавказа, не только горские евреи, но и черкесы, и Ахмед восхищался военной мощью Израиля. Во время пребывания на Кавказе Ахмед, пусть и со стиснутыми зубами, пусть и неохотно, но все-таки был моим гидом, рассказывал о местных языках, народах, обычаях. Традиционное кавказское гостеприимство, которое полагалось проявлять по отношению к отдельным, пусть и незваным гостям, боролось в душе Ахмеда с присущим почти всем жителям Северного Кавказа внутренним протестом против русского господства и хозяйничанья.

Для меня во время кавказской недели постоянным фоном оставалась русская классическая литература. Персонажи, отмеченные особым вниманием автора, отправлялись на Северный Кавказ, надеясь переломить привычный ход своей жизни. Ровно через десять лет после летней экспедиции 1986 года я наконец-то вернулся к тексту «Казаков» Толстого, готовясь к чтению этого романа в английском переводе – со своими студентами в Бостонском Колледже, где я преподаю и по сей день. Вот тогда-то я в полной мере оценил, с какой же невероятной глубиной и выпуклостью Толстой изобразил отъезд из России и приближение к Кавказу. Его герой Оленин, богатый москвич, баловень судьбы, отправляется в Ставрополь примерно тем же маршрутом, каким следовала наша экспедиция. О душевном состоянии своего персонажа Толстой пишет следующее: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе». Позднее Толстой передает свежие впечатления Оленина: «Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба». Перечитывая эти строки, я вспоминаю свое собственное путешествие на Кавказ, восторг и изумление, которые завладели мной, когда мне открылись очертания гор в снежных бурках.

В дневнике о пути к предгорьям Кавказа я писал очень бегло, и, судя по всему, заметки эти должны были послужить набросками к будущим стихам:

28—29 июня 1986. Переезд из Пролетарска в Теберду. Ночевка не доезжая Ставрополя. Тута в саду у стальнозубого старика. Радужные петухи. Алычовый сад.

29 июня, лежа под алычовым деревом, я набросал нерифмованное стихотворение «Утро под Ставрополем», которое потом вошло в мой первый сборник стихов. Пышная растительность и богатый южный пейзаж одновременно и возбуждали все притупленные чувства горожанина, и наводили на мысли об том, что недостижимо в урбанической московской жизни:

Чабрец подобен омуту

Он пахнет всем, что хочется,

Лимоном и корицею,

Улыбкой на ходу,

Трамвайною подножкою,

Дождливым воскресением,

Кофейней, что под аркою,

И розою в ведре.

Когда я перечитываю концовку, у меня возникает ощущение сюрреалистического сдвига, что, наверное, неудивительно; строки сами «автоматически» слетали с пера и рвались на свободу:

И эти аналогии

Сплетаются в мелодику

В двустишья васильковые

И строфы лебеды,

И жук-олень, как маятник,

Увесистый и бронзовый,

Проходит ежечасно он

Свой ежедневный путь

И метит крепким запахом

Подножье дикой яблони,

Где зреют прегрешения,

Живя не по часам.

Эти стихи теперь напоминают мне картины Анри Руссо, чьи полотна я впервые увидел в детстве, когда отец водил меня по Пушкинскому музею.

На второй день путешествия из Пролетарск в Теберду нашим глазам предстал Северный Кавказ:

29 июня 1986. Место Татарка по дороге. Начинаются горы. Осел запряжен в тележку. Возница в войлочной шляпе. За Черкесском – Усть-Джегута. И жизнь почти не движется. Кукуруза в огороде. Плотина в Усть-Джегуте через Кубань. «Идет вода Кубань-реки/ Куда велят большевики» <транспарант>. После Усть-Джегуты три источника нарзанов – самая несернистая, средняя, сернистая. Река мутная, обжигающе холодная. Кубань. Галька всех цветов. … Аул Кумыш. Опять река Кубань. Усатый сержант и женщина в золототканой косынке (оба черные) с удивлением смотрят на всю процессию… Ниточка навесного моста. Монастырь на лбу горы – бульдожьей морде – возвышается над аулом <имени> Коста Хетагурова, над черепицей и белизной… двухэтажные домишки, вроде свайных. Карачаевск. Женщины в оранжевых юбках, пиджаках и белоснежных колготках. Толстая усатая черкешенка свисает с балкона над обрывом Кубани – наверное ждет похищения.

К полудню 29 июня мы добрались до города Теберды в Карачаевской (южной) части Карачаево-Черкесской автономной области. В Теберду паломничали советские любители горнолыжного спора. Это был перевалочный пункт, откуда лыжники и скалолазы отправлялись дальше на юг, на Домбай. По плану нам предстояло провести в окрестностях Теберды целую неделю. Наши наставники твердили, что Кавказ очень похож на Альпы, твердили страстно и восторженно, хотя никто из них, даже геоботаник Баландин, в Альпах не бывал. Неделя на Кавказе была задумана как кульминация всей экспедиции. Предстояло убедиться, как изменения климата порождают высотные пояса (зоны) со своей характерной экологией. Помимо природного разнообразия, неделя в Карачаево-Черкессии сулила мне еще и возможность понаблюдать изнутри наследие сталинской национальной политики.

Карачаевцы – народ тюрского происхождения. С ближайшими соседями, балкарами, их роднит не только язык, карачаево-балкарский, но и общий национальный символ, гора Эльбрус. После вторжения Тамерлана (Тимура) на Кавказ большая часть карачаевцев стала мусульманами-суннитами. В 1828 году исторические карачаевские земли были аннексированы Российской империей, но карачаевцы продолжали сопротивляться завоевателям до 1860-х годов. В Теберде мне довелось беседовать с карачаевцами-долгожителями. В те годы некоторые из моих собеседников ясно помнили, как в 1920-е годы большевики объединили карачаевские земли с землями северных соседей карачаевцев, черкесов. В отличие от тюрков-карачаевцев, черкесы (адыги) входят в северо-западную кавказскую семью, говорят на кабардинско-черкесском языке. Черкесы и карачаевцы не были родственными и близкими народами ни с этнической, ни с языковой точки зрения.

На протяжении всех лет советской власти эти края не раз меняли свой статус и название – Карачаево-Черкесская автономная область, потом Карачаевская автономная область и Черкесский национальный округ/национальная область, потом упраздненная Карачаевская область, потом опять Карачаево-Черкессия. Когда я побывал в Карачаево-Черкессии в 1986 году, около 40% населения автономной области составляли (этнические) русские, 30% (около 120 000 человек) – карачаевцы, и только 10% – черкесы. В сельской местности русских почти не было, а карачаевцы и черкесы преобладали. Жили в области и представители других национальностей – абазины, ногайцы, осетины. Приезжий в Карачаево-Черкессию довольно быстро осознавал, что подобные насильственные объединения этнически неродственных групп были советской разновидностью колониального усмирения и контроля над вольнолюбивыми кавказцами. Лишь некоторые из моих собеседников в Теберде, главным образом старики, соглашались говорить о национальной трагедии карачаевцев. К концу августа 1942 году Карачаево-Черкессия наряду со значительной частью Северного Кавказа была оккупирована нацистскими (и румынскими) войсками. Нацисты стремились захватить весь Кавказ, рвались к закавказским нефтяным месторождениям. Осенью 1943 году, после того, как оккупанты отступили с Кавказа, карачаевцев коллективно обвинили в пособничестве врагу (коллаборационизме). (В 1930-40-е годы сталинский режим применял жестокий и бессмысленный метод «наказания народов» и тотальной депортации по отношению к корейцам Дальнего Востока, карачаевцам, немцам Поволжья, чеченцам и ингушам, крымским татарам, калмыкам и другим национальным и этнотерриториальным группам). Пока многие карачаевцы призывного возраста сражались на фронте, оставшееся гражданское население – а это были по большей части старики, женщины и дети, – было подвергнуто депортации в Казахстан и Киргизстан. Примерно треть от 70 000 высланных умерла в течение первых двух лет изгнания. Это был самый настоящий геноцид. Сталинский план тотальной депортации выполнялся аппаратом государственной безопасности, которым в те годы руководил Лаврентий Берия, выходец из Грузии, как и сам Сталин. Южная часть карачаевских земель отошла к Грузии, а большая часть упраздненной области «большой брат» передал Ставропольскому краю, на время завершив цикл многолетней колонизации. Только в 1957 году, во время хрущевской «оттепели», с карачаевцев (и других высланных народов Кавказа) были сняты ограничения, и они начали постепенно стекаться обратно на родину. Эту историю я восстанавливал послойно, не по книгам, но по разговорам с жертвами репрессий. Лагерем мы встали 29 июня, но улизнуть мне удалось только два дня спустя. Я бродил по пыльным улочкам Теберды, задаваясь вопросом: Как здесь еще сохраняется подобие человеческой жизни? Как этот безумный плод большевистских экспериментов над кавказскими народами уцелел после сталинских репрессий, за которыми следовали десятилетия статус-кво:

1 июля 1986. Теберда. Мужчины на улицах. Даже верховые, важные. Удивительный сплав цивилизации, урбанизации, русификации и традиций, черкесностей <sic>, дикостей, старины. Велюровый пиджак на парне-всаднике, черные в сеточку колготки на женщинах. Коровы наполненные увесисто ходят по стройкам, улицам и улочкам и т. д. Кофе по-восточному. Усы в три губы. Кафе «Горный воздух».

Мы стояли лагерем на широкой поляне посредине леса. Рядом бурлила горная речка. Мы привязывали грязные вещи к веревке и спускали ее в стремнину, по принципу стиральной машины. От окраины Теберды до лагеря надо было подниматься километра три по крутой и узкой дороге, сквозь густой лес. Здесь попадались старинные буки и дубы, исполинские ели и сосны. Климатические пояса менялись на глазах. Помню, наш преподаватель геоботаники несколько раз повторял, что хвойные породы здесь достигают почти 70 метров в высоту – европейский рекорд. Европейский? Мы были на Кавказе, на рубеже, разделяющем Европу и Азию.

Здешние леса славились богатой фауной. Водились медведи и туры. Я подробно записал содержание разговора с лесничим, который пришел к нам в лагерь, чтобы оштрафовать экспедицию за ущерб, причиненный горной дороге и поляне:

2 июля 1986. Владимир Ш. Лесничий Тебердинского лесничества. Есть еще старший лесничий. У лесничего три звездочки, зеленая петлица. Родился в Ярославле. Иркутский сельхоз., факультет охотоведения. Шесть лет в Теберде; после этого Алтайский заповедник – 11 лет. … Для местных проблем с кадрами нет, идут рабочими – сено и т.д. Инородные – письма, и если вакантные места, то берут. В основном влечет романтика, не понимают сути работы. Тяжелая работа, нервная. Много нарушителей, браконьеров. Местные бьют тура, как и раньше. Здесь иногда бродят по 80 особей вместе. Карабин «Барс» у лесников. У командного состава – пистолеты. Форель – штраф 10 рублей за рыбину… В Теберде 800 баранов… к 7 ноября каждому работнику по барану по государственной цене. Пошел работать <…>, т.к. «природу загубили». <Ис>питое лицо, синяки под глазами. Получает лесничий с высшим образованием 140 рублей, а без – около 90 рублей. В заповеднике тур, медведи, кошки, женьшень, леса, травы, птицы – орлы, луни.

То ли причиной тому был чистый горный воздух, то ли избыток впечатлений, но я отчетливо помню, что обходился четырьмя-пятью часами сна. На стоянке в Теберде наши вечерние спевки у костра затягивались за полночь. В заколдованном чертоге водопадов, замшелых валунов и вековых пихт вспыхивали и гасли летние романы.

6 июля мы поднялись раньше обычного, чтобы начать поход на ледник. Едва позади осталась верхняя граница леса, как вокруг повсюду заполыхали рододендроны. Цветущие кустарники окружали луговые пространства, которые пока еще больше напоминали цветущие степи, чем альпийские луга, которые мне только предстояло увидеть впервые в жизни. Подъем становился все круче, и мы двигались единой сцепкой. Из-под ног сыпались камни. Альпинистского снаряжения у нас не было, обуви с «кошками» тоже. «Осторожнее, ребята, с горами надо быть на „вы“», – взывал в гортанный громкоговоритель директор Богатырев, но мы уже не прислушивались к его словам. Увенчанные снегом горные пики притягивали взгляд пришельца. Я впервые испытал то чувство, какое, должно быть, испытывают безудержные альпинисты во время восхождения. Какое-то невероятное освобождение от всего, и вместе с тем обостренное ощущение опасности.

Мы подошли к горной речке, торившей путь в скальной породе. Берега речки поросли ярко-желтыми цветами на оливковых стеблях. Переходили вброд, переступая с камня на камень, перебирая руками самодельные перила, наспех сплетенные из веревок с узлами. Концы веревки держали по двое самых крепких парней, стоя на противоположных берегах. Вскоре после перехода через речку мы миновали ледниковое озеро, еще не оттаявшее с одного края. Вода была насыщенного аквамаринового цвета, и озеро казалось искусственным, словно бассейн. Мы устроили короткий привал на плоском высокогорье, поросшем желтыми курчавыми цветы. Геоботаник объяснил, что это девясил, растение со множеством лекарственных свойств, и мы набрали пучок цветов, чтобы засушить впрок и пополнить экспедиционную аптечку народных средств. Перед последним рывком к вершине сделали еще один привал. Помню, как мы переговаривались о «запретной зоне» и «пограничных патрулях», как слова жгли губы. Кто завел этот странный разговор? Какая еще запретная зона и какой патруль? За главным Кавказским хребтом лежала не «чужая» Турция, а «наша» Грузия, советская республика. Какие перевалы охраняли патрули? Как можно было ускользнуть, как перейти через перевалы и горные вершины? А если и удастся чудом пробраться на другую сторону – то ведь попросту окажешься в Абхазии, то есть в части Грузии. Тем не менее, бывшие армейцы, в том числе мои приятели Дериглазов и Чумаченко, таинственно кивали и перемигивались, не отрицая, но и не подтверждая слов о патрулях и перебежчиках. А чеченец Ахмед, уроженец Кавказа, только теребил бороду и ухмылялся, ухмылялся.

Наконец мы достигли ледника, устроили там веселое сражение в снежки, после чего поднялись на маленькое плато, откуда открывалось ущелье и Клухорский перевал. Всюду, куда ни глянь, гуще обычного теснились на острых горных вершинах плотные облака. Мы сняли с плеч рюкзаки и стояли, вертя головой, впивая в себя пейзаж, и утомленно потягивались. Перед спуском наш руководитель Лев Богатырев предложил минуту молчания в память об альпинистах, погибших на Кавказе…

Я пишу эти строки 22 августа 2008 года. Больше двадцати двух лет прошло со времени путешествия по Северному Кавказу. Последние две недели, начиная с 8 августа 2008 года, когда началась эскалация российско-грузинского конфликта в Северной Осетии и Абхазии, я почти не мог работать. Казалось, что сама история удерживала мою руку. Я пытался восстановить в памяти кавказскую часть летней «зоналки» 1986 года, а в это самое время вторжение российских войск в Грузию набирало обороты. Последние две недели я каждое утро жадно проглатывал газетные материалы о конфликте в Южной Осетии. Российские бронетранспортеры двигались по грузинской земле, российские катера занимали черноморские порты Грузии. Я смотрел вечерние новости и вспоминал, как двадцать с лишним лет назад стоял на границах истерзанной, насильственно перекроенной политической карты Северного Кавказа. На меня волнами накатывались тоска и отчаяние. Мне почему-то совершенно не хотелось осуждать безрассудность и оппортунизм Михаила Саакашвили, президента Грузии. Саакашвили моложе меня всего на несколько месяцев; его тбилисская юность прошла параллельно моей московской юности. Мы из одного и того же, последнего советского поколения. И у Саакашвили, и у меня отец – врач; его мать – историк, моя – филолог. В советские времена такие семьи назывались «интеллигентными». Теперь, летом 2008 года, российские средства массовой информации наперебой бесчестили Саакашвили. Клеймили его журналисты, которые приходятся мне и ему ровесниками. Вместо того, чтобы сваливать на Саакашвили ошибки и заблуждения последнего советского поколения, я вспоминал о своих однокурсниках по МГУ, которые происходили с Кавказа. В нашей группе были армянин, два азербайджанца, чеченец и лакец. После восхождения мы все стояли на высокогорном плато, наслаждаясь передышкой. Девочки и мальчики со всех концов СССР, мы молча созерцали горы Кавказа. Я вглядывался в дымчатую даль и вспоминал, как в детстве побывал в Грузии…

Это было в мае-июне 1977. Моего отца пригласили на месяц в Тбилиси в Тбилисский институт вакцин и сывороток (бывший Институт Бактериофага) для проведения совместных исследований. Отец договорился в школе, меня отпустили на три недели раньше, и мы полетели в Грузию. Жили мы в новой высотной гостинице «Аджария». Первую половину дня отец проводил в институте. Он работал над экспериментами с группой грузинских коллег и одновременно собирал материалы для книги о Феликсе д’Эрелле, великом франко-канадском микробиологе, открывателе бактериофагов (вирусов, способные уничтожать бактериальные клетки и используемых в лечении инфекционных заболеваний). Отец работал с грузинскими коллегами, а я катался по двору институтского вивария на ослике по имени Жак. Кроме того, у отца были в Тбилиси дела, связанные с переводами грузинских поэтов и публикациями в журнале «Литературная Грузия», и он таскал меня с собой на литературные встречи. Больше всего мне запомнился разговор в кабинете грузинского поэта и функционера Карло Каладзе, кутаиссца, считавшегося одним из отцов грузинской пролетарской поэзии. Отец прочитал только что написанное лирическое стихотворение «Темные лики грузинских красавиц/ <…> / Светлые пряди любимой моей». Каладзе прослезился, прямо как государь император в легендах поручика Шервинского в «Днях Турбиных», и сказал: «Оставь текст, дорогой, я переведу».

Но более всего остального во время тбилисской командировки «77 года отец был одержим историей Феликса д’Эрреля. Д’Эррель дважды приезжал в Тбилиси, в 1933—34 и в 1934—1935. Отец рассказывал мне о сборе материалов и свидетельств, о разговорах с очевидцами работы д’Эрреля в Советской Грузии. Вместе со своим любимым учеником Георгием Элиавой, с которым он сблизился в 1920-е годы в Институте Пастера в Париже, д'Эррель основал в Тбилиси первый в мире Институт Бактериофага. Д’Эрелль, либерал-идеалист, в 1935 году вернулся в Париж и серьезно обдумывал, переезд в СССР на постоянное жительство. В 1937 году его последователь Элиава был арестован и расстрелян по указанию Берии, будущего главы аппарата советской тайной полиции. Д’Эрелль в Советский Союз больше не вернулся. Эта история страшно увлекла моего отца и с медицинской, и с литературной точки зрения. Он задумал книгу о д’Эрелле в Грузии под рабочим названием «Французский коттедж». Книгу хотело опубликовать тбилисское издательство «Мерани», но потом испугалось, и она вышла уже в Америке, после эмиграции. Собирая уникальные, в то время неопубликованные материалы по истории советской науки в сталинские годы, отец опрашивал свидетелей, уцелевших после репрессий против грузинской интеллигенции. Мне тогда было почти десять и я был впечатлительным еврейским мальчиком. Я много общался с грузинскими коллегами отца, бывал на банкетах и празднествах, которые радушные тбилисские хозяева устраивали в честь «дорогого московского профессора». Нас с отцом много возили по стране. Мы побывали в Алазанской долине, родине древнего грузинского виноделия, видели собор Алаверди. Грузины славятся своим щедрым гостеприимством, княжескими пирами и искусством произнесение тостов. В разговорах грузинских интеллигентов нередко всплывала тема Сталина и его наследия. Помню, я быстро подметил, что почти все поголовно до сих пор восторгаются Сталиным, невзирая на его зверские преступления, а вот Берию, который тоже был грузином (мегрелом), осуждают, ненавидят и винят во всех бедах, обрушившихся на Грузию в сталинскую эпоху.

В 1977 году, во время поездки в Грузию, отец был на самом пике своей советской карьеры, и научной, и литературной. Защитивший докторскую старший научный сотрудник академического института; член Союза писателей… Но мои родители уже не могли отринуть мысли об эмиграции, ясно понимая, что из-за своего еврейства в советской жизни им не суждено пробить пресловутый «стеклянный потолок». В Грузии сразу бросалось в глаза почти что полное отсутствие наследия антисемитизма, и особенно по контрасту с преследованиями евреев в России и Украине. Ашкеназскому еврею, выросшему в России, жизненный опыт грузинских евреев казался чем-то невообразимым. Евреи живут в Грузии более двух с половиной тысяч лет, возможно, со времен Вавилонского плена и изгнания. Грузинские евреи чувствовали себя такими же полноправными жителями Грузии, как сами грузины. Мы, ашкеназские евреи, не могли похвастаться таким глубинным сознанием укорененности в Восточной Европе, и менее всего – в России. И, конечно, с точки зрения так называемого «уличного» или «зоологического» антисемитизма, уловить фенотипические различия между лицами грузинских евреев и самих этнических грузин было крайне трудно. Теперь мне кажется, что я влюбился в Грузию не только благодаря бескрайнему гостеприимству и радушию хозяев, но и из-за того самого ощущения еврейской укорененности в Грузии, где еврей не чувствовал себя пришельцем и чужаком. После поездки в Грузию я стал, наверное, единственным на всю школу болельщиком-фанатом тбилисского «Динамо» – тогда как остальные болели за московские футбольные команды, за «ЦСКА», «Спартак», реже московское «Динамо», в крайнем случае за «Динамо» Киев… А я десятилетним знал на память имена и фамилии грузинских футболистов: Тенгиз Сулаквелидзе, Рамаз Шенгелия, Давид Кипиани. А через несколько лет, уже семиклассником я ликовал, когда тбилисское «Динамо» первым из советских команд взяло Кубок обладателей кубков.

23 августа 2008 года, когда я печатаю эти неуверенные строки на экране лэптопа, в Грузии начинает действовать хрупкое перемирие. У нас субботнее утро, я сейчас у родителей дома в Бруклайне, ближнем предместье Бостона. Мы с родителями и женой все время обсуждаем грузинские события. Колонна российских танков отходит в Северную Осетию, но ленты российских подразделений еще остаются и на побережье, и в глубине территории Грузии. В результате конфликта Россия по сути вновь колонизировала Абхазию и Северную Осетию. Я понимаю смятение грузинского народа. Всегда казалось, что православная Грузия ближе к России, чем все кавказские республики. А теперь российские самолеты бомбят грузинские объекты, топят грузинские патрульные катера. Мне, выходцу из России, никак не верится, что Россию «всего лишь» спровоцировали на агрессию. Какая жестокая и банальная шутка. Мучители винят жертву в ее же собственных страданиях.

Итак, я пытаюсь восстановить – по памяти и записям – события поездки в Карачаево-Черкессию, а между тем военный конфликт в Грузии наводит на мысли о двух столетиях большой российской имперской игры на Кавказе. Наследие царской России, наследие захвата и раздела чужих земель… Методы заковывания в общие колониальные колодки людей разного этнического происхождения и разного вероисповедания – при советской власти все это приобрело более масштабные формы. Чтобы еще крепче держать Кавказ в узде, Сталин и его бандитская свора снова и снова перекраивали карту, резали по живому, карали целые нации. Советские вожди, которые сменили Сталина на троне, не смогли восстановить справедливость, даже после того, как карачаевцы, балкарцы, чеченцы, ингуши были реабилитированы и вернулись в родные земли. Межнациональные распри – между ингушами и северными осетинами, между абхазцами и грузинами – тянулись десятилетиями, не находя разрешения. Многочисленные межэтнические конфликты прожигали фанерные декорации и кумачовые транспаранты фальшивой дружбы между братскими советскими республиками, обнажая язвы покорения Кавказа. И все же во время поездки на Северный Кавказ летом 1986 году я и помыслить не мог, что пройдет всего несколько лет, и Кавказ заполыхает новым пламенем раздора, что в Чечне, Абхазии, Южной Осетии начнется война. Даже в кошмарном сне мне не приснилось бы, что в 2008 году Россия устроит мясорубку в Грузии, и не просто так, а под предлогом защиты Южной Осетии. Однако я заметил, что на грузинский народ часто возлагают вину за все бедствия, которые народы Северного Кавказа претерпели в сталинскую эпоху. Как раз об этом рассказывается в дневниковой записи, сделанной мной за день до отъезда из Теберды:

7 июля 1986. Старик-карачаевец на остановке в Теберде – кирзачи, черные галифе, черный пиджак, черный картуз, небрит два дня, белые червоточинки на каштановом лице, очень жесткие почти моржовые усы тоже седые, морщины расходятся, как лучи электрического поля (линии напряженности) от заряда. Глаза лукавые, хитрые, даже со злынкой, молодые. Палка в руке. Разговор с ногайцем: тов. Иосиф Виссарионович Сталин заселил Карачаево-Черкесию грузинами на 40%, и карачаевцев вывозил в Ташкент, Душанбе, Фрунзе и т. д. А еще был Лаврентий Павлович Берия – о, это был самый хитрый мегрел на свете, и правильно, что его расстреляли. После каждого слова, нарочито кряхтя, посмеивался, нарочито громко говорил по-русски, обращался к попутчикам, к пустоте.

8 июня мы покинули Северный Кавказ. Нас ждал отдых, передышка на Черном море. Если бы не автобусы и грузовики и весь экспедиционный скарб, можно было бы двинуться напрямую через перевал, пересечь Большой Кавказский, а потом спуститься к морю, а там уже – вдоль береговой линии по Абхазскому побережью мимо Сочи. Но пришлось пилить в обход, сначала на север мимо Ставрополя, потом на северо-восток, а потом на юго-запад через весь Краснодарский край. В некотором смысле отъезд с Кавказа принес облегчение, как бывает, когда мы оставляем позади чужое горе, чужие переживания. Именно в таком настроении я пребывал в день отъезда:

8 июля 1986. Выезд из Теберды. Мемориал защитникам перевалов Кавказа. Первый экспонат – газета с выступлением <Сталина> по радио от 3 июля <1941> и фотография крупным планом на полстраницы. Экскурсовод – грузинка: «Речь товарища Сталина». … Город Армавир. Рынок. Вишня, нанизанная на палку. Пестрые националы. Ледяной абрикосовый сок. Армянин-буфетчик с вялыми глазами. Цыплята на вынос в прокуренной столовой. Жизнь идет. Продают абрикосы. … Ночевка в 70 км. от Кропоткина на поле со свежей стерней. Абрикосовые деревья. Нектар-абрикос. Зарево над полем. Поле подсолнухов и кукурузы. Войти в подсолнуховое поле. Тропический лес…

Выбранный нами маршрут из Карачаево-Черкессии пролегал через западную оконечность Ставропольского края, через Армавир до самого Кропоткина, на подъездах к которому мы пересекли реку Кубань. Кропоткин назван в честь главного теоретика анархо-коммунизма, князя Петра Кропоткина. К середине второго дня пути уже чувствовалась близость моря:

9 июля 1986. Города Ново-Кубанск, Кропоткин (весь в пыли), станица Тбилисская, Тбилисский район – ха-ха-ха. Усть-Лабинск. Остановка. Магазин. Базар. Пирожки с вишней по 15 копеек. … Дыни у дороги за Краснодаром – тетка дала. Кубанское <Краснодарское> море. Город Теучежск. Горячий Ключ.

После старинного курорта Горячий Ключ мы спустились на побережье и еще час ехали по прибрежному шоссе до окрестностей Пшады, городка километрах в тридцати к юго-востоку от Геленджика. За всю неделю, проведенную на Черном море, я не внес в полевой дневник ни одной записи. Тому было несколько причин. Хотя мы все еще придерживались обычного распорядка с лекциями и полевыми работами, после тягот путешествия стоянка у моря считалась заслуженным отдыхом, и я со всеми вместе тоже отдыхал – дневник не вел, набросками к стихам не занимался. Кроме того, черноморская неделя стала кульминацией моего летнего (анти)романа с неуловимой однокурсницей, которую я назову Анастасией. Мы оба знали, что с самого начала наш роман обречен; общее будущее в Москве было немыслимо. Анастасия происходила из московской семьи потомственных дипломатов. Я догадывался (она не отличалась словоохотливостью), что часть детства моя пассия провела в Восточной Германии. Как-то она вскользь упомянула, что вместе с родителями бывала на нудистском пляже где-то на побережье Балтийского моря. Анастасия не докучала мне расспросами, но, похоже, ей было известно, что я из семьи отказников. Она была умна, изобретательна и, как говорят в Америке, open-minded («без предубеждений»). Стройная и длинноногая блондинка, высокая, с мальчиковой короткой стрижкой, Анастасия была похожа на скандинавку. Она носила летние туалеты с открытой спиной и плечами и считала бюстгальтеры никчемным изобретением. Как многие представители золотой молодежи, с которыми мне довелось общаться, Анастасия относилась к советской системе с сардоническим презрением. Каким ветром ее занесло на факультет почвоведения? Походно-кочевую жизнь в «зоналке» она терпеть не могла – грязь, неустроенность, невозможность побыть одной, – и неизменно держалась так, будто ее гнали по тракту как каторжанку. К ужину она надевала длинные платья и с ужасом вглядывалась в ржавчину тушенки и гороховую баланду. Похоже, за все два месяца наших странствий Анастасия была собой только тогда, когда нежилась на солнышке и курила. Иногда, улизнув со стоянки, я разделял ее одиночество – где-нибудь в цветущей степи или в горном лесу, а позже – на безлюдном галечном пляже. Как-то раз, после изнурительного подъема на ледник, мы рискнули заняться любовью у нее в палатке, но тут одна из соседок Анастасии, дочь московского кинорежиссера-мультипликатора, проснулась и вскрикнула: «Кто тут?» Пока она шарила в темноте, пытаясь достать фонарик, я напоследок поцеловал Анастасию и выскользнул из палатки. Мы оба знали, что тайный роман все равно закончится вместе с экспедицией. Эта придавало нашему приключению особую остроту, особенно в последние две недели, когда мы будто балансировали на острие советского времени.

Предпоследняя стоянка «зоналки» была в долине реки Пшада, рядом с поселком Береговое. Пшада спускается с отрогов Кавказа и впадает в Черное море. Лагерь мы поставили всего в трех километрах от пляжа. К морю вела живописная тропа, выбитая в красной глине. Нас окружали холмы и невысокие горы, поросшие субтропическим лесом, считавшимся охраняемой природной территорией. Мы расположились на редкость удачно. Берег здесь был дикий, еще не застроенный, а безлюдный пляж являл собой разительный контраст тому столпотворению курортников, каким черноморское побережье запомнилось мне с детства, когда мы с отцом отдыхали в Сочи. На пляже было два шашлычных заведения, где кухарили армянские мужчины в белых рубашках, державшиеся с таким достоинством, что им бы позавидовали владельцы дорогих ресторанов где-нибудь в Майами или Лос-Анджелесе. Никаких удобств на пляже не было – ни лежаков, ни кабинок для переодевания. У входа на пляж местные старухи в выцветших юбках и блузах навыпуск нахваливали свои фрукты, помидоры, молодой лук, чеснок и редис. Продавали семечки из громадных дерюжных мешков; шматы сала в рыжей, обсыпанной перцем шкурке.

На третий день мы сколотили мужскую компанию и отправились позагорать на скалы. Мы лежали голяком, поедая акромегалические персики, помидоры и куски сала. Мой приятель Леня Чумаченко сторговал всю эту снедь у тетки-украинки.

– Какой хохол не любит сала, – сказал мне Леня с нежностью.

– Сейчас бы еще по стакану горилки, – подыграл я, в те годы еще употреблявший трефное.

Растянувшись на горячих плоских камнях, мы хвалились любовными похождениями и победами, наполовину выдуманными. У меня с собой было письмо от Макса Мусселя, присланное до востребования на местную почту. В письме были разные новости (двухнедельной давности) из жизни нашего московского круга, а также автопортрет Макса в виде очкастого кролика, оседлавшего нагую красавицу.

Мы были в Краснодарском крае, на территории Российской Федерации, но эта часть черноморского побережья вошла в состав Российской империи сравнительно недавно, в 1830-е годы. Некогда на месте современного Геленджика существовала греческая колония Торик, а земли к северу от Колхиды у древних греков именовались Зихией. Древний Понт (северо-восток Малой Азии) лежал по ту сторону Черного моря, в теперешней Турции; до берега античной Колхиды, ныне грузинских земель, было примерно триста километров. Мы бродили под сенью прибрежных рощ. Я угощал Анастасию шашлыком, читал ей свои стихи. Мы стояли на галечном берегу у самой кромки воды и воображали аргонавтов, плывущих «гостеприимным» Понтом Эвксинским в поисках Золотого Руна. Закрыв глаза, мы пытались погрузиться в античную историю, отстраниться от советского окружения.

День накануне отъезда с Черного моря превратился в празднество и народные игры. Наш директор Богатырев, живший ради пения на публике, договорился с расположенным поблизости домом отдыха трудящихся, что мы дадим там концерт, а взамен нас накормят горячим обедом в столовой. Обед состоял из помидорно-огуречного салата, ржаного хлеба, густого острого супа харчо с рисом и бараниной, котлет с картофельным пюре и классического советского компота из сухофруктов. После тощих экспедиционных харчей обед показался почти роскошным. Воодушевленные, мы вышли на открытую эстраду, чтобы развлечь благодарную публику – отдыхающих шахтеров и металлургов, местных старух, лузгавших семечки, и двух африканцев в клетчатых рубашках. Богатырев исполнил несколько классических романсов, потом застенчивая светловолосая однокурсница читала любовную лирику Сергея Есенина. Потом маленький хор (пять девушек и я в роли Бунчикова, почти как в анекдоте) пели знаменитые песни из советских кинофильмов. Я аккомпанировал себе на тульской гармошке-малютке, которую купил в Крапивне еще в самом начале экспедиции. Публика особенно рьяно хлопала песне «Ромашки спряталась, поникли лютики…» из фильма «Моя улица», а краснодарские старухи подпевали от первого до последнего куплета. За песнями и декламацией последовал номер жонглера, потом пародия на цыганский танец под жалобный стон гитары, а потом на сцену вновь вышел Богатырев, теперь уже – с советскими шлягерами 1960-х-70-х годов, которых он знал огромное множество. Он как мог старался не затушевывать правду. Обычно при исполнении того или иного советского хита Богатырев объявлял название песни и имя исполнителя, который эту песню прославил – будь то Валерий Ободзинский, Руслан Магомаев или Эдуард Хиль. – А теперь песня «Еще раз про любовь», которую мы узнали в исполнении Аллы Иошпе и Стахана Рахимова, – объявил он. – А это кто, Алла Ёжка? – уже потом, сидя у костра, спросила Богатырева моя однокурсница Юля Галкина, остроумная «пофигистка», с которой я был в приятельских отношениях. – Алла Йошпе – это была такая певица, она потом… уехала за границу, – ответил Богатырев. Я-то знал, что Алла Иошпе и ее муж Стахан Рахимов никуда не уехали, а подали на выезд и попали, как и мы с родителями, в отказ. А записи песен в их исполнении были изъяты.

Под самый конец Богатырев выпихнул меня вперед, вложил мне в руки гитару и объявил: «А теперь Макс Шраер споет на английском для наших африканских друзей». Я было хотел спеть Yesterday, но боялся, что напутаю аккорды, и вместо битловской песни спел My Bonnie Lies Over the Ocean, песню, которую мы учили в английской школе. Слова я знал с детства, а аккомпанемент подобрал во время экспедиции. «Африканские друзья» оказались кенийцами, которые учились в Краснодаре. После концерта я даже успел с ними пообщаться по-английски.

Вечером, согласно многолетней традиции кавсказской «зоналки», в лагере был праздничный ужин и капустник. Одна из моих однокурсниц, Алевтина Заяц, была родом из Геленджика и умудрилась договориться в каком-то колхозе, чтобы нам по себестоимости продали штук тридцать уже ощипанных кур. Наши «кавказцы» замариновали кур и зажарили их на вертеле, а Богатырев в порядке исключения закупил на казенные деньги несколько бутылей дешевого красного вина. И, хотя впереди нас ждала еще неделя разъездов и еще одна многодневная стоянка, тосты поднимали за удачное завершение поездки, за успех нашей экспедиции и так далее. Я сидел у костра рядом с Анастасией, наши пальцы переплетались и расплетались. Я прихлебывал красное вино и не мог не думать о возвращении к реальности.

17 июля мы снялись со стоянки и пустились в обратный путь – от самого Черного моря к восточной оконечности Воронежской области. Ехали мы полтора дня, с ночевкой где-то в степи, к северу от Ростова-на-Дону. Во время экспедиции нам приходилось проводить в автобусе по много часов кряду, особенно когда совершался марш-бросок от одной стоянки к другой. Например, по пути от Пшады (Краснодарском крае) в Хреновое (в Воронежской области) мы преодолели около 750 километров, а за этим последовал еще один бросок, из центра Воронежской области до Москвы, – протяженностью в 500 километров. По стандартам тогдашних советских автодорог это были очень большие расстояния. Во время шоссейных пробегов мало что удавалось повидать – сквозь пыльные, забрызганные грязью окна да еще на большой скорости. Поэтому в автобусе я отсыпался и много читал, а кроме того, проводил долгие часы в разговорах с моим приятелем и соседом по палатке, Ваней Говорухиным. Ваня происходил из города Ч., расположенного к северо-западу от Нижнего Новгорода (Горького) на правом берегу Волги. Его отец служил спецкором в местной газете, писал о сельском хозяйстве. Мы с Ваней приятельствовали еще с первого курса, но по-настоящему сошлись во время экспедиции. Вряд ли можно было найти менее похожих людей. Ваня был провинциалом в каком-то устарелом, дореволюционном смысле этого слова. Его старосветская провинциальность сказывалась во всем – в готовой одежде такой мешковатости, что ее можно было бы теперь поместить в музей советской цивилизации; в слегка сальных темных вихрах; в почтении к любому газетному слову; в швейном наборчике, который всегда был при нем; в неизменной практичности и неутолимом желании повидать мир и во всем убедиться самолично. Ваня отлично играл в шахматы и с легкостью решал в уме задачи из учебника высшей математики. К поэзии он не тянулся, но к «труженикам пера» относился с особым уважением.

Что нас свело – только ли сила обстоятельств? А может быть, каждому, в ком таится Пьер Безухов, суждено рано или поздно встретить своего Платона Каратаева? В третьем томе «Войны и мира» Пьер, переодевшись в мужицкое платье, уходит из дома своего духовного наставника, масона Баздеева. Москву занимают наполеоновские войска, а Пьер становится одержим идеей убийства Наполеона и спасения России. В лагере военнопленных под Москвой Пьер знакомится со слегка женственным, харизматическим крестьянином по имени Платон Каратаев. Этот персонаж неспроста носит имя античного философа. Каратаев на некоторое время берет Пьера под опеку. Моим Платоном Каратаевым на время экспедиции стал Ваня Говорухин. Во всей этой истории меня занимает не прямолинейное сходство моего положения с положением аристократа Безухова. Сходства не было и не могло быть; я не переживал душевного смятения, не чувствовал растерянности и пока не собирался убивать тиранивших Россию. И все же, подобно толстовскому Каратаеву, Ваня делился со мной мудростью русского сердца. Он прекрасно разбирался в провинциальной жизни, и познания эти простирались от самых земных бытовых нужд до более возвышенных сфер. Во время коротких остановок в забытых Б-гом городках с пустыми магазинами, Ваня безошибочно угадывал, где можно быстро достать кусок мыла или какой-нибудь еще дефицит. Он один умел уговорить какого-нибудь сварливого старика-смотрителя, чтобы тот пустил нас на полчасика в местный музей, даром что обеденный перерыв или санитарный день. Ваня был сведущ во многом из того, в чем я был профаном. Он научил меня вязать всевозможные узлы. Он знал, как натачивать перочинный нож об изнанку кожаного ремня, чтобы потом лезвием можно было бриться. Рюкзак Говорухина был настоящей сокровищницей, полной полезных приспособлений, а заодно и походной аптечкой. Ваня знал толк в народных средствах, разбирался в травах и умел чинить сломанные радиоприемники. И, разумеется, у него была отменная память на всякие энциклопедические подробности. Ваня помнил счет всяких знаменитых футбольных матчей и чуть ли не пофамильно знал военачальников времен Второй Мировой войны, и русских, и немецких, и даже некоторых румынских, венгерских и итальянских.

С девушками Ваня был застенчив, а в мужской компании никогда не пускался в разговоры на любовные и сексуальные темы. Если его донимали насмешками или поддевали, он целомудренно хихикал и старался перевести разговор на другую тему – шахматы, погоду, местные достопримечательности. Стараясь не разбудить соседей, я залезал в палатку, вернувшись с полуночного свидания с Анастасией, а Ваня открывал глаза и шепотом говорил: «Максим, а я-то беспокоился», – и ресницы его трепетали, словно крылья ночных бабочек. Быть может, Ваня был просто неопытен, а может и вовсе не искушен в любви. Или же… Он отличался чувствительностью и тактом и, мне кажется, что он доверял мне, как доверяют настоящему другу. Я сих пор чувствую вину, что не открылся ему, не рассказал ему о своем отказничестве. До последних дней «зоналки» я твердил себе, что завтра же ему все скажу. Но не мог, просто не мог. А потом наше путешествие закончилось, я уехал с родителями в Пярну, Ваня вернулся в свой Ч.. А осенью его забрали в армию. Полагаясь – с крестьянской русской доверчивостью – на волю Б-жью, Ваня и не попытался отсрочить службу. Мы даже не успели толком проститься. Меня завертели вихри московской жизни, и явной, и тайной. Образ Вани Говорухина постепенно отошел в прошлое вместе со многими другими воспоминаниями об экспедиции, и я не возвращался к ним много лет, пока не приступил к работе над этой главой.

Общаясь с Ваней Говорухиным, я в полной мере ощутил на себе ту особую русскую находчивость и мастеровитость, из которых рождается особое отношение к жизни, умение принимать мир таким как он есть. В Ване Говорухине практичность, смекалистость, знание жизни сочеталось с незлобливостью, непротивленчеством. Он избегал любых разговоров о советском режиме, никогда не рассказывал политических анекдотов, ни словом не отзывался о нищете и отсталости русской глубинки. Даже если кто-нибудь из однокурсников подначивал его, Ваня уклонялся от политических споров – равно как о сталинизме и о брежневском правлении. Когда я при всех спел у костра песню на иврите, было заметно, как Ваня смутился. Политика и еврейство не входили в круг наших разговоров, а ведь беседовали мы часами, во время дальних автобусных перегонов. Я ясно помню это обстоятельство, потому что помню книги, которые читал в экспедиции. Запрещенные романы. В первом из них советская система подвергалась уничижительной критике на фоне событий Пражской весны, а во втором – трагическая любовная история разворачивалась в Польше накануне Шоа (Холокоста). Я ни словом не обмолвился о том, что происходило в книгах; Ваня, наверное, чувствовал, что читаю я запрещенные иностранные книги и не любопытствовал.

Оба романа я тщательно обернул в газетную бумагу, не только сохранности ради, но чтобы никто не видел обложку. Я читал эти романы в переводе на английский, хотя их авторы были выходцами из стран, в 1986 году еще входивших в Восточный блок. Книги достались мне от одной американской семейной пары, посетившей нас в Москве как раз незадолго до отъезда в экспедицию. «Шоша», роман Исаака Башевиса Зингера, написанный в оригинале на идише, перенес меня в еврейскую Варшаву конца 1930-х годов, незадолго до вторжения гитлеровской Германии и сталинского СССР в Польшу. В то время мир хасидских евреев был для меня окутан туманом таинственности, поэтому я был склонен воспринимать роман Зингера скорее как историю и правду, чем как художественный вымысел и поэзию иной жизни. В романе Зингера рассказывается об ушедшем в небытие, уничтоженном мире восточно-европейских евреев. Я, девятнадцатилетний московский отказник, читал «Шошу» в автобусе-колымаге, катившем по южнорусским степям. Я даже не мог ни с кем поделиться впечатлениями от прочитанного. От этого чувства неразделенности, и от того, что я читал в пути, я еще сильнее ощущал утраченность еврейского прошлого. Моей второй экспедиционной книгой был роман «Невыносимая легкость бытия» чешского писателя Милана Кундеры, вот уже много десятилетий живущего во Франции. С тех пор я не раз перечитывал этот роман, разбирал его с американскими студентами и аспирантами в рамках курсов по литературе изгнания. Сейчас, когда переправляю эти строки через Атлантику, мне уже пятьдесят лет. Я уже эмигрант с немалым стажем, Восточного блока уже нет более четверти века, и роман Кундеры не вселяет в меня такой восторженный трепет, как тогда, летом 1986 года. При первом прочтении я воспринял эту книгу не иначе как манифест художника-интеллектуала из страны Восточного блока. Мне казалось, что Кундера выстроил для своего героя такую грамматику поведения, в которой сексуальная раскрепощенность часто служила заменой политическому протесту против тоталитарной системы. Тем летом я готов был подписаться под многими страницами, посвященным размышлениям главного героя, чешского нейрохирурга Томаша. Во многом размышления Томаша о тоталитарном мире – о любви и сексе, об искусстве и музыке, о конформизме и инакомыслии, – были близки моим ощущениям. Я был в восторге от книги Кундеры, но мне не с кем было о ней поговорить…

19 июля 1986 года пополудни мы свернули с шоссе Москва-Воронеж-Ростов-на-Дону примерно в 80 милях от Воронежа, и дальше поехали на восток по разбитой дороге районного значения. Оставив позади городок Бобров, где ненадолго останавливались поезда на пути в Саратов и Поволжье, мы свернули на щебенку. Вздымая клубы пыли, наш караван катил еще километра три, пока не уткнулся в огороженное жердями пастбище. Здесь начиналась территория Хреновского конного завода. Мы раскинули лагерь на опушке сосняка, быстро обустроили полевую кухню. Сухой южный ветер доносил легкий аромат смолы. Буквально в нескольких шагах от стоянки, на пригорке краснели шляпки подосиновиков, суля поджарку с луком и картошкой на ужин. В воздухе была разлита какая-то необъяснимая благодать, а поля, которые тянулись за скособоченной оградой до самого горизонта, звали и манили. Вдохнешь хлебный воздух русского лета – и хочется лечь на спину под простертыми лапами старинных сосен или бродить в лугах не думая ни о чем.

Я особенно ждал приезда в Хреновое по двум причинам, связанным с верховой ездой и лошадьми. Ранней осенью 1985 года, когда я только начал учиться на втором куре, а гонения на моего отца только набирали обороты, к отцу на прием пришла новая пациентка – женщина лет сорока, страдавшей тяжелым гипотиреозом. Когда-то она была наездницей, а теперь работала тренером на Московском ипподроме. Отца новая пациентка заинтересовала; сам он выучился ездить верхом еще в детстве, в уральском селе Сива в Пермской (Молотовской), а позднее ездил на лошадях, когда служил военным врачом в Белоруссии. Курс лечения, назначенный отцом, помог пациентке. Когда она пришла отблагодарить отца, то кроме более-менее традиционной в таких случаях бутылочки армянского коньяка, предложила еще устроить абонемент в манеж. Отец ответил, что для трусцы уже староват, но попросил помочь с абонементом для меня. При Московском ипподроме действовал манеж, где обучались будущие наездники, а какие-то часы отводились для любителей верховой езды. Теоретически можно было взять несколько платных уроков для начинающих, потом прийти в кассу, купить билет в манеж и, вместе с семью-восемью другими любителями, ездить верхом по малому кругу ипподрома под присмотром тренера. На практике все обстояло иначе. Несколько лошадей обычно резервировались для валютных развлечений дипломатов и их семей, и человеку с улицы нечего было и мечтать об абонементе в манеж. Так что мне крупно повезло. Один из учеников отцовской пациентки показал мне, как седлать лошадь, как ухаживать за ней. После нескольких уроков на конюшне мне наконец позволили сесть в седло. Пациентка распорядилась, чтобы я приходил раз в неделю и получал свой билет у «прикормленной» кассирши. Ипподром располагался возле станции метро «Беговая», в двух остановках метро от нашего Октябрьского Поля. Иногда по пути на ипподром я останавливался около дома, где 1948 году, вскоре после возвращения в Москву из послелагерной ссылки, поселился Николай Заболоцкий, один из моих самых любимых поэтов, и где прожил до самой смерти в 1958 году. (Этот двухэтажный каменный дом на углу Беговой улицы и Хорошевского шоссе, построенный пленными немцами, был снесен при строительстве Третьего Кольца.) Обычно я ездил на ипподром по субботам. В рюкзаке за спиной бултыхались черные резиновые сапоги и хлыст, подаренный мне пациенткой отца. В кармане штанов лежали куски морковки с сахара, завернутые в платок. Зимой в конюшнях было знобко и сыро, и белые рупоры людского дыхания смешивались с белыми клубами дыхания лошадей. Я старался выбираться в манеж не реже двух раз в месяц. Трусца по кругу мне довольно быстро стала надоедать, но зато как приятно было входить одному в сумрачную конюшню, здороваться с лошадью, угощать ее сахаром и морковкой, седлать, выводить на свет. Лошади были лучше людей – мудрее, кротче, терпеливее, и они прощали нам все людские ошибки. И, конечно же, в верховой езде было что-то куртуазное, рыцарское. Среди моих московских друзей никто не умел ездить верхом.

Именно на Московском ипподроме я стал свидетелем разговора о конном заводе в Хреновом и о знаменитой, выведенной в России породе орловских рысаков. В школе верховой езды было несколько рысаков, но из-за почтенных лет они уже не участвовали в скачках, а служили для развлечения усатых латиноамериканских дипломатов и их дочек-лолиток. Иногда залетным городским пташкам вроде меня позволяли покататься на одном из рысаков. Хреновое, орловские рысаки, конный завод… Эти слова вертелись у меня в голове, словно лошадиное заклинание, пока я не вспомнил, что впервые прочитал об орловских рысаках у Толстого – в повести «Холстомер. История лошади». Я тотчас перечитал «Холстомера», теперь уже глазами примечая подробности, связанные с коневодством. Главный герой повести Толстого – орловский рысак с необыкновенно «длинным и размашистым ходом, равного которому не было в России». За такой необычайный ход, которым можно было, словно аршином, «мерить холст», рысак и получил свое имя. Толстовский рысак Холстомер рожден в Хреновом; там же, у конного завода, одряхлевший рысак впоследствии встречает своего одряхлевшего бывшего хозяина, разорившегося русского аристократа. Из некоторых деталей, упомянутых Толстым, читатель может восстановить подробности происхождения Холстомера. Престарелый рысак рассказывает своим слушателям, породистым лошадям в конюшне, о том, что он сын Любезного Первого и Бабы. Любезный, великолепный беговой рысак, был сыном легендарного арабского жеребца Сметанки. В конце восемнадцатого столетия граф Алексей Орлов-Чесменский, фаворит Екатерины Второй, основал в Воронежской губернии конный завод, где он намеревался разводить и выращивать лошадей с неслыханно длинным шагом. Орлов привез из Турции бесценного Сметанку, у которого, как гласит легенда, были лишние позвонки и ребра. Сметанка прожил в России всего год, а его потомки стали основоположниками новой породы, которую вывели на Хреновском конном заводе в конце 18-го – начале 19-го веков. Толстовский (вымышленный) Холстомер был прямым потомком Сметанки, феноменально быстрым орловским рысаком. Однако в племенных жеребцах его не оставили, а вместо того охолостили. Холстомер был рожден пегим, и эта масть считалась браком среди чистопородных орловских рысаков. В повести Толстого переплетались история и вымысел, и вот теперь, в конце июля 1986 года я очутился в Хреновом, вдыхал его атмосферу и очень надеялся, что удастся поездить на настоящих рысаках…

В первый же вечер, в час закатной молитвы, я шел песчаной желтой дорогой, которая огибала территорию конного завода. За покосившейся изгородью, подпертой чем придется, чиненой-перечиненной, виднелись длинные постройки салатного цвета – конюшни и еще какие-то ветхие деревянные строения, пережившие пожары революции и войны. Поля и пастбища здесь казались выцветшими и блеклыми, особенно по сравнению с цветущими курскими степями, которые я повидал в середине июня. Здесь, в Хреновом, меня повсюду преследовало ощущение запущенности. Не убожества и разрухи, а именно какой-то очаровательной заброшенности и таинственности. Отчасти это ощущение старины, замершего времени, возникало из-за безлюдья. По пути я столкнулся лишь с задумчивой старушкой, которая плелась от автобусной остановки, нагруженная набитыми сетками-авоськами. Старушка поведала мне, что большая часть работников конного завода или живет «на территории», или приезжает сюда на автобусе из ближайших населенных пунктов. Я заинтересовался – а где же главный павильон? Манеж? А музей где? Неужели ничего не сохранилось со времен былой Хренового, когда сюда стекались знатоки и любители лошадей? Старушка поставила авоськи на землю, уперла руки в бока, изучила меня с головы до ног и сказала:

– Тут каждый год студенты с палатками живут. Рядом с пастбищем, тут близехонько будет.

Почему-то во мне она студента не признала.

– А до главного корпуса-то идти далече, – добавила старушка. (Два дня спустя я все же обошел весь конный завод и отыскал главный корпус – каменную постройку с греческим фронтоном, которая смахивала на старый железнодорожный вокзал или курзал где-нибудь на водах в Германии). – Но тут рядом красивый дом стоит, рукой подать. Сходи погляди, сынок, сходи, – посоветовала старушка. Хреновская старушка указала мне неприметную дорожку, которая и привела меня к ажурным двустворчатым воротам, давно не крашенным и изъеденным ржой. Одна створка была слегка приоткрыта, и за ней темнела мрачная еловая аллея. Я прошел по аллее и очутился у старой барской усадьбы. Здесь располагался туберкулезный санаторий, тоже давно уже пришедший в упадок. Когда-то в России больных туберкулезом посылали лечиться «на кумыс». Кумыс – напиток из забродившего кобыльего молока, богатого лактозой. Когда-то кумыс считался эффективным средством лечения туберкулеза и анемии. В конце девятнадцатого века в южных и юго-восточных степных районах России, в нижнем бассейне Волги, возникла сеть лечебниц для туберкулезных больных. Целительные свойства приписывались не только кумысу как таковому, но его сочетанию с сухим и жарким степным климатом. К 1986 году, когда я попал в Хреновое, антибиотики и обязательные прививки давно вытеснили лечение жирной диетой и климатом. Для людей моего советского поколения кумыс и туберкулезные санатории оживали разве что в пьесах и рассказах Чехова. (В конце «Невесты», последнего чеховского рассказа, больной чахоткой Саша уезжает на Волгу «кумыса попить», но это его не спасает.) И вот передо мной был туберкулезный санаторий, где тенекрылые страждущие пациенты по-прежнему пили кумыс, продолжая верить в его целительную силу, и дышали сухим степным воздухом. Здесь, на обочине советской истории, чудом сохранилась эта реликвия романтического прошлого, переполненного чахоточными экзальтированными дамами и кашляющими поэтами. Все это вместе – и ветхий санаторий, и конный завод, – казалось мне каким-то сюрреалистическим видением. Меня мало удивило, что место рождения славной породы орловских рысаков пришло в такое запустение. Мне было известно, что послевоенный упадок коневодства в СССР был следствием катастрофических событий 1941 года. В первые месяцы войны конные войска, слава и гордость Красной армии, оказались бессильны против «панзеров». Упадок Хренового в 1980-е годы не удивлял. Более странным было то, что советская система позволила знаменитому конному заводу угасать так покойно и гармонично.

В дневнике у меня осталась подробная запись о встрече с пастухом дядей Витей. Наша экспедиция пробыла в Хреновом пять дней, и все эти пять дней я общался с дядей Витей и узнавал от него азы табунного дела:

19—24 июля 1986. Приезд в Хреновое через Краснодар, Ростовскую область, реку Северный Донец. … Поездка в Каменную степь. Бобров. Уездный базар. Города Анна и Чесменка. … Витька. Виктор Федорыч. Дядя Витя – бронзовато-красноватое лицо, 50 лет, нос орлиный, весь худощавый; уроженец Воронежской области, золотые зубы, одна рука переломана или же родовая травма. Картузик. Говорит чисто, мат гасит или же матерится типа «б…ство это – доить лошадей и хвосты подрезать на кисти». Говорит с лошадьми: «Кроха, девка, вставай, заспалась уже ятить твою». В глазах озорство и отчаянная лихость, но взгляд глубок и вещественен. Возит молоко парализованному другу. Разведен 3 года. Дочка живет недалеко, еще не была у него – недавно в Хреновом после перерыва, когда работал 15 лет в Ростовской области в Сальских степях с дончаками[9] и буденовскими. Сын под Калининым. Выходит в месяц 200 рублей[10]. Хибара – прихожая – седло и сбруя, жесть, банки, стол, в комнате мельком видел две кровати. Курит то сигареты без фильтра, то крутит самосад очень ловко, его дает сосед Лешка, тоже убежденный холостяк. К Витьке приезжал друг Колька на день из Лиски. Живет при вокзале, холодильщик, алкарь. Любит баб. Сейчас разведен и с бабой 36 лет (ему 50), которая «красит ногти». Трав не любит. Часто говорит о породе лошадей «ордыны»[11]. У них широкий зад. Арабов не любит (арабских скаковых). Жму ему левую руку (правая перебита).

Между тем наши преподаватели были уже сами по горло сыты обучением и наставничеством, так что работа велась спустя рукава. Даже привычные утренние линейки со вселившимся в громкоговоритель сочным баритоном Богатырева превратились в пустую формальность. Занимались ли мы вообще в эти дни? У меня в дневнике под датами пребывания в Хреновом записаны в столбик латинские таксономические названия, но в памяти не сохранилось ни полевых занятий, ни разрезов почвы, ни сборов растений. Главной причиной остановки в Хреновом была близость Каменной степи. Именно так русское крестьянство нарекло степь, скованную засухой; почвы в этих местах были плодородные, но климат засушливый. В прошлом засуха порой случалась раз в три года и приводила к образованию «каменной степи». Земля делалась твердой как камень и трескалась. Отсюда и известность, которую юго-восток Воронежской губернии приобрел в истории российского сельского хозяйства и лесоводства.

Историю Каменной степи мы все еще на первом курсе услышали из уст велеречивого профессора Розанова. В 1891 году разразилась особенно суровая засуха, которая охватила почти тридцать губерний Российской империи. Через год в Каменной степи была основана исследовательская станция. Именно здесь под руководством Василия Докучаева, автора классического труда «Наши степи прежде и теперь», была разработан и впервые введен в обиход метод защиты степей, благодаря которому разрушительной воздействие засухи удалось существенно сократить. Здесь начинают высаживать защитные лесополосы и устраивать пруды, в которых скапливались излишки воды с полей. Этот метод привел к повышению урожайности. Станция в Каменной степи постепенно расширялась, и к восьмидесятым годам двадцатого века превратилась в Научно-исследовательский институт сельского хозяйства Центрально-Чернозёмной полосы им. В. В. Докучаева. Туда-то мы и отправились на четвертый день пребывания в Хреновом.

Институт был расположен к востоку от нашей стоянки, около городка Таловая. Из Боброва в Таловую вела прямая железнодорожная ветка, а вот машиной доехать можно было, только дав круг через неопрятный поселок под названием Анна. При институте сельского хозяйства был свой научный городок, где жили и работали сотрудники. Директор института встретил нас настороженно и нервно, будто мы были сворой ревизоров, а не группой университетских студентов, и повел на обзорную экскурсию. Он рассказал, что в институте «трудится» пятьдесят кандидатов наук. «Среди наших сотрудников есть даже выпускники факультета почвоведения МГУ!» – подчеркнул директор. Бедняги, – думал я, – как их только угораздило сюда попасть? Ведь это медвежий угол. Закончить МГУ, оказаться по распределению в такой глухомани, а потом провести всю жизнь в Каменной степи? Ужас.

Возвращаясь из поездки в Институт сельского хозяйства, сидя в автобусе рядом с Ваней Говорухиным и вчитываясь в пейзаж, в я вдруг понял, что за эти почти два месяца экспедиции я начал забывать, кто я и откуда. Вот я, вожу себе табуны на дальние пастбища вместе с пастухом дядей Витей, и понятия не имею о том, что творится в большом мире. Я почти два месяца не слышал родительских голосов. Единственной связью с Москвой были письма от родителей и от Макса Мусселя, приходивших с большим опозданием. Изменилось ли что-то в жизни еврейских отказников? Что сулило нам будущее? Мог ли я извлечь хоть какую-нибудь информацию из районных или городских газет, которые изредка попадали мне в руки? Газета «Звезда» Бобровского района, Таловская «Заря», Воронежская «Комунна»… Эта хроническая нехватка информации, это погружение в провинциальную русскую жизнь меня как будто и не тревожили почти до самого конца экспедиции. Я плыл по течению, растворялся в окружающей обстановке. А теперь в Хреновом я вдруг затосковал по Москве, по самому себе.

Из размышлений о бегстве молодого человека от реальности, из восторга от катания на лошадях по степи возникли наброски длинной сюжетной поэмы о лошадях и любви. Любовный треугольник задуманной поэмы состоял из еврейского студента из большого советского города, его возлюбленной (по-видимому, срисованной с Анастасии) и мужчины постарше, красавца-пастуха из степного поселка. Пастух соблазняет девушку за спиной у ее возлюбленного, хотя он ничего не может ей предложить, кроме самого себя, своих лошадей и диких степных просторов. Сюжет этот родился в экспедиции благодаря знакомству с дядей Витей, и потом еще долго занимал меня, и в прозе, и в поэзии, сначала на русском, а потом, после эмиграции, уже на английском. «Табун над лугом», большая поэма, которую я начал писать в Хреновом, заканчивалась сценой отъезда экспедиции:

Палатки словно выдохнули жизнь,

и, поутратив прежние причуды,

изображали кож дублёных груду,

мы уезжаем,

лагерь снят за час,

лишь вереница,

караван урчащих

машин,

я углубляюсь снова в чащу,

чтоб напрямик

к конюшням подойти.

Пастух сидит на чурке и цигарку

сосёт

лишь две черешни чутких,

зрачки его

отдельным существом

глядят из под вихров его,

кривой

картуз сползает наземь,

я прощаюсь, жму руку левую,

обычные слова,

– Приехать – приезжай,

пойдём в ночное,

ну, будь здоров.

– Спасибо,

пляшут ноги,

и я бегу в машину, в разговор

с коллегами,

вот трогается с места

автобус, бочка, кухня, грузовик,

по лесу катят к лугу,

вслед за ним

и я взлетаю, зван или гоним,

чтоб ухватить за гриву, чтоб рукой

сердцебиенье слышать

над рекой

чтобы лететь,

обнявши синеву,

табун плывёт над лугом… я плыву!!!

Со стоянки в Хреновом мы снялись 24 июля 1986 года и двинулись в сторону Москвы. Дневник я больше не вел, обрыдло, и последний отрезок путешествия запомнился мне лишь нестерпимым чувством голода, особенно обострившимся теперь, накануне возвращения в Москву. Мы подъедали остатки дорожных припасов. Старательно отмерять порции уже не требовалось, поэтому в последний ужин, на временной стоянке где-то на полпути между Воронежем и Москвой, нам выдали по банке тушенки на троих. Кроме того, руководство решило раздать остатки запаса шоколадных конфет. Мне поручили отнести прощальное подношение нашим шоферам, трапезничавшим отдельно. «Ты, Макс, умный человек», – сказал главный водила, уже пьяный, но еще не до положения риз, – и я понял, на что он намекал, что хотел было сказать, но удержался.

Поздним утром 25 июля наш караван въехал в ворота Чашниковского стационара, где я провел месяц летом после первого курса. Руководство объявило, что нас отпустят домой только на следующий день, что надо еще разобрать инвентарь и привести в порядок оборудование. Армейцы возроптали первыми. Сама мысль о том, что придется еще одну ночь спать в бараках, когда до Москвы всего-то 40 с небольшим километров, показалась москвичам из числа моих однокашников сущим бредом. Я дозвонился родителям из диспетчерской. Поздно вечером отец примчался за мной и забрал домой, как раньше забирал из пионерского лагеря до окончания смены. А уже на следующее утро мы отправились в Эстонию. Только я не знал тогда, что это будут последние пярнусские каникулы.

По пути в Пярну мы заехали в Ленинград и навестили родные могилы на Преображенском еврейском кладбище. Пока мы ехали из России в Эстонию, я пересказывал родителям свои экспедиционные приключения, делая упор на необычность, экзотичность увиденного мною в то лето. И только много лет спустя, воспоминая об этом в другой стране сквозь призму другого языка, я осознал, что экспедиция дала мне возможность сначала увидеть настоящую Россию, а потом уехать навсегда. Россия, которую я познавал в то лето, была провинциальной и деревенской и, невзирая на нищету и заброшенность, она казалась мне на такой совковой, как жизнь больших советских городов – словно бы эту Россию не изуродовали десятилетия советской неправды. Россию своего последнего лета я часто вспоминаю и вижу в снах… Эту страну мне уже не суждено разлюбить.

Часть третья

Недолгое прощание

8. Последняя осень

В машине, по дороге из Чашниково в Москву, родители стали наперебой рассказывать мне разные новости. Именно тогда я и узнал, что советский шахматный журнал «64» напечатал отрывок из «Других берегов» – русской автобиографии Владимира Набокова, известной на Западе под названием Speak, Memory («Говори, память»). Отрывок предваряло предисловие Фазиля Искандера; на советском книжном рынке номер мгновенно стал раритетом. Правда, сам отрывок был крошечный, посвященный шахматным задачам, сочинение которых Набоков приравнивал к художественному творчеству. За два месяца в экспедиции я страшно изголодался по новостям, а тут – Набоков в советском издании. После поездки по советской глубинке это казалось еще более невероятным. К тому времени прошло уже почти десять лет после смерти Набокова в Швейцарии. Аристократ, двуязычный гений, непримиримый противник большевизма, в советской официальной культуре эмигрант Набоков всегда был персоной нон грата. И вот теперь власти наконец-то смилостивились и дозволили миллионам читателей ознакомиться с двумя страницами его гениальной прозы.

– Это что – знак перемен? – спросил я у родителей, пока мы ехали по пустынному Ленинградскому шоссе. Может быть, времена-то и начинали меняться, но только заря горбачевских реформ пока еще не сулила отказникам надежду на облегчение участи. Потому родители и решили, воспользовавшись моим отсутствием, возобновить акции публичного протеста.

– Бездействие смерти подобно, – произнес отец, чуть переменив начало крылатой фразы, любимой царями и революционерами.

За окном мелькали киоски у станции метро «Войковская», а в глубине парка – кинотеатр «Варшава», где зимой 87 года мы с Максом Мусселем выстоим длинную очередь за билетами на «Покаяние» Абуладзе. Я хорошо знал этот район. В нескольких кварталах от метро, в Пятом Войковском проезде, располагалась поликлиника, где отец принимал больных, а за поликлиникой – лесопарк Покровское-Стрешнево, через который можно было срезать к площади Курчатова и нашему дому на Маршала Бирюзова.

– В отчаянные времена и действовать нужно отчаянно, – сказал отец.

А мамин голос, застенчиво-бесстрашный, добавил:

– Только открытый политический протест заставит их отпустить нас на свободу.

Пока меня не было в Москве, родители познакомились и подружились с Вайяттом Эндрюсом, восходящей звездой американской тележурналистики. Эндрюс возглавлял московское бюро телеканала CBC News. В 1986—88 годы он вел репортажи из СССР, рассказывая о перестройке и гласности, о Чернобыльской катастрофе, а позже – о саммитах Рейгана и Горбачева. По-русски он не говорил, но журналистом был проницательным, и, в отличие от некоторых иностранных репортеров, с которыми мы уже сталкивались в Москве, не просто отбывал повинность. После работы в Москве Эндрюсу предстояло освещать работу Госдепа США и Белого Дома, и теперь, когда я временами вижу его на телеэкране, поседевшего, но с тем же остроумным блеском в глазах, то сразу вспоминаю наш последний год в России. Итак, пока я колесил по югу России, Эндрюс провел с моим отцом интервью в прямом эфире канала CBS. Поводом послужило открытие Восьмого Съезда Союза писателей СССР 24 июня 1986 года в Москве. Оказывается, 23 июня я ехал в запыленном экспедиционном автобусе по степи к Пролетарскому водохранилищу, а отец тем временем отправил открытое письмо делегатам Съезда писателей. В тот же день Эндрюс и его команда записали интервью с моими родителями прямо во дворе здания Союза писателей. Отец зачитал свое открытое письмо съезду, мама перевела текст на английский, а потом они ответили на вопросы Эндрюса. Фоном для интервью служил памятник Льву Толстому, символу русской писательской совести. Отец говорил об остракизме и литературной изоляции, о том, что подвергался преследованиям за гарантированные советской конституцией права человека.

– Там была съемочная группа CBS, шла прямая запись, поэтому ублюдки не посмели нас тронуть. На сей раз, – рассказывала мама, когда мы подъехали к дому. – Может быть, надежда все-таки есть?

Из-за длительной экспедиции я пропустил еще одно важное событие: визит раввина Харви Дж. Филдса и его жены Сибил, которые побывали в Москве в июле 1986 года. Рабби Филдс тогда состоял старшим раввином Wilshire Boulevard Synagogue в Лос-Анжелесе, одной из крупнейших синагог в США, расположенной на знаменитом Бульваре Уилшир. Кроме того, он много лет был активистом движения в защиту советских евреев. Хотя формально Филдсы находились в Советском Союзе в туристической поездке под опекой «Интуриста», по сути они приехали с важной миссией – повидаться с семьями отказников. С моими родителями Филдсы виделись дважды. Между ними еще до личного знакомства была особая связь: Харви и Сибил дружили с художником Давидом Шариром, тель-авивским двоюродным братом моего отца, и его женой Гилой. Раввин Харви Филдс был выдающимся деятелем реформистского иудаизма в Северной Америке. Его имя стояло на каждом экземпляре «Врат молитвы» и «Врат покаяния», двух главных молитвенников реформистского движения. Он был видным комментатором Торы и одновременно ученым, эссеистом, обладателем докторской степени в области дипломатической истории. Я познакомился с Харви Филдсом и его женой уже в Америке, и мгновенно понял, какая это яркая личность и почему мои родители тогда, в 1986 году, говорили о встречах с Филдсами как об «электризующем общении».

Харви и Сибил Филдс моментально вошли в наши дела и подключились к акциям наших друзей и коллег в Америке. Филдсы задействовали конгрессменов, сенаторов, представителей литературных и артистических кругов, известных ученых, – и все эти люди добивались нашего освобождения. В 1986—1987 годах в числе американских политиков, которые лично обращались к советским властям с просьбой выпустить нас из страны, были сенатор Клейборн Пелл из Род-Айленда, конгрессмен Бенджамин А. Гилман из Нью-Йорка и другие. Впрочем, поддержка, которую мы получили от раввина Филдса, состояла не только в том, чтобы задействовать влиятельных политиков и где-то на высшем уровне достучаться до советских властей. Филдсу будто бы удалось соткать вокруг нас некое подобие политического защитного кокона, застраховать нас от преследований.

Из экспедиции я вернулся исхудавшим, истосковавшимся по нормальной пище, с рельефными мышцами брюшного пресса (какие в Америке называют «шесть банок пива»), но при этом с язвой двенадцатиперстной кишки. Помню августовское утро в Пярну, мы идем парковой аллеей по направлению к пляжу. После двух месяцев «зоналки» я чувствовал себя многоопытным, закаленным мужчиной по сравнению с друзьями детства, казавшимися мне городскими неженками. Это чувство превосходства выражалось в какой-то новой биомеханике; походка стала увесистей, жесты сделались резче, а речь – грубее. Даже мой лучший друг Макс, человек мягкий, с которым мы всегда ладили и были на равных, не выдержал: «Максюша, ты с этой грубоватостью перегибаешь. Стал похож на какого-то дембеля, мы ведь с такими не общаемся». Грубоватость была временной, наносной. Стоило мне расслабиться, поваляться на пляже и отмокнуть на теплом балтийском мелководье, как эта грубоватость сошла с меня, точно соленая корка с кожи. Однако я заметил и внутреннюю перемену. Впервые я хотел чуть дистанцироваться от нашей многолетней пярнусской компании, которая всегда держалась вместе – на пляже ли, в кафе ли, в парке аттракционов. Мне хотелось побыть одному со своими записями. Впервые в жизни я дорожил каждым часом. В моем распоряжении было три недели в Пярну – всего-то три недели, чтобы отдохнуть, поработать-посочинять и приготовиться к следующему году, который, как я уже чувствовал, будет поворотным.

Я сочинял «Табун над лугом», поэму, наброски к которой начал делать еще в конце недавней экспедиции, когда мы стояли лагерем рядом с Хреновским конным заводом и туберкулезным санаторием. Впервые в жизни я сочинял не в состоянии экстатического вдохновения, как раньше, не наспех в вагоне метро или утром в постели, только что проснувшись. В августе 1986 года в Пярну я работал за столом, упорно, по два часа в день. Сочинение стихов я теперь ощущал как ремесло, а не просто порыв самовыражения. Кроме того, сам замысел большой поэмы, разделенной на главы, со сквозным сюжетом и сюжетными разветвлениями, любовным треугольником, описаниями быта и природы и прочими элементами, которые скорее ассоциируются с прозой, нежели с коротким лирическим стихотворением, говорил еще и о том, что меня все больше тянуло к прозе, к рассказыванию историй. В конце осени 1986 года я напишу рассказ, которого и сегодня не стыжусь.

В те августовские пярнуские дни я по утрам работал дома, а затем шел на пляж и общался с друзьями. Не помню, как мы с отцом делили время и пространство – рабочие часы в однокомнатной квартире в доме 26 по ул. Таммсааре, которую мы с родителями уже много лет снимали у хозяина-эстонца. Может, отец сидел за пишущей машинкой в кухне, пока я в комнате писал от руки, в тетради? Может, когда я появлялся на пляже, отец отправлялся домой? Каждый из нас привез с собой в отпуск собственную пишущую машинку. Первый вариант поэмы я закончил дней за десять, и остаток летних пярнуских дней посвятил правке и шлифовке текста. А за несколько дней от отъезда из Пярну я прочитал поэму первым слушателям – моим родителям и Максу Мусселю.

Сразу по возвращении в Москву я позвонил Генриху Сапгиру и спросил, можно ли в ближайшие дни приехать и показать ему новую поэму. Еще зимой 1985—86 года отец с Сапгиром возобновили дружбу, начавшуюся в 1950-е годы. Генрих и его жена Мила стали доверенными друзьями родителей. Мы часто бывали у Сапгиров дома, они – у нас. Общались непринужденно, свободно, без закрытых тем. Вместе выпивали и закусывали, читали новые вещи, иногда смотрели по сапгировскому видеомагнитофону одолженные у кого-то американские фильмы ужасов, легкое порно, классику вроде «Последнего танго в Париже». Хотя никаких наставников, кроме отца, я не желал, но мне было важно получить непредвзятый отзыв мастера. Я был уверен, что Сапгир не станет щадить меня из вежливости или сентиментальной привязанности к моему отцу и общей литературной юности. 1 сентября 1986 года, сразу после университета я поехал домой к Сапгиру. Он жил неподалеку от Бутырки, старой московской пересылочной тюрьмы, в стенах которой в царские и советские времена перебывало немало писателей. Сапгир принял меня в своем кабинете, где на стенах стены висели картины знаменитых советских авангардистов, прежде всего Оскара Рабина, с которым Генрих близко дружил и продолжал дружить после эмиграции Рабина во Францию. Я сел на диван, положил машинопись «Табуна над лугом» перед собой на низкий журнальный столик и прочитал Сапгиру всю поэму. Сапгир сидел напротив за письменным столом; слева от него, за окном, клены роняли черненое золото. Поэма моя Сапгиру понравилась, в особенности то, что он назвал «набоковскими моментами». В то время я еще почти не читал Набокова, но слышать такое было приятно. «Знаешь, Максим, – сказал Сапгир, – у тебя там есть пространство внутри пространства внутри других пространств. Это очень хорошо». Он попросил у меня посмотреть машинопись, провел глазами и большим пальцем правой руки по страницам в поисках примера, и зачитал отрывок, где главный герой приносит возлюбленной букет подсолнухов:

В овраге мятном

я тебя нашёл,

там, за опушкой, зверобоем полной,

где спит сова,

подстерегая полночь,

и где слова

от эха горячи.

Я васильков

принёс тебе охапку,

их у подушки можешь положить,

они, как сад, где носятся стрижи,

они, как сон,…

Сапгир посоветовал мне избегать традиционных, затертых выражений, даже если пафос стихотворения (будь то объяснение в любви или описание степного заката), казалось бы, оправдывает их употребление. «Легко сказать», – парировал я.

Уже в прихожей, прощаясь, Сапгир посоветовал искать возможности для публикации – «здесь или где-нибудь еще». Его одобрение придало мне уверенности. Я ехал домой, исполненный решимости отправить поэму в какой-нибудь журнал. Кроме того, я решил составить сборник стихов и попытаться его издать. В ближайшие несколько дней я перепечатал набело около сорока стихотворений и поэму «Табун над лугом», расставил тексты в алфавитном порядке (чтобы «случайней»), а сборник назвал «Конец августа». В заглавии было не только завершение лета, но и призвук чего-то римского. Кончина императора? Должно быть, меня занимали мысли о падении империи. Сборник был перепечатан в двух экземплярах, но поиск журнала для поэмы и издательства для всей книги пришлось отложить до октября. 3 сентября 1986 года я опять уехал в Чашниково, в этот раз не на практику, а на сбор урожая в худосочных полях к северу от Москвы.

Принудительные коллективные поездки в сельскую местность, на сбор урожая, были характерной чертой советской жизни, хорошо знакомой студентам и горожанам. Считалось, что тем самым мы все помогаем (почти бесплатно) сельскому населению. Называлось это «ездить на картошку», хотя собирать могли что угодно, в зависимости от климата и местного урожая. Весной 1993 года, когда я в Праге собирал материалы по культуре русской эмиграции, я с удивлением узнал от молодой чешки, что во времена Восточного блока и она, будучи студенткой Карлова университета, ездила на уборку урожая. Правда, пражских студентов в основном отправляли на сбор хмеля, который применялся в пивоварении. Помнится, я тогда сказал свой чешской собеседнице: «Вот в этом-то и вся разница». Все мое детство отец и его коллеги из Института эпидемиологии и микробиологии осенью отправлялись куда-то в Подмосковье на картошку. Когда мы стали отказниками, эти временные колхозно-совхозные гастроли прекратились. В поликлинике, где отец работал простым врачом, в нем всегда так остро нуждались, что поездки на картошку перестали быть добровольно-обязательными. У студентов-почвоведов третьего курса из-за высылки «на картошку» учеба начиналась на месяц позже. По осени Чашниково представляло собой унылое зрелище. Затяжные сентябрьские дожди превратили сельские дороги в потоки хлюпающей вязкой грязи. Коттеджи-бараки, в которых мы месяц прожили летом после первого курса, были по сути «фанерными ящиками» и не отапливались. Ветер дул в щели, крыши протекали, в окнах недоставало стекол. Для многих из нас эта поездка «на картошку» была все равно что тюремная колония, только без строго принудительного труда. Нашим негласным девизом были не выдохшиеся советские лозунги вроде «Выполним и перевыполним норму!», а нечто совсем другое: «Как убить время, не утонув в грязи». За обыкновенный «трудодень» нам начисляли какие-то невероятные копейки. Изо всех моих однокурсников с отдачей работали лишь несколько человек, прежде всего женатые.

День начинался простуженным хрипом громкоговорителя, извергавшего какую-нибудь бодрую песню про труд и доблесть. В столовке нас ждала безвкусная каша и жидкий чай, потом – линейка и перекличка. Затем, увязая в грязи, мы плелись куда-то в голые поля, затопленные дождями. Большую часть времени мы собирали картошку или морковку. Впереди по полю шел трактор, а мы тащились за ним с ведрами, выбирая корнеплоды из глинистой почвы и втаптывая остатки урожая в землю. Иногда мы ленились даже присыпать несобранное землей и оставляли картофелины и морковины на поверхности, – знали, что местные придут в сумерках и все дочиста подберут. Никто нами не командовал, никто за нами не присматривал, и только раз местный начальничек с кабаньим лицом высунулся из кабины газика и обозвал нас «сучьими детьми».

Для полевых работ нам выдавали ватники и стеганые штаны, к вечеру это обмундирование пропитывалось водой и грязью и становилось тяжеленным. На ночь мы оставляли обувь и грязную мокрую одежду в общественной «сушилке», а утром забирали. Забрызганные глиной брюки и ватники стояли колом, будто их макнули в цемент, и топырили рукава и штанины. Утром приходилось разламывать этих окаменевших за ночь манекенов и снова плестись в поле. Кроме «сушилки», отопление работало только в главном корпусе, где располагалась общая комната с телевизором. При каждом удобном случае я старался улизнуть в Москву, не только по воскресеньям, но и в будни. Если дождь лил особенно сильно, полевые работы отменялись. Несколько раз я «смывался» на ночь и возвращался первым автобусом из Москвы.

Уже полгода прошло с тех пор, как мы с Любой расстались. Я увлекался (и Анастасия была моей экспедиционной пассией), но что-то (предчувствие роковых перемен?) удерживало меня от настоящих романтических привязанностей. Следующий серьезный роман я пережил только после эмиграции из России. В августе, в приморском кафе, я познакомился с Леночкой, приятельницей одной нашей подружки, известной в Пярну как «Большая Маргарита». И вот совпадение – Леночка училась в том же «институте связей», что и мой Макс Муссель. Она была двумя годами младше меня, стильная, белокурая, с большими ореховыми глазами и полными губами. Леночка происходила из классической советской ИТРовской семьи. Если не ошибаюсь, Леночкина бабушка по материнской линии в начале 1930-х годов приехала в Москву из деревни, частичка огромного потока крестьян, искавших в лучшей жизни в больших советских городах. Леночка была умна и сдержанно-амбициозна. Она прекрасно шила и ловко копировала модные вещи, увиденные в журналах или на подружках из богатых семей. Приехав в Пярну в первый раз тем летом, быстро войдя в нашу пярнускую компанию, где почти все знали друг друга с детства, Леночка с самого начала проведала, что я из семьи отказников. Судя по всему, она питала слабость к еврейским юношам; ее первый серьезный ухажер был евреем, как и тот человек, с которым она встречалась после меня. Подозреваю, что Леночкина мама-инженер, страстно желавшая вписаться в московскую интеллигенцию, внушила дочке, будто евреи – лучшие мужья. А вот у Леночкиной деревенской бабушки на этот счет было свое непреложное мнение, и она отговаривала внучку знаться с евреями. Бабушка, увы, оказалась права: евреи не принесли Леночке счастья. Я в Леночку не влюбился, хотя в Пярну мы провели вместе много приятных августовских дней. Осенью и зимой 1986—87 года мы время от времени виделись, но продолжали вращаться на совершенно разных орбитах. Уже потом, после моего отъезда, Леночка вышла замуж за моего бывшего московского друга Кирилла Вальдмана, который увез Леночку из России. Брак с ним оказался неудачным. Впрочем, я опережаю события, которым еще придет свой черед…

В те сентябрьские дни воспоминания о летнем пярнусском романе были еще свежи, я то и дело сбегал из Чашниково в Москву и там виделся с Леночкой. Я отлынивал от работы как мог. Как-то раз мне удалось раздобыть медицинскую справку, что у меня приступ сенной лихорадки и мне прописан постельный режим и покой. Особенно мучительна для меня была невозможность побыть одному. После летней экспедиции романтическая атмосфера студенческого братства потеряла свое очарование. Жизнь «на картошке» вспоминается унылой чередой пасмурных дней с проливными дождями, раскисшими полями и отвратительной столовской едой. На фоне такого однообразия у меня в памяти сохранился яркий эпизод. Когда темнело, деваться в Чашниково было совершенно некуда – или лежать в одежде под одеялом, читать с фонариком или трепаться с соседями по бараку, или коротать вечера в главном корпусе, где в «комнате отдыха» работал телевизор. В тот вечер я вошел в «комнату отдыха» и увидел, что компания однокурсников, в основном девушки, чуть ли не прильнули к экрану. «Что смотрим?» – спросил я, но в ответ на меня только шикнули – мол, не мешай. Показывали телепередачу, которая в те годы шла регулярно и называлась «Камера смотрит в мир». И вот совпадение – когда я вошел в «комнату отдыха», ведущий программы, бравый советский журналист Генрих Боровик, полуеврей-полурусский, как раз объявлял елейным голосом, что сегодня у советских телезрителей будет редкая возможность посмотреть американский документальный фильм «Русские уже здесь». По всей вероятности, название этого документального фильма отсылало к комедии режиссера Нормана Джуисона «Русские идут», вышедшему на экраны в 1966 году. В этом фильме о советской подлодке, севшей на мель к северу от Бостона, комедийными методами разрешались конфликты времен холодной войны. Ведущий «Камеры» пояснил, что фильм, который сейчас увидят «советские телезрители», был снят в США, и что в нем рассказывается о жизни тех, кто «покинул» Советский Союз и поселился в Америке. А потом ведущий добавил, что через четыре года после выхода фильма советские тележурналисты разыскали некоторых его героев взяли у них интервью для передачи. Эти интервью и послужат красноречивым комментарием к «пустой» (кажется, ведущий выразился именно этими словами) жизни бывших советских граждан в эмиграции.

В этом помещении, битком-набитом студентами МГУ, я был, пожалуй, единственным, кто слышал о документальном фильме «Русские уже здесь» еще до того, как его показали по советскому телевидению. Мы с родителями знали об этом из писем друзей, живших в Америке. Фильм впервые показали на американском канале PBS («Общественное Телевещание») в 1983 году, и он вызвал волну протеста у эмигрантов из СССР, обвинивших создателей фильма в предвзятости. О фильме спорили на страницах эмигрантской печати, и один наш вашингтонский друг, бывший москвич, вложил в письмо вырезку из нью-йоркского «Нового русского слова». Конечно же, эмигрантов третьей волны особенно возмущало то, что в фильме они изображались беспомощными, безвольными и неблагодарными, неспособными вписаться в американское общество и оценить американские «свободы» и «ценности». Итак, я в общих чертах представлял себе, о чем этот фильм, и вот теперь передо мной на телеэкране разворачивались истории эмигрантов, затерявшихся в безвременье – между советским прошлым и американским настоящим. Где-то в квартире на Брайтон-Биче унылые пожилые еврейские женщины смотрели запись старого советского фильма, рыдая и утирая слезы. В фильм вошло интервью с поэтом Львом Халифом, с которым мой отец приятельствовал в 1960-е годы. Халиф начинал в поэзии как протеже знаменитого турецкого поэта Назыма Хикмета, коммуниста, политического эмигранта, постоянно жившего в СССР с 1951 года и до смерти в 1963. Сам Халиф, наигравшись в официально-дозволенные игры советского левого искусства, в 1977-м году перебрался в США. В фильме Халиф с горечью говорил о том, что в СССР его стихи «хоть в КГБ читали», а в Америке они просто никому не интересны. Такой портрет русского поэта в Америке – никому не нужного, отвергнутого, лишенного читателей – меня особенно покоробил, ведь Халиф был ровесником отца, знакомым нам человеком, которого я помнил по раннему детству. Халиф был реальным, а не каким-то абстрактно-отвлеченным «советским эмигрантом». Я не узнал на экране других писателей из третьей волны эмиграции, Сергея Довлатова и Константина К. Кузьминского, которые сетовали на равнодушие американцев к культуре вообще – и к русской культуре в частности. Я не запомнил всего, о чем говорили герои фильма в показанных на экране интервью. Но я до сих пор отчетливо помню, с каким пренебрежением в закадровом комментарии говорилось об эмигрантах из СССР.

Вообразите мизансцену. Молодой отказник, который скрывается под изношенной маской рядового советского студента, вкушающего заслуженный отдых после трудового дня на колхозных полях родины. По телевизору показывают выпущенную в Америке документальную чернуху, которая встроена в советскую передачу о жизни советских эмигрантов за границей. В «комнате отдыха» нас собралось человек двадцать пять, и, когда показывали старух, рыдающих в темной бруклинской квартире над записью советского фильма, сразу несколько моих однокурсниц заплакали. Помню слезы и дрожащие губы Оли Борщ, моей сокурсницы из Владимира. Пропаганда работала – я в который раз убедился в этом собственными глазами. Телепередача внушала массовой советской аудитории: смотрите, как несчастны наши бывшие сограждане, уехавшие за границу. Лживая «камера» продолжала «смотреть в мир»… Мои однокурсники все чаще оборачивались на меня, единственного среди них еврея, и в их глазах была не враждебность, но жалость. Я себе сидел в «комнате отдыха», прихлебывал сладкий чай и притворялся, будто понятия не имею, о чем идет речь в телепередаче. Еврейская эмиграция? Впервые слышу. Отказники? А это кто такие? Брайтон-Бич? Это где? Дважды двойная жизнь…

В октябре я вернулся в Москву и возобновил научную работу в группе профессора Самойловой. К счастью, она не требовала от меня чрезмерной эмоциональной вовлеченности и с уважением относилась к моим литературным делам. Знала ли Самойлова о моих отношениях с режимом? Она ни разу не затронула тему еврейской эмиграции и отказников, а ведь именно тогда эту тему начали публично обсуждать в советском обществе. Я приходил к Самойловой в кабинет раз в две недели, показывал накопившиеся выписки из научной литературы. Мы обсуждали ход работы над моим курсовым научным проектом, посвященном эволюции почв в Кулундинской степи.

Осенью я часами просиживал в библиотеках – не только на факультете, но и в центральной сельскохозяйственной библиотеке на площади Красных ворот. Кроме того, я подрабатывал у Самойловой лаборантом, разбирал и надписывал образцы почв. Работа была необременительная, платили мне за нее около тридцати пяти рублей, и это, вместе с сорокарублевой университетской стипендией, позволяло мне ежемесячно вносить в семейный бюджет солидную сумму: практически столько же зарабатывал больничный санитар, работая на полную ставку. Дома мы хранили деньги в большом старинном бумажнике, сшитом из свиной кожи, который лежал в ящике отцовского письменного стола. Родители складывали туда свои получки и частные заработки, а я в день выдачи денег в университете добавлял свои семьдесят пять рублей. И брал сколько нужно было – на насущные расходы. Это устройство в корне отличалось от общепринятого в американских семьях, где детям заводят свои банковские счета, и где дети обычно тратят то, что получают за подработки, на свои личные нужды, а в семейный котел не вносят.

По сравнению со злоключениями осени 1985 года, осенний семестр 1986 пока протекал без осложнений. Положение мое в университете вроде бы упрочилось, и я обрел меру внутреннего равновесия, уже не так разрываясь между нелюбимой учебой и занятиями литературой. За летними акциями политического протеста не последовала новая волна преследований, и родители были готовы к продолжению борьбы за выезд. Да и финансовое положение нашей семьи улучшилось. Кроме работы в поликлинике и Четвертой Градской больнице, отец консультировал частных пациентов. Люди будто почувствовали, что времена меняются; на курсы английского, которые мама вела в доме культуры, теперь записывалось в два раза больше народу. Кроме того, отец неожиданно получил хорошие гонорары за старые переводы стихов, переизданные в двух антологиях. Эти публикации отец обнаружил по чистой случайности, просматривая книжные новинки в одном из крупнейших магазинов города. По закону издательства были обязаны ему заплатить за перепечатку переводов. В одном издательстве отцу сказали: «Ой, а мы думали – вы эмигрировали». В другом главный бухгалтер, выдавая гонорар, прошептала: «Давид Петрович, а нам сказали, что вы умерли».

Отец не отслеживал переиздания своих переводов, поэтому без его ведома могли выходить и другие, особенно в издательствах союзных республик. Отец не «эмигрировал», но попал в отказ. А для советской читающей публики он все равно что «умер». Именно поэтому отец возлагал такие надежды на меня и втайне надеялся, что мне удастся пробиться в советские журналы. Существовала традиция, согласно которой нерусские, особенно еврейские авторы брали славянские псевдонимы. Отец посоветовал мне придумать псевдоним, чтобы завуалировать явно еврейскую фамилию. Под псевдонимом «Давид Петров» мой отец печатался в СССР, пока не попал в отказ и черные списки. Мой псевдоним, «Максим Давыдов», просуществовал недолго. Такой псевдоним маскировал мою фамилию, а заодно и имя моего отца, потому что «и» я заменил на «ы». Фамилия «Давидов» сразу бросалась бы в глаза своей нерусскостью, а вот фамилия «Давыдов» была вполне распространенной, немаркированной и даже отмеченной в истории отечественной словесности.

Вооружившись новоиспеченным псевдонимом, я составил несколько подборок стихов. Начались хождения по московским редакциям. В то время журналы, в которых печатали стихи, делились на два вида: так называемые «толстые журналы» с простыми двухцветными обложками и журналы потоньше, с цветными обложками, выходившие ежемесячно или еженедельно. Кроме того, стихи печатали некоторые газеты; в те годы очень желанной была публикация в газете «Московский комсомолец». Каждый толстый журнал занимал определенное место в советской литературной иерархии, и при каждом существовал свой раёк штатных и редакторов отдела поэзии и внештатных «литературных консультантов». Сейчас в это верится с трудом, но в 1980-е годы официальные тиражи главных толстых журналов намного превышали 100 000 экземпляров. Те, кому удавалось опубликовать в толстых журналах стихи, обретали массового читателя. Среди советских предшественников глянцевых журналов некоторые, по крайней мере по названию и официальной редакционной линии, были адресованы конкретной читательской публике: «Сельская молодежь», «Работница», «Колхозница», «Студенческий меридиан». В стране массовой графомании любой сочинитель мог отправить свои стихи по почте в редакцию, и, по крайне мере теоретически, любому был гарантирован письменный ответ. При этом была распространена практика походов в редакцию и личного общения с редакторами периодических изданий. Такие хождения по редакциям резко отличались от стиля, присущего англо-американскому литературному миру, где тексты отправляются по почте, и личные контакты с редакцией могут быть минимальными. В советских редакциях были приемные часы, отведенные для таких визитов. По правде говоря, авторов начинающих, еще не составивших себе литературного имени, чаще принимал не редактор отдела поэзии, а внештатный «литературный консультант», для которого эта должность нередко была сущей синекурой. По сути в аппарате советской литературы литконсультанты играли роль привратников, швейцаров, а зачастую и просто вышибал. Осенью 1986 года, обходя редакции, я сталкивался с самыми разными авторами в роли редакторов или внештатных консультантов редакции. Были среди них и маститые поэты, и малоизвестные литераторы, которые сами рвались в официальные, печатные, признанные.

Помню разговор с поэтом Анатолием Парпарой, реакционером, охранявшим подступы к журналу «Москва», редакция которого была расположена на Арбате. Пару раз я приносил стихи Арво Метсу, тихоголосому эстонцу, который сочинял угловатые верлибры и служил литературным консультантом в поэтическом отделе «Нового мира» под началом Евгения Винокурова, советского поэта военного поколения, которого в литературных кругах называли «пончик с говном». Помню также, как носил стихи в журнал «Юность», где меня «перехватил» поэт и драматург Виктор Коркия; в редакции он играл роль «доброго следователя» в паре со «злым» – поэтом и переводчиком Юрием Ряшенцевым, известным текстами песен к фильму «Д'Артаньян и три мушкетера». Коркия принял меня приветливо, посмотрел первые два стихотворения и сказал о них какие-то неканцелярские слова. Потом он вернулся к тексту подборки, уткнулся в стихотворение о Нико Пиросмани и Грузии, смущенно пробормотал что-то вроде «не уверен, что пройдут редколлегию», и повел в закут, где сидел его начальник. Ряшенцев смерил меня взглядом, будто искал в моем облике какие-то тайные (при)знаки или (при)меты. Потом небрежно, по диагонали, проглядел мою подборку и тут же вернул, вынесши приговор: «Синтаксис шаткий. Вот освоите технику стиха – тогда и приходите».

Редакции ежемесячных журналов, адресованных студенческой и молодежной аудитории, располагались по соседству, в двух советских «офисных» башенках в районе Савеловского вокзала. Осенью 1986 года я довольно часто приезжал сюда. Несколько изданий, в том числе и печатавшийся полумиллионным тиражом «Студенческий меридиан», выходили под эгидой ЦК комсомола, а я, как ни странно, все еще числился в рядах этой массовой организации. В день обхода редакций, по дороге от метро я проезжал на троллейбусе дом по улице Новослободской, где жил Генрих Сапгир. В то время мне ужасно хотелось напечататься, прорваться в печать – хоть в «Студенческом меридиане», хоть в «Литературной учебе»! Я смотрел через дорогу на окна сапгировской квартиры и думал: Вот здесь живет поэт, который упорно не идет на компромисс с системой, даже если из-за этого его «взрослые» стихи в СССР вообще не печатают. По пути в редакции советских журналов я размышлял о Сапгире, о литературной судьбе моего отца и других поэтов их поколения.

Если оставить в стороне вопросы формы и профессионализма (тут автор не лучший судья), мне кажется, что мои стихи 1986—1987 годов были по своему общему настрою асоветскими или внесоветскими. Проще сказать, чего в них не было: конформизма, патриотизма, идеологического оппортунизма. Правда (над своими стихами не совру), было одно исключение. Поздней осенью 1986 года я попытался состряпать так называемый «паровоз» – на советском литераторском сленге так называли идеологически благонадежный или официально востребованный текст, который помогал пропихнуть в печать всю подборку. Моим предполагаемым «паровозом» были стихи в поддержку Леонарда Пелтиера, активиста движения за права американских индейцев, террориста, который был в тот момент героем советской антиамериканской пропаганды. На самом деле фигура Пелтиера была не более чем предлогом, чтобы поупражняться в изобретательной рифмовке, и «паровоз» не удался прежде всего из-за своей совершенно очевидной неискренности.

Русский псевдоним, «Максим Давыдов», маскировал мое еврейство только на бумаге или в телефонном разговоре. Стоило мне переступить порог редакции лично, как редактор или литконсультант мигом распознавал во мне фенотипического еврея, а потом, узнав мое отчество, еще больше настораживался. Разумеется, не все редакторы питали расовые предрассудки, но почти все без исключения были церберами и цензорами, по должности обязанными не пускать евреев в литературу. Блуждая по редакциям, я несколько раз наталкивался и на официальных евреев-литераторов, которые особенно рьяно охраняли заставы печатных органов, старательно прислуживая советской культуре. Чего же я добивался, молодой еврей, писавший русские стихи, отказник, пытавшийся пристроить свои тексты в советские журналы? Почему так стремился опубликоваться в стране, из которой желал уехать навсегда?

Конечно же, дело было не только в упрямстве еврея, стучащего в закрытые двери советской поэзии. Мне в то время ужасно нравилась аура уже почти опубликовавшегося молодого поэта, этакая специфически советская аура. В Америке званием «молодой поэт» или «почти профессиональный писатель» никого не удивишь. В Америке литература в общем и целом считается профессией, а не призванием свыше и не орденом для узкого круга избранных. А вот в Советском Союзе поэт, ведущий переговоры с журналами или издательствами, но еще не опубликованный, все равно испытывал определенное превосходство. В разговоре со сверстниками можно было небрежно бросить, что вот такой-то журнал обещал подумать, а в таком-то издательстве твоя рукопись уже лежит и ее читает редактор, – и это звучало шикарно. Например, очень хорошо помню, как я позвонил администратору «Синей птицы». Тогда это был один из самых модных клубов в центре Москвы – с выпивкой, танцами, вечными очередями на входе, и попасть туда было не так-то просто. Я представился администратору как «молодой поэт Максим Давыдов» и попросил, чтобы меня провели в клуб. Это был отчасти дерзкий вымысел, отчасти бахвальство, но отчасти и правда. Голос администратора на мгновение застыл на другом конце телефонного провода, но потом ответил: «Конечно, приезжайте. Вы только скажите швейцару, что со мной договорились». Мы со спутницей свернули на улицу Чехова, подошли к клубу, обогнули длиннющую очередь и подрулили прямо к швейцару. И вот тут-то я наткнулся на совершенно неожиданное препятствие. Мы со швейцаром узнали друг друга, потому что совсем недавно виделись в гостях американского дипломата Билла Ф. и его жены Кэтрин, с которыми в то время часто общались мои родители. На дипломатическом приеме дома у Билла и Кэтрин, этот хорошо одетый красивый мужчина средиземноморского типа показался мне существом загадочным. Он был явно москвич, представился как Марк Д., журналист, внештатный корреспондент одной из ведущих западногерманских газет. И вдруг теперь он стоял на пороге модного московского клуба в роли швейцара-вышибалы. (Уже после распада Советского Союза этот журналист-швейцар сделал себе имя как политический комментатор и обозреватель.)

– Вы, наверно, пытаетесь вспомнить, где мы раньше сталкивались? – спросил меня Марк Д.

– Нет, то есть да…, – выдавил я, смутившись. Таинственный швейцар-журналист провел нас со спутницей в кабинет к администратору «Синей птицы», тот все вспомнил и выделил для нас столик в зале. Ни платы «под столом», ни доказательств, что я действительно литератор, он не потребовал, и все это очень подействовало на мою тогдашнюю спутницу, мечтавшую попасть в этот клуб. Я еще не раз после этого водил девушек в «Синюю птицу» – все еще «молодым поэтом», пока еще не опубликованным.

Мне в основном отвечали устными или письменными отказами, чего и следовало ожидать, но в нескольких изданиях что-то наклевывалось. В трех журналах и газете, где мне удалось «зацепиться», каждый из редакторов и литконсультантов играл в свою игру. И каждый, с кем мне приходилось иметь дело в редакциях, изображал какую-нибудь фигуру из пантеона русской поэзии или же воплощал карикатурный стереотип русской культуры. В «Студенческом меридиане» поэзией заведовал саркастичный Игорь Тарасевич, изображавший русского нигилиста 1850-х годов. Тарасевич отобрал мое стихотворение о случайной встрече со старым знакомым, но предложил заменить «вино позабыв допить» на «сигареты забыв докурить». – В стране антиалкогольная компания, – напомнил он. – Но ваше стихотворение мне нравится.

Я и рта не успел раскрыть, а Тарасевич уже вписывал исправление прямо в мой текст. – На ближайшем редсовете буду вас рекомендовать, – сказал он.

Через некоторое время я опять сидел у Тарасевича в кабинете, и мы говорили почему-то о поэзии Бориса Слуцкого и Николая Тряпкина. А потом, по какой-то уже немыслимой теперь ассоциации, Тарасевич процитировал начало стихотворения Василия Казанцева:

Упало дерево в траву.

Я подошёл к его вершине.

Устало приподняв главу,

Оно ещё витало в сини.

– Стихи ваши не прошли редсовет, – произнес Тарасевич некроложным голосом. – Попробуем еще.

Кроме того, поначалу мне улыбалась надежда в журнале «Сельская молодежь». Я вышел на этот журнал годом ранее, в разгар кризиса с учебой на факультете почвоведения. Тогда я искал выход, подумывал, не заняться ли научно-популярной литературой, – писать о сельском хозяйстве, ученых-агрохимиках, ездить по стране. В редакции «Сельской молодежи» я одновременно познакомился с редактором отдела публицистики и с заведующим отделом поэзии. Последнего звали Михаил Поздняев. Ему было чуть за тридцать, и он был сыном литературного аппаратчика. У него уже вышел сборник стихов в издательстве «Советский писатель» и готовился к печати следующий. Поздняев смахивал на студента-семинариста: длинные волосы, усы, подстриженная бородка. Окна кабинета, где мы с Поздняевым подолгу беседовали, выходили на ветвистые артерии железнодорожных путей. В его книге «Белый тополь» были крепкие стихи, в которых незатасканными словами описывалась проза советской городской жизни. Вторую книгу Поздняев собирался назвать «Краснозём». «На древнееврейском Адам означает человек из „красной земли“», – сказал он и пристально посмотрел мне в глаза. Особенно Поздняева заинтересовали мои свежие впечатления от экспедиции и пантеистические стихи, в которых действие разворачивалось на юге России. Поздняев каждый раз просил принести еще стихов, чтобы «накопить побольше… будет из чего выбирать», обещал, что, как только представится «подходящий случай», он постарается «протолкнуть» мою подборку.

– А что с Вашей книгой «Краснозем»? – спросил я как-то поздней осенью.

– А… гммм… Книга будет называться «Часовой». Так лучше, – отвечал Поздняев.

Из Адама в часовые, вот так перемена, – думал я. Чутье теперь уже подсказывало мне, что Поздняев или точно знал, чей я сын, или что-то заподозрил. В конце концов терпение мое лопнуло, и в конце декабря я позвонил ему в редакцию и в лоб спросил, когда мою подборку поставят в план. Поздняев вспылил, накричал на меня по телефону и напрочь отказался печатать мои стихи. Пять-шесть лет спустя, когда Советский Союз распался, Поздняев стал писать о русской православной церкви, и его смелые статьи не раз попадались мне в ведущих изданиях. Наконец, поначалу у меня неплохо шли дела в журнале «Работница». Там поэзию курировал Олег Хлебников, высокий крепыш с соломенными волосами, однофамилец несравненного поэта-философа Велимира Хлебникова. Хлебников из «Работницы» сочинял и печатал ловкие, технически отточенные стихи, в которых мне нравилось сочетание деревенского фольклора и советского урбанизма эпохи стагнации. Меня он похвалил за «яркие» рифмы и пообещал «что-нибудь придумать». В нашу последнюю встречу в декабре 1986 года в редакции почему-то не топили, и Хлебников принимал меня в тулупе, надетом на свитер домашней вязки. Но больше всего меня обнадежил прием в газете «Московский комсомолец». Несмотря на кондовое название и порт приписки, с конца 1950-х – начала 1960-х годов, когда страна переживала развенчание сталинизма, эта газета славилась свободолюбием. Какие-то отголоски оттепели и официального советского либерализма сохранились в «Московском комсомольце» и до середины 1980-х. В числе обозревателей газеты был поэт Александр Аронов, известный на всю страну словами песни «Если у вас нету тёти», положенной на музыку Микаэлом Таривердиевым и прозвучавшей в фильме Эльдара Рязанова «Ирония судьбы, или С легким паром!». Аронов был серьезным, настоящим поэтом, тексты которого (среди которых острополемические стихи о восстании в Варшавском гетто и Варшавском восстании), ходили в списках, но не печатались в советское время. Я очень надеялся, что в «Московском комсомольце», выходившем громадным тиражом, все-таки удастся напечататься. Отделом культуры в «Московском комсомольце» заведовала Наталья Дардыкина, неприветливая, беспрерывно курящая дама лет пятидесяти, с увядшим лицом и рубленой речью народоволки. Она прочитала мою стихотворную подборку, пока я сидел тут же, в ее задымленном кабинете, и спросила, нет ли у меня стихов покороче.

– Мы – ежедневная газета, у наших читателей нет времени на стихи длиннее, чем в четыре строфы, – сказала Дардыкина. А потом, не дожидаясь моих слов, спросила: – А что же это вы печатаете на папиросной бумаге?

– В канцелярском другой нет, – ответил я.

Дардыкина открыла ящик стола, вынула стопку плотной белой бумаги для пишущей машинки и вложила мне в руки. А на прощанье процедила сквозь желтые зубы:

– Несите стихи покороче, и уж пожалуйста, без символизма. Где-то в середине декабря я принес Дардыкиной цикл стихов, каждое не длиннее пяти строф. Она тут же их проглотила и велела перезвонить недели через две-три. Настал 1987-й, год больших перемен, жизнь так закрутила меня, что стало уже не до «Московского комсомольца» и разноса стихов по редакциям журналов и газет… В сентябре 1987 года, когда мы с родителями уже обосновались в городе Провиденс в штате Род-Айленд и я начал учиться в американском университете, пришло письмо из Москвы от Макса Мусселя. В конверт была вложена вырезка из «Московского комсомольца», из номера за 1 сентября 1987 года. В публикации было мое стихотворение «Весна в провинциальном городе», из пяти строф которого редакция оставила три. Вместе с моим стихотворением были напечатаны верлибры Арво Метса, того самого литконсультанта из «Нового мира», который пытался «пробить» мои стихи сквозь пограничный заслон Винокурова. Насколько мне известно, эта публикация так и осталась моей единственной в Советском Союзе, и единственной под псевдонимом «Максим Давыдов». Хотя на рубеже 1987—88 годов в СССР могли выйти и другие стихи, оставленные у редакторов московских журналов, а также статья о плохой поэзии, написанная по заказу журнала «Собеседник». Я не проверял.

Отец всячески поощрял мои попытки опубликоваться, в то время как сам он, писатель-отказник, уже много лет жил в изоляции. Некоторые его стихотворные тексты ходили в списках и самиздате, кое-что из прозы и стихов печаталось за границей, но большого утешения это ему не приносило. Первая часть его саги об отказниках, написанной в 1979—1982 годах, должна была вот-вот выйти в Израиле, но и это не могло заменить литературной жизни в стране родного языка. Что я мог сделать, как поддержать отца? Моя мама еще летом 1986 года взялась за перевод на английский рукописи будущей книги моего отца «Друзья и тени», – «романа с участием автора», посвященного ленинградским писателям времен оттепели. Мама переводила главу за главой, и они по дипломатическим каналам уходили в Америку. Я еще только начинал писать рассказы и эссе и был совершенно не готов был взяться за переводы прозы. Но я решил попытать удачу и заняться переводами стихов. Стихи для перевода на английский мы с отцом отобрали вместе. Некоторые из них, прежде всего «Царь Соломон» и «Шестиконечная звезда», были написаны отцом еще во времена ленинградской юности, и в СССР их публикация была бы невозможна. Еще мы отобрали для перевода стихи об отказе, в том числе «Монолог Лота к жене». Последнее стихотворение было посвящено моей маме и выражало душевное состояние отца, предчувствие Исхода, жизнь на рубеже истории:

<…> Степь горит,

Дым валит,

Вопль и вой.

И Архангельскою трубой

Голос Лота,

Мой голос:

Жена, не оглядывайся, не на…

Не оглядывайся, жена.

Перепутаны стремена,

Тонут люди и корабли,

Задыхаются овцы в пыли,

И младенцы плывут в крови.

Уходи из этой земли

<…>.

Что же из себя представляли эти мои тогдашние мои переводы, самые первые опыты? Конечно же, мой тогдашний английский напоминал вузовский учебник образца 1960-х годов и был лишен идиоматичности. К тому же я плохо представлял себе живую ткань англо-американской поэзии. Я пытался как мог подогнать стихи перевода под размер оригинала, буквально слог за слогом, и в итоге звучало все это более-менее как русская поэзия, переложенная на грамотный, но искусственный английский. Я ужасно старался, и мне кажется, что в каждом из стихотворений две-три строчки все же пульсировали живым английским. Пишущей машинки с английской клавиатурой у нас дома не было, и я переписал стихи от руки, ученическим почерком, который у меня на английском от старания выходил разборчивее, чем на русском. Зимой 1986—1987 года я начал показывать эти переводы нашим американским знакомым и гостям, причем некоторых из них я видел в первый и последний раз. Среди первых читателей моих переводов были дипломаты, работавшие в Москве, и американские профессора, приехавшие в Россию на год или на семестр. Один из них оказался политологом из иезуитского колледжа на Восточном побережье США. Живо помню, как этот высокий американец патрицианской наружности сидит у нас в кухне, прислонившись к холодильнику, и читает мои переводы, а за окном зимний московский вечер и валит снег. Читал профессор очень внимательно, даже о недопитом коктейле забыл, а когда дочитал, разразился звучной тирадой. Он замечательно говорил по-русски и только путал слова «ученый» и «академик». Суть его слов сводилась к тому, что труженикам пера в Америке приходится нелегко, а к тому же что в американской академической жизни «свои игры и своя политика», и не лучше бы мне выбрать иное поприще, скажем, юриспруденцию или медицину, а не литературу. Свои игры и своя политика, – размышлял я. – Как заманчиво это звучит!

Моей первой благодарной аудиторией стало семейство Куперов из Мэдисона, столицы штата Висконсин на американском Среднем Западе. Джон Милтон Купер, профессор-историк, биограф президентов Вудро Вильсона и Теодора Рузвельта, приехал в Москву по стипендии Фулбрайта. Этот классический американский интеллигент старинной либеральной закваски читал курс по истории США на истфаке МГУ. Вмести с ним в Москву на полгода приехали его жена Джудит, юрист по профессии, и их дети – Джон (Джейми) и Элизабет (Бетси). Мы познакомились с Куперами в доме у американских дипломатов. Бетси училась в девятом классе советской школы, а Джейми бродил по Москве, изучал русский, а поздней весной устроился работать посыльным в московское отделение телекомпании CNN. В моих глазах Куперы воплощали американскую добропорядочность, душевную щедрость, неутолимую любознательность и принципиальность во всем. Джейми был всего на год моложе меня и стал моим первым другом-американцем. (Мог ли я предположить тогда, что осенью 1987, по счастливому совпадению, мы оба начнем учиться в Браунском универстете, Джейми на первом, а я – на третьем курсе?) Джейми и его сестра Бетси вникли в мои переводы, читали и как могли сравнивали их с оригиналами стихов отца. Именно тогда я впервые убедился на деле, что хорошо воспитанные американцы не спешат высказывать своих суждений не потому, что у них отсутствуют свои мнения. Вовсе нет – просто Джейми и Бетси ждали, пока я сам их об этом не попрошу. Переводы мои преображались, менялись, обрастали поправками, и, с восторженным трепетом я думал, что вот, случилось, по-настоящему творю по-английски и к тому же выполняю важную миссию для евреев-отказников. Примерно в середине декабря 1986-го года мои переводы стихов отца, в том числе «Lot’s Monologue to His Wife» («Монолог Лота к жене»), были разложены на паркетном полу у меня в комнате и сфотографированы приезжим американцем. Наш гость, еврейский активист из Калифорнии, вывез пленку и передал ее раввину Харви Филдсу в Лос-Анджелес. Перелет стихов отца через океан и их публикация в переводе на английский тогда казался не иначе как чудом. А вдруг, думали мы, английский язык откроет нам путь к долгожданной свободе? Декабрь уже пригибал свою заснеженную холку под кнутом календаря, а мы с родителями надеялись и не надеялись на чудо.

Как-то раз в декабре 1986 года мы с Максом Мусселем прогуляли пятничные и субботние занятия и махнули в Ленинград, проветриться и пообщаться с друзьями. Такие вояжи в Ленинград на выходные мы совершали по два, иногда три раза в год. Обычно мы брали самые дешевые билеты в ночной поезд, чаще всего в плацкартный вагон, а если с деньгами было совсем туго, ехали дневным сидячим, маясь на жестких деревянных скамьях. Стипендии наши составляли рублей сорок-сорок пять, а самый дешевый студенческий билет до Ленинграда и обратно стоил примерно десятку. Поэтому, не без помощи родителей, мы время от времени могли позволить себе такое удовольствие. Что толку повторять общие места о том, как прекрасна архитектура Санкт-Петербурга, последнего из великих европейских городов? Это все равно что с придыханием говорить о том, как романтичен Париж весенней порой, – чистая правда и сущая банальность. Хотя мы с Максом обожали то петербургское, что еще оставалось в Ленинграде нашей юности, нас влекли в этот город не только архитектурные красоты. Гораздо сильнее притягивало ощущение порубежности, что в Ленинграде, на Финском заливе ты пребываешь на границе с Западом.

В этот раз то ли с деньгами было лучше, то ли не было самых дешевых билетов… Мы делили купе с двумя попутчиками, у которых был типаж и повадки командировочных советских служащих. Уезжали мы из Москвы в четверг и думали, что Ленинград встретит нас снегом и промозглой стужей. Ночные скорые поезда прибывали в Питер ранним утром, и москвича, едва ступившего на платформу, продуваемую ледяным ветром, обычно утешала мысль о том, что в Москве все-таки жизнь потеплее. Но на этот раз все с самого начала было иначе. Шагая по длинному перрону Московского вокзала, мы с Максом сразу же почувствовали, что в Ленинграде как-то необыкновенно тепло. Мы расстегнули пальто и запихнули шапки в дорожные сумки. Катя Царапкина, которая встречала нас в конце перрона, не без легкой иронии заметила, что мы похожи на молодых западных писателей или кинорежиссеров, посетивших ее родной город. Много лет спустя мы будем вспоминать эту поездку в Ленинград, мою последнюю перед эмиграцией, как «сюрную». Слова «сюр» и «сюрный» были тогда в моде у советской молодежи и употреблялись по всякому поводу. Но мои воспоминания об этой поездке не только пронизаны сильнейшим предчувствием разлуки, но и вправду подернуты дымкой иномирья. По всему городу нас окружал какой-то неземной свет, прозрачный, чистый, обводивший лазурью и пурпуром контуры каждого дома, каждого памятника. Необыкновенным был воздух, который в то утро вливался в наши легкие – не режущий студеный ветер с залива, а ласковый южный бриз, будто необъяснимым образом долетевший в эти северные широты со Средиземного моря. Еще на вокзале нас охватило и потом весь день не отпускало чувство легкости и беззаботности. Мы закинули поклажу домой к Кате на Проспект Энгельса, в дом, построенный на месте здания, в котором вырос мой отец. Катя в ту пятницу тоже промотала занятия у себя в Хим-Фарме. Втроем мы доехали наземным транспортом до «Черной речки», потом на метро до Невского, а оттуда двинулись по набережной извилистого канала Грибоедова в сторону Театральной площади, где были расположены Кировский театр (ныне переименованный обратно в Мариинский) и Ленинградская консерватория. Там, в училище при консерватории, училась по классу фортепьяно наша старинная пярнуская подруга М.Е. Жизнь в России с такой еврейской фамилией, как была у нее, была испытанием на прочность. Когда она произносила свою фамилию вслух, люди оборачивались. Эта грациозная девочка с проницательными серыми глазами цвета невской воды уже в то время была известна в ленинградских музыкальных кругах, – благодаря своему таланту и чувству достоинства, с которым она носила свою фамилию. Мы с Катей и Максом заглянули в то крыло консерватории, где обычно занималась М.Е., а занималась она у пожилой пианистки, глуховатой еврейской дамы, которую мы тоже знали по Пярну. Когда М.Е. освободилась, мы вместе сбежали по гранитным консерваторским ступеням, выщербленных осколками давних бомбардировок и отполированных стопами многих великих музыкантов. Настроение у нашей четверки было бунтарское. Весь день, до самых сумерек, мы гуляли по Ленинграду, вбирая в себя, впитывая красоту этого города. Так бывает перед расставанием. В какой-то момент мы набрели на киносъемки. Похоже, снимали что-то о революционных беспорядках 1900-х годов. Нашим глазам престали баррикады, перевернутые телеги, отломанные колеса, нагромождения какого-то старинного хлама, студенческие шинели с золотыми пуговицами, рабочие картузы. На брусчатой мостовой валялась нагайка… Должно быть, съемочная группа отлучилась на обеденный перерыв. На площадке не было ни души; никто не охранял реквизит. Мы бродили по площадке, пытаясь вообразить, что за эпизод тут снимали, а Макс даже рассматривал сцену сквозь окошечко сложенных пальцев – воображаемую режиссерскую линзу. Может, только что мимо проскакала казачья рота, разгоняя уличную демонстрацию? А жандармы только-только уволокли тела убитых и изувеченных?

Съемочная площадка располагалась всего в нескольких кварталах от редакции журнала «Аврора». Я вручил стопку стихов немногословному бровастому редактору, тот тут же просмотрел их и пообещал отобрать несколько для публикации. Я все еще надеялся напечататься в советских журналах, хотя вскоре после этой ленинградской поездки мне суждено было оставить эти попытки. Уже в январе 1987 года политический поток захлестнет и понесет меня, и в следующий раз я займусь пристраиванием стихов уже летом 1987 года, в Италии, уже новоиспеченным эмигрантом.

Тогда я не знал и не мог знать, что эта поездка в Ленинград окажется последней перед отъездом из России. В январе 1987 года, во время студенческих каникул, когда мы с Максом отдыхали в Подмосковье, впечатления от поездки в Ленинград вылились в цикл из трех стихотворений. По утрам я катался на лыжах, а потом валялся и сочинял, а Макс тем временем читал в русском переводе толстенный роман Томаса Вулфа «Взгляни на дом свой, ангел». По вечерам мы ходили на танцы в главный корпус дома отдыха и предавались обыкновенным каникулярным развлечениям. В сочиненных тогда стихах о Ленинграде я воображал себя американским журналистом, пришельцем, который вникает в жизнь советских студентов, чтобы понять, чем они дышат и как воспринимают мир. В стихах фигурировала «девочка в полупальто» и «друг в запотевших очках». За этими образами стояли М.Е. и Макс Муссель, но они изображены с большей степенью остранения. Только позднее, уже прожив в Америке некоторое количество лет, я понял, что это были стихи о расставании еще до самого расставания, прощальные стихи еще до прощания и разлуки:

…в этом вращенье

и мы затерялись на миг

и не заметили,

то ли старик выпустил рыбу в канал,

то ли птицу в рукав

и пропал

а театральная площадь тонула

а девочка в полупальто

по губастым камням мостовой не заметив

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ прощанья

рассыпала ноты

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ прощенья.

Сегодня, когда я перечитываю эти ленинградские стихи зимы 87-го – в оригинале и в собственном переложении на английский, – меня больше всего удивляет почти полное отсутствие мрачной советской действительности:

это игры ручного осеннего божества

это мы им поддались, стряхнув привокзальное

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ облако,

это девочка нам не спросив завязала глаза

под полой припасённым обрывком тумана

отверсто туманное око

Время действия не указано, признаков эпохи в стихах нет, и, если бы не упоминание о ленинградских улицах и не описание съемочной площадки, то и не определишь, что описываются позднесоветские годы.

Русский еврей, эмигрант, проживший уже тридцать лет без России, я до сих пор поражаюсь тому, что в этих стихах зимы 1987 года слышны не только «ноты прощания», но и «ноты прощения». О чьем прощенье – и за что – я думал тогда, прощаясь со страной первой любви?

Интерлюдия. Внутренние рецензии

Пока я пытался пристроить свои стихи в советскую периодику, меня не оставляла и другая идея фикс, – издать их отдельной книгой. После возвращения в Москву с «картошки» в конце сентября 1986 года я вернулся к составлению сборника стихов. Сначала я назвал предполагаемый сборник «Конец августа», а позднее переименовал его в «Табун над лугом», по названию поэмы о степи и лошадях. Первым делом, по логике вещей, я решил обратиться в издательство «Молодая гвардия», где был целый отдел по работе с молодыми авторами. Точнее было бы сказать «с молодыми и молодящимися», потому что в Советском Союзе литературную молодость определяли произвольно, и порой она затягивалась надолго, так что литераторов за тридцать в некоторых случаях все еще причисляли к «молодым». Отдел занимался не только выпуском авторских сборников, но и так называемых коллективных изданий, где под одной обложкой соседствовали первые книги четырех-пяти авторов.

В октябре 1986 года я договорился о встрече со старшим редактором «Молодой гвардии» Галиной Рой, пышной дамой с тихим душистым голосом. Чуть ли не перед каждой фразой Рой с опаской оглядывалась. Она поинтересовалась, где я учусь, и, похоже, ей даже пришлось по душе, что перед ней не очередной «гуманитарий» и не питомец Литературного института, где пестовали (а чаще всего портили) будущих профессиональных литераторов. Рой забрала мою рукопись и отнесла ее куда-то наверх, чтобы ее «зарегистрировали», как полагалось в те времена. Она пообещала, что свяжется со мной через полтора-два месяца, когда будет готова внутренняя рецензия. Когда я уходил из редакции, какая-то часть моей души ликовала от надежд на близость публикации – та самая область души, которая и до сих пор отказывается верить мудрости коллективного опыта.

В начале января почтальонша, одетая в пеструю лыжную куртку с чужого плеча, принесла нам в квартиру большой конверт цвета болотной тины. Отдел «Молодой гвардии» по работе с молодыми авторами вернул мне рукопись книги с сопроводительной запиской от Галины Рой и ее начальника, Святослава Рыбаса. Вторя отзыву внутреннего рецензента, который прилагался к рукописи, Рой и Рыбас советовали мне «осваивать традиции» русской поэзии и «великой русской культуры». Звучало это как пародия на ответ редактора, но говорилось всерьез. Внутренняя рецензия на целых три машинописные страницы не была написана зловещим тоном, но, тем не менее, содержала кодовые фразы и выражения. Основных идей в рецензии было три. Во-первых, автор «молод и неопытен», во-вторых, ему следует «учиться у мастеров слова». Поскольку мне было девятнадцать лет, этот пункт звучал до оскомины банально и очевидно. Рецензент, имя и фамилия которого останутся за полями этой книги, был, судя по всему, старый советский служака от литературы, верно следовавший инструкциям и не особенно веривший в содержание своих отзывов. Он цитировал отдельные строки, вырывая их из контекста; с некоторыми конкретными замечаниями по тексту можно было согласиться. А вот «в-третьих» молодогвардейского рецензента уже попахивало идеологическими претензиями. Рецензент утверждал, что в моих стихах недостает моральных ценностей, широты кругозора и «душевного богатства». Согласно его оценке, «у Максима Давыдова <были> туманные представления о морали». В подкрепление своих слов рецензент приводил описания женского тела, а также строки, где я открытым текстом говорил о желании и страсти. Особенно хороша (как символ времени) была формулировочка про «полнейшее отсутствие морально-этического фундамента». Что-то в подколодной интонации рецензента напомнило мне статьи времен «борьбы с космополитизмом». Тогда, в последние годы правления Сталина, принялись клеймить еврейских деятелей культуры (расхожей в те годы стала этикетка «безродный космополит») и публично раскрывать русские псевдонимы и выявлять еврейские фамилии. Рецензент приберег яду для заключительного абзаца, который нужно воспринимать в контексте идеологических баталий в советской культуре последних советских десятилетий: «В русской поэзии есть у кого поучиться».

Еще не нарастив панцирь, без которого нелегко выжить в профессиональной литературе нелегко, я был уязвлен отказом. И не только отказом как таковым, но и содержавшимися в нём ядоточивыми намеками. На следующий день я ворвался в издательство «Молодая гвардия» как разъяренный носорог. Промчавшись мимо кабинета Г. Рой, я влетел в приемную ее начальника, заведующего отделом по работе с молодыми авторами С. Рыбаса. Сочинитель романов и будущий биограф Сталина, Громыко, Столыпина и Шульгина, Святослав Рыбас был коренастым сороколетним мужчиной с цепкой речью южнорусского помещика, высокими скулами и злыми искорками в стянутых у висков глазах. Рыбас принадлежал к типу славянских мужчин, которые быть может и не обделены судьбой, но ведут себя с какой-то свирепостью, особенно по отношению к интеллигентам и иноземцам, подчеркивая свою свирепость размашистыми жестами, хриплым голосом, рубленой речью.

– Я пришел подать официальную жалобу, – с порога заявил я, швырнув рукопись и внутреннюю рецензию Рыбасу на стол.

– На что жалуетесь? – с невозмутимым видом спросил Рыбас.

– На классический случай великорусского шовинизма, – выпалил я.

– Вы имеете в виду содержание своей рукописи? – ощерился Рыбас.

– Вы прекрасно знаете, Святослав Юрьевич, что я имею в виду, – отвечал я. – То, как со мной обошлись в вашей редакции, и отзыв рецензента. Вы ведь просто не хотите печатать евреев, так ведь? – голос у меня дрогнул от подступающих слез.

– Прекратите инсинуации! – рявкнул Рыбас. – Ничего подобного в отзыве нет. Я сам его читал. Но я готов, в порядке исключения, попросить Галину Рой, нашего самого опытного редактора, чтобы она поработала с вами над рукописью, помогла привести стихи в порядок, и тогда мы их рассмотрим по второму разу.

Рыбас попросил меня подождать в коридоре. Слышно было, что он звонил по телефону, что-то диктовал в трубку. Потом он вышел и направил меня в кабинет к Рой. Она была явно смущена, мямлила что-то про юность и дерзость, про «пастушью свирель» (на которой играет герой одного из стихотворений), и про искусство идти на компромисс. Рой пообещала отобрать что-нибудь для ежегодного сборника «Истоки», а также еще раз внимательно прочитать рукопись и обсудить ее со мной вместе при «следующей встрече». Казалось, Рыбас успел проинструктировать свою подчиненную, чтобы она меня обнадежила и утихомирила. Я вернулся домой с ощущением того, что редакцию окружала невидимая высоковольтная ограда.

Миновало несколько дней. Я добавил в рукопись сборника новые стихи, напечатал на новом титульный листе название «Табун над лугом» и повез машинопись переименованного сборника стихов в редакцию издательства «Современник». И зачем я вообще тратил время и силы на издательство, которое славилось националистической ориентацией и служило пристанищем молодых провинциальных поэтов крестьянско-деревенского направления? На поверхности был очевидный факт: в издательстве «Современнике» издавалось множество дебютных поэтических сборников, существовала (презираемая многими) серии книжек, «Первая книга в столице». Я отчасти понимал, что ломлюсь в закрытую дверь, но одновременно желал бросить вызов всей подлой системе. Вообразите: молодой еврейско-русский поэт (да еще из семьи отказников) приносит машинопись книги в советское издательство с ксенофобской репутацией, и издательство это обязано рассмотреть книгу и дать официальный ответ – письменный отзыв и мотивированный отказ. В стране начинались перемены, и поэтому свой поход в издательство «Современник» я воспринял как одну из стычек в рамках новой «культурной войны». В редакции «Современника» я имел дело с младшим младшим редактором из отдела поэзии. Эта востроносая девушка с жидкими волосами, недавняя выпускница (кажется, Литературного, но может быть, Библиотечного) института, уже опубликовала несколько стихотворений в периодике. Поздней осенью и зимой 86—87 года я несколько раз видел ее на литературных мероприятиях. Мы несколько минут проговорили о московских поэтах, имена которых тогда впервые появились в печати, и она похвасталась, что ее собственная рукопись лежит в издательстве «на рассмотрении». Звучало это почти как «на сохранении».

– Ваша рукопись будет рассматриваться для издания в серии «Первая книгa в столице», – сказала младший редактор и упрятала мою рукопись в картонную папку с веревочными завязочками.

Здесь я должен нарушить хронологическую последовательности и кое-что пояснить. К тому времени, как я получил отзыв (по сути отказ) из «Молодой гвардии» и отнес расширенный вариант рукописи в «Современник», я успел пройти отбор для участия в серии из трех или четырех литературных вечеров, которые проводились под эгидой Комиссии по работе с молодыми авторами московского отделения Союза писателей СССР. Чтения должны были проходить в декабре и январе в Малом зале Центрального Дома Литераторов (ЦДЛ). В паруса советской культуры подул ветерок перемен – скорее не ветерок, а кислое дыхание паллиативных реформаторов из ЦК – и организаторы вечеров надеялись оживить традиции хрущевской «оттепели». В конце 1950-х – начале 1960-х проходили открытые поэтические турниры, устроенные так, что победителей выбирали сами слушатели путем прямого голосования или продолжающихся аплодисментов. (В Ленинграде было еще немало литераторов и любителей поэзии, которые помнили о турнире, который когда-то выиграл мой двадцатидвухлетний отец.) Кроме того, организаторы взяли на вооружение хрестоматийный пример знаменитых вечеров в московском Политехническом музее, на которых когда-то блистали звезды молодой поэзии 60-х годов вместе с поэтами фронтового поколения. (Тогдашняя популярность поэтов и поэзии запечатлена для истории в известном фильме Марлена Хуциева.)

Для участия в вечерах в Малом зале ЦДЛ них нужно было принести рукопись стихов в кабинет в бельэтаже старого дома в переулке, упиравшемся в Новый Арбат, и оставить ее отборочной комиссии, состоявшей из двух литературных аппаратчиков лет тридцати пяти. Эти угрюмые, небрежно одетые надзиратели, напоминавшие вузовских экзаменаторов в приемном отделении, задали мне несколько вопросов, добавили мою подборку к дюжинам других, и сказали, что свяжутся со мной, если я пройду «отбор». Откровенно говоря, я даже не надеялся, что меня возьмут просто с улицы, по стихам. Тем не менее, через неделю после собеседования мне позвонили из комиссии по работе с молодыми литераторами и сообщили, что я попал в список поэтов, которым предстояло выступать на январских чтениях. А еще через неделю по почте пришло несколько экземпляров приглашения, и выглядело это приглашение так, будто его отпечатали то ли на старинном печатном станке, то ли на издыхающем ксероксе. Один такой листочек покинул Россию в составе нашего эмигрантского багажа в фотоальбоме, вместе с семейными фотографиями. На приглашении обозначена дата, 14-е января 1987 года, и напечатан следующий текст: «Поэтическая среда (второе заседание). Молодые поэты приглашаются принять участие в зимнем турнире. Ведущий – Валентин Устинов. Начало в 19.00 в Малом зале ЦДЛ». Имена выступающих не приведены, поэтому может создаться ощущение, что это приглашение к «открытому микрофону». На самом деле список участников был заранее определен и утвержден.

Валентин Устинов, с которым мне предстояло познакомиться на вечере в ЦДЛ, курировал поэтические турниры со своего насеста в Союзе писателей. В конце 70-х он перебрался в Москву из Петрозаводска, где заведовал отделом поэзии в умеренно-почвенническом журнале «Север», и пошел вверх по служебной лестнице советской культуры. Переехав в Москву, Устинов какое-то время работал заместителем редактора журнала «Наш современник» – флагмана русского национал-патриотического крыла в советской литературе – а потом поднялся до поста секретаря Московской организации Союза писателей. На зоологического шовиниста Устинов не походил, но примыкал к правому крылу, работая под выходца из русской глубинки, под писателя от сохи. Он сочинял баллады и поминальные речи в стихах, оплакивая изуродованное кем-то, но все еще прекрасное наследие «святой матушки-Руси». Но в отличие от многих своих литературных собратьев, хотя бы не уточнял, кого же винить в семидесяти годах советского ига. Устинов был однофамильцем разных знаменитостей – советского министра обороны, маршала Дмитрия Устинова, а также Питера Устинова, британского актера русского происхождения, и это родство фамилий придавало ему некоторую ходульность. Ровесник моего отца, внешностью и повадками он напоминал директора уездного Дома культуры, партийца и провинциала по умолчанию. Он говорил с приметным северным оканьем, и лихая усмешка светилась в его прищуренных глазах.

Итак, уточним обстоятельства времени и места. На турнир в Доме Литераторов я шел, уже зная, что моя рукопись отвергнута «Молодой гвардией», и что в «Современнике» ее тоже наверняка вскоре завернут. В тот вечер в ЦДЛ выступало двенадцать поэтов. В свои девятнадцать я был самым молодым, и одним из двух выступающих с заметными еврейскими корнями. Далеко не все участники вечера были москвичами, и некоторые были старше меня чуть ли не на целое поколение. Компания подобралась разношерстная. Были среди этой дюжины поэтов и те, кто уже выпустил первую книгу и профессионализировался, и те, кто уже достиг тридцатилетнего рубежа так и не сумев пробиться. Как раз в 1985—87 году я насмотрелся на самых разных «молодых» и «начинающих» литераторов на разных чтениях и литературных семинарах, и официальных, и несанкционированных, и были среди них уже совсем немолодые, которые никак не могли опубликоваться на родине. (К примеру, на одном из салонов, которым руководили мои родители, свои «Анапские строфы» читал Александр Лайко, ветеран широко известного в Москве в годы «оттепели» клуба «Факел». Лайко тогда было уже около пятидесяти, а свою первую книгу стихов он выпустил только в 1993-м году.) В те годы жизнь сводила меня и с литераторами, ставшими координатами современной литературной жизни, и с очень одаренными сочинителями, канувшими в чернильную постсоветскую Лету и не оставившими типографского следа.

Перед вечером я нервничал, и не только потому, что это было мое первое публичное выступление на официальной «площадке», но еще и потому, что ощущал волнение отца, который не был в ЦДЛ со времени изгнания из Союза писателей. Некоторые стихи отложились в памяти, но зрительно из всех выступавших запомнилась лишь Татьяна Богатова, статная молодая женщина с длинными распущенными волосами. Богатова получила на турнире не то второе, не то третье место, и мой друг Макс мгновенно и метко окрестил ее «Богатова-Нерадова». Листочек с бледно отпечатанным приглашением помогает мне точнее восстановить события того вечера. На оборотной стороне моя мама своим решительным почерком записала имена и фамилии всех выступавших, в порядке появления у микрофона. Позволю себе воспроизвести весь список и снабдить его (в скобках), короткими замечаниями о постсоветской судьбе этих литераторов:

1. Вячеслав Ананьев (это имя порой попадается в печати, но нечасто).

2. Вячеслав Саблуков (приспешник Вадима Кожинова, «серого кардинала» русского национал-почвеннического крыла культуры, Саблуков изредка появляется в печати).

3. Владимир Аристов (математик и поэт, заметный и успешный в обеих своих ипостасях).

4. Александр Левин (компьютерщик, ставший поэтом и известным автором-песенником).

5. Вячеслав Казакевич (активно печатается, живет и работает в Японии).

6. Наталия Богатова (ее имя лишь порой появляется в печати).

7. Иван Бессонов (сведений не обнаружено).

8. Ольга Гречко (в 1990-е мне попадались публикации ее стихов, пронизанных фольклорным духом; позже я узнал, что она умерла в 1998 году на сорок втором году жизни).

9. Леонид Володарский (сейчас больше всего известен как русский теософ и автор эзотерических трудов, как в стихах, так и в прозе).

10. Максим Давыдов (след теряется).

11. Юсуф Созаруков (двуязычный поэт, писал на русском и карачаевском языке; уже после его смерти в 2008 году, проверяя сведения об участниках вечера, узнал, что Созаруков написал слова гимна Карачаево-Черкессии).

12. Игорь Бойко (закончил Литературный Институт, время от времени стихи и прозу, а также выступает как автор киносценариев, живет в Мурманске).

Вернемся к самому вечеру-турниру. Правила требовали, чтобы каждый поэт читал не больше пяти минут. В конце вечера каждый слушатель получал возможность открыто проголосовать за трех из выступающих. Три поэта, набравшие наибольшее количество голосов, выходили в следующий тур; кажется, их стихи отбирали для публикации в сборнике. Публики в Малом зале собралось человек сто пятьдесят, довольно разношерстное собрание слушателей, от профессиональных литераторов старшего возраста до гитаристов-рокеров. Через проход от меня сидел Семен Бабаевский, улыбчивый восьмидесятилетний старец с сияющей лысиной, – автор послевоенного сталинского бестселлера «Кавалер золотой звезды». Когда началось голосование, он кокетливым жестом поднимал пухлую руку и голосовал за каждого из двенадцати поэтов.

Стоя перед микрофоном и слегка покачиваясь, я ощущал себя туго натянутым удилищем, которое вот-вот сломается, не выдержит сопротивления рыбины. На мне были джинсы и шерстяной свитер с низким воротом. Читал я по памяти и все поглядывал в дальний конец зала, где слева от прохода сидели родители и друзья. Кроме Макса Мусселя на вечер пришли наш общий друг, мой соавтор, пианист и композитор Дима Ковалев и его сокурсник по Мерзляковке, гитарист Миша Веников.

Я выбрал, среди прочих текстов, стихотворение, написанное по следам тебердинских впечатлений. В нем описывалось любовное свидание на мосту через горную реку в Карачаево-Черкесии, и фоном для встречи влюбленных служили слова местного старика:

Карачаевец старый проклятья свои бормотал

Ненавистному Сталину, подлому Берия,

Клокотала базарно Мухá, измываясь над берегом,

Где-то шаркала лошадь, стирая старинный

⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ ⠀ металл.

Судьбе было угодно, чтобы среди выступавших 14 января оказался Юсуф Созаруков, карачаевец. Он читал слабые по форме, гневные стихи о коллективном наказании – депортации – карачаевского народа в 1943 году. Когда закончился подсчет голосов, оказалось, что я занял четвертое место. Третье место получил Созаруков. В русской поэзии, как и в любой области советской жизни, национальная политика не преминула напомнить о себе.

После поэтического турнира не прошло и месяца, как я получил отказ из издательства «Современник» со вложенным в конверт отзывом. По сравнению с этим открыто враждебным текстом, отзыв молодогвардейского рецензента казался беззубым и вялым. Автором внутренней рецензии был литератор по имени Виктор Лапшин. Он был родом из Костромской области, лет на двадцать старше меня, и его первая книга стихов вышла в «Молодой гвардии» с предисловием уже упомянутого идеолога «русской партии» Вадима Кожинова, а вторая – только появилась в издательстве «Современник». Рецензия содержала приговор, который запомнился мне на всю жизнь: «Печатать книгу Максима Давыдова нельзя». Такого рода конструкции использовали для табличек в общественных местах: «Здесь курить нельзя»; «Вход запрещен». Рецензент говорил о возможной публикации моей книги как о «вредной» для русской поэзии. Тут не было даже попыток отклонить идейно и эстетически чуждого автора, пользуясь картонными формулами из справочника агитатора и пропагандиста. В словах Лапшина клокотало неприкрытое предубеждение.

Я прочел рецензию и тотчас позвонил в секретариат Московской организации Союза писателей и записался на прием к Валентину Устинову. Через несколько дней он принял меня в кабинете за двойными дверями (внутренняя – желтая, лакированная, наружная – обитая пухлым дерматином, звуконепроницаемая). Устинов усадил меня и спросил:

– Что вас ко мне привело?

Поначалу он обращался ко мне как старший коллега и обходился без того канцелярита вперемешку с зашифрованными формулировками, которого было впору ждать от аппаратчика, пусть даже поэта-аппаратчика. Я немного расслабился, опустил забрало и рассказал ему прямым текстом, как пытаюсь пробиться и сталкиваюсь с антисемитизмом. Устинов вздохнул, точно старый свинарь, завидевший на горизонте грозовые тучи, и произнес:

– Нехорошо, знаете, получается с вашей рукописью.

Потом Устинов развел руки и продолжал, все еще говоря доверительным тоном:

– Мне эта история не по душе, и рецензия мне тоже не нравится. Вы поэт одаренный и пишете хорошие стихи. Не в моем вкусе, но талантливые и интересные. А рецензия нехорошая, недоброжелательная. Тут я с вами согласен.

Он замедлил ход, будто тщательно выбирал слова. Я ждал и угрюмо молчал.

– Все это так. Но я ничего не могу для вас сделать, – наконец вымолвил Устинов, отводя глаза.

Я смотрел на него в немом изумлении.

– Скажу вам откровенно, по собственному опыту, и русским писателем быть у нас порой трудно.

Трудная доля русского писателя? Это о чем Устинов говорил? Не о толстовских ли экзистенциальных императивах? О моральном долге русского писателя – долге бороться с несправедливостью? Не думаю, непохоже. Скорее всего, говоря со мной достаточно откровенно, хоть и не прямым текстом, Устинов обращался к еврею, пишущему на русском языке. Под «русским писателем» Устинов подразумевал русского по этническому происхождению в противоположность русскоязычному литератору, который в условиях огромной многонациональной страны мог быть какого угодно происхождения.

У меня не осталось ощущения, что Устинов нутряной антисемит или ксенофоб, каких среди его собратьев было немало. Думаю, однако, что он впитал русский национальный вариант антиеврейской мифологии, бытовавшей в некоторых кругах советской культуры уже в поздние 1940-е годы и широко распространившейся в СССР в 1970-е годы. В этих мифах утверждалось, что русские евреи заполонили советские средства массовой информации, контролировали переводческую индустрию, прибрали к рукам театр и кино, а также захватили литературную критику, и что евреи душат малейшее выражение национально-религиозных чувств у кровных русских авторов. В советской истории эти мифы восходили к 1930-м годам, а открытое выражение получили в конце 1940-х – начале 1950-х, в разгар сталинской антиеврейской паранойи. К 80-м весь этот мифологический эрзац уже был старой новостью, и тем не менее я был неприятно поражен, когда безобидный русский литературный функционер вдруг начал выплескивать свои затаенные обиды на меня – еврейского юношу без имени, связей и статуса, пришедшего к нему за помощью.

Анализируя разговор с Валентином Устиновым, я действительно не могу поверить, что он, – взрослый человек, поэт, ровесник моего отца, говорил все это мне, мальчишке, без тени смущения и стыда. И без дистанции, которую всякий мыслящий человек, будь он даже националист, должен создавать между собой и политической риторикой. В ранние десятилетия советского режима на высоких постах в литературных журналах, в газетах, в издательствах, да и в аппарате культуры было немало русских писателей еврейского происхождения. Уже к началу 1950-х годов начальственные посты и позиции советской литературы были практически очищены от евреев. А к 1980-м годам евреев, родившихся в 1910-1930-е годы и еще обладавших ощутимым влиянием или властью в советской литературе, оставалось считанные единицы. Такие «официальные евреи» как поэтесса Маргарита Алигер или прозаик Анатолий Рыбаков ко времени описываемых здесь событий уже были динозаврами советской культуры, а не ее активными создателями. Относительная доля евреев в официальном аппарате советской культуры была к тому времени мала, и особенно мала среди тех, кто (как сам Валентин Устинов) управлял русской поэзией.

– Вы разве не видите, что происходит? – спросил я у Устинова. – Ведь вы же толкаете нас к эмиграции. Вы что, хотите, чтобы в русской литературе не осталось евреев? Тогда почему же вы нас не выпускаете из страны, держите в заточении?

К открытому обсуждению еврейского вопроса Устинов был явно не готов. Кстати, строго придерживаясь негласного чиновничьего кода, он вообще ни разу не произнес слова «еврей». Он ведь как-никак был чиновником, функционером.

Я встал, чтобы уйти.

– Погодите, – сказал Устинов, – вот для вас информация. Есть одно начинание, то ли журнал, то ли издательство, под названием «Апрель». Они к таким как вы относятся с симпатией. Желаю удачи.

На самом деле я уже слышал о зарождении писательского движения «Апрель». За ним стояла группа официальных советских либералов, и среди них были евреи. Зимой-весной 1987 года поговаривали о создании издательства или печатного органа, где не будет цензуры, или же о писательском кооперативе. Позже из этого начинания вырастет ассоциация писателей в поддержку перестройки. Свою первую антологию, «Апрель», им удастся выпустить лишь в 1989 году.

Дома я подробно рассказал отцу о беседе с Устиновым. Отец лично знал часть писателей, стоявших у руля движения «Апрель», и ни один из них не выступил в защиту еврейских отказников. На самом деле, вся инициатива «Апреля» устраивала «русскую партию», потому что евреев таким образом выдавливали из общего литературного процесса и планомерно загоняли в официально дозволенную резервацию. Кроме того, от «Апреля» веяло недосовершившейся хрущевской «оттепелью», несбывшимися обещаниями пост-сталинских лет, компромиссом слабых. Естественно, мой отец очень хотел, чтобы мои стихи увидели свет. Но лично для себя он твердо решил, что не хочет никаких полумер, никаких компромиссов, никаких апрелей и оттепелей. Он тогда желал одного: покинуть Россию, наконец-то уехать, эмигрировать.

Весной 1986 года мой отец начал писать рассказы в особом, придуманном им самим жанре. Он дал этим новым рассказам жанровое название «фантелла», что можно расшифровать как «фантастическая новелла». В сознании отца изоляция отказников от советского общества соединилась и переплелась с абсурдной участью еврейского писателя, которого Россия одновременно отвергала и держала на короткой цепи. На страницах фантелл любовь, талант и чудо противостояли силам тоталитарной вульгарности. А порой и торжествовали над силами зла. В этих новых рассказах был и новый автобиографический герой – еврейский художник, вступающий в столкновение с режимом. Осень 1986 года отец читал свои фантеллы на отказнических семинарах и в московских литературных салонах, в том числе и дома у Генриха Сапгира на Новослободской улице и в домашнем салоне Ники Щербаковой на Садовой. Хотя отец не питал особенных надежд на скорую перемену литературного климата, но все-таки прислушался к аргументам Евгения Рейна и еще одного давнего литературного коллеги. Стиснув зубы, отец отобрал несколько фантелл и отправился в редакции двух журналов, успевших встать под стяги горбачевской гласности. Первый, «Знамя», был одним из трех ведущих московских толстых журналов; второй, «Огонек» – иллюстрированным советским еженедельником с колоссальным тиражом. Редактор «Знамени», еврей Григорий Бакланов, прошел войну лейтенантом артиллерии, а в годы хрущевской оттепели получил известность повестями «Южнее главного удара» и «Пядь земли». В 1986 году Бакланов занял видный пост главреда «Знамени», который до него несколько лет находился в руках Юрия Воронова (ставшего заведующим отделом культура ЦК КПСС), а до Воронова тридцать пять лет в руках Вадима Кожевникова (предавшего рукопись «Жизни и судьбы» Василия Гроссмана в руки органов госбезопасности). Зимой-весной 1987 года умеренно-либеральному еврею Бакланову в его советской вотчине меньше всего на свете нужны были такие, как мой отец, отказники-евреи, пишущие о еврейских судьбах. «Вот если бы вы были Буниным и эмигрировали и уже умерли, – невозмутимо заявил он моему отцу, – тогда, может, мы бы вас сейчас и напечатали». Главного редактора «Огонька» Виталия Коротича, двуязычного (на украинском и русском) поэта и публициста, секретаря правления Союза писателей СССР, не так занимали вопросы жизни и смерти и еврейские проблемы. Оппортунист, которого потом назовут одним из «прорабов перестройки», Коротич прочитал рассказы и сказал отцу: «Гласность скоро захлестнет страну. Откажитесь от эмиграции и от своих заявлений. Перестройтесь. И тогда мы напечатаем ваши рассказы в следующем же номере. Я вам это обещаю». Хорошенькие перспективы: умереть, чтобы опубликоваться, или предать собственную честь и достоинство, а заодно и всех остальных отказников, борющихся за отъезд. Нет, увольте. Отец начнет публиковаться в России только через четыре года, уже после нашей эмиграции и развала советской империи.

Что касается меня самого, то после попыток пробить книгу в два советских издательства и откровенной беседы с Валентином Устиновым, я, пожалуй, излечился от последних иллюзий. Обходы редакций прекратились. Я много сочинял, пробовал переводить с русского на английский, написал несколько рассказов, но больше не пытался пристроить публикации в советских изданиях. Даже в популярный тогда «Собеседник», по заказу которого я написал обзорную статью о поэзии, я перестал звонить и заходить. Охладел. Единственным исключением был цикл песен «Небесный зверинец», который мы написали с Димой Ковалевым – я тексты, он музыку. Дима, с которым я крепко подружился в 1986 году, происходил с южного Урала, был талантливым пианистом и тогда начинал писать музыку. (Теперь Дима известен в России под именем «Димитрий Перец» и развивает направление «соул-фанк».) Зимой 1987 года мы с Димой подготовили клавир пяти-шести песен нашего «альбома» и, созвонившись с секретарем Аллы Пугачевой, отнесли наше творение домой к ней домой. Песни советской поп-диве не подошли, и сохранилась только студийная их запись в исполнении самого композитора.

Только летом 1987 года, уже за границей, я возобновил попытки опубликоваться. Из Италии в Нью-Йорк я отправил подборку стихов. Там, в Нью-Йорке, в те годы был центр эмигрантского книгопечатания, четыре раза в год выходил старейший эмигрантский журнал, прямой наследник парижских «Современных записок». Конверт со стихами был адресован Роману Гулю, бывшему белому офицеру и участнику Ледяного похода, ставшему в эмиграции писателем. Гуль жил в Берлине и во Франции, а после войны перебрался в Нью-Йорк и стал главным редактором ежеквартальника. К подборке я приложил письмо, обращенное к Гулю, в котором были прочувственные слова: «кто как не Вы поймете чувства молодого поэта, который только что оставил позади весь свой мир…» Я понятия не имел, что девяностолетний Гуль скончался летом 1986 года. Представьте мое удивление, когда в сентябре 1987 года, уже новоиспеченным американским студентом, уже иммигрантом, я просматривал в университетской библиотеке новые номера журналов и обнаружил в номере нью-йоркского ежеквартальника два стихотворения, подписанные уже не бессмысленным псевдонимом, а моей своей настоящей фамилией. Тогда-то и выяснилось, что Гуль уже перебрался в надмирную редакцию и оттуда выбрал два моих стихотворения. С этой публикации и началась моя литературная жизнь в эмиграции.

9. Пуримшпиль

Согласно бесстрастным статистическим данным, на протяжении всего календарного 1986 года из Советского Союза эмигрировало всего только около 900 евреев. В те дни мы не знали точных цифр, но ясно понимали, что еврейская эмиграция заморожена. Некоторые активисты-диссиденты, желая улучшить и изменить советское общество изнутри, уже начали примерять розовые очки горбачевских реформ. В отличие от диссидентов, от наступающего 1987 года отказники не ждали ничего, кроме воли и свободы. Хотя перестройка постепенно набирала обороты, перспективы еврейской эмиграции пока не улучшались. Напротив, как это ни странно, положение отказников стало более уязвимым после принятия Советом Министров в августе 1986 года постановления «О внесении дополнений в „Положение о въезде в Союз ССР и о выезде из Союза ССР“». Согласно этим ужесточенным правилам, выехать из СССР на постоянное место жительства дозволялось только при условии наличия «прямых родственников» за рубежом. В стране были десятки тысяч отказников, и сколько из них могли представить в ОВИР справку о живущих в Израиле родителях, детях, братьях и сестрах? Мог ли дядя Муня Шарир (Шраер), дядя моего отца и старший брат моего покойного деда, считаться «близким родственником»? Августовская резолюция 1986 года также включала целую головоломку подпунктов, на основании которых гражданам могли не разрешить выезд. Большая часть этих условий была сформулирована с кафкианской уклончивостью и неопределенностью, что давало властям возможность безнаказанно истолковывать любое как только им заблагорассудится, манипулируя конкретными жизненными судьбами. Итак, с одной стороны, отказники чувствовали себя по-прежнему беззащитными. Но с другой стороны, зимой 1987 года появились намеки на то, что наше положение начнет меняться к лучшему. К примеру, власти уже не так свирепствовали по отношению к семинарам отказников, и зимой-весной 87-го заседания салона, которым руководили мои родители, проходили без угроз и вмешательств со стороны властей.

Для меня, девятнадцатилетнего юноши, жившего двойной жизнью, сигнал перемен прозвучал ровно за неделю до наступления нового 1987 года. Андрей Сахаров и его жена и сподвижница Елена Боннэр получили разрешение вернуться в Москву из семилетней горьковской (нижегородской) ссылки. Рассказывали о триумфальном возвращении Сахарова, о толпе иностранных журналистов на перроне Ярославского вокзала, и, главное, о том, что Сахаров выдержал испытания и отказался сотрудничать с диктатурой КГБ. В университете студенты обсуждали возвращение Сахарова почти в открытую – во время перерывов, в буфете, в гардеробе. Слава Лен, колоритный персонаж московской литературной богемы, с которым мы всей семьей познакомились дома у Генриха Сапгира, сочинил «Оду на вступление великого русского человека Андрея Дмитриевича Сахарова в Москву». Зимой и ранней весной 1987 года Лен читал эту оду на различных несанкционированных мероприятиях, а само слово «андеграунд» тогда начинало терять свой достоевский смысл.

В январе 1987 года состоялся пленум ЦК, который до того два раза откладывали. На этом пленуме «перестройку» и «гласность» официально объявили новой государственной линией. Горбачев уже открытым текстом заговорил о курсе реформ. Он держался как глава государства. Или, по крайней мере, как человек, которому кажется, что он управляет советским железнодорожным составом, неуклонно набирающим скорость и рвущимся под обрыв. Вскоре после январского пленума поползли слухи о грядущей «амнистии» для отказников. Прорицатели и ясновидцы из числа старых отказников утверждали, что Горбачеву просто необходимо показать Западу, что у него серьезные намерения. 5 февраля 1987 года Горбачев принял в Кремле делегацию высокопоставленных американских государственных деятелей. Среди них были два бывших госсекретаря – Генри Киссинджер и Сайрус Р. Вэнс, а также бывший министр обороны Гарольд Браун. Некоторые аспекты визита осветила советская пресса, а об остальном мы узнавали, слушая (когда это позволяли «глушилки») передачи «Голоса Америки», «Би-би-си», «Коль Исраэль» и других «голосов». В частности, выяснилось, что участники делегации потребовали встречи с академиком Сахаровым и добились своего. В следующие несколько дней средства массовой информации, как советские, так и зарубежные, стали передавать и публиковать благосклонные отзывы американской делегации. Отзывы казались нам непомерно оптимистичными, будто с возрастом американские политики времен Холодной войны смягчились и расщедрились на похвалы, выдавая горбачевской перестройке пока ничем не гарантируемые риторические векселя. Для нас с родителями, и для многих других отказников, визит американской делегации и высокие баллы, выставленные Горбачеву, шли вразрез с реальностью, которая нас окружала. Или это наша жизнь шла вразрез с советской реальностью?

В 2002 году, выступая на академическом симпозиуме в городе Рочестер в западной части штата Нью-Йорк, я говорил об особом историческом выборе, который возник перед отказниками зимой – ранней весной 1987 года. Во время публичной дискуссии мне бросил вызов специалист по истории русского еврейства, американский еврей, по возрасту чуть старше меня. Этот историк, внешностью и манерой напоминавший худосочного Троцкого, утверждал, что к 1987 году официальные репрессии в отношении еврейских отказников и активистов прекратились как раз на фоне ускорения горбачевской перестройки.

– Я, знаете, в это время приезжал в Москву, – сказал историк. – И никаких признаков преследований отказников я не видел.

– Я тоже был в это время в Москве, – ответил я. – Мы с родителями в это время еще жили в Москве, и я наблюдал преследования отказников не с позиции проезжего американского ученого, а изнутри. Как отказник и сын отказников.

Я старался говорить с научной бесстрастностью, хотя чувствовал, что под ложечкой у меня все вскипает. Доказательства? Свидетельства? Вы желаете доказательств и свидетельств? Извольте. А перед глазами у меня была уже не аудитория американского университета, а наша московская квартира. Я видел маму в то пятничное утро, в середине февраля 1987 года. Я уезжал на занятия, мама проводила меня до дверей, проводила и попрощалась, немного более торжественно и церемонно, чем обыкновенно…

…В те дни в центре Москвы была запланирована демонстрация отказников. Демонстрируя в поддержку узника Сиона Иосифа Бегуна, еврейские отказники хотели показать всему миру, что, несмотря на перестройку, они по-прежнему подвергаются преследованиям. Бегун был воистину легендарным активистом еврейского движения, преподавателем иврита, живой эмблемой всех отказников. В то время он отбывал уже третий тюремный срок. Третий судебный процесс над Бегуном прошел в 1982 году, когда Андропов и его зловещее ведомство особенно свирепствовали, пытаясь поставить отказников и диссидентов на колени. В феврале 1987 года Бегуну было пятьдесят четыре года, он был лишь на несколько лет старше моего отца. Он содержался в печально известной Чистопольской тюрьме в Татарстане, где всего за два месяца до описываемых событий умер после мучительной голодовки диссидент Анатолий Марченко. Бегун был героем, кумиром отказников, и дома мы часто говорили о его арестах, судебных процессах и тюремном заключении. Помню обрывки родительских разговоров, в которых то и дело упоминалась демонстрация отказников в поддержку Бегуна. Поначалу предполагалось, что на акцию протеста выйдут одни женщины – жены, матери, сестры и дочери, – и встанут рядом с женой и сыном Бегуна на одной из центральных улиц Москвы.

Меня до сих пор мучает чувство вины, что я так беспечно ушел из дому в тот день, когда мама должна была выйти на демонстрацию в защиту Бегуна. Да, у меня были подозрения, что мама собирается принять участие в политической акции против режима, но я не знал наверняка, а спросить не решился. Не знаю, не помню, говорили ли мне родители про планировавшуюся демонстрацию, или я узнал только потом. Как это нередко случается, когда мы испытываем стыд или смущение от своих собственных поступков, весь этот февральский день в памяти окутан густым туманом, детали размыты, ощущения притуплены. Неужели я на самом деле ничего не знал – или предпочел позабыть, подавить воспоминания?

В тот февральский день, на демонстрации отказников на улице Арбат мою маму избили агенты госбезопасности в штатском. Ее сшибли с ног и повалили на мостовую. Меня не было рядом с ней. Я не защитил ее, не поддержал демонстрацию. Я сидел в университетской аудитории, или же перекусывал в буфете, а может просто болтал с приятелями в вестибюле факультета. Приятно проводил время, флиртовал с однокурсницей, изображал из себя обычного советского студента?

Когда я вечером вернулся домой, мама лежала в постели. У мамы острейший ум и молниеносные реакции, но в тот вечер она была необыкновенно и пугающе заторможенной – медленно говорила, медленно поднимала и опускала руки. Я наклонился, чтобы ее поцеловать, мама медленно погладила меня по щеке, и даже улыбка появилась у нее на лице не сразу.

Отец суетился вокруг как сиделка, приносил то бульон, то чашку чая с малиной, то рюмочку коньяка. В прихожей он прошептал: «Мамочка упала и сильно расшиблась». Когда отец с мамой заговорили при мне о демонстрации, то показались мне не супружеской парой и не моими родителями, а двумя утомленными заговорщиками. Помню, они обсуждали, насколько удачно было выбрано время для акции отказников. В ближайшие выходные открывался крупный международный форум «За безъядерный мир», и в Москву уже начали стекаться иностранные ученые, видные политики и деятели культуры. Отец упомянул знаменитого американского писателя и левого политического активиста Нормана Мейлера. Весь вечер у нас трезвонил телефон, и отец всякий раз говорил «я возьму» и скрывался в кабинете. Мама спросила, как у меня прошел день, взяла меня за руку. Я рассказал все по порядку – что было на занятиях, в перерыв, чем кормили университетской в столовой, о чем мы болтали с однокурсниками. Мама слушала и только опускала веки; у нее не было сил кивать. Вскоре она задремала, а я вышел из родительской спальни. Потом мы с отцом пили чай на кухне. Он сказал: «Мамочка у нас героиня», а потом добавил: «Она сегодня такое перенесла». Вечер прошел непривычно тихо. Отец не хотел оставлять маму одну в квартире, поэтому мы с ним решили обойтись без нашей традиционной прогулки перед сном.

Уже потом я по кусочкам восстановил события демонстрации. Это было на Арбате, людной пешеходной улице в центре старой Москвы. На Арбате – старом Арбате – я знал почти каждый дом и каждый магазин. Даже сейчас, закрыв глаза, я легко рисую перед собой декорации, как наяву вижу улицу, дома, витрины, вывески. Но маму – маму не вижу, потому что в день демонстрации я не стоял рядом с ней. Главные визуальные источники, по которым я воображаю события демонстрации, это фотография и короткий клип из репортажа по каналу американских новостей.

Фотография была напечатана в номере еженедельника Newsweek за 23 февраля 1987 года, через неделю с небольшим после демонстраций в защиту Иосифа Бегуна. К тому времени по американскому телевидению уже показали короткий репортаж журналиста Уолтера Роджерса в вечерней программе новостей ABC World News, которую вел Питер Дженнингс. Фотоснимок сделал Эндрю Розенталь, тогда еще молодой московский корреспондент Associated Press, ставший впоследствии одним из ведущих редакторов New York Times. Фотография Розенталя сопровождала статью будущего редактора журнала Newsweek Марка Уитакера, озаглавленную «Вопреки Горбачеву: как Западу реагировать на московскую кампанию „гласности“?» Подпись под фотографией гласила: «Пределы „открытости“: сын Бегуна (слева) и другие демонстранты перед нападением на них». В кинематографе такой тип среднего плана съемки, по колено, называется «американским». На фотографии Розенталя – трое демонстрантов-отказников, одетых по-зимнему, стоят посреди Старого Арбата. Слева – Борис Бегун, который в журнале назван «сыном Бегуна» и не назван по имени. Он всего на два-три года старше меня, но выглядит намного взрослее. Худое, осунувшееся лицо со впалыми щеками обросло густой бородой. На сыне Бегуна расстегнутое пальто поверх вязаного шерстяного свитера и шапка с помпоном. Он прижимает к груди самодельный плакат – кусок картона с надписью «Свободу моему отцу Иосифу Бегуну». Справа от Бориса Бегуна стоит моя мама. Ей очень идут мужская ондатровая шапка и короткая шубка. На мамином прекрасном лице – упорство, страх, спокойствие и ирония. Выражение готовности к самопожертвованию. Я различаю матовую помаду на ее губах и румяна на бледных щеках. Мамин взгляд обращен внутрь, словно она понимает, что расправа близка. Я рассматриваю фотографию, рассматриваю в который раз. Я прекрасно знаю, что это моя мама, и в то же время не могу физически поверить, что она там, на демонстрации, среди маленькой беззащитной группки отказников. В подписи под фотографией не названы имя и фамилия моей мамы. Мама и пожилой отказник в клетчатом мохеровом шарфе, который стоит рядом с ней, собирательно названы «другие протестующие». В истории они остались анонимными. У пожилого отказника, ветерана войны, стоящего по левую руку от моей мамы, из-под зимней шапки выбились седые волосы и разлетелись по левому виску. Он исподлобья смотрит на кого-то, а мамин взгляд устремлен вверх. Видит ли она громил, выстроившихся перед демонстрантами? Но пожилой седовласый отказник явно заметил что-то угрожающее, и насторожено смотрит чуть в сторону. В правом углу фотографии – женская меховая шапка, видимо еще одна участница протеста. Но снимок запечатлел еще две фигуры. Первая – не более чем очертания туловища и головы, обращенные спиной к демонстрантам. А вот вторую фигуру можно рассмотреть получше. В правой части кадра, лицом к пожилому отказнику и моей маме, стоит парень в сине-бело-голубой полосатой шапочке, на отвороте которой видна надпись «…порт спорт…». Видны лишь его левая щека, скула и кусок уха, и в осанке парня проглядывает выправка и дисциплина. Спортивная шапочка и светло-коричневая куртка с воротником из искусственного меха – наряд ординарного советского человека без моды и стиля. В таком костюме легко слиться с толпой и сделаться неприметным. Возможно, среди подонков, избивших мою маму и других демонстрантов, были не только оперативники-гэбисты, а «дружинники», каратели-добровольцы. Вполне допускаю, что часть этих молодых громил могла быть из «люберов». Как раз в то время эта организация набирала известность в Москве. Я впервые услышал о «люберах» осенью 1986 года. Такое название получили ультрапатриотические банды молодых людей из подмосковного райцентра Люберцы. Как и другие новые предместья Москвы, Люберцы разрослись в 1930-е годы, когда в Москве был строительный бум. Конечная станция одной из веток московского метро в те годы упиралась в Люберцы; была в Люберцах железнодорожная станция, так что «люберы» повадились совершать наезды на Москву – и на электричках, и на метро. Зимой 1987 года слово «люберы» все чаще мелькало в пересудах москвичей. «Люберы» поклонялись советским вооруженным силам и советскому спорту, «качались», то есть занимались бодибилдингом. Идеология у них была незамысловатая: ультрапатриотизм, антизападничество, ненависть к людям умственного труда. В советской прессе тогда уже открыто писали о том, что «люберы» нападают на панков и металлистов, которых они считают порождениями растленного Запада. Группка интеллигентных евреев, вышедшая на демонстрацию в центре Москвы, могла стать для «люберов» заманчивой мишенью. Настоящим организаторам погрома не составило бы труда манипулировать простыми подмосковными парнями. Натравливать молодых хулиганов на отказников-демонстрантов…

На фотографии из журнала Newsweek запечатлен миг перед нападением, а в телерепортаже ABC News было показано и само нападение на демонстрантов – громилы в штатском берут их в кольцо, начинают теснить и избивать. Нападение на отказников-демонстрантов и на присутствовавших на демонстрации западных репортеров освещалось в западных средствах массовой информации, и в печати, и на телевидении. Тот факт, что на Западе знают об избиении демонстрантов, стал нам известнен уже к выходным. Нам звонили из США, из Канады, из Англии, из Франции. Репортаж о разгоне демонстрации в поддержку Бегуна посмотрели миллионы людей. Среди них были наши старые друзья, которые эмигрировали еще в 1970-е – в начале 1980-х годов, а также активисты движения в поддержку советских евреев. Для них отсутствие имени моей мамы в телерепортаже или в подписи к фотографии ничего не означало; она была для них не абстрактной отказницей, статисткой истории, а живым, знакомым, дорогим человеком. Они видели маму за секунду до нападения, потому что буквально через полминуты из рук оператора ABC News выбили камеру. На экране видно было, как изображение перевернулось, потом превратилось в черно-белые полоски, а за кадром послышался женский крик. На этом месте запись оборвалась. Наши друзья и знакомые рассказывали потом, как это было страшно смотреть: они ведь не знали, что было дальше, и испугались худшего. Увидев оборванный репортаж, они ринулись заказывать телефонные звонки через океан (в то время невозможно было просто снять трубку, набрать номер и позвонить в СССР). Хотели узнать, что с мамой.

Демонстрация в защиту Бегуна все-таки стала лакмусовой бумагой, показавшей реальность начавшихся перемен. Эта история получила освещение и в советской прессе, причем в разных публикациях события отказнической демонстрации подавались по-разному. Передо мной на рабочем столе копии двух газетных статей. Первая была опубликована в выпуске «Вечерней Москвы» за 20 февраля 1987 года под названием «На что они подняли руку?» и за подписью «В. Славин». Вторая была напечатана 22 февраля 1987 года в «Известиях», одной из крупнейших ежедневных советских газет. Известинская статья была озаглавлена «Когда не хватает аргументов» и подписана «Л. Владимиров». Статья в «Вечерке» клокотала типичной советской истерией; в ней утверждалось, что демонстрация отказников была организована американским посольством и была не более чем спектаклем с участием западных журналистов, дипломатов и местных «подкупленных шутов», которые всячески выкаблучивались перед камерой. Согласно статье, «арбатский аттракцион» был организован силами, «которым не нравится процесс демократизации, начавшийся в нашей стране». Демонстрантов-отказников (именно их, а не громил!) в статье называли «хулиганствующими элементами»: «Однако по окончании омерзительного представления <москвичи> обратились к городским властям с требованием впредь не либеральничать с хулиганствующими элементами, независимо от их гражданства». В «Известиях» тон был поспокойнее; автор делал вид, что освещает события объективно, хотя и представлял демонстрацию отказников как «акцию», подстроенную Западом, чтобы запятнать новый имидж Советского Союза, вставшего на путь реформ.

20 февраля 1987 года Иосифа Бегуна освободили из тюрьмы. Уже 24 февраля года – через неделю после отказнической демонстрации – Бегун был в Москве. На платформе Казанского вокзала в Москве его встретили ликующие отказники и еврейские активисты. По своей значимости освобождение Бегуна в феврале 1987 года было не менее важным жестом горбачевского режима, чем возвращение Сахарова из Горького в декабре 1986 года. С этой точки зрения отказническая демонстрация протеста увенчалась успехом. К счастью, мама избежала физических увечий. А лично для меня вся эта история была сигналом к действию. Советское государство и его агенты, явные и тайные, напали на мою маму средь белого дня на улице нашего родного города. Это открытое насилие над безоружными людьми, женщинами, матерями, вызвало у меня пароксизм лютой ненависти к советской системе. Казалось бы, молодой человек, студент, в пору, когда повеяло реформами, должен бы радоваться и надеяться на лучшее. А я чувствовал лишь гнев и желание мести. Я чувствовал, что физически не в состоянии, даже номинально, оставаться ниточкой, узелком в ткани официальной советской идеологии. Ни единого дня, ни минуты. В голове у меня теснились самые разные планы. Может, выйти на одиночный протест у главного здания МГУ? Или разослать открытое письмо в те издания, в которых я пытался опубликоваться? В конце концов я решил, что мне никак невозможно оставаться в рядах комсомола. Надо было срочно выйти долой из этой организации. В комсомол я вступил сравнительно поздно, в конце девятого класса, за год до выпуска из школы, и сделал это исключительно по расчету, из оппортунистических соображений – чтобы легче было поступить в институт. Приглядываясь ко мне со стороны, несведущий сторонний наблюдатель, наверное, увидел бы обычного, среднестатистического комсомольца «на хорошем счету». Надо сказать, что еще гораздо раньше, осенью 1985 года, внутренний идеалист во мне твердил, что я должен выйти из комсомола в знак протеста против травли и преследования моего отца. Но внутренний прагматик нашептывал мне в правое ухо: Еще этого не хватало! Если ты выйдешь из комсомола, это даст системе повод для мести. Отчисление из университета? Еще что похуже? Тебе это надо? Кстати сказать, мои родители, в надежде защитить меня, поощряли именно прагматический взгляд на вещи, стараясь всячески убеждать меня, что моя главная задача – не отказническая деятельность, не участие в протестах, а учеба в университете, работа, подобие карьеры. Но после февральской демонстрации на Арбате, после того, как на маму напали громилы в штатском, мое терпение иссякло. Отныне я уже не мог даже внешне, даже формально одобрять действия советской системы и ее институтов. И я не мог более оставаться в рядах Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодежи – пусть даже вместе с подавляющим большинством советской молодежи. Быть может, мое решение о выходе из комсомола было чистейшей воды донкишотством. Но я чувствовал, что моральная правота на моей стороне. И я хотел до конца разделить с родителями долю отказников, хотел отрыто бросить вызов системе.

На обычном листе тонкой машинописной бумаги я написал короткое заявление: «Прошу отчислить меня из рядов комсомола по собственному желанию». В перерыве между лекциями я зашел в кабинет, кажется на третьем этаже, где помещался комитет комсомола факультета почвоведения. Секретарем комитета комсомола был аспирант по имени Герман Куст – высокий, с неброской внешностью, из которой я запомнил копну густых каштановых волос. Обычно Куст одевался в простой костюм-двойку и белую сорочку. Своим обликом он невольно походил на русского ученого-натуралиста из разночинцев. Поднимаясь по лестнице, я почему-то подумал о том, как забавно контрастируют имя и фамилия Германа (в такие минуты почти всегда отвлекаешься на какие-то посторонние подробности). Имя – как у одного из первых советских космонавтов, Германа Титова. А фамилия, словно в комедии эпохи классицизма, подчеркивала принадлежность Германа к почве, флоре, агрономии. (Кстати, впоследствии Герман Куст и правда станет специалистом по эволюции засушливых земель и опустыниванию и будет преподавать в Московском университете.)

Куст был старше меня лет на шесть, и мне всегда казалось, что лямку комсомольской работы он тянет с привычностью рабочей лошадки жарким летним полуднем – на телеге пьяные мужики, а вокруг беспощадные оводы и прочая мура. Еще в начале моего первого курса Куст разузнал, что в школе я был председателем Клуба интернациональной дружбы, где почему-то активистами нередко бывали еврейские «безродные космополиты». Я помог ему провести несколько мероприятий для студентов из «развивающихся» стран. В конце первого курса Куст пригласил меня к себе на разговор и предложил войти в факультетский комитет комсомола по линии «интернациональной работы». Я вежливо отказался, сославшись на проблемы со здоровьем и «трудное положение» в семье. В расспросы он вдаваться не стал, но посоветовал не отказываться от «общественной работы». Я выбрал невинную стезю – олимпиады по почвоведению для школьников Москвы и Подмосковья.

И вот теперь я стоял посреди комитета комсомола факультета почвоведения, переминаясь с ноги на ногу, рассматривая портреты и карты на стенах и ожидая. Куст прочитал мое заявление. Он покачал головой, оглядел меня с головы до ног, будто не веря своим глазам, и пробормотал что-то вроде «ах так». Вечером того же дня, пока я где-то гулял с Максом Мусселем, Куст позвонил нам домой. Трубку взяла мама. Куст представился, говоря нервным и предельно вежливым тоном, и рассказал маме, что я подал заявление на уход из комсомола. Видимо, он полагал, что родители не в курсе случившегося. «Может, у Максима что-то стряслось? – спросил он у мамы. – Он не заболел? Может какое-то психическое расстройство?» Мама ответила, что я совершенно здоров во всех отношениях и что у меня все в полном порядке. В глазах Германа мой поступок был чистейшим безумием, – вдвойне безумием для еврейского студента, допущенного в Московский университет. А для меня уход из комсомола был не демонстративной акцией, а обыкновенным подтверждением того, что я готов испить чашу отказа вместе с родителями. До самого дна.

8-е марта, Международный женский день, считался официальным государственным праздником. В дни моего детства и юности от первоначального смысла «женского дня» уже мало что оставалось. Хотя еще звучали обрывочные фразы о равенстве полов, рожденные недолгим расцветом советского революционного феминизма, но по сути их уже в 1930-е годы вытеснили и заглушили бурные, сексистско-сентиментальные знаки внимания, которыми советские мальчики и мужчины оделяли «слабый пол».

8 марта 1987 года женщины-отказницы запланировали начать трехдневную голодовку. Конечно же (и это было неизбежно в условиях насильственной геттоизации и коллективного лишенства) отказническое сообщество раздирали политические разногласия и внутренние противоречия. В условиях горбачевских реформ, пока не принесших облегчения для тысяч и тысяч отказников, напряжение нашей среде только обострилось. В воздухе страны, словно в квартире после пьянки, висел перегар перемен, и отказники пока плохо представляли, как и когда реально изменится их положение. После февральской демонстрации в защиту Иосифа Бегуна моя мама стала признанным авторитетом в среде отказников. Такова порой жестокая ирония политической борьбы: чтобы тебя признали собратья-отказники, нужно, чтобы сначала тебя на Арбате избили гэбэшники и их прихвостни.

Для трехдневной голодовки был выбран библейский девиз: «Отпусти народ мой!» Мама была одним из организаторов протеста. Благодаря профессиональному владению английским мама отвечала за внешние коммуникации. Предполагалось, что утром 8-го марта около семидесяти женщин-отказниц начнут голодовку группами по 7—10 человек в квартирах, разбросанных по всей Москве. В нашей квартире на Октябрьском Поле должны были собраться десять женщин. Весть о планировавшейся акции передали на Запад и в Израиль. Русскоязычные средства массовой информации (Коль Исраэль, Голос Америки и другие) транслировали сообщения о продолжавшейся голодовке. План подразумевал, что в знак солидарности с московскими отказницами голодовку начнут и женщины за границей. Группа женщин должна была собраться прямо у Стены Плача в Иерусалиме. В акцию протеста и солидарности вступили женские организации в Европе и Америке, которые помогали распространить информацию о происходящем. Таким образом они привлекали внимание к участи отказников на фоне горбачевской перестройки.

Отказницы получили подробные медицинские инструкции (даже несколько вариантов таких инструкций): как очистить организм, что употреблять и чего не употреблять в пищу, готовясь к голодовке. 8 марта 1987 года пришлось на воскресенье, и часть дня я пробыл дома. Женщин, собравшихся у нас, объединяло чувство опасности и риска, но в то же время у них было приподнятое, праздничное настроение. «Ну что, девочки, неужели они явятся сюда и заметут десять человек сразу?» – пошутила одна из отказниц. Однако к вечеру собравшиеся у нас дома отказницы заметно помрачнели. Ждали, но так и не дождались звонка из Лос-Анджелеса, от нашего друга и защитника раввина Харви Филдса. Прошло условленное время, звонок все откладывался и откладывался, а потом телефонистка грубым голосом сказала, что звонок будет перенаправлен на почтамт. В те времена нельзя было позвонить за границу напрямую, и международные звонки окружал лабиринт правил и ограничений. Конечно же, мама была не в восторге от перспективы похода на почтамт для разговора с Рабби Филдсом. Особенно на второй день голодовки, когда уже кружилась голова и хотелось лечь и тихо лежать, а не подвергать себя большему риску. В ту ночь мама очень плохо спала. Накануне она слишком переволновалась, и от возбуждения первого дня голодовки, и оттого, что весь день прождала звонка из Лос-Анжелеса. Второй день голодовки пришелся на понедельник, и с утра я уехал в университет. Вечером, вернувшись домой, я узнал, что второй день прошел удачно. Мама страшно устала, но был полна надежд на успех акции. Часть дня мама и еще несколько участниц голодовки провели на почтамте. На это раз они все-таки дождались звонка из Лос-Анжелеса, где было раннее утро. Раввин Филдс звонил прямо из синагоги на Бульваре Уилшир, и разговор транслировался через динамики прямо в святилище, где прихожанки синагоги собрались на голодовку в знак солидарности с московскими отказницами. Мама поговорила по телефону с Америкой от имени всей группы голодавших женщин, и у нее было ощущение, что она обращалась ко всему миру. Позднее я прочитал полную транскрипцию разговора, опубликованную в еврейской газете в Калифорнии. В начале разговора мама даже упрекнула Рабби Филдса в том, что он не смог дозвониться в первый день голодовки. Поражает четкость маминых формулировок, ее хладнокровность и решительность. Она прекрасно знала, что ее слушают не только американки, собравшиеся под куполом лос-анжелесской синагоги, но и сотрудники КГБ.

В ходе транслируемого разговора с раввином Филдсом мама зачитала заранее приготовленное короткое заявление. В заявлении объявившие голодовку отказницы призывали всех солидарных с ними людей отправлять телеграммы лично Горбачеву. И уже на следующий день с Запада посыпались телеграммы – и в Кремль, и отказницам домой. В течение ближайших двух-трех дней к нам в дверь то и дело звонила почтальонша. В архиве моих родителей сохранились телеграммы со всех концов США и Канады и из многих стран Европы. Солидарность и поддержку выражали частные лица, политики, женские организации… Невозможно описать словами, что значила такая мощная поддержка для женщин-отказниц и их семей. Мы были не одиноки. О несправедливости, творимой советским режимом по отношению к тысячам отказников, знал и говорил весь мир.

Но преследования отказников не прекращались. Они принимали новую, перестроечную, замаскированную форму. Как и в случае с демонстрацией в защиту Иосифа Бегуна, голодовка отказниц освещалась в советской прессе. Более того, кое-кто из советских журналистов заделался специалистом по отказническим делам. Передо мной лежит копия статьи, озаглавленной «Голодовка по спецзаказу» и подписанной двумя именами: «Р. Анатольев, Ш. Ильин». Эта статья вышла в «Вечерней Москве» уже 9 марта 1987 года, на второй день голодовки. По горячим следам. Вечерковцы изобразили протест отказниц как «фарс с голодовкой», устроенный по наущению Запада. Квартиры, где собрались голодавшие отказницы, в статье глумливо назвали «штаб-квартирa<ми>». При этом голодавших отказниц противопоставляли Чарльзу Хайдеру, американскому астрофизику, который устроил голодовку в Лафайетт-парке перед Белым домом, чтобы привлечь внимание мира к проблеме ядерного разоружения. Хайдер был настроен резко просоветски и антиамерикански, поэтому его голодовка в советской прессе освещалась широко и с горячим сочувствием. Горбачев предложил доктору Хайдеру остановить голодовку и приехать в Советский Союз на лечение, но Хайдер почему-то отказался. Вершиной лицемерия был следующий призыв в «Вечерке»: «Но раскройте окно, граждане, именующие себя „в отказе“. Распахните окно. Весна на улице. Время-то какое пришло, новое время». Здесь слышна новая советская риторика: в стране гласность и перестройка, а вы, евреи-отказники, все еще упорствуете в своем желании хотите уехать?

В статье назывались некоторые имена отказниц, участвовавших в голодовке. Среди названных была моя мама. В статье их действия изображались как намеренный саботаж перестройки. Но при этом заявленные в советской печати угрозы казались одновременно и формой запугивания и формой заигрывания. Отказников призывали сложить оружие и пересмотреть свое желание эмигрировать. В конечном итоге то, что советская пресса писала о голодовке отказниц, принесло нашему движению больше пользы, чем вреда. Мы убедились воочию, что для горбачевского режима проблема отказников и еврейской эмиграции твердо стоит на повестке дня. Близилась середина марта, а с ней и Пурим, и, пока мама была занята подготовкой политических акций, отец целиком погрузился в репетиции спектакля по новой пьесе. Он сочинил пуримшпиль, шуточную пьесу к празднику Пурим, которую готовила к постановке еврейская труппа.

Если в этих страницах недостает веселья и смеха, то вовсе не потому, что я намеренно сгущал краски или же избегал всего комического и смешного. Я старался как можно достовернее передать ту атмосферу, которой мы дышали в отказе, когда сам воздух бытия был пропитан тревогой, горечью, неуверенностью в завтрашнем дне, а порой и самым настоящим страхом. И на этом сумрачном фоне Пурим 1987/5947 года остался в памяти яркой, красочной картиной. Сезон праздника Пурим запомнился мне как один из самых светлых и праздничных, карнавально-феерических эпизодов за все годы пребывания в отказе.

Еврейский праздник Пурим – это праздник избавления от смерти. Праздник спасения и выживания. История Пурима изложена в Книге Эсфирь и связаны с еврейской жизнью уже после падения Первого Храма и начала вавилонского пленения. Во времена, описываемые в Книге Эсфирь (известной в еврейской традиции как Мегилла – «свиток»), Вавилоном правит персидский царь Артасеркс (Ахашверош). В столичном городе Сузы царский визирь Аман затевает заговор, чтобы уничтожить всех евреев, живущих в подвластных Ахашверошу землях. Но геноциду не суждено свершиться. Коварные планы Амана разрушает еврейка Эсфирь, новая супруга царя (Ахашверош не ведает, что она еврейка). Вместе со своим приемным отцом и двоюродным братом (или дядей) Мордехаем, царским придворным, Эсфирь спасает свой народ от погибели. Справедливость торжествует, и Амана заслуженно казнят. Среди традиций Пурима особое место принадлежит постановке и разыгрыванию пуримшпиля – пьесы-капустника, основанного на ключевых мотивах этой древней истории о прекрасной Эсфири, зловещем Амане и мудром и предприимчивом Мордехае. В пуримшпилях сплетаются легенда и память, возрождаются тысячелетия еврейской истории.

Для советских евреев послевоенных лет ассоциации с вавилонским пленением заключали в себе глубокий исторический смысл. С самого детства я слышал от отца, как его бабушка по отцу, бывало, шутила: «у нас с Йоселе общий день рождения». (Родилась она в декабре, а под «Йоселе» подразумевала Иосифа Сталина). Прабабушка Фаня Абовна пережила Сталина на десять лет, а день его смерти считала днем избавления для советских евреев, которым грозила гибель от руки тирана. Прабабушка имела в виду государственную антисемитскую кампанию, которая развернулась в последние годы жизни Сталина и увенчалась так называемым «делом врачей». К моменту смерти Сталина, 5 марта 1953 года, многие советские евреи ожидали депортации в отдаленные районы страны и опасались худшего. Для меня, выросшего в отказе, история Пурима – история чудесного избавления от грядущей смерти благодаря вмешательству высших сил – обладала конкретной значимостью. Мы смотрели пуримшпили в переполненных советских квартирах и снова и снова переживали победу евреев над древними врагами, мечтая о собственном избавлении. Мечтали о бегстве из советского Вавилона.

В конце января 1987 года театральный коллектив, состоявший в основном из отказников, предложил моему отцу сочинить пуримшпиль. Этой неофициальной труппой руководил харизматический режиссер по имени Роман Спектор. Спектору было за тридцать; высокий, жилистый, с копной непокорных черных кудрей, курчавой бородой и сверкающими антрацитовыми глазами. Режиссер и его труппа обратились к моему отцу, потому что он был профессиональным литератором с опытом театральной работы, старым отказником, автором романа-эпопеи о еврейском Исходе из СССР, поэтом, не раз писавшим тексты для эстрады. Помню, как Спектор и два ведущих актера труппы впервые пришли к нам домой. «Нам нужно нечто большее, чем просто русифицированный пересказ библейской истории Пурима, нашпигованный песнями на идише и иврите», – сказали они. И действительно, такого рода пуримшпилей-пересказов существовало немало, это был заезженный вариант. А труппе Романа Спектора хотелось поставить новый, оригинальный пуримшпиль, пропитанный политическими реалиями, дышащий перестроечной Москвой 1987 года. «Вот тогда наша постановка будет отличаться от всех остальных, которые подпольно идут в городе». Спектор и его соратники попросили отца написать искрометный, злободневный текст. Спектор упомянул странствующие труппы итальянской комедии дель арте, приезжающие в очередной город. Сначала они выясняли все самые свежие местные новости, в том числе и политические, а потом в костяк пьесы быстрехонько вписывали факты, слухи-пересуды, детали местного колорита. Зрители смотрят – и узнают самих себя. Подобного эффекта желали Спектор и его коллеги: чтобы в пуримшпиле говорилось и о горбачевской политике, и о настроениях, витающих среди отказников. Отец отнесся к пожеланиям Спектора очень серьезно – так, будто к нему обратилась не полупрофессиональная неофициальная труппа, а один из ведущих московских театров. Пуримшпиль он написал в рекордно короткий срок, за две недели, и труппа сразу же приступила к репетициям.

Мне невероятно повезло. Судьба подарила мне возможность наблюдать изнутри за тем, как создавался «наш» пуримшпиль. Пока отец писал пьесу, мы почти каждый день обсуждали с ним ход работы. Отец с самого начала решил сдвинуть и расширить исторические рамки и перенес действие пьесы из древней империи Ахменидов в некую вымышленную тоталитарную империю, переживающую болезненное рождение реформ. Да, разыгрываемые на сцене реформы несколько напоминали ранний период перестройки Горбачева, но отец так изобретательно смешал реалии современной Москвы и древних Суз, что тогдашние зрители отдавались театральному зрелищу, не забывая о реальности отраженного в спектакле. Мне в отцовском пуримшпиле больше всего остального нравились частушки, которые он сочинил для царицы Вашти (предыдущей жены Ахашвероша) и для злодея Амана. На импровизированных сценах московских квартир герои пуримшпиля распевали частушки или в сопровождении клезмерского оркестра, или просто под гитару. В сочиненных отцом частушках и куплетах оживала недавняя история об избиении еврейских женщин на центральной улице Москвы. Пожалуй, самой смешной была частушка про известного американского телеведущего Фила Донахью, который приехал в Москву в январе 1987 года, чтобы отснять несколько эпизодов для своей телепередачи. На потеху всем – особенно отказникам, открыто бросившим вызов советской системе – Донахью тщетно пытался отыскать светлую сторону в любом поступке властей.

Еще во время репетиций я успел близко познакомиться с участниками труппы. Большинству актеров и музыкантов было около тридцати лет. Премьер труппы, Александр Островский, блистательно игравший царя Ахашвероша, отказником не был. За март-апрель 1987 года я посмотрел «наш» пуримшпиль десяток раз, не меньше. Если отец по какой-то причине не мог пойти на спектакль, я отправлялся в качестве его представителя, а иногда со мной за компанию на представления ездил Макс Муссель. Это была замечательная группа друзей и единомышленников, на удивление свободная от ревности и яда, которыми обычно напитана театральная жизнь. Помимо темпераментного «играющего режиссера» Романа Спектора и весельчака Александра Островского (Ахашвероша), в труппу входили брат и сестра Щеголевы – Лев (игравший Амана) и Ирина (исполнявшая роль Эсфири). Лев был еврейским борцом-маккавейцем с сердцем русского гражданского поэта. Ирина, звезда нашего пуримшпиля, была классической ашкеназской красавицей. Самой молодой в труппе оказалась моя ровесница, пианистка Надя Ильина – дочь наших друзей-отказников Павла Ильина и Микаэллы Каган. Надя, бледная, веснушчатая, рыжегривая, играла царицу Вашти и мастерски исполняла сатирические частушки («Я танцую и пою/ Я евреев не люблю./ Вся ихняя нация/ За демократизацию»). Помимо Нади Ильиной, в труппе были и другие музыканты: скрипачка Алла Дубровская, без которой в пуримшпиле не зазвучали бы ни жалобные, ни веселые еврейские мелодии; гитарист и бард Александр Ланцман (он же Мордехай и руководитель еврейского оркестра); гитарист Александр Межиборский и Феликс Абрамович, который играл на мелодике и тамбурине. Кроме них, роли террористов-охранников исполняли Геннадий Милин и сам Роман Спектор. Таково было ядро труппы, а вокруг него образовалась группа поддержки, в которую входили родственники актеров и музыкантов, разнообразные поклонники и поклонницы. На очередной спектакль мы обычно ездили целым табором, как настоящая странствующая труппа. Добирались на метро, на такси, автобусом, троллейбусом – когда как получалось. Возили с собой поклажу – баулы с костюмами и бутафорией, музыкальные инструменты в потертых футлярах. Приезжали заранее, чтобы приготовить декорации и бутафорию, подкрепиться снедью, привезенной с собой, или тем, чем угощали хозяева. Частенько задерживались и после представления – пели, кутили, общались. Эти счастливые минуты и часы богемной жизни… Но ни выпивка, ни случайный поцелуй, соленая шутка или строчка из любимого поэта не давали позабыть, что наше товарищество отказников недолговечно. Братство наше распадется, как только его участники получат долгожданное разрешение и уедут из России навсегда. Кто и Израиль, кто в Америку, а кто еще куда….

Эти пестрые сходки, еврейские спектакли в жарко натопленных квартирах. Распахнутые окна. Внутри Пурим и Вавилон, а за окном советская улица… И никогда не знаешь, кто окажется среди зрителей, кроме самих отказников. Друзья друзей приглашали знакомых и приятелей. Нередко приходили иностранцы, – активисты еврейского движения, американские студенты и профессора-русисты, приехавшие на семестр в Москву. Попадались и совершенно случайные иностранцы, кем-то и зачем-то приглашенные полюбоваться на «Soviet underground scene», словно в зоосад или паноптикум. На пуримшпили стекались причудливые местные персонажи. Бывали на квартирных спектаклях и богемные художники, и насупленные пожилые молчуны в шляпах, и надушенные дамы, обвешанные драгоценностями. На одно из представлений отец пригласил нашего друга Генриха Сапгира, поэта и драматурга, и двух американских студенток, знакомых наших американских друзей, одетых в короткие юбки и дымчатые колготки, и мы вместе ехали в переполненном, душном троллейбусе, переговариваясь на смеси русского с английским. В другой раз на одной из квартир какой-то застенчивый юнец принял меня за иностранца и, под конец спектакля, шепотом спросил:

– А вы по-русски вообще не говорите? Я поперхнулся от смеха, потом ответил: – Да я русский, то есть еврей. А был еще случай, когда я пригласил на спектакль Джейми и Бетси Купер (мы к тому времени уже успели подружиться), причем представление давали в каком-то привилегированном доме неподалеку от Пушкинского музея. Мы встретились у станции метро «Кропоткинская», названной в честь знаменитого анархиста. Пришли по указанному адресу, позвонили в дверь. Нам открыла похожая на Раневскую суровая еврейская дама, вернее, приотворила дверь на цепочку и долго не впускала нас, пока я не растолковал ей, что я – сын автора пьесы. – А эти двое кто? – вопросила она, вперив взгляд в уроженцев Висконсина, которые выглядели очевидно не по-советски. – А это, мадам, со мной. Гости из Америки…, – ответил я, почти не сдерживаясь. – Слишком много развелось иностранцев, по моему разумению, – проворчала хозяйка и наконец-то соблаговолила впустить нас в квартиру.

И, наконец, был случай совсем анекдотический: мы с Максом приехали на очередной спектакль, а хозяин квартиры, инженер с козлиной бородкой, который заставлял своих детей дома говорить исключительно на иврите, объявил нам: что вход только для тех, кто твердо намерен ехать в Эрец Исраэль.

Во время сезона Пурима 87 и разъездов по городу я насмотрелся на самых разных советских евреев. Попадались отказники с пятнадцатилетним стажем, столь бескомпромиссные в своем решении ехать только в Израиль или настолько истово соблюдавшие иудейские религиозные обряды, что с ними трудно было вести непринужденные разговоры. Встречались и люди, которые, долгие годы проторчав в отказе, испытав на своей шкуре государственную антиеврейскую политику, продолжали считать Израиль недемократическим государством и мечтали об американском Эльдорадо. Поскольку мои ближайшие друзья были евреями, но при этом не принадлежали к кругу отказников, то для меня из всех этих встреч под знаком Пурима особенно важны оказались беседы с теми, кто все еще колебался и пока не принял окончательного решения уехать. Сколько советских евреев хотели эмигрировать или подумывали об эмиграции? Десятки тысяч тех, кто сомневался? Сотни тысяч тех, кто сознавал свое еврейство и стремился уехать? Наконец, мне встречались и такие (среди них оказывались не только люди старшего поколения, но и мои ровесники), кто утверждал, что и мыслить не может о разлуке с Россией, но при этом жаждал открыто и свободно выражать свое еврейство.

Между тем в отказнической среде множились слухи о том, что будто бы из Израиля тайно поступают средства на содержание труппы отказников или даже целого независимого театра. Слухи эти были не новы. На протяжении более двадцати лет интеллектуальную жизнь еврейского движения в Советском Союзе определяли две ведущие силы. «Политики» твердо стояли на позициях сионизма и алии (репатриации в Израиль). «Тарбутники», или «культурники» (от ивритского слова «тарбут») предавались фантазиям о еврейской автономии и о возможных путях возрождения еврейской общинной жизни в России. Когда весной 1987 года горбачевские реформы перешли из стадии предположений в стадию расположений, резко увеличилась вероятность того, что шлюзы еврейской эмиграции приотворятся (или даже откроются). В то же время в воздухе витало ощущение, что реформированное советское правительство пожелает смягчить или упразднить государственные антиеврейские ограничения. Может статься, горбачевский режим наконец-то даст зеленый свет еврейской религиозной и культурной жизни? «Но ведь эмиграцию-то вряд ли разрешат сразу», – рассуждали «культурники». И добавляли: «А может быть нам, по крайней мере, пока, временно, воспользоваться моментом и побороться за создание в России еврейской автономии?»

К концу сезона пуримшпилей к отцу неожиданно приехали двое участников труппы, брат и сестра Щеголевы. Это было поздно вечером. Мы с мамой пили чай на кухне. В форточку врывались апрельские ароматы весны и влажной земли.

– Мы слышали… точнее, нам сказали, что планируется создание театра, – выдавил набыченный Лев Щеголев.

– И якобы руководителем театра будете вы, – с горечью добавила Ира Щеголева. – Нам сказали, что это будет уже не наша труппа, а «Театр Давида». А ведь с нами даже не посоветовались!

Слова актеров привели отца в замешательство. Он сам не был в курсе планов «Театра Давида», в чем и заверил брата и сестру, приехавших по поручению всей труппы.

Прошло еще дня два, и к отцу с разговором приехал Юлий Кошаровский. Этот визит уже не был полной неожиданностью, хотя самого Кошаровского окружала аура таинственности. По профессии он был инженером-электриком, долгие годы нелегально преподавал иврит, в отказе пребывал еще с начала 1970-х годов. Кошаровский был худощав, элегентно одет, немногословен, и если уж говорил, то всегда остроумно и решительно, – отточенными, изящными фразами. Он был младше моего отца на пять лет и входил в костяк лидеров отказнического движения. В противоположность бывшему узнику Сиона Владимиру Слепаку, с которым мы с родителями близко общались в 1985—1987, Кошаровский не принадлежал к категории бойцов на баррикадах. Он представлял собой закулисного, тайного вождя, негласно возглавлявшего акции протеста и демонстрации отказников. Разговор Кошаровского с моим отцом происходил за закрытыми дверями в кабинете отца. Потом они вышли прогуляться на улицу, а когда возвратились, вид у отца был подавленный. Я присоединился к их разговору в прихожей, минуту-другую мы беседовали на посторонние темы. Почему-то отчетливо помню, что Кошаровский поинтересовался, как у меня дела с учебой и упомянул своего сына. Сын его был младше меня, кажется, еще учился в старших классах.

– У него одна, но пламенная страсть, – произнес Кошаровский, слегка перефразируя известные строки Лермонтова.

– Эрец Исраэль? – спросил мой отец.

– Нет-нет, – с бледной полуулыбкой отвечал Кошаровский. – Компьютеры.

Он ушел, а мы с отцом чуть погодя отправились на ежевечернюю прогулку. Мы шли мимо железной ограды госпиталя КГБ и мимо роддома номер 26, где я появился на свет почти за двадцать лет до описываемых здесь событий. Отец рассказывал мне о ходе беседы с Кошаровским. Сначала Кошаровский с большим уважением говорил о творчестве отца и о его пьесе-пуримшпиле. У него к тому времени уже был экземпляр недавно изданного в Израиле сборника «В отказе», в котором была опубликована первая часть романа «Герберт и Нэлли». Писателю-отказнику, такому, как мой отец, нужна поддержка, сказал Кошаровский. Не согласится ли отец возглавить еврейский театр? Настоящий, с регулярными постановками и расписанием спектаклей? Может быть, отец напишет новые пьесы на отказнические темы? Все это звучало очень заманчиво, но отец напомнил Кошаровскому, что локальная еврейская автономия – вовсе не конечная цель отказников. – А если на время, пока мы все еще сидим в отказе? – осведомился Кошаровский. – Ну разве что на время, – допустил отец. Тогда Кошаровский спросил отца, согласился бы он остаться в России и работать руководителем нового еврейского театра, даже если бы он получил разрешение на выезд. – Нет, оставаться в России я не хочу, – ответил отец. – Я только хочу уехать отсюда и вытащить свою семью.

– Вы поедете в Израиль? – теперь уже в лоб спросил Кошаровский.

Отец почувствовал, что его загоняют в угол. И у него, и у мамы были в Израиле близкие родственники, – два родных дяди, двоюродные братья и сестры. Он напомнил об этом Кошаровскому, а потом добавил, что решение ехать или не ехать в Израиль – это решение нашей семьи и только нашей семьи, и мы примем его все вместе, втроем. И что он не может гарантировать ни Кошаровскому, ни кому-либо еще, что мы поедем в Израиль. Кошаровский молча кивнул, показывая тем самым, что разговор окончен.

Последнее представление сочиненного отцом пуримшпиля состоялось у нас дома. Был солнечный апрельский день, по мостовой бежали ручейки талой воды, переливаясь стеклярусным блеском. Из спальни родителей вынесли всю мебель, кроме встроенных шкафов. Окна открыли нараспашку, и шоколадно-коричневые шторы с узором из голубых гардений колыхались на ветру. Задернутые шторы служили фоном спектакля, закрывая вид из окна на задний двор нашего дома. Кривые сосны и чугунную остроконечную ограду Института атомной энергии.

В комнату набилось человек пятьдесят. Спектакль заснял на видео молодой американский дипломат, мускулистый, рыжеволосый, с длинными белесыми ресницами. Такие нередко работают в секретных службах. Его молодая жена восторженно рассказывала отказникам о том, какой роскошный выбор товаров ждет их в американских супермаркетах. Уже потом, в Америке, нам передадут кассету с видеозаписью пуримшпиля, которая сохранилась в нашем иммигрантском семейном архиве. Когда на экране актеры кланяются публике, публика аплодирует и моего отца вызывают на сцену, я начинаю задыхаться от слез. На отце небесно-синий костюм, синяя бархатная ермолка и очки в тяжелой роговой оправе. Вместе со всей труппой он отплясывает фрейлекс и по-шагалловски взлетает над паркетом спальни, превращенным в сцену. Отец измучен годами травли и отказа, но среди этих молодых еврейских актеров и музыкантов он кажется невероятно счастливым. Он танцует сначала с Эсфирью, потом с царицей Вашти, и целует актеров и актрис на сцене, будто родных детей. Отказник, сочиняющий пьесы для отказников; танцующий поэт-изгой среди танцующих детей отказа.

В конце марта 1987 года, когда пуримшпильский сезон близился к завершению, в отказнических кругах много говорили об официальном визите Эдгара Бронфмана, тогдашнего президента Мирового еврейского конгресса, и Морриса Абрама, в тот момент возглавлявшего Конференцию президентов ведущих еврейских организаций (Conference of Presidents of Major American Jewish Organizations) и Национальную Конференцию по вопросам советского еврейства. В Москве Бронмана и Абрама принимали на высоком уровне. Из разных источников нам было известно, что предметом переговоров было положение советских евреев, особенно отказников, и состояние еврейской эмиграции. Поправки конгрессменов Джексона-Вэника и сенатора Стивенсона (последняя была отменена лишь в 2012 году) существенно ограничивали торговые отношения с Советским Союзом. Связь между ограничением еврейской эмиграцией, нарушением прав человека в СССР и режимом торговых отношений между двумя супердержавами ни для кого не была новостью. Новыми были веские обещания, которые, по слухам, были даны советской стороной. Отказники балансировали на грани перемен.

Переменилось и отношение родителей к моему непосредственному участию в акциях отказников. Они не поощряли меня в открытую, но в то же время и не пытались остановить и отговорить. Меня больше не сковывала принадлежность к комсомолу. Да и перспектива исключения из университета меня почему-то больше не страшила. Я сам ощутил, что волен протестовать против властей наравне с родителями и другими отказниками. Именно по ощущению какой-то новой свободы (и моего собственного безрассудства) мне особенно запомнились демонстрация протеста в начале апреля, которая проходила в центре Москвы. Мы с отцом доехали по прямой ветке до станции «Пушкинская». Десять минут быстрой ходьбы от памятника Пушкину по Тверскому бульвару – и мы уже на месте. Было солнечно, но в воздухе все равно чувствовался озноб, а в тополиных и липовых почках едва-едва проглядывали зеленые глазки. Тверской бульвар – престарелый щеголь среди нарядных московских бульваров – встречал прохожих темно-зелеными парковыми скамейками, памятниками и детскими площадками. Несмотря на полуденный час, бульвар был пуст и безлюден, разве что попадется пенсионер в зимнем пальто, рассматривающий газетный щит, или старушка, толкающая коляску. Мы миновали Литературный институт (по правую руку) и новую сцену МХАТА (по левую). Здесь, на Тверском, чуть ли не каждый дом был музеем, вместилищем общих или частных воспоминаний. Вот в этом особняке когда-то жила Мария Ермолова, великая русская актриса. А вот на этой покосившейся скамейке я целовался с еврейской девушкой, с которой познакомился у хоральной синагоги; мы оба тогда что закончили школу и собирались сдавать экзамены в университет. Тверской бульвар был излюбленной площадкой для любовных свиданий, и вот теперь я вместе с отцом спешил по нему на демонстрацию отказников. Мы дошли до локтевого состава бульвара. Здесь был сквер, скамейки вокруг памятника Клименту Тимирязеву, выдающемуся русскому ботанику, физиологу, дарвинисту. У Никитских ворот Бульварное кольцо, оживленное движением с улицы Герцена (Большой Никитской), сворачивало направо и через несколько кварталов упиралось лбом в Арбат. Из сквера у памятника Тимирязеву просматривались золотые купола Храма Вознесения Господня, где в 1831 году Пушкин обвенчался с Натальей Гончаровой. Впереди тянулась улица Герцена, которая вела мимо Театра им. Маяковского, Московской консерватории и студенческого театра МГУ прямо к Красной площади. Через дорогу, по левую руку, современное серо-плиточное здание Телеграфного Агентства Советского Союза (ТАСС) резко выделялось среди зеленовато-голубых и светло-зеленых строений с лепными фасадами. В сторону уходила тихая прелестная улочка под названием Малая Бронная, где в бывшем здании Государственного еврейского театра, закрытого в 1949 году в разгар государственной антиеврейской кампании, помещался другой театр. Назывался он просто Драматический театр на Малой Бронной, и я любил ходить сюда на постановки Анатолия Эфроса, особенно ««Месяц в деревне», где доктора Шпигельского играл Леонид Броневой, произносивший свои язвительные реплики голосом шефа гестапо Мюллера из «Семнадцати мгновений весны». Отсюда было рукой подать до одного из самых чарующих уголков Москвы, Патриарших прудов, и до квартала, где некогда бурлила еврейская жизнь вокруг бывшей синагоги на Большой Бронной.

Тимирязев, русский исследователь фотосинтеза, стоял на высоком гранитном постаменте, сложив перед собой руки. Если посмотреть под определенным углом, костяшки пальцев Тимирязева образовывали некий красноречивый выступ, что вряд ли входило в замысел скульптора. В восемнадцать-девятнадцать лет у нас считалось особым лихачеством указать на эту деталь своей спутнице и тем самым вызвать у нее восхищенное хихиканье. Даже сейчас, когда мы с отцом приближались к группе отказников, уже выстроившейся у подножия памятника, хулиганская ассоциация все равно лезла мне в голову. Я был знаком с двумя, может быть, тремя из числа собравшихся на акцию протеста. Отец знал почти всех. За годы отказа некоторые из этих мужчин и женщин стали родителями взрослых детей, а некоторые превратились в стариков и старух. На груди у части демонстрантов были пришиты или пришпилены плакатики с лозунгами. В архиве моих родителей сохранился черновик, лист писчей бумаги, на котором, с помарками и поправками, записаны отказнические лозунги: «Свободу эмиграции всем отказникам», «Люди любой конфессии, боритесь за свободу евреев-отказников», «Освенцим, Бабий Яр и отказники – еврейская трагедия» и другие. Какой из этих лозунгов был в тот день прицеплен к черному кожаному пиджаку моего отца? Сейчас уже не помню. На этом месте мои воспоминания начинают терять резкость видения, расплываться. Мы с отцом подходим к подножью памятника и здороваемся с остальными демонстрантами. Через дорогу на углу Тверского и Качалова (Малой Никитской) стоят автобусы, и из одного резво выскакивают какие-то парни, одетые по-спортивному. Из другого автобуса медленно, по складам, выбираются пожилые люди в шляпах и кепках, с орденами и медалями на груди. Пешеходную часть бульвара отделяет от улицы низкая кованая ограда, и вдоль нее уже выстроилось несколько милиционеров. Спортивные парни все как один коротко острижены, широкоплечи; злобно насупясь, они надвигаются на нашу цепочку отказников. Спрятавшись за спинами ражих парней, шаркают ветераны. Издалека посверкивают фотовспышки. Похоже, снимать демонстрацию пришли два-три репортера. Милиционеры в мундирах в происходящее не вмешиваются, просто стоят и рявкают что-то в рацию. Парни из автобуса подходят к демонстрантам и методично срывают самодельные плакатики. С мясом. Но отказники стоят неподвижно и не трогаются с места. Кое-кто поворачивает голову, словно подставляя обидчикам другую щеку. Почему эти еврейские мужчины и женщины не сопротивляются? – думаю я. – Неужели они готовы с такой же молчаливой покорностью встретить смерть? Мы с отцом стоим на левом фланге демонстрации. Все происходит так быстро, что отец даже не успел толком прикрепить к кожаному пиджаку лист бумаги с лозунгом, а громилы уже срывают плакатик с плаща женщины, которая стоит рядом с нами.

– Вы что творите? – ору я на двоих «качков» и уже не могу остановиться.

– А тебе чего, сопляк? Не лезь не в свое дело! – один из громил делает шаг ко мне. Я вижу своего врага совсем близко. Нет, это не «любер», не скучающий парнишка из рабочей слободки, соблазнившийся ультрапатриотической трепотней. Это профессионал, чисто выбритый, сытый, натренированный. Ему около тридцати. Синий спортивный костюм и шапку с козырьком ему, вероятно, выдали сегодня утром в конторе, чтобы выглядел как рядовой советский никто. Но он не безобидный советский никто, а сволочь и погромщик, вдвойне сволочь, потому что получает зарплату и премиальные за избиение беззащитных отказников.

– По какому праву вы это делаете? – кричу я прямо в лицо врагу, и оно расплывается, и я вдруг вижу вместо одного взводы и роты других вражеских лиц – тех, кто в школе обзывает еврейских детей «жидами», кто сбивает с ног еврейских матерей средь белого дня на улице Арбат.

– Какое тебе еще право? – и он придвигается мощной грудью вплотную ко мне. Я чувствую, как от него несет потом и одеколоном, вижу маленький шрам у него под левым глазом.

– А такое, что этим людям конституция дает право на свободу слова! – не помня себя, кричу я.

– Уберите его отсюда! – блеет какой-то старик с орденами из-за спины громилы. – Почему он долг родине не отдает?

Хоть я и пребываю в состоянии почти инфернального возбуждения, но все же успеваю понять, на что старый козел намекает. Я знаю, что надо заткнуться, отступить, но не могу. Я хочу броситься на громилу и вырвать ему горло. Вся ярость, копившаяся во мне годами, вот-вот выплеснется наружу. Я хочу отомстить за то, что несколько недель назад сделали с моей мамой. Я чувствую, что вот-вот начнется драка, и громила только и ждет, пока я не толкну его первым. К счастью, отец вовремя останавливает меня, отводит руку правой рукой.

– Ты что, он ведь тебя провоцирует, – громко шепчет отец, оттаскивая меня от того, который так и не шелохнулся. Я прихожу в себя только через несколько минут; отец успевает утащить меня прочь от памятника Тимирязеву вглубь Тверского бульвара.

Мне повезло, очень повезло. Я вышел из этой истории без единой царапины. Ни по дороге домой, ни позднее отец ничего не сказал мне, ничем не попрекнул. Хотел, но удержался. И только теперь, когда мне самому пятьдесят и у меня двое детей, я начинаю понимать, что тогда чувствовал мой отец.

Интерлюдия. Родословная

«Сколько же еще?» – вопрошали мы. Сколько еще нашей семье суждено прожить во взвешенном состоянии, с корнями, вырванными из родимой земли? Пройдет еще немного времени, и корни эти засохнут и отомрут. А потом что? Весной 1987 года, когда все мое существование поглощали мысли о том, как бы вырваться из страны, я вдруг страстно увлекся фамильным древом. Я перерывал семейные альбомы (только часть из которых нам удастся увезти в эмиграцию) и донимал родителей и бабушку расспросами. Моим родителям, измученным борьбой за выезд, эти расспросы казались праздными и почти никчемными. Я по кусочкам, по лоскуткам собирал воедино нашу семейную историю, известную мне в тот момент только по устным рассказам. Соединяя и сверяя сведения из биографий наших предков, страницы их еврейского, русского и советского прошлого, я подбирал ключи к нашему отказническому настоящему. Оказывалось, что наше решение навсегда покинуть Россию вытекало из многих других исторических обстоятельств, сознательных решений и попыток компромисса. Сколько же разочарований и обид накопилось в ларчике семейной истории от поколения к поколению! Именно тогда – за два месяца до отъезда – мне впервые мне открылось, что семейная история способна не только радовать и утешать, но и причинять боль.

Мои деды и бабки – и с материнской, и с отцовской стороны – происходили из «черты оседлости», из тех мест, которые сейчас входят в состав независимых Украины и Литвы. До февраля 1917 года большинство российских евреев проживала в пределах черты оседлости, то есть тех регионов, которые изначально были западным и юго-западными приграничными территориями Российской империи. В молодости мои деды и бабки резко – и во многих отношениях удачно – изменили свою судьбу. По крайней мере, так казалось тогда. Наряду с десятками тысяч еврейских юношей и девушек, рожденных в черте оседлости, в конце 1920-х – начале 1930-х годов мои деды и бабки деятельно искали – и находили для себя – новое место в новом советском мире. В первые два десятилетия советской власти этот новый мир еще пьянил молодых евреев бывшей Российской империи, обещая им если не братство и любовь сограждан, то по крайней мере равенство перед законом. Родившись до революции в традиционных еврейских семьях, мои деды и бабки стали людьми русской культуры и представителями новой советской интеллигенции. Но для каждого из них еврейство в разное время было и оставалось судьбой, бременем, источником глубинного смысла бытия. За многие десятилетия жизни вне черты оседлости даже их имена и отчества превратились в палимпсесты аккультурации и ассимиляции, а еврейское прошлое водяными знаками проступало сквозь свидетельства о рождении моих родителей, полученные еще до начала Второй Мировой войны. Мой дед по отцовской линии, Пейсах Борухович Шраер, стал Петром Борисовичем, приобретши стандартные имя и отчество русского боевого офицера, теперь лишенные красноречивых признаков еврейства. Бабушка моя по отцовской линии, Бэлла Вульфовна Брейдо, дочь потомственного литовского раввина, преобразилась в Бэллу Владимировну. Мамин отец, Арон Ихилович Поляк, облачился в шевиотовый костюм советского инженера-связиста и сделался Аркадием Ильичом. И лишь старые университетские приятели по Харькову помнили, что моя бабушка Анна Михайловна Студниц, сущая славянка с внешностью советской кинозвезды Любови Орловой, некогда была еврейкой Нюсей Мошковной.

Мамины родители выросли на Украине (говорить «в Украине» моим предкам было бы, боюсь, не с руки). Мать моей матери, Анна (Нюся) Студниц, родилась в 1914 году в городке Бар, ныне Винницкой области Украины. В те времена едва ли не половину населения города (10,000 человек) составляли евреи. Потеряв мать в детстве, бабушка некоторое время жила в семье тетки по отцу. В ранней юности она уехала из дома, чтобы поступить в техникум. Бабушка достигла совершеннолетия в те годы, когда страна уже на всех парах мчалась к сталинизму. Во многих отношениях бабушка Анна Михайловна была типичной представительницей первого общесоветского поколения, сначала осиротевшего в годы революции и Гражданской войны, а потом, в конце 1920-х – начале 1930-х, загроможденного советской пропагандой и принявшего (хотя бы внешне) коллективное отцовство Сталина. Бабушка Анна Михайловна никогда не состояла в партии, но большую часть своей взрослой жизни прожила в Советском Союзе, внешне изображая, что верит в официальную идеологию и передовицы «Правды». Как и многие еврейские женщины ее поколения, уцелевшие в сталинскую эпоху и во время войну и Шоа (Холокоста), она изучила горькую науку выживания. Бабушка рассказывала мне, как 1930-е годы училась в Харьковском экономическом институте. В 1937 году, после того, как Григория Петровского, старого большевика и тогдашнего председателя ЦИКа Украинской Советской Республики, арестовали в ежовщину (из ГУЛАГа его выпустят только в 1953 году), бабушка и две ее подружки-отличницы всю ночь не спали, производя чистку в своих фотоальбомах. Они искали групповые снимки, на которых были засняты с Петровским в Доме Правительства, и старательно вырезали старого большевика из всех фотографий или сжигали снимки. Уничтожались материальные свидетельства. Оставалась только память. Только страх.

В детстве я много времени проводил или наедине с бабушкой Анной Михайловной, или вместе с ней и моей кузиной Юшей, дочерью маминой младшей сестры Жанны. Несколько лет подряд я целый месяц жил под бабушкиным присмотром на отдыхе в Пярну, и совершенно не помню, чтобы в наших с ней разговорах хоть как-то проступала ее советская закалка. А может, я просто этого не понимал тогда – или же не хочу теперь воскрешать в памяти? Но еще с детства я отчетливо помню, до какой же степени мамина мама обрусела и ассимилировалась – по крайней мере, по внешним проявлениям идентичности. На бланках официальных документов она оставалась «еврейкой». (Вспомним, что Советском Союзе «еврейство» считалось национально-этнической принадлежностью, а не вероисповеданием, отсюда и «пятый пункт» в паспорте – «национальность».) Но на людях – на улице, в общественном транспорте, бабушка Анна Михайловна, белокурая и сероглазая, выглядела русской и нарочито вела себя как русская (или иногда как украинка), а не как еврейка. В быту бабушка всячески сглаживала или скрывала свое еврейство. Семья жила в коммунальной квартире на Четвертой Тверской-Ямской в центре Москвы. В тех условиях об уважении к частной жизни, о приватности, уединении и речь быть не могло, и бабушка Анна Михайловна запрещала своему престарелому отцу прилюдно разговаривать на идише, и прятала пасхальную мацу от соседей-неевреев, чтобы не вызывать раздражения и кривотолков. Чтобы не выделяться, на Масленицу она пекла традиционные русские блины, а на православную Пасху – кулич. Она выросла в семье, где говорили на идише, и ее отец до самой своей смерти (в 1953 году) по утрам надевал тфиллин (филактерии) и начинал день с молитвы. И тем не менее, к тому времени, как я появился на свет, бабушка почти забыла идиш. Только изредка я слышал от нее еврейские слова вроде «мехтенесте» («свекровь» или «теща») или «абисэле» («чуть-чуть») – они слетали с ее губ на удивление привычно, всплывали из глубин памяти, где жили какой-то отдельной жизнью. Хотя, строго говоря, русский был для бабушки вторым языком, по-русски она говорила очень чисто, без еврейского или украинского акцента, – ну, разве что иной раз не туда поставит ударение в глаголе женского рода в прошедшем времени (пила, лила и т.п.) После того, как мы эмигрировали в Америку, бабушка прожила там больше двадцати лет, дожив до девяносто пяти, и все годы ее русская речь сохраняла распевные, неспешные старомосковские интонации. Несколько раз я был свидетелем того, как незнакомые люди делали бабушке комплименты, – какая у нее красивая речь, какая чистая московская интонация.

Мамины родители были очень разными людьми. Дед, Аркадий (Арон) Поляк – страстный, эмоциональный, азартный жизнелюб; бабушка – прагматичная, сдержанная, аскетичная. В судьбе не должно быть случайностей, но именно игра судьбы свела бабушку и деда. Получив диплом экономиста, бабушка по распределению оказалась в родном городе моих обоих дедов, Каменец-Подольске, куда ее направили на службу в местную бухгалтерию. В 1939 году дед, уже дипломированный инженер-связист, заехал в Каменец-Подольск после отпуска на Северном Кавказе. Он зашел в бухгалтерию, чтобы передать бабушке весточку от коллеги-инженера, одного из ее давнишних воздыхателей. Годом раньше этот инженер-москвич уже предлагал ей в письме руку и сердце, но бабушка ответила, что ее «жизненные планы пока не определились». Познакомившись с бабушкой, мой дед (которого коллеги по работе описывали как «высокого красавца») пригласил ее в гости в родительский дом, где жила его старшая сестра Соня. Чтобы соблюсти приличия, бабушка пришла с подругой. Устроили маленькую вечеринку, выпивали-закусывали, танцевали во дворе под неспелыми апрельскими звездами. Через несколько недель бабушка приехала к деду в Москву на Первое мая. Дедушка жил тогда в коммуналке, в крошечной каморке. «Нюся, если мы распишемся, – сказал он, – тебя силком обратно на Украину не отправят». Брак их нельзя было назвать «гармоничным», и в середине 1950-х годов бабушка и дедушка развелись, а через десять лет снова съехались. В отличие от своей младшей сестры, зачатой в триумфальные месяцы после победы над Германией и Японией, моя мама своим появлением на свет обязана пакту Молотова-Риббентропа, за подписанием которого последовало краткое предвоенное затишье. Мама родилась в Москве в мае 1940 года, ровно за один год, один месяц и три дня до вторжения нацистских войск в СССР.

Деда Аркадия Ильича не стало, когда мне было восемь лет, но я хорошо его помню. Даже на закате жизни, уже ослепнув (осложнение при запущенном сахарном диабете), он продолжать излучать душевную щедрость и мудрость, каких мне, пожалуй, не доводилось встречать ни в ком другом. На экране памяти фигура деда Аркадия обретает олимпийские размеры. Из разнообразных воспоминаний о нем особенно отчетливо рисуется вот какая сцена. Меня привели к деду в гости на улицу 8-го Марта в районе метро Динамо, я забежал к нему в кабинет и застал его за игрой в карты с друзьями. Они курили папиросы и пили водку из тонких рюмок, и дед потчевал друзей закусками, в изобилии расставленными на столике у широкого дивана. Для меня, советского первоклашки, в образе деда-гурмана, играющего в преферанс и выпивающего с приятелями – было нечто таинственное, заманчивое, исполненное духа свободы.

Дед Аркадий происходил из еврейской семьи среднего достатка («мелкобуржуазной», как говорили в годы его советской молодости). В детстве он ходил в хедер, начальную еврейскую школу, и до конца жизни помнил еврейскую грамоту. В семье было еще шестеро детей, и трое из них – брат и две сестры деда – стали сионистами-социалистами и бежали в подмандатную Палестину, как тогда называлось будущее государство Израиль. Еще один брат и две сестры остались в Советском Союзе. Юношей, в конце 1920-х годов, Аркадий перебрался с Украины в Москву. Два-три года он проработал каменщиком, и это позволило ему более-менее затушевать свое происхождение, влиться в ряды пролетариата, и поступить в инженерный вуз. К тому времени, как он познакомился с бабушкой Анной Михайловной, родители его уже умерли. Прабабушка Хана-Фейга скончалась в 1935 году в родном Каменец-Подольске, а прадедушка Илья (Ихиль) Поляк умер в 1933 году в Биробиджане у советской-китайской границы, куда он уехал – за тридевять земель – строить Еврейскую автономную область. Дед Аркадий стал успешным советским специалистом, инженером-телефонщиком. Но отличие от бабушки Ани, даже прожив в Москве много десятков лет, он так и не перелицевался из ярко выраженного еврея в среднестатистического советского гражданина. Он был евреем во всем: в своих достижениях, в том, что подвергал сомнению общепринятые истины, в том, что знал толк в горько-сладком еврейском юморе. Но прежде всего он был евреем в своем восприятии истории. Дедушка Аркадий держался так, что даже мне, в те до-отказные годы еще неискушенному московскому еврейскому мальчику, становилось предельно ясно: не надо питать иллюзий насчет ассимиляции. Дед пылко ненавидел советский режим, хотя большую часть жизни умудрялся не проигрывать системе в ее идеологических играх и махинациях. Именно от него, из того, что он говорил, а точнее, не договаривал, или, еще точнее, из того, как именно он говорил за столом, и пошло мамино инакомыслие – сначала, в молодости, внутреннее, а позднее, открытое. Глубинное идеологическое инакомыслие деда составляло противовес бабушкиному советскому конформизму. (Хотя, собственно говоря, я вовсе не уверен, что термин «конформизм» приложим к поколениям советских людей, живших десятилетиями со сталинским дулом у виска.) И всю жизнь дед Аркадий мечтал об Израиле.

После Суэцкого кризиса и арабо-израильской войны 1956 года, когда советская политика в отношении Израиля стала нескрываемо враждебной, деду Аркадию пришлось отказаться от прямой переписки с родными в Израиле, дабы не навредить собственной карьере и будущему своих детей. Он прибегнул к услугам Мэри К., высокопорядочной еврейской дамы из Ленинграда, которая не столь опасалась за свое положение. Через этот канал в 1960-е годы шла корреспонденция в Израиль и обратно. На «конспиративный» адрес родственники присылали подарки из Тель-Авива, Хайфы и Бер-Тувии. Особенно насыщенной была переписка с сестрой Цилей, медицинским работником, бывшей женой израильского композитора Йоеля Вальбе. В 1965 году Циля воспользовалась недолгой интерлюдий в советско-израильских отношениях и решилась приехать в СССР. Поездка несколько раза откладывалась, и почти два года дед только и жил надеждой повидать любимую сестру. Они с братом не виделись сорок лет. После встречи с сестрой дед Аркадий еще больше загорелся идеей вывезти своих детей из России. Но в то время мои молодые родители были поглощены работой и карьерой, и об эмиграции даже слышать не хотели. А потом, в июне 1967 года, случилась Шестидневная война, и после «дивной победы» (выражение Владимира Набокова) маленького Израиля над многочисленными арабскими соседями, жаждущими его погибели, Советский Союз разорвал с Израилем дипломатические отношения. (Они будут полностью восстановлены лишь в декабре 1991 года, за две недели до распада СССР.) В стране началась открытая антиизраильская истерия, давшая режиму новые приемы антиеврейской риторики. Под рубрику борьбы с «сионизмом» теперь могла попасть практически любая государственная деятельность, направленная на подавление еврейской жизни и еврейского самосознания в СССР. В этой новой антисионистской (читай: антиеврейской) атмосфере я родился на свет и сделал свои первые шаги в (советском) мире. Сначала отец хотел назвать меня «Израиль», но родители решили не испытывать судьбу. При рождении я весил более 4-х килограммов, и поэтому (а также в дань тогдашней моде на имена) мне и дали имя «Максим». И все-таки… Родители мои штурмовали высоты советских карьер, доступные беспартийным евреям, и эмиграция, наверное, казалась им кинолентой из другой жизни. И все-таки первые зерна еврейской тяги к перемене мест дед Аркадий и его израильская сестра Циля заронили в их души именно тогда, в 1965 году в Москве, за два года до моего рождения.

Что свело моих родителей в 1962 году? Судьба? Наследие еврейских предков? Они познакомились на семейной свадьбе в Ленинграде, где наша родня со стороны отца жила еще с конца 1920-х годов. Так случилось, что Яня Шраер, старший брат моего деда Петра (Пейсаха) Шраера, был женат на Циле Бекман, двоюродной сестре деда Аркадия и тоже уроженке Каменец-Подольска. А на семейной свадьбе, куда была приглашена вся «мешпуха», браком сочетались Ева Бекман, приходившаяся кузиной одновременно моему отцу и моей маме, и Гилель Бутман, который вместе с группой соратников по подпольному еврейскому движению в 1971 году пройдет по так называемому «ленинградскому самолетному делу» и будет приговорен к 10 годам лагерей. Эта свадьба добавила еще один узелок к той веревочке, которая связывала моих дедов и соединяла кланы Поляков и Шраеров.

Выходцы из Каменец-Подольска ласково называли его просто «Каменец». Рассказы об этом почти мифологическом городе, в котором я так и не успел побывать, пронизывали мое московское детство. А вот для обоих моих дедов, которые там выросли и даже вместе играли в футбол, этот город был совершенно настоящим, родным. Каменец-Подольск (позднее Каменец-Подольский; ныне Кам'янець-Подільський) раскинулся по берегам реки Смотрич, неподалеку от границы с Австро-Венгерской империей, и в свое время был столицей Подольской губернии, важным ремесленным и торговым центром. Накануне Первой Мировой войны в городе проживало 23 000 евреев, что составляло примерно половину его населения. Предки моего деда Шраера жили в окрестностях Каменец-Подольска с конца 1840-х годов, когда его дед, николаевский солдат, получил позволение поселиться в селе Думаново. На протяжении нескольких поколений семейным делом Шраеров были мельницы. Последним в нашей династии мельников был дед моего отца, мой прадед Борух-Ицик Шраер, родившийся в 1875 году неподалеку от Каменец-Подольска, и умерший в Ленинграде в 1946 году. Он вырастил и поставил на ноги пятерых детей. Его первая жена умерла родами, произведши на свет девочку; малышка прожила всего год. Старшим детям, Яне (Якову) и Берте, к этому времени было два года и три года. В 1906 году прадед Борух-Ицик, успешный предприниматель, женился на Фане (Фрейде) Кизер. Она происходила из бедной еврейской семьи и тянулась к социализму. Двоих детей своего мужа она вырастила как своих родных. У прабабки Фани Шраер и прадеда Боруха-Ицика было трое сыновей: Муня (Моисей), Пуся (Пейсах, который позднее звался Петром) и Абраша (Абрам). Пуся, мой дед, родился в 1910 году. Уже в 1910-е годы семья перебралась из сельской местности, где стояли мельницы и где было сосредоточено семейное дело, в Каменец-Подольск, по тем временам значительный городской центр. Мой дед Шраер вырос в крепкой, состоятельной семье, где иудейским религиозным обрядам следовали от души, но без излишних строгостей. Младшее поколение получило традиционное религиозное воспитание, но вместе с тем и солидное европейское образование. Дома говорили на идише, и дети, конечно же, владели разговорным украинским и польским, а позже, в классической гимназии, овладели литературным русским языком. Насколько я могу судить, прадед Борух-Ицик не чурался современности и прогресса, но продолжал чтить еврейские традиции. В 1917 году, накануне двух революций, повергнувших Российскую Империю, мой прадед приобрел у обедневшего польского графа белый отштукатуренный особняк на Соборной улице, и где семья и поселилась в более почтенном окружении, среди пока еще не «битых сливок» местного общества. (В голову приходит известный каламбур Тэффи.) В течение 1917—1921 гг. в Каменец-Подольске часто менялись власти и оккупационные режимы: Временное правительство, большевики, украинская Директория, Добровольческая армия Деникина, войска Симона Петлюры. Потом город заняли польские войска, а потом снова пришли большевики – на этот раз надолго. Во времена НЭПа прадеду все еще удавалось обеспечивать для своей семьи в Каменце жизненный стиль высшего среднего сословия. Но даже при всей своей проницательности и опытности, прадед Борух-Ицик не мог предвидеть разрушительную силу и стремительность советского эксперимента. Кроме исторических факторов, в расколе семьи и бегстве с Украины сыграет роль еще одно важное обстоятельство. В 1924 году дядя моего отца, Муня Шраер (в будущем «Шарир), активист лево-сионистского движения, живо интересовавшийся аграрным делом, отплыл из Одессы в Яффу. Распавшаяся семья уже больше никогда не соединится. Со временем живой сын и брат в Израиле станет в глазах советской системы клеймом, потенциальным приговором против оставшейся в СССР семьи.

В 1927 году мой дед со стороны отца переехал в Ленинград, где работал сначала штукатуром, потом санитаром в больнице, зарабатывая рабочий стаж и отмежевываясь от своего классового происхождения. В 1928 году, на исходе НЭПа, когда частному предпринимательству в России был положен конец, остатки мельничного дела Шраеров были раздавлены непосильными государственными налогами. Остававшиеся в Каменец-Подольске родные в одночасье потеряли все. К 1933 году мой прадед Борух-Ицик Шраер, бывший купец первой гильдии, уже успевший отсидеть два месяца в тюрьме по обвинению в сокрытие доходов, ютился с женой и старшими детьми в тесных комнатушках ленинградской коммуналки. Но даже в Ленинграде прадед сумел проявить свои деловые способности. Каким-то чудом он поступил на должность реквизитора на киностудии. Целыми днями он теперь гонялся по Ленинграду в поисках необходимой одежды, бутафории, мебели, разной утвари, словом, всем необходимым для киносъемок. Жизнь нашей семьи продолжалась теперь уже вдали от Каменец-Подольска и семейных могил, продолжалась вопреки всем еврейским и советским препонам.

Мои предки вырвали свои корни из родной земли и эмигрировали – да, по сути эмигрировали из Каменец-Подольска, с Украины, из Литвы. Из бывшей черты оседлости – в Ленинград. В конце 1920-х годов оба моих деда и обе бабушки оказались в совершенно другом, новом, советском урбанистическом пространстве. Большие города довоенных десятилетий манили еврейских юношей и девушек из провинции, родившимся в 1890-е или в начале 1900-х годов. В то время перед еврейскими молодыми людьми, устремившимися в большие советские города, открывалось множество дорог к успеху, множество путей для бегства из прошлого. В конце 1920-х годов, когда мои родные перебрались из бывшей черты оседлости в Ленинград, дед и его братья и сестры приложили огромные усилия, чтобы «отмыться» от буржуазного происхождения и поступить в советские вузы. Для этого все они занимались низкооплачиваемой ручной работой. Шла борьба за жизнь и выживание в новых условиях. Пытаясь разоблачить беглецов как «буржуазный элемент», доброжелатели из Каменец-Подольска строчили доносы туда, где дед и его братья и сестры теперь учились и работали. И все же к середине 1930-х годов деду Пейсаху, его братьям Яне и Абраше и сестре Берте удалось закончить институты и стать советскими специалистами. Из четверки остававшихся в СССР братьев и сестер мой дед сделал самую блестящую карьеру. Еще изучая инженерное дело в вузе, он вступил в партию. В конце 1930-х годов мой дед, тогда еще молодой специалист, уже занимал должность главного инженера в Трамвайно-троллейбусного управления Ленинграда. В 1939-м он добровольцем пошел на советско-финскую войну, потом с первых дней Отечественной войны служил сначала в танковых частях, а потом на Балтийском флоте. В тридцать четыре года он уже был капитаном третьего ранга (майором) и весной 45-го дошел до Кенигсберга. Поздние сталинские годы, нередко называемые «черными» для советского еврейства, принесли деду Петру Шраеру первые профессиональные поражения. В 1949 году его сняли с высокого поста, который он после войны занимал в транспортном отделе ленинградского областного управления МВД. Хотя СССР изначально поддерживал создание Израиля и (особенно через Чехословакию и Польшу) оказывал Израилю военную и экономическую помощь, во второй половине 1949 года, вскоре после окончания войны за независимость Израиля, советская политика в отношении молодого еврейского государства изменилась к худшему. Член партии, дед никогда не скрывал, что его родной брат Моисей (Муня) живет в Израиле, и теперь он поплатился за эту правду своей карьерой.

Первые послевоенные годы были временем не только профессиональных поражений, но и личных потерь. Здесь нужно перенестись в довоенное прошлое и объяснить, что еще в ранние 1930-е годы в Ленинграде мой дед познакомился с моей бабушкой, Бэллой Вульфовной Брейдо. В 1934 году они стали мужем и женой, а два года спустя в Ленинграде родился мой отец, Давид Шраер, которого в семье звали «Дэвик». Летом 1944 года, через полгода после снятия блокады, бабушка с восьмилетним сыном, превратившимся за годы эвакуации в заправского деревенского мальчишку, вернулись в Ленинград из далекого уральского села Сива Молотовской (Пермской) области. Уже по возвращении бабушка Бэлла случайно узнала от знакомой, что у ее мужа был военный роман с другой женщиной, ленинградской еврейкой, с которой дед был знаком еще до войны, и что в марте 1944 года у деда и «второй» жены родилась дочь. Дед Петр любил бабушку Бэллу и обожал моего отца. По моим представлениям, дед считал роман и появление на свет нежеланной дочери результатом собственной слабости и банальным порождением военных обстоятельств, о которых не нам судить. Бабушка Бэлла, дочь сурового литовского раввина и человек большой принципиальности, отказалась принять мужа обратно, невзирая на все его мольбы. Дед был несчастлив в вынужденном втором браке, который его родители и братья-сестры так и не признали сердцем и душой, хоть внешне и соблюдали приличия.

Поскольку я родился и вырос в Москве, а дед Петр жил в Ленинграде и умер, когда мне шел пятый год, я видел его всего несколько раз. Но детские впечатления порой сильнее и чище всех других. В памяти сохранился окружавший деда Петра ореол аристократизма и обаяния. Ясно помню три эпизода с участием деда, причем один в техниколоровом цвете, а два – в черно-белом. Лето 1968 года, одно из первых детских воспоминаний, всё в мягких, приглушенных, выцветших тонах. Мне год и два месяца. Мы проводим лето на даче деда в Белоострове, на Карельском перешейке. Августовский день, прошел дождь. Дед стоит у покосившегося забора, на песчаной дорожке, усыпанной сосновыми иголками. На нем сине-серая полосатая пижамная куртка. Дед Петр ест мокрую мелкую малину прямо с куста, смакует ягоды и при этом оживленно рассказывает моей маме что-то неимоверно смешное, потому что мама хохочет, словно девочка-школьница от намеков на нечто запретно-развеселое, и тут все затягивается туманом и мы переносимся в нашу старую московскую однокомнатную квартиру на Речном Вокзале. Мне уже целых три года, и я почему-то вижу крупным планом «Олимпию», верную пишущую машинку моего отца. Когда я спал, отец частенько печатал в кухне или в ванной, водрузив пишущую машинку на престол унитаза. Над письменным столом в углу комнаты висит фотография «Папы Хэма» в рыбачьем свитере. Мама и папа сидят на диване, обтянутом угольно-черной жаккардовой обивкой; со временем это диван будет перенесен в кабинет отца в квартире на Октябрьском Поле, а потом и в комнату моих юношеских левитаций. Мама подстрижена под Брижит Бардо и выглядит еще совсем девочкой. На журнальном столике – ваза крымского винограда с продолговатыми опаловыми ягодами, который взрослые называют «дамские пальчики». На дворе октябрь 1970 года, в разгаре крымский виноградный сезон. Напротив родителей, на колченогих кухонных табуретках, – дед Петр и его третья жена Аделина, которую я прозвал «тётка Ё». Через балконную дверь за спиной у гостей в квартиру струится молочный свет. У меня, трехлетнего, в руках лук и стрелы – подарок деда и его жены. «Максимочка, будь мужественным и благородным, как рыцарь», – говорит мне дед. Третий эпизод, самый короткий, отснят год спустя, осенью 1971 года. Дед Петр в шестьдесят один год умирает от рака. Отец привез меня в Ленинград и взял меня с собой в больницу. Я прощаюсь с дедом. В больничной палате жутковатые, глинисто-серые сумерки. Дед улыбается нам, и в его улыбке столько покоя и очарования, что я просто не понимаю, как такой красивый и молодой отец моего папы может умереть.

Из моих бабушек и дедушек в моей жизни всегда была только мамина мама, Анна Михайловна Студниц, «бабуля». Маминого отца, деда Аркадия, я нежно любил, но его не стало в 1975 году, когда мне было восемь лет. Опыта общения с дедом Шраером было недостаточно, чтобы составить достаточное представление о его характере. Но того, что мне запомнилось в детстве, достаточно, чтобы понять, что мне по наследству почти не передались его внешняя уравновешенность и классическое остроумие. Я никогда не видел покойную маму моего отца, мою бабушку Бэллу. Не застала ее в живых и моя мама; бабушка Бэлла умерла за два года до знакомства родителей. Это было сенью 1960. Отец тогда служил военным врачом в Белоруссии. Его двоюродный брат Борис Брейдо, талантливый инженер и крайне осторожный человек, проведывал бабушку Бэллу и нашел ее мертвой в комнате. Официальной причиной смерти назвали сердечный приступ. Бабушка Бэлла так никогда и не оправилась после измены любимого мужа. Они женились по любви и до начала войны прожили в браке семь лет. Я думаю, что для бабушки Бэллы военный роман мужа, боевого офицера, означал не просто неспособность совладать с искушением перед лицом смертельной опасности, не просто измену, но предательство. Еще тогда, весной победного 45-го, сердце Бэллы Брейдо было разбито, и не только изменой Петра Шраера, но тем, что она сама не смогла его простить и принять обратно, – ветерана войны в стране, потерявшей на фронте миллионы мужчин. Это случилось в обществе, где военно-полевые романы офицеров считались обыденным делом, и где женщины радовались возвращению с войны любого мужика – увечного, безрукого, но живого. Уверен, что сердце бабушки Бэллы надрывалось от боли снова и снова, когда она видела, как отчаянно нуждается в полноценной семье и в постоянном отце ее еврейский сын, росший в рабочем районе послевоенного Ленинграда. По теперешним американским маркам весной 1945 года, в свои тридцать четыре года бабушка Бэлла была еще молодой женщиной… Ей было всего сорок девять, когда она покинула этот мир.

Когда я думаю о родных с отцовской стороны, слово «бабушка» горчит на губах, и в английских словах горечь эта еще более нестерпима, чем по-русски. В детстве я очень скучал по бабушке Бэлле, даже больше, чем по рано ушедшим деду Петру и деду Аркадию. Уже много лет подряд, приезжая в Питер из Бостона в конце июня, я прихожу со своими американскими дочками на могилу бабушки Бэллы на Преображенском еврейском кладбище, прикладываюсь виском и щекой к карельскому граниту надгробья, и плачу по ее судьбе, одиночеству, по своим обрубленным корням. Мне не хватает бабушки Бэллы всякий раз, как я узнаю в себе какую-нибудь черточку характера, которую мой отец, похоже, унаследовал не с отцовской стороны, и которая перешла ко мне явно не от мамы и ее предков. Откуда у нас с отцом эта идеалистическая вера в мировую справедливость? Откуда эта наша нетерпимость к трусости, нежелание компромисса? Это не иначе как наследство предков бабушки Бэллы Брейдо, потомственных литовских раввинов-митнагедов, ставших в Восточной Европе бастионом против хасидизма. Взрослея, я чувствовал, как в жилах у меня бунтует литвацкая кровь, напоминая мне о бабушке Бэлле и о Литве, откуда мы родом. Бабушкина кровь пульсирует во мне, когда я пишу о еврейском революционном брожении, об атеистических иллюзиях, о надеждах на равенство и братство.

Бэлла Брейдо (возможно альтернативное написание фамилии: Бройде или Бройда) родилась в 1911 году в Шяуляе (до 1917 г. Шавли), втором по численности городе Ковенской губернии, и выросла в Паневежисе (до 1917 года Поневеж). На рубеже веков из общего населения в 17 000 человек 10 000 в Шауляе составляли евреи. Отец Бэллы, Рав Хаим-Вульф Бройде, происходил из старинного раввинского рода, к которому, по всей видимости, принадлежал и Гаон Рав Ицхок Айзик Бройда. Еще в юности бабушка Бэлла взбунтовалась против отца и строго уклада жизни в религиозной семье и ушла из дома. Она восхищалась «Синей блузой» (в просторечии – «синеблузниками»), советской молодежной агитбригадой, а точнее, передвижным эстрадным театром, основанным в 1923 году. Этот театр колесил по стране все 1920-е годы и в начале 1930-х. «Синие блузы» (и их последователи в 1920-е и ранние 1930-е годы) пропагандировали эстетику нового пролетарского стиля и в своих спектаклях осуждали буржуазию, вольнодумствовали, высмеивали традиции старой жизни, а в особенности, религию. Бабушка Бэлла уехала в Ленинград изучать органическую химию. Дочь литовского раввина, презиравшего светское искусство и жившего сообразно заповедям Торы, она пела русские песни и сочиняла стихи. Ее любимыми поэтами стали Пушкин и Есенин. Когда мой отец был маленьким, бабушкина еврейская гордость сказывалась в непримиримости к национальным предрассудкам и в истовой преданности еврейским кулинарным традициям. По пятницам, – и это живя в ленинградской коммунальной квартире с соседями, среди которых были и зоологические антисемиты – бабушка готовила фаршированную рыбу «фиш» и кугель-лапшевник. После нацистского вторжения бабушкин отец, который еще с 1920-х годов жил в белорусском городке Полоцке и преподавал в местной еврейской школе, отказался бежать, несмотря на слезные уговоры детей. После войны сосед-белорус рассказал бабушке Бэлле, что ее отца, старого раввина, застрелили немцы – прямо в доме, где он сидел над Книгой. Бабушкиного старшего брата, Эйно Бройде, крупного банковского служащего из Паневежиса, по слухам, расстреляли вместе с семьей в августе 1941 года. В нашем семейном архиве уцелела фотокарточка двух сыновей Эйно Бройде, двоюродных братьев отца Рувима и Меира, с надписью на идише и подписью «Паневежис, 21 октября 1931 год». Сохранилась и более поздняя фотография красивого юноши, в лице которого заметно родство с моим отцом. На фотографии надпись «16 августа 1940 года, Паневежис. На добрую память всем вам дорогим. Ваш Рувим». Фотография была отправлена нашими родными из Паневежиса в Ленинград через неделю после аннексии Литвы и ее официального ввода в состав СССР. А еще десять месяцев спустя, в июне 1941, вскоре после вторжения нацистской Германии в СССР, началось поголовное истребление евреев Литвы. Уже в июле 1941 евреев Паневежиса и окрестных поселений согнали в гетто, а в августе почти 9000 евреев, попавших в Паневежевское гетто, были убиты. Отец рассказывал мне, что после войны до его мамы дошли сведения, – увы, не подтвердившиеся, – будто осенью 1940-го года брат с семьей бежал в Южную Африку, куда литовские евреи эмигрировали через Клайпеду, Ригу и другие балтийские морские порты. Бабушка Бэлла тщетно пыталась отыскать родных с помощью Международного Комитета Красного Креста. Их след утерян. Литовское еврейство было почти полностью уничтожено нацистами и их литовскими пособниками.

Когда я гляжу в миндалевидные, чуть восточные глаза моей старшей дочери Миры и в глаза моего отца, я вижу глаза бабушки, которую я не застал в живых. Быть может, дух бабушки Бэллы присматривает за нашей семьей и оберегает нас от предательств жизни и жестокостей истории.

10. В путь-дорогу

На дворе уже стоял апрель, хотелось думать о перелете и о весне «без конца и без края», а вовсе не о том, что нам придется еще раз зимовать в Москве. Однако ОВИР, Отдел виз и регистрации, думал иначе и по-прежнему безмолвствовал. У нас не было другого выбора, кроме как оставаться бельмом на глазу властей и добиваться разрешения на выезд. Мой отец решил провести одиночную шестидневную демонстрацию протеста. Местом для демонстрации отец выбрал сквер во дворе Правления Союза писателей СССР. В этом сквере, перед памятником Толстому, летом 1986 года он давал интервью московскому корреспонденту канала CBS Вайатту Эндрюсу. Планируя почти беспрецедентную акцию протеста, отец выбрал подходящие стихи и куски прозы для чтения у памятника Толстому. В этот раз отец разослал оповещения в Союз писателей, в Исполком Моссовета, а также в несколько ведущих газет и журналов. Кроме того, он оповестил о грядущей демонстрации иностранных журналистов и дипломатов, с которыми родителей сводила судьба за последние годы отказа. Он набросал проект заявления, несколько раз перепечатал текст под тройную копирку и разослал копии заявления вместе с копиями оповещений. Мама перевела текст заявления на английский и по телефону зачитала его американскому активисту еврейского движения.

Готовясь к чтению-демонстрации, отец поделился своими планами с друзьями и товарищами по отказу. Не все поддержали новую акцию. Некоторые отказники опасались, что дальнейшие политические протесты, пусть и мирные, могут разозлить Горбачева. Помню разговор у нас дома на кухне. Выдающийся авиаконструктор, мужчина средиземноморской наружности, – некогда «жгучий брюнет», за десять лет в отказе превратившийся в седовласого старика, отговаривал отца: «Давид, зачем это сейчас? Они ведь воспримут твою акцию как плевок в лицо гласности и перестройке». Нам эта логика казалась извращенной: после всего, что мы пережили, негоже отказникам заискивать перед горбачевским режимом.

8 апреля 1987 года, когда до демонстрации, запланированной отцом, оставалось всего два дня, нам позвонили из ОВИРа. Это было пополудни, я неторопливо шел к станции метро «Университет». Я любил это время года в Москве, воздух с привкусом костерка, раскрытые почки на ветвях, распахнутые пальто. После трех лекций и лабораторного практикума хотелось бродить по улицам, дышать, ни о чем не думать. А не прогуляться ли мне до университетской книжной лавки? – подумал я. А потом еще выпить стакан водянистого кофе с ром-бабой? За чугунной оградой университета стояли телефоны-автоматы. Отсюда я часто звонил домой, прежде чем сесть в метро и отправиться в центр на встречу с Максом и нашими общими друзьями.

– Только что позвонили из ОВИРа, – сказал мамин голос из тяжелой черной трубки телефона. Потом голос замер, задыхаясь от непроизносимых слов. – Позвонили и сказали, что нам «дали разрешение на выезд», – мамин голос в черной телефонной трубке смеялся и плакал одновременно. – Да, так и сказали, «дали разрешение». Я звонила папе в поликлинику, но не дозвонилась.

– Я поймаю машину, мамочка. Скоро буду…

Перебежав через дорогу, я остановил забрызганную грязью салатовую «Волгу».

– Гони, друг, заплачу, – сказал я таксисту каким-то чужим голосом.

Таксист сдвинул кепку на затылок, глянул на меня в зеркальце и кивнул. Из угла рта у него свисала дымящаяся папироса. Несмотря на пробку на Садовом, он гнал где мог и довез меня до дома меньше, чем за сорок минут.

Когда я звонил домой из автомата, отец навещал тяжело больного диабетика, и мы с ним почти столкнулись в дверях. Мама тут же посвятила нас в подробности: звонивший из ОВИРа назвался «Андреевым» и сказал, что мы получим выездную визу «в течение десяти дней». Однако было одно «но». «Андреев» потребовал, чтобы отец отменил демонстрацию протеста.

Сколько же лет мама готовилась к такому разговору с человеком из ОВИРа!.. На плите свистел чайник, а мама рассказывала нам:

– Он потребовал, а я проигнорировала его слова. И говорю ему: «Мы не уедем без моей сестры, матери и племянницы».

Мама в красках описала, как «Андреев» тут же утратил всю свою ледяную вежливость:

– «Вы нам не указывайте, что нам делать!» – разъяренно рявкнул он и бросил трубку. Но по его голосу мне показалось, что они сдались, – добавила мама.

Вот и все, казалось бы, дело решенное. После девятилетнего ожидания нам наконец-то дают разрешение на выезд. В такие минуты часто ощущаешь нечто похожее на пустоту. И сам себе удивляешься. Теперь нам предстояло окончательно вырвать свои собственные корни и совершить то, к чему так давно готовились, но, видно, так и не приготовились. В то время мы не могли знать, что разрешения на выезд, которые поздней весной 1987 года были даны старым отказникам, положили начало новой волне еврейской эмиграции. Только в одном апреле разрешение получило свыше 700 человек, в основном отказники со стажем. Потом волна стала подниматься с каждым месяцем, и всего в 1987 году эмигрирует почти 8000 евреев. А в последующие три года количество эмигрантов возрастет в геометрической прогрессии. В 1990 году, последнем полном году советского режима, более 200 000 еврейских эмигрантов покинет страну…

Несмотря на звонок из ОВИРа, отец не собирался отменять демонстрацию. «Вот получим открытку, тогда поверю», – повторял он. Под «открыткой» отец подразумевал почтовое извещение к оплате выездных виз, которое из ОВИРа присылали простой почтой. 10 апреля отец провел первое из заявленных чтений. Мы поехали в центр на нашем белом жигуленке, разрисованном весенней городской грязью. Свернули с улицы Горького, оставив позади памятник Пушкину и полуденных фланёров на Тверском бульваре. Улица Воровского, на которой располагалось Правление Союза писателей, теперь вновь обрела свое историческое название, Поварская. Она соединяет начало Нового Арбата (бывшего Калининского проспекта) и Садовое кольцо. В прошлом «улица аристократов», в поздние советские те годы улица Воровского считалась в Москве одним из самых престижных адресов. Мы миновали Институт мировой литературы, Театр-студию киноактера и музыкальное училище им. Гнесиных. Более старая часть Правления Союза писателей СССР размещалась в желтом дворце с белыми колоннами – легендарной московской резиденции князей Долгоруких. Это здание, известное также как «усадьба Соллогуба» (по имени более позднего владельца), было построенное в конце 18-го века и по всей видимости послужило прообразом дома Ростовых в «Войне и мире». ЦДЛ, Центральный дом литераторов, куда в детстве я нередко ходил с отцом, располагался в здании более современной постройки, соединявшемся с бывшим дворцом Долгоруких. В ЦЛЛ обычно входили с улицы Герцена (Большой Никитской), а не с Воровского (Поварской).

Мы вошли во двор Союза писателей через кованые ворота. По правую руку осталась редакция «Дружбы народов», одного из главных московских ежемесячных журналов. Отец когда-то там печатался и получил литературную премию за переводы литовской поэзии, соучредителем которой были «Дружба народов» и «Литературная газета». Все это осталось позади, уплыло в прошлое, наше отказническое прошлое. От ворот, через просторный двор с пожухлой прошлогодней листвой и голыми деревьями, к скверу и памятнику Толстому вела дорожка. Памятник был поставлен в послевоенные советские годы. Толстой-тяжелоатлет сидел на постаменте-кресле, облаченный в широкую крестьянскую рубаху со стальными складками. Сидел спиной к классическому фронтону на фасаде старинного дворца.

Отец встал на некотором расстоянии от памятника, лицом к Толстому и к окнам Правления Союза писателей. Перед ним полукругом выстроились около двадцати слушателей, среди которых была и мама. В этой группе поддержки выделялись лица отказников, несколько иностранных журналистов, и два или три неизвестных наблюдателя. Моя семидесятитрехлетняя бабушка Анна Михайловна, которая никогда раньше не участвовала в отказнических акциях, находилась стояла среди слушателей, нервно теребя в руках коричневую сумочку. Неподалеку во дворике припарковалась милицейская машина, а рядом – черная «Волга» без опознавательных знаков. Чуть поодаль заняли позицию крепкие парни в штатском, со сложенными на груди руками и отсутствующим выражением лица. Я встал за спиной у отца, прикрывая его от возможного нападения. Отец читал фантеллу «В камышах», в которой рассказывалось о группе диссидентов и изгоев, каждый год собирающихся на курорте в «Чухонии». Текст искрился вспышками афористичного черного юмора, и я помню, как от души смеялся Бенгт Эрикссон, шведский дипломат и переводчик русской литературы. Чтение завершилось без столкновений с представителями властей.

Между тем ОВИР молчал. После звонка неведомого «Андреева» никакого официального извещения не последовало. Почтальонша к нам в квартиру не звонила. По два раза в день мы проверяли почтовый ящик в вестибюле подъезда, но открытки все не было и не было. Накануне еврейской Пасхи мы узнали, что Рабби Филдс организовал публикацию стихотворения моего отца «Монолог Лота к жене» в моем переводе на английский. Стихотворение вошло в приложение к пасхальной Агаде за 1987 год, и его читали в реформистских синагогах в США и Канаде. Я страшно радовался и тому, что стихи отца обрели новую аудиторию, и тому, что нелегально пересекший границу текст перевода стал моей самой первой публикацией. Незадолго до Пасхи родителей пригласили на Сейдер в особняк «Спасо-Хаус», резиденцию американского посла. Тогда на эту должность только-только назначили Джека Ф. Матлока. Его предшественник, Артур А. Хартман, бывший американским послом в СССР с 1981 по 1987 год, лично приложил большие усилия для облегчения участь отказников. «Приглашаем Вас на Пасхальный ужин – Сейдер. Понедельник, 13-го апреля 18:45. Спасопесковская пл. 10» – было написано в приглашении от посла, которое заканчивалось тогда еще загадочным заклинанием «R.S.V.P.» и телефонными номерами.

Спасо-Хаус располагался в центре старой Москвы, неподалеку от Арбата и Садового кольца, и получил свое название благодаря адресу – Спасопесковская площадь, 10. Родители раньше уже бывали там на показах фильмов и на концертах, но никогда еще не получали от американского посла личных приглашений на пасхальный ужин. С этого мероприятия они вернулись, окрыленные новой надеждой. На ужине присутствовал сам госсекретарь Джордж П. Шульц. Он сидел за столом в кипе и делил пасхальную трапезу с отказниками, среди которых были наши друзья, знаменитые отказники Владимир и Мария Слепак; Иосиф Бегун, недавно освобожденный из заключения; Александр Лернер, автор «Основ кибернетики» и всемирно известный ученый; Александр Брайловский, бывший узник Сиона и последний редактор подпольного журнала «Евреи в СССР»; героиня отказа, бывшая узница Сиона Ида Нудель и пианист Владимир Фельцман. Для родителей этот вечер был вехой в борьбе за выезд, и я страшно ими гордился.

Мы старались набраться терпения, но уже изнемогали от беспокойства. Следующие две недели почти не отложились у меня в памяти. Помню лишь одну любопытную подробность. В те дни в Россию приехал с сольными концертами знаменитый пианист Владимир Горовиц. Маэстро было уже восемьдесят два года, и он не был в России шестьдесят один год с тех пор, как эмигрировал. Вокруг концертов Горовица в Большом зале Московской Консерватории поднялся невероятный ажиотаж. Перекупщики взвинтили цену на билеты до 50—60 рублей, вдесятеро выше официальной. Америка приехала к нам в облике бывшего русского еврея, а мы все пытались эмигрировать из России.

Был уже конец апреля, московская весна в полном разгаре, а мы до сих пор так и не получили официальное извещение из ОВИРа. Родители уже подумывали, что звонок из ОВИРа был просто уловкой органов, рассчитанной на то, чтобы прервать выступления-демонстрации моего отца. И вдруг из ОВИРа опять позвонили, и на этот раз родителей вызвали на прием в контору. Чиновник, который их принял, «предложил» им еще раз подать все документы на выезд. Это означало сызнова собирать огромное количество справок и прочих бумаг, и весь процесс подачи и пересмотра грозил затянуться на несколько месяцев. Теперь родители ясно понимали, что власти ими манипулируют. «Что вы нам морочите голову? – возмущенно спросил отец у ОВИРовского чиновника. – Вы же прекрасно знаете, что у нас ничего не изменилось. У вас в руках наше дело, и вам известно все, чтобы нас выпустить».

Домой родители вернулись разъяренные. В тот же день, 28 апреля 1987 года, отец снова выступил с обращением к советским и зарубежным средствам массовой информации. В обращении он рассказал об обещании, полученном 8 апреля, о том, что на него оказывают давление, о лжи и махинациях ОВИРа. Он уведомил Моссовет и средства массовой информации, что 5 мая 1987 года выйдет на демонстрацию перед Правлением Союза писателей и будет читать свои произведения в знак протеста против того, что власти до сих пор не дали его семье разрешения покинуть страну.

На выступлении 5 мая отец сосредоточился на стихах и прозе, посвященных жизни евреев в России. Пришла часть прежних слушателей, были и новые, в том числе репортер газеты «Вечерняя Москва», который, похоже, становился специалистом в отказнических делах. Отец сначала читал стихи, в том числе «Моя славянская душа», «Монолог Лота к жене» и поэму об Иосифе Бегуне, отказнике, ради освобождения которого мама выходила на арбатскую демонстрацию. В этом аллегорическом тексте, который я позднее перевел на английский, описывается незабываемый сон. Поэту снится, что его герой бегает по дорожке стадиона, по кругу, а с трибун тысячи плебеев улюлюкают и грозят ему расправой. Отец читал это стихотворение на отказнических собраниях, в том числе и дома у самого Бегуна вскоре после того, как его освободили из тюрьмы.

После этого отец прочел отрывок из романа «Доктор Левитин». В романе переплетаются две линии: история отказнической семьи Левитиных, в которой муж – еврей, а жена русская, и автобиографические отступления от лица самого автора. Отец стоял лицом к памятнику русскому писателю, известному своей поддержкой равноправия всех религиозных и национальных меньшинств. Отец обращался к Толстому, который в свое время брал уроки древнееврейского у московского раввина Зелика Минора. Из своего романа об отказников отец намеренно выбрал автобиографический эпизод о поиске следов караимов в советской Литве. Немного истории: Караимы – иудейская секта, отрицающая Талмуд, возникла в 8-м веке в Багдаде. Согласно традиции литовских караимов, в 14-м веке Великий Князь Витовт (Витаутас), полководец и завоеватель, вывез из Крыма около 300 караимов с семьями и поселил их в Тракае (Троках), тогдашней столице Литвы. Из мужчин-караимов Витаутас сформировал свою личную гвардию. Во время Шоа (Холокоста) большая часть караимов уцелела потому, что караимы умудрились разными путями убедить нацистов, что они вовсе не этнические евреи и не иудеи, а тюркская народность, говорящая на тюркском языке и исповедующая свою собственную веру, основанную на Таннахе (иудейской Библии) и включающую в себя некоторые мусульманские традиции. После войны литовские караимы оказались в состоянии изоляции. Жили они в основном в Тракае и Вильнюсе и по-прежнему утверждали, будто к евреям не относятся. К концу 1970-х их оставалось совсем мало, меньше пятисот человек. В отрывке из романа, который отец читал в тот день перед памятником Толстому, рассказчик прогуливается по Тракаю и опрашивает черноволосых, смуглых, горбоносых караимов: разве вы не такие, как мы? Разве вы не евреи? Встречные караимы яростно отрицают еврейские корни, и лишь одна старушка-караимка их признает. Что происходит с потомками еврейского народа, если они отсекают – или им отсекают – иудейские корни?

Вдруг случилось нечто неожиданное. Соглядатаи, и в форме, и в штатском, стояли поодаль и наблюдали за происходящим, но чтения не прерывали. Отец как раз дочитывал отрывок из романа, когда из Правления Союза писателей через боковую дверь выбежала какая-то женщина лет пятидесяти, с курчавыми седеющими волосами и землистым лицом. Она встала среди зрителей и некоторое время тоже слушала, а потом прервала отца громким возгласом:

– Зачем вы это делаете? Вам уже дали визу!

– Простите, – мягким голосом откликнулся отец, – но позвольте узнать, откуда вам это известно?

– Откуда? Откуда? – женщина растерялась. – Ну… известно, вот и все.

– Прошу прощения, – все так же спокойно продолжал отец, – а вы, собственно, кто?

– Я? Я караимка! – выпалила женщина и убежала обратно в Правление.

Отец дочитал отрывок про караимов. Больше его никто не перебивал.

Миновала еще неделя. На занятия в университет я больше не ходил. 12 мая мы обнаружили в почтовом ящике долгожданную открытку из ОВИРа с предписанием «оплатить визы» и суммой, подлежавшей оплате. Наконец-то пришло официальное, письменное разрешение на выезд! Разрешение получили и наши родные – бабушка, мамина сестра и племянница. Мы тотчас поехали в кассу «Аэрофлота» и купили билеты в Вену на 7 июня 1987 года. Месяц на сборы – этого мало или много? Билетов с дешевым тарифом почти не было, поэтому мы, не колеблясь, купили билеты в первый класс. Все равно советские рубли скоро уже не понадобятся, так что незачем было их жалеть.

Счастливая предотъездная паника. ОВИР требовал уйму дополнительных документов даже от тех, кому было дано разрешение на выезд. На советском бюрократическом жаргоне эти документы назывались «справочки». Зайдя в вестибюль ОВИРа, мы тотчас натолкнулись на семью отказников, с которыми были знакомы уже многие годы. У них был сын-школьник, инвалид, которому требовался особый уход. В любой цивилизованной стране такого рода уход обеспечивается как нечто само собой разумеющееся, но в те годы в советских средних школах его и в помине не было. Родители мальчика, взявшись за руки, вприпрыжку спешили к выходу и на два голоса распевали, словно расшалившиеся дети: «Справочка, справочка, справочка!» Мы сразу поняли: им оставалось оформить всего один документ, и они получат выездную визу.

Справочка, которую ОВИР потребовал от меня, была абсурднейшего свойства. Мне надо было представить документальное подтверждение об отчислении из МГУ. Чтобы получить такую справку, я отправился в учебную часть факультета почвоведения и угодил прямиком в когти моей давнишней врагини, «Мадам Пергидроль».

– А-а, ОВИР, Израиль, все ясно. Родину предаешь, Шраер, – воскликнула гарпия так громко, что все остальные студенты, ждавшие своей очереди, обернулись и уставились на меня. По (не совсем) случайному стечению обстоятельств, в учебной части оказался и профессор Розанов, который пришел выяснять что-то насчет зачетов.

– Зайди ко мне в кабинет, – процедил он сквозь зубы.

Закончив свои дела в учебной части, я постучался к Розанову в кабинет. Он сидел за столом, накрытым толстым стеклом. Из-под стекла томно подмигивала Мэрилин Монро.

– Ты еще об этом пожалеешь, – сказал Розанов, закуривая папиросу. – Жаль, умный парень. Я ведь встречал таких на международных конференциях. Кто из Израиля, кто из Штатов или из Канады. Двое или трое потом приезжали к нам на факультет. Очень жалели, что эмигрировали. Очень.

Я не стал вступать с Розановым в прения. Наверное, стоило напомнить ему, что еврейские ученые уезжали отчасти из-за коллаборационизма и трусости таких вот Розановых, членов советского научного истэблишмента. Эта научная элита – бессловесные свидетели или активные сообщники – потворствовали бесчинствам советской системы. И что еще позорнее, под личиной «искреннего» российского интеллигента эти люди скармливали западным коллегам полуправду или откровенную ложь.

– Спасибо за совет, – сказал я Розанову и вышел из его профессорского кабинета.

Мне вправду было не до споров. Нужно было обегать весь университет, собрать целый ворох подписей. Подписной лист оказался длинным. Для получения официальной бумаги об отчислении из университета и академической справки, нужно было доказать, что я вернул в спортзал мячи, сдал в библиотеку книги. А также – тут доходило до бреда – что я заплатил комсомольские взносы, хотя из комсомола я вышел еще два месяца назад.

В ближайшие три недели нам с родителями предстояло провернуть прорву дел, и мы распределили между собой предотъездные обязанности. На меня легло устройство нашей домашней библиотеки. Девять лет назад, когда мы еще только вступили на путь к эмиграции, отец переправил существенную часть наших книг на адрес наших друзей, поселившихся в Новой Англии. Эти друзья в конце каждого письма повторяли, что коробки с книгами дожидаются нас в сухом, надежном подвале их деревянного дома в городе Провиденс. Но все-таки после стольких лет мало верилось, что книги уцелели. Когда-то у нас была замечательная библиотека, начало которой отец положил еще в студенческие годы в Ленинграде, когда букинистический рынок кишел по нынешним временам драгоценными книгами. Были у нас раритетные первые издания поэтов Серебряного века, конструктивистские сборники 1920-х годов. Потом, когда мы попали в отказ, когда родители метались в поисках работы и мой отец по ночам промышлял частным извозом, большую часть редких и ценных книг пришлось продать. За годы отказа финансовое положение нашей семьи постепенно упрочилось, и мы вновь стали пополнять библиотеку. Это было страстью, одержимостью. На пятидесятилетие отца я подарил ему стихи любимого им Пастернака, томик в красно-кирпичном тиснении, выложив книжному «жучку» половину своей студенческой стипендии.

К моменту отъезда наша библиотека насчитывала около пятисот томов. Я перебрал их и разделил на три части. Первая – книги, которые придется оставить; главным образом это были переводные издания зарубежной литературы и книги на английском. Отдельно были отложены книги, которые нам не позволят ни вывезти с собой, ни переправить почтой – редкие издания и книги с дарственными надписями, подаренные авторами отцу. Им суждено будет отправиться за океан по дипломатическим каналам, и в итоге к нам вернутся далеко не все из них. Наконец, отдельно лежала русская классика и лучшие книги советских авторов. Книги, без которых мы не могли обойтись.

Относительно вывоза книг существовал запутанный и сложный, поистине византийский кодекс правил и ограничений. Считалось, что книги – «наше культурное богатство» и не все они подлежали вывозу, хотя иностранцы могли свободно купить эти же самые книги в «Березке» и увезти их с собой за границу. Для советских граждан действовали иные правила. На книги, автоматически не разрешенные к вывозу, нужно было получать особое разрешение в специальном отделе Ленинской библиотеки (ныне Российская Государственная библиотека.)

За недели, предшествовавшие отъезду, я побывал в Ленинке раз десять, а то и больше. Помню тесную приемную, в которой ждали своей очереди книголюбы, большинство из них – евреи, уезжавшие из СССР. Книги на экспертизу разрешалось приносить только небольшими партиями. Приходилось каждый раз тащить из дома битком набитую ГДР-овскую клетчатую сумку на колесиках, с которой я летом буду ходить за провизией на Круглый рынок в Риме. Перед тем, как зайти в приемную, я раздавал книги друзьям, приезжавшим к заранее назначенному времени. Каждый из нас входил в кабинет экспертизы отдельно, предъявлял заполненный бланк и паспорт и прикидывался, будто это его или ее книги. Примерно на пятом-шестом рейсе главная инспекторша, элегантно одетая рыжеволосая дама с прической-узлом (и почему это все советские чиновницы так укладывали волосы?) вышла из своего кабинетика и подошла к стойке.

– Я вижу, что вы тут проворачиваете. Приводите своих друзей, а они сдают ваши книги на экспертизу, – сказала она.

– А какая разница? – спросил я, уже не пытаясь умиротворить советских шавок.

– Какая разница? – переспросила инспекторша металлическим голосом.

– По-моему, никакой, – продолжал я. – Книги и книги. И вообще, у вас перестройка, так что давно пора отменить эти дутые правила.

– Не надо меня учить перестройке! – взвизгнула инспекторша, да так громко, что друзья, поджидавшие меня в приемной, неминуемо должны были ее услышать.

Однако по закону она не имела права помешать им приносить книги на экспертизу, а доказать, что все эти книги мои, тоже не могла, поэтому мы всей компанией возили книги к ней в кабинет еще недели две.

За эти недели мы с родителями на всю оставшуюся жизнь нахлебались несуразности советской жизни. И почему-то немалая часть нелепых ситуаций оказалась связана с нашей домашней библиотекой. Как-то раз нам домой позвонил какой-то незнакомец, представился другом такого-то и такого-то (который, в свою очередь, был приятелем нашего знакомого отказника) и спросил, нельзя ли посмотреть книги, которые мы продаем. Он приехал в тот же вечер, в руках у него был большой черный футляр. Я был дома один и пригласил таинственного музыканта в кабинет к отцу. Он оказался виолончелистом известного московского оркестра. Евреем он не был, эмигрировать не собирался, но страстно интересовался эмигрантскими авторами и русскоязычными книгами и журналами, изданными на Западе.

– Я заплачу сколько скажете, – объявил он, вытаскивая из нагрудного кармана пачку купюр, – только продайте их мне. Вам они уже ни к чему, вы ведь уезжаете и с собой их не заберете, а я вот остаюсь.

Виолончелист облизнулся, словно голодный книгоед, и указал на полупустые полки, где уже успел углядеть номера журнала «Континент» и антологию эмигрантской поэзии «Третья волна». Расплатившись и получив в придачу израильское издание романа Йозефа Рота в русском переводе, музыкант упаковал книги в твердый виолончельный футляр и бережно защелкнул застежки.

– Придется взять такси, – сказал он уже на пороге. – Удачи вам на новом месте, – добавил он, уже входя в лифт.

Пристроить или распродать книги на русском оказалось гораздо легче, чем избавиться от многочисленных книг на английском, скопившихся у нас за годы отказа. Иностранные гости часто оставляли нам англо-американскую классику, книги современных авторов, а порой – переводу запретных книг на английский. Помню, к примеру, полный неточностей перевод «Доктора Живаго» Макса Хейварда и Мани Харари. Неудивительно, что в итоге у нас подобралось внушительное собрание книг американских еврейских писателей, в том числе и классиков – Сола Бэллоу, Бернарда Маламуда, Филипа Рота. Были и книги второстепенных и третьестепенных авторов, например, Хаима Потока или Германа Вука. Особняком стояла стопочка книг Джеймса Болдуина, в том числе «Комната Джованни» и «Другая страна». Их, должно быть, подарил нам какой-то заезжий поклонник этого писателя. Я набил сумку на колесах английскими книгами и отправился в магазин иностранной книги на Качалова (Малой Никитской), где был большой букинистический отдел. Товаровед, пепельная блондинка с ярко накрашенными губами, просмотрела книги, отобрала всего Стейнбека, Апдайка, Джеймса Джонса и даже Жаклин Сьюзан, но не пожелала взять ни Потока, ни Маламуда и пренебрегла всеми другими еврейскими авторами. Кроме того, она сунула мне обратно и стопку книг Джеймса Болдуина. Неужели в Москве было такое изобилие книг американских еврейских писателей, что магазин от них отказывался? Озадаченный, я сдуру спросил товароведа:

– А почему вы эти не взяли?

– Ну не взяла, и что теперь? – немного язвительно, но с ленцой в голосе отозвалась она. – Будете обвинять меня в антисемитизме? Или в расизме? Или еще в каком-нибудь предрассудке?

Я даже не помню, знал ли я тогда, что Болдуин был и афро-американцем, и геем. И я не стал ни в чем обвинять. Вместо этого я молча положил на прилавок пачку американских сигарет «Салем». Товаровед сговорчиво кивнула и купила у меня все книги, включая «евреев» и Болдуина.

Выходя из магазина с пустой сумкой, я столкнулся с давней приятельницей, моей ровесницей по имени Кристина Чернова. Ее дед был крупной функционером в советском издательском мире. Мы познакомились во время зимнего отдыха в Малеевке, подмосковном писательском доме творчества. В старших классах и на первом курсе мы иногда виделись, но потом связь прервалась. Кристина с ходу рассказала мне, что ее мама вышла замуж во второй раз, за западного немца, и они вот-вот отбывают в ФРГ. Если мне не изменяет память, Кристина принесла в магазин целую сумку книг на немецком. Мы поделились теми сложностями, которые объединяли всех, кто хотел протиснуться меж Сциллой и Харибдой ОВИРа. Кристине, как выяснилось, тоже пришлось по милости ОВИРа добывать у себя в Институте Управления всякие справочки. На прощание Кристина пообещала написать мне до востребования в Рим или отыскать меня в Италии через еврейские организации, которые опекали беженцев из СССР. Оба варианта звучали одинаково фантастично и невероятно.

– Будем вместе кататься по Италии как западные туристы, бывшие коммунисты, – сказала Кристина.

– Ну это кто как, – парировал я.

Больше мы не встречались.

Чем ближе я подбираюсь к самым последним дням в России, тем сложнее восстанавливать последовательность событий, линейное течение времени. Эти последние дни запомнились не целиком, а лишь отдельными яркими кусками, арабесками, швами исчезающей на глазах материи нашего советского бытия. Так, в один из вечеров к нам в дверь позвонил сосед, живший тремя этажами ниже. Фамилия его была Рогожкин, я его знал с 1971 года, когда мы въехали в новый дом. Рогожкин состоял в правлении кооператива и явился, потому что ему поручили проверить и оценить, в каком состоянии наша «жилплощадь». Было полдесятого вечера. Родители уехали в Ленинград проститься с семейными могилами. Я был дома один. С кривоватой хмельной улыбочкой Рогожкин проследовал за мной в кабинет отца, непривычно пустой. Половины мебели и книг уже не было. Я предложил незваному гостю выпить армянского коньяка. Никакой враждебности или любопытства к нам, без пяти минут эмигрантам, Рогожкин не выказал. Он только хотел пить наш коньяк, неуклюже подбирать на нашем пианино аккомпанемент и петь пьяным голосом, желательно – дуэтом со мной. Распевали мы примерно час, большей частью военные песни. «Эх, дороги, пыль да туман….» «На побывку едет молодой моряк…» Я не мог просто взять и выставить Рогожкина за дверь. Нам требовалось от него официальное заключение, чтобы выписаться из кооператива и получить деньги за полностью выплаченную квартиру. Наконец Рогожкин, уже вдрабадан пьяный, шаткой походкой обошел квартиру, провозгласил, что она в превосходнейшем состоянии и оценил ее по полной стоимости. В итоге родители получили около 4500 рублей, по тем временам огромную сумму. Официальный курс составлял около 1.4 рубля за 1 доллар США, а на черном рынке курс был приблизительно 4 рубля за доллар. (Теперь такая трехкомнатная квартира в этом районе Москвы сейчас стоит около 250 тысяч долларов.) Нам и в голову не пришло оставить квартиру за собой, фиктивно переведя ее на кого-нибудь из надежных друзей. Были люди, которые оформляли квартиры на родственников или друзей, а потом, уже в постсоветские годы, продавали их по совершенно другим ценам. Но в мае 1987 года мы с родителями и в мыслях не держали подобные сценарии. Мы хотели лишь одного: навсегда покинуть этот дом, этот город, эту страну.

Расставание с друзьями, большинство из которых были убеждены, что мы больше никогда не увидимся. Я ведь не просто уезжал за границу, я переносился в другую вселенную. Я хотел с каждым из друзей пообщаться наедине, чтобы это прощание запомнилось. Мы ходили в музеи, на концерты или просто гуляли по цветущим бульварам. Как-то майским вечером я отправился в театр со своей доброй приятельницей, скрипачкой Властой Д. Я познакомился с ней на втором курсе через друзей-музыкантов Диму Ковалева и Машу Баранкину, вместе с которыми Власта училась в Мерзляковке. Дима (Димитрий Перец) теперь известный музыкант, а вот нашей Машки-Барашки не стало в феврале 2014 года. Несколько раз мы с Властой ходили на свидания, а потом я уехал в летнюю экспедицию, осенью 1986 года мы снова встретились, но уже как старые друзья. Власта, наполовину чешка, наполовину русская, синеглазая и улыбчивая, с длинной соломенной гривой, не разлучалась со своим скрипичным футляром. Умница, человек большого внутреннего такта, Власта не задавала вопросов, на которые я не смог бы ответить без недомолвки. Я пригласил Власту в театр «Современник», в те годы один из лучших драматических театров в Москве, расположенный на Чистых прудах. «Современник» возник в 1960-е годы, отпочковавшись от МХАТа. Сами обстоятельства, при которых я в последний раз в той жизни ходил на спектакль в «Современник», были необыкновенные. Да и пьеса была необычная для советского театрального репертуара: «Случай в Виши» Артура Миллера. Уже много лет спустя, когда я уже стал читать в Бостонском Колледже сравнительный курс по еврейской литературе России и Америки, я оценил эту пьесу Миллера гораздо выше его других пьес, включая и знаменитую «Смерть коммивояжера», и «Испытание огнем и мечом». К маю 1987 года я посмотрел только постановку «Цены» Миллера, если не ошибаюсь, у Товстоногова в ленинградском Большом драматическом театре. Вот что мне было тогда известно о Миллере: один из величайших американских драматургов, еврей, был женат на Мэрилин Монро и открыто выступал против притеснения свободного искусства в СССР. С 1970 года пьесы Миллера в СССР находились практически под запретом. Что же касается «Случая в Виши», изначально пьеса была поставлена в 1967, год моего рождения, легендарным кинорежиссером советской «новой волны» Марленом Хуциевым. Власти отправили постановку «на полку». И кот прошло двадцать лет, и постановка «Случая в Виши» увидела свет весной 1987 году, когда ее обновил и выпустил режиссер Игорь Кваша. В столице, где почти на любую мало-мальски интересную театральную постановку было не достать билеты, «Случай в Виши» был одной из самых громких новинок театрального сезона. Заполучить билеты нам помог замечательный актер Валентин Никулин, и до меня спектакль уже посмотрели родители.

С первых минут становилось понятно, что состав подобран феноменальный. Казалось, что актеры играют будто в последний раз, с какой-то отчаянной отдачей. Кваша, режиссер, играл роль Ледюка, еврея, врача, бывшего боевого офицера во Французской армии. Голос Ледюка (французская фамилия Leduc намекает на внутреннее благородство этого персонажа) был в пьесе Миллера голосом совести. Геннадий Фролов играл майора вермахта, который исполнял смертные приговоры, но исподволь терзался поползновениями совести. А Валентин Никулин блистательно исполнил роль австрийского князя фон Берга, любителя музыки и юных еврейских музыкантов, жившего в эмиграции на юге Франции. Я до сих пор помню, вернее, представляю фон Берга именно таким, как Никулин, – высоким, худощавым почти до изможденности, с изящными чертами лица и мелодичной речью. Не знаю, что думала моя приятельница Власта, славянка, пока на сцене разворачивалось действие пьесы, но помню, что ближе к финалу я повернулся и увидел в глазах своей спутницы слезы. Фон Берг в этот момент как раз предложил еврею-врачу свой пропуск, чтобы спасти его, а самому остаться в коридоре перед кабинетом допросов, из которой евреи не возвращались. Пьеса была посвящена уничтожению евреев и ромов во Франции во времена нацистской оккупации, и она задела меня за живое. Слишком многое в этой пьесе напоминало наше положение, положение отказников, положение советских евреев. Да, конечно, пьеса Миллера – о военном времени, о Шоа, о самопожертвовании и самоотречении, о сопротивлении, коллаборационизме и истинном товариществе. Как отточены были жесты и интонация Никулина, когда его фон Берг крикнул немецкому «профессору» расовой антропологии: «Руки прочь!» (в оригинале, «Hände weg!») Руки прочь, не прикасайтесь ко мне, я не один из вас. Я сидел в зрительном зале и думал: Многие ли из русских аристократов крови и духа смогут сказать «я не один из вас» советским «профессорам» -проповедникам антисемитизма?

После спектакля мы с Властой отправились за кулисы поблагодарить Никулина. Мои родители были с ним знакомы благодаря нашему друг Марку Портному, приятельствовавшему со многими московскими актерами. Никулин встретил нас в гримерной. Белая рубашка была расстегнута, обнажая седовласую грудь. Никулин обнял меня и тепло пожелал удачи «в новой жизни». Он знал, что мы с родителями вот-вот эмигрируем, но сам и в те времена и не думал об отъезде. Никулин репатриировался в Израиль в 1991 году, однако через семь лет вернулся в Москву, где и умер, так и не найдя счастья в постсоветском театральном мире.

Через два или три дня после спектакля в «Современнике» меня ждала «отвальная», устроенная университетскими однокурсниками. Макс Муссель, знавший кое-кого из них еще с первой летней практики в Чашниково, сопровождал меня на прощальную вечеринку в Дом аспиранта и стажера (ДАС). Иногородним студентам факультета почвоведения предоставляли жилье в этом высотном общежитии около станции метро «Академическая». (Те из моих иногородних однокурсников, которые не прочь были безопасно пофрондить, добавляли, что ДАС, построенный на месте бывшего кладбища, стоит «на костях»). Мы с Максом вошли в общежитскую комнату и увидели длинный накрытый стол; в комнату набилось человек двадцать пять. Завидев нас на пороге, все зааплодировали и приветственно завопили. Я выгрузил из американского рюкзачка на стол две бутылки водки и мгновенно погрузился в многолюдную атмосферу назревающего скандала, словно перенесенную сюда из «Идиота» Достоевского. Не я ли был «идиотом»?

Закуска была простая: селедка, сардины, вобла, вареная картошка, салат «Оливье», чересчур обильно заправленный майонезом, ржаной хлеб, маринады и соленья, нарезанный толстыми ломтями украинский шпиг. На столе-сороконожке выпивки было куда больше, чем закуски. Девочки пили портвейн, мальчики – водку или водку с пивом, забористую смесь, известную в России под названием «ёрш». Вскоре на меня отовсюду посыпались вопросы, вернее, один и тот же вопрос: зачем я уезжаю из «родных мест»? Мы с Максом переглядывались через стол. Хотя я был уже изрядно пьян, но именно благодаря ясности, приходящей с опьянением, понимал, что такие вот сцены с такими вот вопросами мгновенно перерастают в скандал, а то и в драку. Но как было унять неугомонных вопрошателей, с которыми я, как-никак, проучился вместе целых три года?

– Я уезжаю из-за антисемитизма, – довольно громко ответил я.

– Погоди, дружок, ты вокруг-то оглядись, – сказал Леня Чумаченко, тот самый эпикуреец, который когда-то малярничал в Одессе вместе с напарником-«еврейчиком». – Разве среди нас есть антисемиты? Сам знаешь, что нет. Да мы к тебе как к своему относимся.

– Те, кто здесь, да, – отозвался я, чувствуя, что теряю почву под ногами. – А вот остальные, кто не пришел…

– Ну, они, наверно, просто осторожничают, или заняты экзаменами, вот и все, – виновато сказал Леня. – Ладно, давайте за дружбу-нержавейку!

Мы чокнулись и выпили до дна из граненых стаканов. Почему-то в воздухе повисло молчание, и я подумал о русских поминках, о поверье, что души умерших не сразу покидают свой дом после смерти. Потом в тишине прозвучал напряженный голос:

– Друг, тебя же там просто убьют, убьют. – Это заговорил «Степаша», бывший морпеховец, с которым я как-то раз в экспедиции крепко схлестнулся о смысле русской истории. – На Ближнем Востоке война. Такие как ты там у них – пушечное мясо. Вот тебя и пошлют в бой против мусульманских фанатиков, и прости-прощай.

Слово «Израиль» Степаша так и не произнес, будто не мог выговорить.

Тут ко мне подсел белокурый синеглазый студент с плохими зубами. Как и Леня Чумаченко, он был с Черного моря, кажется, из Херсона или Николаева. Учился на курс младше, но жил в одной комнате с кем-то из моих однокурсников. Я его толком не знал, поэтому его внезапная откровенность меня удивила.

– Слушай, Максим, еще не поздно отыграть назад, – горячо заговорил он. – У меня, чтоб ты знал, отец не последний человек в КГБ, вот хочешь, я ему позвоню прямо сейчас и попрошу все приостановить. Еще не поздно…

Я даже не стал ничего говорить вослед, пьяно улыбаясь на эти фантазии достоевских мальчиков.

Студенческая отвальная была устроена за день до того, как нам с родителями предстояло сдать советские паспорта. В те годы выездную визу в Израиль давали ценой лишения гражданства. Я это помню очень отчетливо, помню потому, что под конец отвальной едва не разразилась катастрофа. Мы с Максом, сильно подвыпившие, уже собирались домой. С нами с вечеринки уходила и моя однокурсница Катя Пындык, порядочный человек с трезвым отношением к политике. Я сдружился с ней в сентябре 1986 года, «на картошке» в Чашниково. Мы собирались поймать на улице такси, подвезти Катю домой, а потом уж решить, чем закончить вечер. На входе в лифт я споткнулся и едва не упал. Советский паспорт вылетел у меня из нагрудного кармана куртки и, описав плавную дугу, упал прямо на щель между лестничной площадкой и лифтом. Увидев, что паспорт вот-вот ускользнет в шахту, я мгновенно протрезвел. Макс выставил ногу, заблокировав дверцы лифта, и я подхватил паспорт и прижал его к груди. Еще секунда, и я навлек бы на нашу семью бюрократическую катастрофу.

С этой студенческой отвальной у меня остался небольшой сувенир, блокнотик. Сейчас, когда я печатаю эти строки, осенью 2010 года, накануне Хэллоуина, блокнотик лежит передо мной на столе. Дочки мастерят себе короны для карнавальных костюмов, наклеивают блестки. Старшая, Мира, будет феей Динь-Динь из «Питера Пэна», а младшая, Татьяна, задумала нарядиться балериной. Лишь несколько лестничных ступеней отделяют меня от моей нынешней американской жизни. Здесь же, в записной книжке, – советское прошлое. Я пролистываю странички, читаю записи, сделанными на память. Вот запись однокурсника из Херсона: «Максим, живи так, как велит тебе твой ум, твое сердце. Я всегда буду переживать за твою судьбу. … ты любим всеми нами. Как жаль, что ты уходишь». А вот строки от меланхоличной девушки из города Владимира: «Макс! Ты помни обо всех нас. Ты очень добрый, веселый… В общем очень жаль…» Лейтмотивом записей был «уход», будто я уходил навсегда, уходил в мир иной. Может, так это и было. Одна однокурсница вписала в блокнот весь текст битловской песни Yesterday. А мечтательная болгарка по имени Петя оставила мне на память коротенькое стихотворение, написанное под влиянием боготворимой ею Марины Цветаевой. Оно начиналось словами «Дорога/ Долги/ Деньги».

В течение следующей недели ко мне домой заезжали еще несколько однокурсников из числа тех, кто не смог прийти на отвальную. Юля Галкина со свойственным ей презрением к системе рассказала о собрании на факультете, на котором меня «общественно порицали». Согласно рассказу Галкиной, позднее подтвержденному другими одноклассниками, особенно свирепствовала особа по имени Кира Белолюбская, которая публично назвала меня «предателем Родины» и потребовала исключения. (Уже при подготовке русского издания этой книги я узнал, что Белолюбская работала координатором отдела социальных программ российского филиала еврейского благотворительного фонда «Джойнт» – одна из многочисленных ироний судьбы). Мой однокурсник Иван Б. приехал с женой и попросил, если получится, разыскать в Западной Германии его родственников, бывших «перемещенных лиц». Я, кажется, спросил у него:

– А ты сам-то собираешься эмигрировать?

– Гм… нет… Пока не знаю, – гость замешкался.

– Если только ради детей, – подхватила его жена и вручила мне листок со сведениями об их родственниках.

26 мая 1987 года мы сдали советские паспорта и получили выездные визы в Израиль. Прежде чем сдать паспорт, я на всякий случай записал серию и номер: серия XXIX-MЮ, номер 679429.

С 1967 года, с Шестидневной войны, между СССР и Израилем не было дипломатических отношений. Интересы Израиля в СССР представляли Нидерланды. Всех выезжающих по израильским визам Израиль ждал поход в консульский отдел голландского посольства. Мы с родителями уже были знаком с тогдашним голландским консулом в Москве. Этот немного вертлявый, розовощекий молодой человек был одет в обтягивающий костюм – пиджак со шлицами и брюки с манжетами. Поздним утром мы вошли в голландское посольство. Консул увидел нас, вышел нам навстречу, потом вынес визы и пожал всем руки.

– Вам останется довольны, – загадочно пообещал он, обращаясь к нам по-русски.

Из консульства мама с отцом отправились домой, а я поехал на метро в Московский университет, чтобы забрать обещанную мне выписку из зачетно-экзаменационной ведомости. Я знал, что этот документ понадобится мне за границей как доказательство того, что я почти три года отучился в МГУ. Сидя в вагоне, по дневному времени пустом, словно выпотрошенная рыбина, я на всякий случай мысленно настраивался на любые неприятные сюрпризы. Едва я переступил порог факультета, как опять началась кафкиана. У дверей учебной части путь мне преградила молодая особа с длинными косами, которая занимала должность секретаря по идеологии в факультетском комитете комсомола. Как ее звали, сейчас уже не упомню, но почему-то она ассоциируется у меня с Ульяной Громовой из «Молодой гвардии». Любой советский школьник моего поколения проходил роман Фадеева и должен был знать Ульяну Громову, Олега Кошевого и других краснодонских подпольщиков.

– А ну стой, Шраер, – комсомольская богиня с пол-оборота повысила голос. – Ты, Шраер, трус. Ты не явился на факультетское комсомольское собрание. Мы исключили тебя из комсомола.

– Невозможно исключить из комсомола того, кто там уже не состоит, – ответил я, с трудом сдерживаясь.

– Что значит «не состоит»?

– Ты же прекрасно знаешь, что я вышел из вашей комсомольской организации. По собственному желанию. Еще в феврале. – Взглянув на происходящее как бы со стороны, я осознал, до чего же это бредовая история, и гнев мой сразу испарился.

– Шраер, тебя не выпустят из страны, – грозила псевдо-Громова. – Нам рассказывали про такие случаи.

– Ничего, попытка не пытка, как говорил товарищ Сталин, – с этими словами я прошел мимо пламенной комсомолки.

В учебной части тетка-инспекторша, которую я прозвал «Мадам Пергидроль», воззрилась на меня с молчаливым отвращением и выдала написанную от руки справку, испещренную официальными синими печатями и подписями. Выйдя в коридор, я тут же столкнулся с Ириной Сергеевной Решетовой, специалистом по микробиологии почв и куратором нашего курса. Решетовой было за сорок, но она поздно защитила кандидатскую диссертацию и пока что числилась только в старших преподавателях. Она по-матерински опекала многих иногородних студентов и вечно была перегружена общественной работой – устраивала поездки, помогала студентам найти халтуру, заступалась, если кому-нибудь грозило снятие со стипендии или исключение.

– Максим, это правда? – шепотом спросила Решетова, потянув меня в сторонку за рукав.

– Да, Ирина Сергеевна. Через неделю уезжаем, – ответил я.

– Господи! – она схватилась за голову. – Что мне делать? Меня теперь из партии выгонят!

– Ирина Сергеевна, дорогая, вы же ни в чем не провинились.

– Я отвечаю за весь ваш поток, меня обвинят, что недосмотрела, – голосом удавленницы произнесла Решетова.

Я попытался ее урезонить.

– Ирина Сергеевна, я эмигрирую совершенно легально, обвинить вас ни в чем не смогут, к тому же на дворе перестройка.

– Какая перестройка, Максим? – уныло переспросила Решетова. – Где вы видели перестройку в этой стране? – и она стремглав унеслась по коридору прочь.

Отчасти под впечатлением от встречи с Решетовой я решил не прощаться с профессором Самойловой, моим научным руководителем. Наверно, я должен был это сделать, хотя бы из чувства уважения и благодарности. Самойлова была человеком, преданным своему делу, настолько погруженным в исследовательскую и полевую работу, что забывала обо всем на свете. Под ее руководством я проработал год, и она ни разу не задала мне ни единого личного вопроса. Время от времени я приходил к Самойловой, показывал результаты своих изысканий, она их проверяла, давала мне указания – и я забывал о ней до следующей встречи. Увидев, как запаниковала Решетова, испугавшись, что ей из-за моего отъезда грозит головомойка, я решил, что к Самойловой лучше не ходить, для ее же блага. Если я с ней не попрощаюсь, у нее будут все основания в случае чего совершенно честно сказать: мол, я понятия не имела, что он собирается эмигрировать, он ни словом об этом не обмолвился и даже не зашел попрощаться… Этакий неблагодарный тип. Я торопливо миновал кабинет Самойловой, но в двух шагах от лестничной площадки меня окликнула сотрудница из ее научной группы.

– Шраер, пора оформлять документы в экспедицию. В конце июня летим в Западную Сибирь.

– Я не смогу, – ответил я. – Уезжаю из страны.

– Так значит, это не слухи… Ох, такой молодой – и вот так взять и уехать. Это ж страшно как. – Она обняла меня и прошептала: – Храни вас Господь.

В предстоящей экспедиции в Кулундинскую степь эта сентиментальная дама должна была стать моим начальником.

Последним из «официальных лиц», с кем я столкнулся на факультете, был Герман Куст, первый секретарь факультетского комитета комсомола. Теперь он ходил с пушистой подстриженной бородой на манер сорокалетнего Карла Маркса. – Максим, я хотел спросить, а какие у тебя планы, – заговорил Куст.

– Не знаю, Герман. Буду жить, учиться, – ответил я.

– А кто у вас там? – Под «там» Куст подразумевал Израиль.

Мне меньше всего хотелось углубляться в вопрос выбора между Израилем и Америкой, но я все-таки объяснил: так и так, у отца в Израиле родной дядя, землемер, уехавший в юности из России. Куст выслушал, пожал мне руку и простился со мной без всякой злобы.

28 мая 1987 года, за десять дней до отъезда, мы с отцом обнаружили на двери квартиры криво приклеенный самодельный плакат. На нем черным фломастером были накалякано: «Предатели убирайтесь». Через полчаса плакат исчез с двери. Его сорвали так же поспешно, как и налепили, так что на черном дерматине дверной обивки остались отметины присохшего клея и обрывки бумаги.

В этот самый день молодой гражданин ФРГ по имени Маттиас Руст перелетел на маленьком самолетике из Финляндии через советскую границу, пролетел над Эстонией и не был замечен и сбит. Где-то в семь часов вечера он посадил свой самолетик буквально в двух шагах от Красной площади. Все только об этом и говорили. Казалось, в восьмимиллионной Москве каждый знал кого-то, кто ровно в тот же вечер и в тот же час оказался на Красной площади и стал свидетелем приземления Руста. Московские улицы кишели милиционерами и милицейскими машинами.

В тот же вечер милиционер остановил моих родителей у подъезда нашего дома и потребовал предъявить паспорта. Отец ответил молодому менту:

– Лейтенант, мы пока еще живем в этом доме. Вашему начальству наверняка известно, что наша семья уезжает из страны, и паспорта мы уже сдали.

Лейтенант покраснел и пробурчал:

– Тут всякие ходят, а у нас работа такая.

Дома я листал записную книжку и звонил в московские конторы западных газет и телеканалов. Везде было занято или не брали трубку.

Но западные журналисты все-таки не обошли нашу семью вниманием. В конце мая в Советский Союз прибыл ведущий вечерних новостей канала CBS Дэн Разер с большой командой. Приемник знаменитого американского тележурналиста Волтера Кронкайта, Разер был в те годы одним из самых почитаемых людей в США. Он приехал, чтобы отснять для CBS двухчасовой документальный фильм «Семь дней в мае: Советский Союз», предназначенный к широкому показу летом 1987. Замысел был масштабный: показать разные социальные слои советского общества на историческом рубеже, когда правительство уже неспособно целиком контролировать происходящее, а народ не вполне понимает, что же происходит. Разер привез с собой девять репортеров со съемочными группами. С ним приехали Дайен Сойер, одна из ведущих американских политических телекомментаторов и Том Фентон, известный своими репортажами из Израиля (во время войны 1973 года), с Кипра (во время турецкого вторжения) и Тегерана (во время кризиса с американскими заложниками). Помимо Москвы и Ленинграда, репортажи снимали в Тбилиси и Таллинне. Выбор некоторых персонажей был очевиден. В документальный фильм вошел сюжет о Борисе Ельцине, тогда возглавлявшем правительство Москвы и уже вступившем в конфронтацию с партийной линией и Горбачевым. Были в фильме репортажи о советском военно-морском флоте и о состоянии дел в советской медицине. Некоторые сюжеты, согласно замыслу авторов документального фильма, должны были затрагивать «горячие» темы советского общества. К последним в фильме отнесли сюжет о «люберах». Некоторое количество материала было посвящено острым социальным проблемам, которые Советский Союз постепенно, неохотно, но все же начинал признавать: преступность, наркомания, обращение с пациентами психиатрических больниц. Создатели фильма пытались охватить и вопросы культуры, намеренно включив интервью с официально признанными писателями и репортажи о художниках-нонконформистах. Был в фильме фрагмент, посвященный Борису Гребенщикову, лидеру культовой рок-группы «Аквариум». Неудивительно, что создатели фильма решили снять сюжет об отказниках именно в тот исторический момент, когда шлюзы еврейской эмиграции вот-вот должен были отвориться.

Московский корреспондент CBS Вайатт Эндрюс зондировал почву до приезда Разера и его команды. Для репортажа о еврейской эмиграции Эндрюс предложил взять интервью у моего отца. Родители уже были знакомы с Эндрюсом; он уже брал у отца интервью в июне 1986 года у Правления Союза советских писателей. Отбор начался еще за несколько недель до приезда съемочной группы Разера в Москву. Хорошо помню тот вечер, когда Эндрюс привел к нам домой американского коллегу по имени Джонатан Сэндерс. Сандерс получил докторскую степень в Колумбийском университете, занимался историей России и выступал консультантом проекта. (Позднее Сэндерс стал корреспондентом CBS в Москве.) Сэндерс был полной противоположностью вальяжного, выдержанного, элегантно одевавшегося Эндрюса. Сэндерс строил из себя всезнайку, неплохо изъяснялся по-русски и питал слабость к русским поговоркам и советскому новоязу. Мы сидели в кабинете отца и пили чай со сладостями. Сэндерс и Уайатт рассказали нам, что в сюжет о еврейской эмиграции войдет и репортаж о пианисте Владимире Фельцмане, отказнике с 1979 года. Выяснилось также, что, скорее всего в противовес отказникам-деятелям культуры, CBS планирует взять интервью у Анатолия Рыбакова, одного из самых известных дозволенных евреев в советской культуре. Впервые опубликованный в 1978 году роман Рыбакова «Тяжелый песок» стал сенсацией в СССР и за рубежом благодаря изображению в нем еврейской жизни до революции и событий Шоа (Холокоста) на оккупированных советских землях. Роман Рыбакова откликнулся на официальный идеологический заказ. В «Тяжелом песке» Советский Союз представал гостеприимным многонациональным домом, где нашлось место и евреям, – родным домом, откуда им незачем рваться в эмиграцию.

Сандерс подробно обсудил с моими родителями темы, которые хотел бы затронуть в интервью. Говорили по-английски. Потом он повернулся ко мне и по-русски спросил: «Ну, а как у вас отношения с комсомолкой?» По всей вероятности, Сандерс хотел спросить, каковы мои отношения с комсомолом, но то ли немного ошибся в грамматике, то ли хотел блеснуть своими знаниями советских коллоквиализмов и перепутал организацию и ее печатный орган. Оговорка была смешная, я не выдержал и прыснул, – наверно, не к месту, – а потом объяснил Сэндерсу по-английски, что ряды комсомола покинул еще в феврале. Вайатт Эндрюс просиял, но Сандерс лишь недовольно уставился на меня, словно раздраженный профессор на нахального студента.

На той же неделе, уже после того, как мы обменяли советские паспорта на выездные визы, к нам домой приехала съемочная группа CBS. Дэн Разер, одетый в синий блейзер без единого залома, улыбающийся губами и глазами, скорее напоминал не репортера, а посланца из другой цивилизации. Так, собственно, и было. С отцом и мамой он держался не просто вежливо, а почтительно. Пока съемочная группа устанавливала оборудование, разматывала провода, налаживала освещение, Разер занимал нас светским разговором. Отец упомянул о стихах, которые я перевел на английский. Разер попросил разрешения их почитать, я принес из своей комнаты две странички. Он внимательно изучил их и сказал: «Мне нравится, особенно рифмовка». Я такого отзыва не ожидал и несколько растерялся, не зная, как его истолковать.

Начали записывать интервью. Отец отвечал по-русски, мама переводила вслед за ним. Рэзер, среди прочего, попросил отца объяснить положение отказников. Потом он спросил: «Можете ли вы себе представить, что сейчас, когда за окном перестройка, останетесь в Советском Союзе?» За окном, кроме машин телевизионщиков, у подъезда стояло еще и несколько милицейских машин. Отец помедлил секунду-другую и ответил: «Нет, не могу». Разер закончил интервью, церемонно простился и отбыл, оставив из съемочной группы только оператора и звукорежиссера. Они попросили отца разрешение заснять его за чем-нибудь будничным, привычным. Отец сел за свой рабочий стол, вытащил пишущую машинку из потертого черного футляра и принялся печатать начало нового рассказа. По воспоминаниям Короленко и Бунина, Чехов удивлялся, когда начинающих авторы жаловались на трудности поиска каких-то особенных тем для рассказов. «– Знаете, как я пишу свои маленькие рассказы?.. Вот. Он оглянул стол, взял в руки первую попавшуюся на глаза вещь, – это оказалась пепельница, – поставил ее передо мною и сказал: – Хотите, – завтра будет рассказ… Заглавие „Пепельница“». В документальном фильме CBS за кадром слышно, как клацает и тренькает пишущая машинка отца, а в кадр попадает чистый лист бумаги, на котором появляются строки нового рассказа. Если увеличить этот кадр, то можно прочитать заглавие: «Расчленители». Можно и прочитать первый абзац. В рассказе обожаемая пишущая машинка литератора-диссидента продолжает самовольно печатать нон-конформистские рассказы даже после того, как ее хозяин навсегда покидает СССР.

В конечном итоге от всего интервью в фильме CBS оставили лишь небольшой отрывок, несколько вопросов и ответов. Сегодня, когда я смотрю запись интервью, у меня по спине бегут мурашки в том месте, где отец несколько раз повторяет употребленное Дэном Разером слово «limbo». А потом в кадре мама переводит-объясняет по-английски: «Мы здесь со всем порвали. Мы больше не любим эту страну». Летом 1998 года, когда мы с Вайаттом Эндрюсом сидели в вашингтонском ресторане неподалеку от офиса CBS и вспоминали московские дни. Эндрюс сказал: «Ты знаешь, твоя мама тогда выглядела усталой, но моложавой сорокасемилетней женщиной. А твой отец, когда мы с ним только познакомились, показался мне гораздо старше своих пятидесяти с лишним лет. Он сейчас выглядит намного моложе». Об этом трудно думать и вспоминать, но Эндрюс, пожалуй, не ошибся. В шестьдесят с лишним лет, прожив в Америке одиннадцать лет, мой отец выглядел лучше, чем тогда, в мае 1987 года, на экране американского документального фильма.

Через несколько дней, Дэн Рэзер и его съемочная группа вернулись, чтобы заснять, как собираются гости на нашу «отвальную». В тот вечер у нас в квартире побывало человек двести, не меньше. Гости шли потоком, среди них были и старые друзья, и родственники, которые не появлялись у нас на протяжении всех лет «отказа». Некоторые отказники говорили друг другу не только традиционное «до встречи в Иерусалиме», но и «до встречи в Риме», и непонятно было, в шутку это или всерьез. У меня в памяти весь этот вечер колеблется и зыблется, словно вода в оживленной гавани. Юри Аррак был в тот вечер не в лучшей форме. Они с Урве приехали из Таллинна попрощаться с нами. Брак их уже был на грани распада. Напившись, Юри давал волю своим демонам. Это были демоны протеста против советского оккупационного режима в Эстонии и против традиционного семейного уклада. На «отвальной» вечеринке Юри умудрился даже сцепиться с женой одного американского дипломата. «Estonia is not Russia. It’s a small country», – орал он во всю глотку. Урве не знала, что делать и как его унять. Юри утихомирился лишь к концу вечера. Помню, я вошел в гостиную и увидел, что художник Юри Аррак и поэт Генрих Сапгир сидят на полу у пианино, положив головы на колени Нади Ильиной. Надя, та самая исполнительница роли царицы Вашти в пуримшпиле, играла русские романсы, а Юри с Генрихом подпевали, и по щекам у них струились слезы. Еще мне запомнился разговор с нашей соседкой по подъезду, прозаиком Галиной Корниловой, человеком большой красоты, последовательницей Константина Паустовского. «Вам скоро станет тесно в русском языке, Максим, вот увидите – сказала Галя Корнилова. – И вы начнете писать прозу на английском».

Пришла пора прощаться с самыми закадычными друзьями. Из Ленинграда приехала Катя Царапкина и ее мама Инга, близкий друг моих родителей. Катин отец не смог приехать, а у самой Кати была в разгаре сессия, так что она вырвалась всего на полтора дня. Мы все откладывали и оттягивали неизбежное, и наконец простились на Пушкинской площади, у памятника, будто более банального и киношного места было не найти во всем городе. Катя ждала маму, и они оттуда ехали прямиком на Ленинградский вокзал. Макс сидел поблизости на скамейке.

– Так что же… мы с тобой больше никогда не увидимся? – Катя спросила и разрыдалась.

– Конечно, увидимся, глупышка, обязательно увидимся, – утешал я Катюшу, но выходило не очень убедительно. Мы стояли, обнявшись, и никак не могли проститься.

Я действительно не знал, увидимся или нет. Знал, что покидаю Россию навсегда. А мои друзья? Что будет с ними? В тот вечер я отдал Максу чемодан, полный книг и кассет. Среди кассет были первый сольный альбом Стинга с песней «Russians» и «Purple Rain» Принса. Среди книг – «Братья Карамазовы» из серого многотомника. Кроме того, я оставил ту самую записную книжку, в которой расписались на память мои однокурсники. В нее я как можно разборчивее скопировал адреса и телефоны знакомых иностранных дипломатов и журналистов. «Если у тебя что-нибудь стрясется, свяжись с ними», – сказал я совершенно серьезно. Дипломаты и журналисты были внесены в записную книжку в зашифрованном виде: Сержа я записал как Сережу, Вильяма как Вилли, Филипа как Филю, Фелисити как Фелю и так далее. Но, похоже, на середине списка я заторопился и остаток имен записал просто в русской транслитерации: Джереми, Джек, Стюарт и даже Тошико. Записную книжку Макс сохранил.

5 июня 1987 года мне исполнилось двадцать лет. День рождения пришелся на пятницу. Наша квартира стояла полупустая, с сиротливыми голыми стенами, с которых были убраны картины и фотографии. В родительской спальне поставили стол. В распахнутые окна и балконную дверь со двора доносились звонки детских велосипедов, гулкие удары футбольного мяча. За окном росли сосны, воздух был напоен смолистым ароматом. По квартире летали белые комочки тополиного пуха, приносимые сквозняком, и оседали на тарелках, в бокалах, точно хлопья летнего снега. Родители помогли мне накрыть на стол, расставить закуски и шампанское, поздоровались-попрощались с моими друзьями и ушли на весь вечер. Собралось человек пятнадцать. Некоторых я знал еще с детства по Пярну, с другими сошелся уже старшеклассником или студентом. Пришли друзья из Мерзляковского училища при консерватории – Маша Баранкина (внучка композитора Михаила Зива) и Дима Ковалев (сын талантливого инженера-литейщика, переведенного в Министерство автомобильной промышленности из индустриально Миасса, где он был главным металлургом УралАЗа). Пришла наша пярнусская подруга Лена Бархина (дочь театрального художника Сергея Бархина). Конечно, пришел мой дорогой друг Макс Муссель. Пришел внук академика-радиотехника Алексея Богомолова, бывший однокашник Макса Петр Богомолов, с которым я в ту пору дружил. Пришли ребята из благоустроенных советских семей, мальчики и девочки, которые не боялись с нами общаться, бывать у нас дома, тогда как многие сторонились нас, как сторонятся прокаженных. Сколько раз мы уже встречались в этой квартире, пили, танцевали, чувствовали себя раскованно и непринужденно… Но в этот раз веселья не получалось. Выручили друзья-музыканты. Дима Ковалев (пока еще не Димитрий Перец), аккомпанируя себе на пианино, исполнил песни из альбома, который мы сочинили с ним вместе. Наше черное пианино – не марки «Красный октябрь», а попроще, еще не вывезли из квартиры. Ключи от квартиры мы отдали другу семьи, Марку Портному, а он должен был пристроить остатки мебели и вернуть ключи в жилищное управление. Пианино наше в конце концов обрело приют в кафе «44» – одном из первых кооперативных кафе перестроечной Москвы. Марк открыл это заведение вскоре после нашего отъезда и несколько лет был его владельцем. А мой друг Макс некоторое время работал в кафе «44» ночным сторожем.

Гости разошлись рано; некоторые из них собирались через два дня провожать меня в аэропорт. Весь следующий день мы с отцом потратили на оформление багажа в таможне аэропорта «Шереметьево-2». В те времена досмотр проводился заранее, дело это было противное и унизительное. Таможенники открывали каждый чемодан, перерывали и перетрясали все вещи вплоть до нижнего белья и позволяли себе грубые и пошлые шуточки и издевательские намеки. Мы были в их власти, но знали, что ненадолго, что скоро это кончится. На нас с отцом снизошло какое-то безразличие, или даже презрительное равнодушие к поклаже, уложенной в чемоданы. Одежда, льняные скатерти, русские сувениры, баночки с икрой… Какое это все имеет значение! Запретят так запретят. Надо было терпеть, не скандалить, выдержать. Уже в самом конце я заспорил с таможенником из-за тетради, которую тот выудил со дна чемодана.

– Никаких материалов государственной важности там нет, – сказал я. – Можете убедиться сами.

Он небрежно пролистал тетрадку с конспектами лекций по истории искусств, подержал ее на весу большим и средним пальцем, словно заразу, и кинул обратно в чемодан. Домой мы с отцом вернулись к полуночи. Мама сказала, что дважды звонили какие-то типы и ей угрожали.

– Я была одна, не могла с вами не связаться. Очень волновалась! – рассказала мама. – Какой-то утробный мужской голос повторял: «А у нас с вашим мужем еще есть свои счеты».

Я рухнул в постель и проспал до семи утра. Когда я проснулся, мама готовила завтрак. Последний завтрак в квартире, где мы прожили с 1971 года. Оказалось, что отца ночью замучила бессонница, и на рассвете он отправился прогуляться по округе, проститься с местами, с которыми его так много связывало – от моего рождения до многолетней работы в институте им. Гамалея. Было 7 июня 1987 года, наше последнее утро в СССР. Около восьми часов утра в дверь позвонил Генрих Сапгир. Вошел, вынул из чемоданчика-дипломата бутылку азербайджанского коньяка.

– В аэропорт я не поеду, ребята. Не могу, – сказал Генрих. В 1970-е годы он проводил в эмиграцию бывшую жену с дочерью и целую череду друзей – Оскара Рабина и Валентину Кропивницкую и других художников-нонконформистов. Снова переживать прощание в аэропорту Генриху было не под силу. Мы сели завтракать, пили коньяк и прощались.

За окном лежали тихие воскресные улицы. Я вышел постоять на задний балкон. Посмотрел напоследок на здания Института атомной энергии, на кривые сосны, под которыми когда-то носился с соседскими детьми и играл в казаки-разбойники, на генералов из соседнего ведомственного дома, важно делавших утреннюю зарядку. Это был мир, знакомый мне наизусть, и я его покидал.

К девяти утра квартира наполнилась соседями и друзьями. Мы поехали в аэропорт на черном BMW нашего знакомого американского дипломата. Дипломат вызвался нас отвезти, чтобы КГБ не устроило какой-нибудь неприятный сюрприз на прощанье. К машине с дипломатическими номерами они бы не прицепились. Мы ехали по пустынным московским улицам, и вдоль тротуаров клубился тополиный пух. На мне был костюм в шотландскую клетку, присланный дядей Муней из Израиля, и черные итальянские брогги, купленные за несколько дней до отъезда в местном универмаге. Едва мы вылезли из машины и вошли в здании Шереметьевского аэропорта, меня охватило какое-то оцепенение. Помню, что внутри терминала нас ждала съемочная группа канала CBS, чтобы доснять кусок для документального фильма «Семь дней в мае». Помню, как целовал и обнимал задыхавшегося Макса и думал – ведь мы, может быть, больше никогда не увидимся. Настала минута расставания. Надо было оторвать себя от кольца друзей. Нас ждал осмотр ручной клади. Сначала таможню прошли мы с родителями, потом моя бабушка, тетя и ее двенедцатилетняя дочка, моя кузина Юша. Остриженная, как ягненок, Юша внезапно осознала, что ее отец навсегда остается в России, разрыдалась и все не могла успокоиться в руках матери.

Мы летели рейсом Аэрофлота в Вену. В Вене определялось, кто едет прямиком в Израиль, а кто нет. В Вене и ее окрестностях еврейские беженцы обычно проводили первые неделю-две европейского транзита, а уже потом отправлялись в Италию. В Италии нам было суждено пробыть все лето в ожидании Америки, о чем через двадцать лет я напишу целую книгу. Ну а пока…

…Ну а пока таможенник с лицом прощелыги вывернул наизнанку мой голубой рюкзачок, осмотрел его содержимое и спросил:

– Куда направляемся? На юг или в Штаты?

Я не ответил. Вместо этого я обернулся, чтобы в последний раз взглянуть на друзей. Помню, что мне хотелось плакать, но не было слез.

Мы с родителями еще помедлили, помахали на прощание тем, кто оставался.

Потом отец достал наши визы.

Потом раздались удары штемпеля.

Потом мы миновали турникет советского паспортного контроля.

Когда мы были уже на другой стороне, родители обняли и расцеловали меня.

– Мы вытащили тебя отсюда, сынуля, – сказал отец. – Мы все-таки тебя вытащили!

Эпилог

Еще до того, как была написана эта книга, я сочинил и опубликовал книгу «В ожидании Америки» (в оригинале Waiting for America). В ней рассказывается о транзитном лете 1987 года, которое мы с родителями провели в Австрии и Италии. Мы были тогда беженцами, наш путь лежал в США. После того как книга «В ожидании Америки» увидела свет в 2007 году, критики и читатели стали интересоваться, последует ли за ней новая мемуарная книга. Я отвечал, что все верно, я уже работаю над книгой «Бегство» (в оригинале Leaving Russia), но вот только это не продолжение, а приквел. Иначе говоря, «В ожидании Америки» заканчивается именно в тот день, когда начинается «Бегство из России». В день, когда мы навсегда уехали из СССР. «Означает ли это, – спрашивали меня во время выступлений в книжных магазинах и университетах, – что это две части будущей трилогии?» Тогда я быстро перебирал в голове варианты названия третьей мемуарной книги – «Город Провидения»; «Американский романс» – и сердце переполняла тоска. Неужели еще одна книга про американские победы и поражения иммигрантов? – думал я. Но жизнь, и жизнь литературная в том числе, сама расставляет все по местам, поэтому я не исключаю, что в один прекрасный день еще напишу о том, как тщетно пытался упрятать свое прежнее советское «я» на антресоль американской жизни.

На написание «Бегства» ушел не один год, и еще немало времени ушло на ее перевод. Другие книги и проекты рвались вперед, оттесняя и обгоняя эту книгу, выбивая ее из седла. Когда в 2007 году я вернулся к работе над «Бегством», я уже был отцом двоих детей. Теперь, когда я отправляю эту книгу в печать, уже не в оригинале, но в переводе на мой родной язык, мне хотелось бы высказать несколько наблюдений о том, что же для меня означала работа над этой книгой. Кто я сейчас, тридцать лет спустя после эмиграции из России в Америку?

Тот, кто истово верит в логику истории, наверно, скажет, что я – продукт исторических и политических обстоятельств, которые сформировали меня в решающие годы детства и юности, проведенные в бывшем Советском Союзе. И, в целом, этот приверженец причинно-следственного мышления окажется прав. Сторонник психоаналитического подхода, по всей вероятности, выскажет предположение, что во мне теперешнем видны следы травмы, полученной еще в советские годы, – особенно шрамы, оставшиеся от антисемититской травли и от преследований евреев-отказников. И что тут возразишь? Метафизик, – будь он последователь определенной конфессии или же верующий-самоучка – наверно, заподозрит, что некая всемогущая благая сила сначала оберегала и направляла меня на протяжении всех советских лет, а потом привела меня в Америку. Разочаровывать этого метафизика было бы с моей стороны бы черной неблагодарностью по отношению к тем конкретным людям и реальным силам, которые оберегали и поддерживали меня, в первую очередь, к моим родителям.

У меня было счастливое детство, но трудная юность, полушучу я. Моя жена время от времени говорит, что мне нужно избавиться от бремени тяжких воспоминаний. Мне не очень приятно это слышать, хотя она скорее всего права – не только как близкий и родной человек, но и как практикующий врач.

Некоторое время лет назад, по настоянию одного американского поэта, я взялся переводить на английский фрагмент из цикла стихотворений, который был написан в Подмосковье во время зимних каникул 1987 года. Я еще не знал тогда, что через пять месяцев мы навсегда уедем из России. Русский оригинал этого цикла вошел в мой первый сборник «Табун над лугом», изданный в 1990 году в Нью-Йорке. Работая над английским переводом, я вдруг обнаружил, что переделал весь текст, кроме первых двух строчек. Я был озадачен и удивлен происходящим, потому что в вопросах перевода (чужих текстов) я формалист и буквалист. А тут вдруг в процессе самоперевода откуда-то из памяти вырвался еврейско-русский голос. И теперь этот голос жаждал обрести англоязычное звучание. Русский оригинал второго восьмистишья звучит так:

Отец, припомни, как дубовый лист срывался

И устремлялся к маминой ладони.

А в сухотравье рваный след скрывался

Подсохшею слезой звериной доли.

И лирами раздвоенные сосны

Улыбками осенними давились,

Я муравья разглядывал в осоке,

Ты на песке чертил звезду Давида.

В переводе – вернее, в переложении на английский – я радикальным образом изменил последние четыре стиха. И рвавшийся наружу хрип был не просто голосом памяти, но отголоском Псалма 137-го иудейского «На реках Вавилона…» (136-й в православной и католической традиции). В русском синодальном переводе Псалом заканчивается такими стихами: «Дочь Вавилона, опустошительница!/ блажен, кто воздаст тебе за то, что ты сделала нам!/ Блажен, кто возьмет и разобьет младенцев твоих о камень!» В англоязычном варианте моего стихотворения обыгрывается концовка 137 Псалма, но вот только местом пленения становится не Вавилон, а Россия. (Как когда-то в сочиненном моим отцом Пуримской пьесе.) Прочитав этот перевод, один мой коллега, еврей-американец в третьем поколении, спросил: «Неужели у тебя осталось столько горечи?»

Правда ли, что во мне сохранилось столько горечи после многих лет внешнего благополучия, семейного счастья, всего того, что подпадает под определение «американской мечты»?

Подводя итоги, я вынужден признать, что написание книги «Бегство» не исцелило меня от горьких воспоминаний. Мне, наверное, удалось очистить память от некоторых шлаков советской юности, но бремя еврейско-русского прошлого по-прежнему со мной. Более того, окончательное избавление от бремени прошлого означало бы полную метаморфозу меня тогдашнего в меня какого-то иного, пока еще не существующего. На это у меня вряд ли хватило бы сил. Я вовсе не отрицаю возможность исцеления искусством, – исцеления как самого автора, так и его читателей. Действительно, само облечение воспоминаний в слова и предложения может приносить облегчение. Но акт воспоминания, реконструкции прошлого сам по себе не залечивает раны. По крайней мере, у меня был другой личный опыт.

Вот уже много лет подряд я ежегодно встречаюсь с моими дорогими друзьями Катей Царапкиной и Максимом Мусселем. Мы видимся то здесь, в Америке, то в Европе. И каждый раз при встрече мы подолгу говорим о том, что было бы, если… если бы я не уехал. Потомки евреев и славян, Катя и Максим до сих пор живут в России и считают ее своим домом. Оба вырастили в России детей. Что, если бы тогда, в 1987 году, я не уехал? – гадаем мы. Невозможно даже предположить, как сложилась бы моя дальнейшая судьба, если бы я остался в России. И все же именно Россия сделала меня тем, кем я стал ко времени отъезда – в 1987 году. А уже потом Америка приняла меня, двадцатилетнего еврейско-русского иммигранта. Приняла как есть, всего, целиком – советский затвор, русский курок, еврейский ствол.

ИЛЛЮСТРАЦИИ

1. Пейсах (Петр) Шраер, дед Максима Д, Шраера, с родителями и четырьмя братьями и сестрами. 1924.

2. Борух-Ицик и Фаня (Фрейда) Шраер, дедушка и бабушка Давида Шраера. 1930-е.

3. Анна (Нюся) Студниц, бабушка Максима, с братом Григорием (слева) и родственниками. 1931.

4. Хаим-Вульф Бройде (Брейдо), прадед Максима Д. Шраера. Ок. 1940.

5. Давид Шраер с родителями, Бэллой Брейдо и Пейсахом Шраером. Ок. 1939—40.

6. Бэлла Брейдо и Давид Шраер. 1942.

7. Пейсах (Петр) Шраер, капитан Красной армии. Ок. 1943.

8. Эмилия Шраер с родителями и сестрой. 1951.

9. Давид Шраер, лейтенант медицинской службы. 1959.

10. Давид Шраер в Ленинграде. Ок. 1960.

11. Максим с мамой в Москве. 1968.

12. Максим в Архангельском под Москвой. 1969.

13. Максим в отцовском кабинете за пишущей машинкой. 1971.

14. Максим в Тбилиси. 1977.

15. Дом №43 по улице маршала Бирюзова, где Максим с родителями жили с 1971 по 1987.

16. Гостиница «Раннаотель», Пярну, Эстония. Ок. 1938.

17. Юри Аррак, «Корона». 1975.

18. Максим с родителями в Панга-Рехе, на хуторе семьи Аррак. 1977.

19. Эмилия и Давид Шраер с Урве Роодес Аррак (слева) и Юри Арраком (второй справа) и их спаниелем Лонни. Панга-Рехе, 1979.

20. Максим с Екатериной (Катей) Царапкиной в Пярну. 1980.

21. Эмилия и Давид Шраер в московской квартире на ул. маршала Бирюзова. 1980.

22. Максим с Эмилией Шраер, Урве Роодес Аррак, Юри Арраком и Вяйке Луби (справа). 1983.

23. Максим с одноклассниками. 1984.

24. Аттестат Максима об окончании средней школы. 1984.

25. Полевой дневник летней практики Максима. 1985.

26. Давид, Эмилия и Максим Шраер. Москва. 1986.

27. Маршрут летней зональной экспедиции Максима. 1986.

28. Экспедиционный дневник Максима, запись за 5 июня 1986.

29. Экспедиционный дневник Максима, запись за 8 июля 1986.

30. Максим во время подъема на ледник. 1986.

31. Максим на стоянке в экспедиционном лагере. 1986.

32. Максим за дневником. 1986.

33. Максим с Максимом (Максом) Мусселем. Пярну. 1986.

34. Максим с однокурсниками по факультету почвоведения МГУ на «картошке». 1986.

35. Эмилия Шраер (вторая слева) на демонстрации в поддержку узника Сиона Иосифа Бегуна. 1987.

36. Официальное разрешение на почтовую пересылку книг из СССР за границу. 1987.

37. Памятник Льву Толстому во дворе бывшего правления Союза писателей СССР на ул. Поварской (быв. Воровского). 2016.

38. Давид Шраер дает интервью Дэну Разеру из CBS News. 1987.

39. Максим, Эмилия и Давид Шраер в московской квартире. 1987.

40. Максим, Эмилия и Давид Шраер и Анна Студниц в Шереметьево-2. 1987.

41. Удостоверение беженца, выданное Максиму в Италии. 1987.

42. Максим с Катей Царапкиной и Максимом Мусселем. 1995.

43. Максим с Генрихом Сапгиром в Париже. 1995.

44. Максим с Давидом Шраером-Петровым в Провиденсе, Род-Айленд. 2003.

45. Эмилия Шраер и Давид Шраер-Петров. 2006.

46. Иосиф Бегун, Давид Шраер-Петров и Эмилия Шраер. Бостон. 2010.

47. Мира Шраер и Максим. Санкт-Петербург. 2012.

48. Татьяна Шраер и Максим. Санкт-Петербург. 2013.

49. Максим, Татьяна, Кэрен и Мира, Саут-Четэм, Массачусетс. 2012.

50. Максим, Мира, Татьяна и Кэрен, Ваджима, Япония. 2015.

Благодарности

– Бостонскому Колледжу, где я преподаю уже двадцать пять лет, за поддержку моих изысканий и публикаций.

– Вере Полищук за совместную работу над переводом этой книги.

– Коллегам и друзьям, ответившим на вопросы, высказавшим ценные замечания по рукописи перевода книги: Тамаре Дужиной, Борису Ланину, Сергею Митуричу, Максиму Мусселю, Петру Цанаве, Екатерине Царапкиной.

***

Без любви и поддержки моей семьи – моих родителей Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова, моей жены Кэрен Элизабет Лэссер и наших дочерей Миры Изабэллы и Татьяны Ревекки – эта книга осталась бы стопкой белых листов. I love you.

Список иллюстраций

1. Пейсах (Петр) Шраер (слева в первом ряду), дед Максима Д. Шраера по отцовской линии, с родителями и четырьмя братьями и сестрами. Каменец-Подольск, Украина, 1924. Автор фотографии неизвестен. Снимок из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

2. Борух-Ицик и Фаня (Фрейда) Шраер, дедушка и бабушка Давида, отца Максима. Ленинград, 1930-е годы. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

3. Анна (Нюся) Студниц (второй ряд, третья справа), бабушка Максима по материнской линии, с братом Григорием (слева) и родственниками со стороны отца. Городок, Украина, 1931. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

4. Блаженной памяти раввин Хаим-Вульф Бройде (Брейдо), отец Бэллы Брейдо, дед Давида, прадед Максима Д. Шраера. Полоцк, Белоруссия, ок. 1940. Раввин Хаим-Вульф был убит в своем доме нацистами и их пособниками. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

5. Давид Шраер с родителями, Бэллой Брейдо и Пейсахом Шраером. Ленинград, ок. 1939—1940. Автор фотографии неизвестен. Из архива архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

6. Давид Шраер и Бэлла Брейдо. Село Сива, Молотовская (ныне Пермская) область, 1942. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

7. Пейсах (Петр) Шраер, капитан Красной армии, ок. 1943. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

8. Эмилия Шраер (Поляк), мать Максима (вторая справа) с родителями, Ароном (Аркадием) Поляком и Нюсей (Анной) Студниц, и сестрой, Жанной Волынской (Поляк). Москва, 1951. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

9. Давид Шраер, лейтенант медицинской службы. Борисов, Белоруссия, 1959. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

10. Давид Шраер. Ленинград, начало 1960-х гг. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

11. Максим с мамой. Москва, 1968. Фотография Давида Шраера-Петрова.

12. Максим в Архангельском под Москвой, 1969 г. Фотография Давида Шраера-Петрова.

13. Максим в отцовском кабинете за пишущей машинкой. Москва, 1971. Фотография Давида Шраера-Петрова.

14. Максим в Тбилиси (Грузия), 1977. Фотография Давида Шраера-Петрова.

15. Дом №43 по улице Маршала Бирюзова, где Максим, Эмилия и Давид жили с 1971 по 1987 г. (снимок сделан в 1998 г.). Фотография Максима Д. Шраера.

16. Гостиница «Раннаотель». Пярну, Эстония (открытка, ок. 1938.) Автор фотографии неизвестен. Снимок из архива Максима Д. Шраера.

17. Юри Аррак. «Корона». Холст, масло, 97x120 см. 1975. Фотография предоставлена художником.

18. Максим с родителями в Панга-Рехе, на хуторе семьи Аррак. Эстония, лето 1977. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

19. Эмилия и Давид Шраер с Урве Роодес Аррак (слева) и Юри Арраком (второй справа) и их спаниелем Лонни. Панга-Рехе, лето 1979. Фотография Максима Д. Шраера.

20. Максим с Екатериной (Катей) Царапкиной в Пярну. 1980. Фото Давида Шраера-Петрова.

21. Эмилия и Давид Шраер в квартире на ул. Маршала Бирюзова. Москва, осень 1980. Фотография Максима Д. Шраера.

22. Максим с Эмилией Шраер, Урве Роодес Аррак, Юри Арраком и Вяйке Луби (справа). Эстония, лето 1983. Фотография Давида Шраера-Петрова.

23. Максим (в верхнем ряду слева) с одноклассниками во дворе спецшколы №34. Москва, май 1984. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

24. Аттестат Максима об окончании средней школы №34.Москва, июнь 1984. Из архива Максима Д. Шраера.

25. Полевой дневник летней практики Максима с записями по геологии и ботанике. Чашниково, Московская область, лето 1985. Из архива Максима Д. Шраера.

26. Давид, Эмилия и Максим Шраер дома в квартире на ул. Маршала Бирюзова. Москва, зима 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Эмилии Шраер и Давида Шраера-Петрова.

27. Маршрут летней зональной экспедиции Максима. Лето 1986 г. (На маршруте указаны лишь главные остановки и пункты). Рисунок и пояснения Максима Д. Шраера. Map created and copyrighted by Maxim D. Shrayer © 2013; 2021. All rights reserved.

28. Экспедиционный дневник Максима, запись за 5 июня 1986 г. Из архива Максима Д. Шраера.

29. Экспедиционный дневник Максима, запись за 8 июля 1986 г. Из архива Максима Д. Шраера.

30. Максим во время подъема на ледник. Теберда, июль 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

31. Максим на стоянке в экспедиционном лагере. Июль 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

32. Максим за дневником. Стоянка во время экспедиции. Июль 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

33. Максим с Максимом (Максом) Мусселем. Пярну, август 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

34. Максим (первый справа) с однокурсниками по факультету почвоведения МГУ на «картошке». Чашниково, сентябрь 1986. Автор фотографии неизвестен. Из архива Максима Д. Шраера.

35. Эмилия Шраер (вторая слева) на демонстрации в поддержку узника Сиона Иосифа Бегуна. Слева от Эмилии, с плакатом «Свободу моему отцу Иосифу Бегуну», – Борис Бегун. Москва, Арбат. Февраль 1987. Фотограф Эндрю Розенталь (Andrew Rosenthal). Журнал «Newsweek» от 23 февраля 1987. Снимок воспроизводится с разрешения агентства «Associated Press».

36. Официальное разрешение на почтовую пересылку книг из СССР за границу. Выдано Максиму Д. Шраеру Министерством Культуры СССР 26 мая 1987 г. Из архива Максима Д. Шраера.

37. Памятник Льву Толстому во дворе бывшего Правления Союза писателей СССР на Поварской ул. (бывшая ул. Воровского), где в апреле-мае 1987 Давид Шраер-Петров провел серию протестов. Фото Максима Мусселя, апрель 2016.

38. Давид Шраер дает интервью Дэну Разеру (Dan Rather), ведущему вечерних новостей телеканала CBS News. Квартира Шраеров, Москва, май 1987 г. Кадр из документального телефильма «Семь дней в мае: Советский Союз» (телеканал CBS, 1987). Снимок воспроизводится с разрешения «CBS News Archives», отдела телекомпании CBS Broadcasting Inc.

39. Максим, Эмилия и Давид Шраер в московской квартире с выездными визами за несколько дней до эмиграции. Июнь 1987. Снимок предоставлен Эмилией Шраер и Давидом Шраером-Петровым.

40. Максим, Эмилия и Давид Шраер и Анна Студниц в московском аэропорту Шереметьево-2, 7 июня 1987 г. Кадр из фильма «Семь дней в мае: Советский Союз» (телеканал CBS, 1987). Снимок предоставлен Эмилией Шраер и Давидом Шраером-Петровым. Воспроизводится с разрешения «CBS News Archives».

41. Удостоверение беженца, выданное в Италии, с которым Максим въехал 26 августа 1987 г. в США. Из архива Максима Д. Шраера.

42. Максим с Катей Царапкиной и Максимом Мусселем. Москва, кафе на Суворовском бульваре, ноябрь 1995. Фотография Максима Д. Шраера.

43. Максим с Генрихом Сапгиром. Париж, май 1995. Фотография Давида Шраера-Петрова.

44. Максим и Давид Шраер-Петров в Провиденсе, Род-Айленд, май 2003. Фотография Гэри Гилберта (Gary Gilbert).

45. Эмилия и Давид Шраер. Честнат Хилл, Массачусетс, июль 2006. Фотография Максима Д. Шраера.

46. Иосиф Бегун, Давид Шраер-Петров и Эмилия Шраер. Бостон, апрель 2010. Фотография Максима Д. Шраера.

47. Мира и Максим. Преображенское еврейское кладбище, Санкт-Петербург. Июнь 2012. Фотография Екатерины Царапкиной.

48. Татьяна и Максим. Преображенское еврейское кладбище, Санкт-Петербург. Июнь 2013. Фотография Екатерины Царапкиной.

49. Максим, Татьяна, Кэрен и Мира. Саут-Четэм, Массачусетс, август 2012. Фотография Максима Д. Шраера.

50. Максим, Мира, Татьяна и Кэрен. Ваджима, Япония, август 2015. Фотография Максима Д. Шраера.

Об авторе

Максим Д. Шраер (Maxim D. Shrayer) родился 1967 году в Москве. Вместе с родителями, писателем Давидом Шраером-Петровым и переводчицей Эмилией Шраер (Поляк), провел восемь с половиной лет в отказе и в июне 1987 года иммигрировал в США.

Учился в Московском государственном университете, окончил Браунский университет (отделение сравнительного литературоведения), а в 1995 году получил докторскую степень в Йельском университете. В настоящее время профессор в Бостонском Колледже (Boston College). В 2017—2021 руководил Проектом по изучению российского и евразийского еврейства в Центре Дэвиса в Гарвардском университете. Куратор книжной серии Jews of Russia and Eastern Europe and Their Legacy в Academic Studies Press (Бостон, США).

Двуязычный автор и переводчик, Шраер опубликовал более пятнацати книг на английском и русском языках. Удостоен национальной еврейской премии США в 2008 году и стипендии Фонда Гуггенхайм в 2012 году.

В 2007 г. на английском языке вышел документальный роман Шраера «В ожидании Америки» (Waiting for America), в 2013 году он была издан в русском переводе, а в 2021 году переиздан третьим изданием. Продолжением темы в 2013 году стал мемуарный роман «Бегство» (Leaving Russia) – приквел к книге «В ожидании Америки».

Англоязычная проза и переводы Шраера опубликованы в таких известных американских журналах, как Agni, Kenyon Review, Partisan Review, Southwest Review, Tablet Magazine и др. Его рассказы и новеллы собраны в книгах Yom Kippur in Amsterdam (2009) и A Russian Immigrant (2019).

На русском языке вышли три сборника стихов Шраера: «Табун над лугом» (1990), «Американский романс» (1994), «Ньюхэйвенские сонеты» (1998), а в 2020 году был опубликован сборник англоязычных стихотворений Шраера Of Politics and Pandemics: Songs of a Russian Immigrant. По-русски проза и стихи Шраера печатались в журналах «Время и мы», «Дружба народов», «Звезда», «Лиterraтура», «Новый мир», «Побережье», «Сноб» и др. и во многих антологиях. Книга избранных рассказов Шраера «Исчезновение Залмана» вышла в Москве в 2017 году.

Шраер переводил на английский произведения Павла Антокольского, Эдуарда Багрицкого, Льва Гинзбурга, Самуила Маршака, Ильи Сельвинского, Бориса Слуцкого, Юрия Трифонова, Давида Шраера-Петрова и других поэтов и прозаиков. Он также перевел на русский язык стихи Томаса Болта, Альберта Кука и Дилана Томаса.

Список литературоведческих и биографических книг включает The World of Nabokov’s Stories, Russian Poet/Soviet Jew: The Legacy of Eduard Bagritskii, «Набоков: Темы и вариации», «Антисемитизм и упадок русской деревенской прозы» (2020) и др. В соавторстве со своим отцом, Д. Шраером-Петровым, выпустил монографию «Генрих Сапгир: классик авангарда» (2004; переиздана в 2017). В 2013 в США вышла книга Шраера I SAW IT: Ilya Selvinsky and the Legacy of Bearing Witness to the Shoah, а в 2014 в Москве была издана его книга «Бунин и Набоков. История соперничества», ставшая бестселлером и переведенная на несколько языков. В 2017 году в Бостоне вышла новая книга Шраера With or Without You: The Prospect for Jews in Today’s Russia.

Произведения Шраера переводились на немецкий, хорватский, японский, итальянский, словацкий, китайский, французский и другие языки.

Максим Д. Шраер живет в предместье Бостона и на Кейп Коде вместе с женой и двумя дочерями.

Сайт автора: www.shrayer.com

Именной указатель

Аболиц, Израиль 121

Абрам, Моррис 484

Абрамович, Феликс 475

Авербах, Илья 99

Аксенов, Василий 20, 67

Алигер, Маргарита 442

Ананьев, Вячеслав 436

Андропов, Юрий 90, 152, 226—227, 452

Антониони, Микеланджело 208

Аристов, Владимир 436

Аронов, Александр 413

Аррак, Арно 128—129, 134

Аррак, Урве Роодес 128—129, 131—135, 137—139,

228, 556, 583—584

Аррак, Юри 123—135, 228

Аррак, Ян 128—129, 135

Архипов, Абрам 200—202

Ахмадулина, Белла 67

Ахматова, Анна 74, 172, 232

Бабаевский, Семен 437

Бабель, Исаак 11, 42, 113

Багрицкий, Эдуард 172, 246, 280, 613

Бакланов, Григорий 444—445

Бальзак, Оноре де 238

Баранкина, Мария 259, 536, 558

Бархин, Сергей 558

Бархина, Елена 558

Башевис Зингер, Исаак 367

Бегун, Борис 456, 284, 593

Бегун, Инесса 456

Бегун, Иосиф 452—453, 455, 459—460, 465, 468,

522, 524, 593

Бекман, Циля 501

Белинский, Виссарион 308

Бэллоу, Сол 533

Берия, Лаврентий 343, 355, 438

Бернштейн, Борис 124

Бессонов, Иван 436

Блок, Александр 172, 227

Богард, Дирк 212

Богатова, Наталья 436

Богатырев, Лев 299, 316, 330, 348, 360—362, 377

Бойко, Игорь 437

Болдуин, Джеймс 533

Боннар, Пьер 28

Боннэр, Елена 449

Бочкарев, Игорь 111—117

Бочкарева, Ольга 111—112

Брайловский, Виктор 522

Браун, Гарольд 450

Бредбери, Рэй 236

Брейдо (Бройде), Бэлла 493, 507—514

Брейдо, Маня 33—34

Брежнев, Леонид 26, 46, 65, 71, 90, 120, 146, 166,

226—227, 367,

Бродский, Иосиф 63, 110, 118

Бройда, Ицхок-Айзик, Гаон Рав 512

Бройде (Брейдо), Хаим-Вульф 512

Бройде (Брейдо), Эйно 513

Бройде (Брейдо), Меир 513

Бройде (Брейдо), Рувим 513

Бронфман, Эдгар 483

Буденный, Семен 376

Бунин, Иван 307, 445, 554

Бунчиков, Владимир 361

Бутман, Гилель 501

Вальбе, Иоель 500

Ван Гог, Винсент 29

Виардо (Гарсиа-Виардо), Полина 308—309

Вертов, Дзига 209

Вийон, Франсуа 190

Винокуров, Евгений 406, 415

Висконти, Лукино 212

Вознесенский, Андрей 67, 312

Волгин, Игорь 234

Володарский, Леонид 437

Волынская (Поляк), Жанна 76, 575, 605

Волынская, Юлия 76, 494

Воронов, Юрий 445

Вук, Герман 533

Вулф, Томас 423

Вэник, Чарльз 78, 484

Вэнс, Сайрус 450

Гейне, Генрих 237

Гессе, Герман 121, 208

Гилман, Бенджамин 389

Глинка, Михаил 39

Горбачев, Михаил 79, 226—227, 267,

274, 280, 385—386, 444, 448, 450—451, 455, 461,

466, 468—479, 516, 551

Горовиц, Владимир 522

Горький, Максим 147, 167, 185

Гращенков, Виктор 248—250

Гречко, Ольга 436

Григоренко, Петро 34, 64

Гришин, Виктор 226

Громова, Ульяна 546

Гуль, Роман 446—447

Данте Алигьери 238

Давыдов, Максим (Шраер, Максим Д.)

404, 408—415, 428, 437

Дардыкина, Наталья 414

Даргомыжский, Александр 39

Деникин, Антон 504

Джексон, Генри 78, 484

Дженнингс, Питер 455

Джуисон, Норман 398

Добровольский, Глеб 156, 196, 248

Докучаев, Василий 193, 378

Донахью, Фил 374—475

Достоевский, Федор 450, 540, 542

Дубровская, Алла 475

Дужина Тамара 603

Д«Эрелль, Феликс 349—350

Евтушенко, Евгений 67

Ельцин, Борис 274, 551

Ермолова, Мария 485

Есенин, Сергей 109, 233, 361, 512

Заболоцкий, Николай 172, 233, 371

Зив, Михаил 558

Зиверт, Светлана 218

Ильин, Павел 475

Ильина, Надежда 475

Иошпе, Алла 361

Ирлин, Иосиф 81—83

Искандер, Фазиль 67, 385

Каган, Микаэлла 475

Казакевич, Вечеслав 436

Казаков, Матвей 262

Казанцев, Василий 411

Картер, Джеймс Эрл (Джимми) 9, 78

Кафка, Франц 335

Кваша, Игорь 538

Кипиани, Давид 353

Киссинджер, Генри 450

Клюев, Николай 233

Ковалев, Дмитрий (Димитрий Перец) 438, 446,

536, 558

Ковда, Виктор 156, 248

Коган, Инга 117, 556

Кожевников, Вадим 445

Кожинов, Вадим 86, 439

Козинцев, Григорий 228

Койфман, Евгений 283—285

Кон, Юзеф 111—112, 117

Коркия, Виктор 406

Корнилова, Галина 556

Коротич, Виталий 445

Кортасар, Хулио 121, 208

Кошаровский, Юлий 480—482

Кошевой, Олег 546

Кропивницкая, Валентина 561

Кропоткин, Петр 356

Кундера, Милан 368

Куняев, Станислав 85—86

Купер, Джон Милтон III 418, 477

Купер, Джон Милтон мл. 418, 477

Купер, Джудит 418

Купер, Элизабет 418, 477

Курчатов, Игорь 7, 35, 50, 158

Куст, Герман 463—464, 548—549

Кюи, Цезарь 39

Лагерквист, Пер 121

Ладонин, Дмитрий 319

Ланин, Борис 603, 629

Ланцман, Александр 475

Лассер, Кэрен 12, 17, 49—50, 57, 134—135, 140,

602—603

Левин, Александр 436

Лен, Слава 449

Ленин, Владимир 22, 170

Лермонтов, Михаил 109, 146, 481

Лернер, Александр 522

Лесков, Николай 307, 313

Липпи, Филиппино 249

Луговской, Владимир 233

Магазаник, Норберт 91

Магомаев, Муслим 361

Макдональд, Лоренс 152

Маламуд, Бернард 533

Мандельштам, Осип 233, 320

Манн, Генрих 112

Манучаров, Александр 175, 251

Марк Аврелий 248

Маркс, Карл 548

Маркин, Владимир 43—44, 167

Марченко, Анатолий 452

Маяковский, Владимир 209, 268

Межиборский, Александр 475

Межиров, Александр 85

Мериме, Проспер 112

Метс, Арво 406, 415

Миккус, Эвальд 104

Милин, Геннадий 475

Миллер, Артур 537—538

Митич, Гойко 107

Мичурин, Иван 235

Молотов (Скрябин), Вячеслав 370, 497

Мондейл, Уолтер 9

Моне, Клод 28

Монро, Мэрилин 247, 528, 537

Моэм, Уильям Сомерсет 20, 198—199

Музиль, Роберт 12

Мусоргский, Модест 40—41, 171

Муссель, Максим 20, 38, 94, 117—120, 157, 192,

202, 207, 245, 359, 379, 386, 415, 424, 438, 464,

475, 540, 558, 568, 492, 597, 603

Мэтлок, Джек 521

Набоков, Владимир 110, 218, 385, 392, 500, 614

Неизвестный, Эрнст 110

Некрасов, Николай 109

Никитин, Иван 109

Никулин, Валентин 538

Ногин, Виктор 200

Нудель, Ида 248, 522

Ободзинский, Валерий 363

Окуджава, Булат 67

Олеша, Юрий 280

Оруэлл, Джордж 133

Островский, Александр 474

Пастер, Луи 350

Пастернак, Борис 232, 529

Паустовский, Константин 556

Пелл, Клейборн 389

Пелтиер, Леонард 408

Петров, Давид, см. Шраер, Давид

Петров, Рэм 41

Петровский, Григорий 494

Пикассо, Пабло 28—29

Пиночет, Аугусто 196

Платонов, Андрей 320

Поздняев, Михаил 412—413

Познер, Майкл 255

Полищук, Вера 603

Поллок, Джексон 74

Поляк, Аркадий (Арон) 11, 493, 496, 498,

501—502, 605

Поляк, Илья (Ихил) 498

Поляк, Хана-Фейга 498

Поляк, Циля 500—501

Портной, Марк 559

Поток, Хаим 533

Пруст, Марсель 121

Прянишников, Дмитрий 193

Пугачева, Алла 446

Пушкин, Александр 27, 35, 74, 107, 109, 207,

260, 340, 477, 485, 512, 519, 557

Пушкина (Гончарова), Наталья 486

Рабин, Оскар 561

Разер, Дэн 550—551, 595, 609

Растрелли, Франческо Бартоломео 318

Рахимов, Стахан 361

Рейган, Рональд 8—9, 386

Рейн, Евгений 235—236, 335, 444

Ренуар, Пьер Огюст 28

Решетова, Ирина 546

Риббентроп, Иоахим 497

Римский-Корсаков, Николай 39

Роде, Алексей 124, 193

Роджерс, Уолтер 455

Розанов, Борис 196—197, 247, 279—282, 286—287,

527—528

Розенбаум, Александр 113

Розенталь, Эндрю 455—456, 609

Рой, Галина 427—428

Рот, Йозеф 532

Рот, Филип 533

Рудзиш, Зинаида 159

Рудицкий, Михаил 34

Руссо, Анри 28—29, 322, 340

Руст, Матиас 549—550

Ряшенцев, Юрий 460

Рыбаков, Анатолий 442, 552

Рыбас, Святослав 427—430

Рыбкин, Ростислав 236

Саакашвили, Михаил 348—349

Саблуков, Вячеслав 436

Салита, Илья 183, 197, 252

Самари, Жанна 28

Самойлов (Кауфман), Давид 66—67

Самойлова, Елена 287—289, 401—402, 547—548

Сандерс, Джонатан 552—553

Сапгир, Генрих 236—240, 268, 391—394, 407,

444, 477, 556, 560, 598, 610

Сапгир (Родовская), Людмила 391

Сахаров, Андрей 110, 449—450, 461

Сезанн, Поль 28

Сельвинский, Илья 233

Синатра, Фрэнк 26

Скотт, Вальтер 112

Слепак, Владимир 257—261, 480, 522

Слепак, Мария 257—261, 522

Слуцкий, Борис 63, 411, 613

Созаруков, Юсуф 437

Сойер, Дайен 550

Сойфер, Валерий 257

Солженицын, Александр 110

Спектор, Роман 472—475

Сталин, Иосиф 5, 30, 63, 89, 93, 99, 165, 181, 237,

243, 259, 293, 310—314, 318, 343—344, 351, 354,

355—356, 367—368, 413, 428—429, 437—438, 441,

443, 471—472, 493—494, 499, 506, 546,

Стивенсон, Эдлай Эвинг III 484

Столыпин, Петр 429

Студниц, Анна (Нюся) 50, 493, 509, 570, 596, 603,

605, 610,

Студниц, Григорий 604

Сулаквелидзе, Тенгиз 352

Суслов, Михаил 227

Сухотина-Толстая, Татьяна 303

Тарасевич, Игорь 411

Тимирязев, Климент 485—486, 490

Титов, Герман 463

Толстой, Лев 106, 304, 307, 328, 338, 365, 372—373,

387, 440, 515, 520, 525, 595, 609

Тряпкин, Николай 411

Тургенев, Иван 306—313

Тютчев, Федор 109, 308

Уайлдер, Торнтон 211

Уитакер, Марк 455

Устинов, Валентин 433, 439—445

Устинов, Дмитрий 434

Устинов, Питер 434

Фадеев, Александр 257, 546,

Фельцман, Владимир 522, 552

Фентон, Томас 550

Фет, Афанасий 109

Фейхтвангер, Лион 112

Филдс, Харви 388—389, 419, 467—468, 521

Филдс, Сибил 388

Фитцджеральд, Элла 26

Фрейд, Зигмунд 32

Фрост, Роберт 74

Халиф, Лев 400

Хартман, Артур 521

Хайдер, Чарльз 469

Хемингуэй, Эрнест 74

Хиль, Эдуард 361

Хлебников, Велимир 413

Хлебников, Олег 413

Хуциев, Марлен 432, 538

Цанава, Петр 191, 603

Царапкин, Владимир 118

Царапкина, Екатерина 207, 275, 421, 556, 568, 583,

597, 607, 610—611

Цветаева, Марина 149, 232—233, 544

Черненко, Константин 226

Чехов, Антон 20, 72, 228, 300, 375, 409, 554,

Шарир, Гила 388

Шарир, Давид 388

Шарир (Шраер), Моисей (Муня) 72, 256, 448,

503—504, 569, 604

Шафернан, Поля 33

Швецова, Ольга 49

Шенгелия Рамаз 352

Шкловский, Виктор 63

Шкляревский, Игорь 67

Шостакович, Дмитрий 313

Шраер, Абрам 217, 503, 569, 604

Шраер, Берта 569, 604, 569

Шраер, Борух-Ицик 502, 604, 569

Шраер (Шраер-Петров), Давид 14, 161, 256, 266,

283—286, 603—611

Шраер (Кизер), Фрейда (Фаня) 502, 569, 604

Шраер, Моисей (Муня) см. Шарир, Моисей

Шраер, Мира Изабэлла 601—602, 611

Шраер Петр (Пейсах) 27, 63, 179, 493,

501—510, 604

Шраер, Татьяна Ревекка 601—602, 611

Шраер, Яков 501, 569, 604

Шраер (Поляк), Эмилия 14, 60, 575, 583—584,

586, 593, 596, 599—600, 603—611

Шульгин, Василий 429

Шульц, Джорж 323

Щаранский, Натан 276

Щеголев, Лев 475, 480

Щеголева, Ирина 475, 480

Щепкин, Михаил 308

Эдельштейн, Юлий 285

Эдлис, Юлиу 190

Эйзенштейн, Сергей 209

Эндрюс, Вайатт 386—387, 515, 551—555, 629

Эрикссон, Бенгтт 520

Ян (Янчевецкий), Василий 112

Отзывы о книге «Бегство»

«Эту книгу должен прочитать каждый, кто интересуется опытом евреев в ХХ веке».

– Jewish Book World

«Книга Максима Д. Шраера покоряет искренностью.

Эта книга – о подлости. Эта книга – о человеческом достоинстве. Эта книга о том, что значит родиться евреем в России».

– Михаил Шишкин, автор романов «Взятие Измаила» и «Венерин волос»

«Книга Шраера „Бегство“ – замечательный документ, исследование жизни „отказников“ как социального явления и, одновременно, опыт археологии памяти».

– Люба Юргенсон, автор книги «Воспитанные ночью», профессор Сорбонского университета

«Документальный роман Максима Д. Шраера на редкость оптимистичный. Через все перипетии, которые приходится преодолевать герою, он проносит искреннее любопытство к жизни и любовь к людям. Роман Максима Д. Шраера – про то, как выживать, если ты всегда и навсегда в меньшинстве, под угрюмым давлением тоталитарного большинства. Диссиденты поневоле и чекисты по призванию, студенты и профессора, писатели и редакторы, друзья и предатели – этот калейдоскоп персонажей складывается в книге Шраера в объемную картину, обрамленную самым жизненным из сюжетов: поисками молодым человеком своего места в жизни. Лозунги и пропагандистская демагогия разбиваются о самую естественную, и все же самую дефицитную вещь в современном мире: семейную гармонию, взаимопонимание между родителями и взрослеющим сыном, их взаимную поддержку. Судьба героя – готовый сценарий для прекрасного фильма, в котором главное – жизнелюбие, доверительная тональность и позитивная устремленность».

– Борис Ланин, автор популярной серии учебников по литературе для средней школы, профессор, Государственный институт театрального искусства

«В этой книге Шраер описывает путешествие чувств, – не только из России в Америку, но и из душевного мрака к свету. Книга объясняет, почему евреи были вынуждены уехать из горячо любимой ими страны, когда стало ясно, что эта страна никогда не ответит им любовью».

– Вайатт Эндрюс, бывший национальный корреспондент CBS News, профессор университета Вирджинии

«Это не только книга о расставании с Россией. Это книга о жизни в СССР, книга о том, как люди росли на закате советской империи, еще не осознавая, что это были закатные годы».

– Юлиане Фюрст, автор книги «Последнее сталинское поколение», профессор Бристольского университета

Примечания

1

Художник Гриша Брускин, с которым в конце 1985 г. познакомились мои родители.

2

Имеются в виду термины «отказ» и «отказник» (англ. refusal и refusenik), в дневнике я не совсем верно употребил английский глагол to refuse (отказать).

3

Рассказ Александра Куприна о протодьаконе, отказавшемся анафематствовать Льва Толстого.

4

Черемша (Allium ursinum), она же дикий чеснок или медвежий чеснок.

5

Печенеги и половцы – полукочевые племена, во времена средневековой Руси, в 9—12 веках населявшие степи вдоль южных и восточных границ и совершавшие налеты на русские земли. Здесь выражение использовано в аллегорическом смысле.

6

Франческо Бартоломео Растрелли, знаменитый русский архитектор итальянского происхождения, работавший в России в 18 веке, в частности, создавший Зимний Дворец.

7

Дословный перевод с иврита: «Творящий мир в Небесах,/ Подари нам мир и спасенье/ Дай народу Твоему/ И воскликнем мы все: Аминь./ Даруй нам мир, даруй нам мир,/ Даруй нам мир и народу Твоему…».

8

Сергей Баландин преподавал у нас курс полевой геоботаники.

9

Дончак – известная русская порода лошадей, изначально казачьих; буденовцы (по имени Семена Буденного) были выведены из донских лошадей как особая кавалерийская порода.

10

В 1986 году в СССР зарплата в 200 рублей в месяц значительно превышала среднестатистическую.

11

Не совсем понятно, что он имел в виду: слово «ордын» не относится к числу стандартных терминов из области коневодства. Подозреваю, что, судя по этимологии («ордын» от «орда») слово указывает на азиатское происхождение степных лошадей и ассоциацию с татарской Золотой Ордой.

Content

Бегство
Документальный роман
Максим Д. Шраер

Пролог

Часть первая Конец детства

1. Козье молоко и мраморные львы

2. Другой

3. Отказники

Интерлюдия. Дюны счастья

4. Кавалер золотой звезды

Часть вторая Экспедиция

5. Московский университет

Интерлюдия. Летней порой

6. Поэзия, любовь, погоня

Интерлюдия. Факты и аргументы

7. По степям, к Черному морю

Часть третья Недолгое прощание

8. Последняя осень

Интерлюдия. Внутренние рецензии

9. Пуримшпиль

Интерлюдия. Родословная

10. В путь-дорогу

Эпилог

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Благодарности

Список иллюстраций

Об авторе

Именной указатель

Примечания