Дмитрий Даль

Уэллс. Горький ветер

© Даль Д., текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *

Все совпадения имен и событий преднамеренны. Ничто не случайно

Есть люди, которые умеют смотреть в будущее.

Есть люди, которые умеют смотреть в прошлое.

Есть люди, которые умеют смотреть в настоящее.

Но мало кто умеет смотреть и в будущее, и в прошлое, и в настоящее одновременно.

Таким человеком был Гэрберт Уэллс, опередивший свое время и пространство. Человек, которого при жизни признавали то гением, то безумцем, то виртуозным мошенником.

Я убил этого человека.

Я – Николас Тэсла – начинаю свою исповедь…

Если бы кто-нибудь сказал Марии Кюри, что через пятьдесят лет открытая ею радиоактивность приведет к появлению мегатонн и overkill’a[1], то она, может быть, не отважилась бы продолжать работу – и уж наверняка не обрела бы прежнего спокойствия духа. Но мы притерпелись, и никто теперь не считает безумными людей, которые оперируют в своих расчетах мегатрупами и гигапокойниками.

Станислав Лем, «Глас Господа»

Глава 1. Вербовка

Меня зовут Николас Тэсла, и я агент по особым поручениям британской короны.

Родился я в Сербии. Отца и мать своих не помню, до шестнадцати лет жил в приюте, после чего меня взял на воспитание дядя Стефан, который хранил светлую память о моем отце, своем брате. Дядя служил по торговой линии в английской мануфактурной компании и большую часть времени колесил по свету, работая в торговых представительствах то в Индии, то в Северной Америке, то в Бразилии. Когда же он решил, что с него достаточно кочевой жизни, и вернулся домой, то обнаружил, что вся его родня умерла во время эпидемии холеры, а единственный племянник живет в приюте, куда его поместили за отсутствием ближайших родственников. Он ни минуты не сомневался и оформил надо мной опекунство. От дяди Стефана я узнал, что мой папа был православным священником, а моя мама дочерью священнослужителя. Так что на роду у меня было написано продолжить семейное дело и возглавить один из приходов, только эпидемия переписала мою судьбу.

Дядя Стефан много рассказывал о моем отце, и постепенно у меня сложился портрет мудрого и благородного человека, к которому шли все жители города и окрестных деревень за советом и поддержкой. Он не только проводил службы, но и помогал людям с семейными и соседскими спорами, решая их, подобно царю Соломону, справедливо и мудро, так что никто не уходил обиженным. Про маму мою дядя Стефан рассказать ничего не мог, поскольку знал ее плохо. Когда мама с отцом поженились, он уже продавал индусам готовые ткани и закупал у них хлопок.

Моя жизнь с дядей мало чем отличалась от жизни моих сверстников. Главное, у меня была семья и дом. Самое яркое впечатление юношеских лет – девочка Салли, дочь британского офицера в отставке, живущая по соседству. В нее были влюблены все окрестные мальчишки. Не избежал и я этой участи. Это было чудесное, счастливое время, которое я старался не вспоминать. Поскольку любые воспоминания причиняли мне боль. Возможно, поэтому я больше никогда не возвращался в родной город. Салли рано умерла, от чахотки. Сгорела в считаные недели у нас на глазах. Я остро переживал эту утрату. Еще больше дядя Стефан переживал за меня, поскольку видел мои душевные терзания. Он пытался мне помочь, но это было не в его силах.

После достижения совершеннолетия меня призвали на службу в австро-венгерскую армию. Я и половины срока не отслужил, был комиссован по состоянию здоровья. Последствия заболевания холерой дали о себе знать. Я оказался свободным человеком на перекрестке. Настала пора определиться мне с выбором жизненного пути. Еще в реальном училище я подавал большие надежды в естественных науках, сильно опережая своих сверстников. Отчего учителя подозревали во мне вруна и списывальщика и каждый раз во время проверочных работ пытались поймать меня за руку. Не может сын священника разбираться в алгебре и геометрии, в химии и физике. Он должен знать Библию как свои пять пальцев и на большее не посягать. Деревенское мышление, унаследованное из Средневековья.

С одобрения дяди Стефана я поступил в инженерно-технический техникум в Граце, где собирался изучать электротехнику. Новое направление технологий, которое успешно развивалось и давало большие перспективы на будущее. Первое время я с головой ушел в учебу, не вылезая из библиотек. Но, как водится, студенческая жизнь увлекла меня. Соблазны окружали юного студента на каждом шагу. К тому же вокруг было полно моих сверстников, которые тянули меня развлекаться, а не вдыхать вековую пыль ученых фолиантов. И вот уже вечеринки, вольнодумные речи, легкодоступные женщины и азартные игры затянули меня в свой водоворот. К последним у меня образовалось особое пристрастие. Я легко стал игроманом. Только за карточным столом я чувствовал себя живым, таким же цельным и счастливым, как в годы юношества, до того как умерла Салли.

После смерти родителей я получил солидный счет в банке, который, пока я находился в приюте и жил с дядей, обрастал процентами. Получив к нему доступ, я тратил из него деньги только на обучение, пока не подцепил эту роковую страсть к игре. Вскоре я промотал львиную долю полученных денег, попробовал остановиться, но каждый раз мне казалось, что именно сейчас фарт повернется ко мне лицом и я смогу разбогатеть. Кого я обманывал? Меня не интересовали деньги. Меня интересовала только сама игра, сам азарт, когда сердце стучит в груди как проклятое, когда в голову ударяет кровь, когда в твоих руках ВСЁ и вот сейчас ты можешь это ВСЁ потерять. Для меня не было ничего более притягательного и упоительного, чем игра. Рядом с ней любая искусная на любовные ласки женщина казалась пустышкой.

У меня еще оставалось кое-что на счету в банке, когда я проигрался в прах. В тот злосчастный день я играл с какими-то студентами и чиновниками, по крайней мере, так мне показалось. Выигравший банк потребовал у меня долговую расписку, которую я обязался погасить в течение месяца. Когда я покинул игровой стол и вышел на улицу, сыпал мелкий снежок, пар вырывался изо рта, светила полная луна, но я ничего этого не видел. Передо мной была только адова пропасть, в которую я медленно, но неизбежно погружался.

Денег в банке мне не хватило бы, чтобы покрыть даже половину той суммы, под которой я подписался. И хотя впереди было без малого тридцать дней, чтобы найти недостающую часть, я прекрасно понимал, что мне ее не собрать. Я мог бы обратиться за помощью к дяде, он не отказал бы. Но мне было унизительно и стыдно признать, что я промотал все состояние, которое родители так долго и упорно копили. Выбросил его в помойку, спустил на ветер, размазал по игорному столу картонными карточками с цветными картинками.

Я отправился в кабачок «Приют монаха», где изрядно накачался кислым пивом. Сидел, пока меня не попросили на выход, расплатился, ушел и отправился к реке. У меня возникла мысль, что лучший выход из сложившегося положения – утопиться в Муре. Было тяжело на душе и очень обидно оттого, что жизнь заканчивается так глупо и так рано.

До Мура я не добрел. Оказался в полицейском участке. Добрые служители закона увидели пьяного в хлам студента, сшибающего фонарные столбы, и решили, что в холодке тюремной камеры ему будет лучше, чем в другом питейном заведении, куда горячая голова меня непременно занесет, где недолго до скандала, а потом и до пьяного погрома. Утром меня отпустили, выписав символический штраф, и я вернулся домой, где меня ждал хмурый человек неприметной внешности, который изменил мою судьбу.

Он назвал себя господином Флуменом и заявил, что ему все известно о моих финансовых бедах. Он готов их решить за небольшую любезность, которая может ему потребоваться в будущем. Как оказалось, соглашаясь на предложение Флумена, я избежал одной адовой пропасти, но угодил в другую.

Обжегшись в игре в первый раз, я надолго прекратил играть, хотя тяга к картам у меня осталась. Но я старался заменить ее чем-то другим. Какое-то время я выпивал, позабыв обо всем на свете. И чуть даже не вылетел из техникума за неуспеваемость, но в дело вмешался дядя, которого оповестили о моих систематических загулах преподаватели. Они верили в меня, видели во мне человека и профессионала своего дела, и им было обидно, что я так бездарно трачу свою жизнь и талант. Дядя приехал и навел порядок в моей голове и душевной организации. Я не мог объяснить ему, что загулами я пытался заменить тягу к игре, но он натолкнул меня на мысль, что научными исследованиями я также могу заглушить влечение к картам.

По окончании инженерно-технического техникума я поступил на службу в правительственную телеграфную компанию в Будапеште. Впоследствии эта служба и страсть к науке привели меня в Континентальную компанию Эдисона, штаб-квартира которой располагалась в Лондоне. На Эдисона я проработал без малого семь лет, и думать совершенно забыл о существовании господина Флумена.

Я жил в хорошей квартире в престижном районе города. У меня появилась женщина и собственные научные изыскания, которым я посвящал все свободное время, появились и друзья-сослуживцы, с которыми мы иногда перекидывались в карты, никогда на деньги, только на интерес, за стаканчиком-другим ирландского виски или бокалом молодого шабли. Прошло столько лет, и я уже не испытывал былого влечения к игорному столу, поскольку все мои душевные силы были отданы науке. Я справился со своим недугом.

Жизнь вошла в свою колею. Я задумывался о том, чтобы переехать в Америку, где передо мной открывались широкие научные перспективы. Я вовсю обсуждал этот вопрос с Маргарет, как и то, когда мы поженимся, когда появление господина Флумена перечеркнуло все мои планы.

Я обедал в маленьком семейном кафе, размышляя над рабочими вопросами, когда за столик подсел человек, показавшийся сперва мне незнакомым. Сколько лет прошло с момента нашей последней встречи – целая жизнь. Только когда он представился, события прошлого всплыли в моей памяти. Вот так грехи молодости неожиданно настигают тебя в то время, когда, кажется, стабильность жизни уже ничто не способно поколебать.

Флумен заказал себе чашечку кофе и круассан. От кофе он сделал один глоток. К круассану же не притронулся, хотя, надо признаться, здесь пекли самые вкусные круассаны в Лондоне. Мадам Жилман знала в них толк. Вот уже тридцать лет она совершенствовала свое мастерство.

Между мной и Флуменом состоялся весьма любопытный разговор:

– Некоторое время назад я решил ваши проблемы в обмен на обещание оказать мне любезность, – напомнил он мне.

– Это вы очень скромно выразились. Прошло уже прилично времени. Я и думать забыл о грехах юности, – ответил я.

– Время не имеет значения. Вы отказываетесь от своего обещания? – в голосе Флумена прозвучала угроза.

– Никоим образом. Фамилия Тэсла – честная фамилия. Я никогда не отказывался и впредь не намерен отказываться от своих обещаний. Обещал любезность, значит, окажу любезность, – я постарался придать своему голосу максимальную невозмутимость.

Но Флумен не обратил на мою холодность внимания.

– Приятно иметь дело с честным человеком. В наши дни это весьма редкое явление.

Флумен достал из внутреннего кармана пальто конверт и протянул его мне.

– Когда останетесь один, прочтите. Здесь подробные инструкции миссии, которую вам предстоит выполнить. Если кратко, то вам предстоит проникнуть в кабинет президента Континентальной компании Эдисона Люка Форетти и из его сейфа достать папку с чертежами. Она синего цвета и помечена шифром «TO31030891». В этой папке нас интересует всего один документ, какой именно – вы найдете информацию в инструкции. Этот чертеж вы должны вынести и доставить мне. Завтра я буду ждать вас в это же время в этом же месте. Собственно, и все.

Флумен цинично улыбнулся.

Признаться честно, мир передо мной перевернулся с его словами. Сегодня утром жизнь моя была стабильной, как гора Килиманджаро, но теперь я сидел и хватал ртом воздух, понимая, что если я выполню требования этого господина, то никогда уже жизнь моя не станет прежней. Если бы время можно было повернуть назад, я бы все отдал, чтобы зашить себе рот и ни слова не обещать Флумену. Я подозревал, что это имя не настоящее, да и кто он такой, кто за ним стоит, я не знал. Я ничего не знал об этом господине.

– Вы понимаете, что если я сделаю это, то на моей карьере у Эдисона можно будет ставить крест, – прошипел я.

Флумен брезгливо поджал губы и возразил:

– Сдался вам этот Эдисон. Вы самодостаточный человек и ученый, господин Тэсла. Зачем вам эти оковы?

– Это же кража? Вы понимаете, что это подсудное дело? – продолжал я переживать.

– Вам ничего не угрожает. В офисе президента сегодня никого не будет. У него сегодня банкет по случаю… впрочем, это неважно. Мы сделаем все, чтобы он задержался на банкете и у него и мысли не появилось поработать на ночь глядя. Так что вам все карты в руки.

– Что будет, если я откажусь?

Я понимал, что у меня нет такой возможности, но я должен был попробовать.

– Смотрите, – сказал Флумен.

Из внутреннего кармана пальто он вынул другой конверт, открыл его и достал лист бумаги.

– Это всего лишь нотариально заверенная копия. Оригинал хранится в банковской ячейке.

Я взял бумагу и прочитал. Передо мной лежала фотографическая копия моей долговой расписки, на которой размашистым почерком жирными буквами было выведено:

«Долговая расписка выкуплена господином Дж. Флуменом, дата, подпись»

– Как видите, я являюсь вашим кредитором уже долгие годы. И если вы откажетесь от маленькой любезности, то я вынужден буду предъявить этот вексель к погашению. Как сами понимаете, за эти годы проценты накапали очень солидные. Вашего состояния не хватит, чтобы его полностью погасить. Информация попадет в газеты. Вы будете платить мне, но ваше честное имя будет вывешено на всеобщее обозрение. Так что перспектива у вас весьма и весьма неприятная. К тому же что скажет ваш дядюшка Стефан? Вы подумали об этом? Но если вы сделаете то, о чем прошу, я верну вам эту расписку и выпишу документ, что все долги передо мной погашены. Я думаю, вы соображаете, в чем ваша выгода.

Флумен умолк, а я понял, что нахожусь на самом-самом дне. Боже мой, как я умудрился до такого докатиться?

– Ваша просьба совсем никак не тянет на маленькую любезность, – сказал я.

– Что вы, именно что на маленькую любезность. Если бы я попросил вас убить президента Люка Форетти, то было бы другое дело, – улыбнулся хищно Флумен.

Я мог бы догадаться, что это будет его следующая просьба, и мне ничего не останется, как исполнить ее – убить президента Континентальной компании Эдисона в Лондоне – Люка Форетти, тем самым притормозив на время работу компании, что было на руку нашим конкурентам.

Как же легко я пересек ту грань, за которой уже не было возврата! Как мало надо человеку, чтобы оступиться и потом больше уже не встать. Я мог бы стать ученым, сделать важные открытия, которые продвинули бы этот мир на пути прогресса, но ошибки молодости перечеркнули этот путь. Есть такие дороги, на которые человек может выходить, только будучи абсолютно честным перед миром и самим собой. Я не смог. Стал ли я от этого плохим человеком? Вряд ли. Никогда в своей жизни я не делал ничего такого, за что мучилась бы моя совесть. Кража тех чертежей в итоге помогла сбалансировать научно-техническое развитие Англии и Америки и предотвратила назревающую войну технологий. После убийства Люка Форетти выяснилось, что его искали все жандармы Франции как «парижского гильотинера». В Лондоне же он скрывался от правосудия. Возможно, мне повезло, и все это ничего не значащие стечения обстоятельств, но я так не считаю. Все в мире предопределено. Я стал орудием кары в руках…

Тогда я еще не знал, кто такой господин Флумен и на кого он работал. Мне предстояло узнать об этом значительно позже. Сначала меня использовали как карающий меч – вслепую.

Глава 2. Петрополис

Жизнь моя изменилась бесповоротно.

Какие раньше были у меня перспективы? Да, мне удалось выбраться из маленькой страны, которая не играла никакой серьезной роли на мировой политической арене и вряд ли когда-нибудь сыграет. Мне удалось добиться хорошей инженерной должности в Лондоне у самого Эдисона. Кое-какие мои наработки удалось запатентовать и даже одну из них воплотить в жизнь – синхронный генератор. Но Флумен дал мне больше. Он ограничил мою свободу выбора и в то же время позволил утолить нестерпимую жажду – игромании, которую я долгие годы глушил научными изысканиями. Теперь же авантюрные приключения, наполненные риском, тем самым, который заставляет по-другому работать сердце, который пробуждает особый вкус к жизни, заменили мне страсть к картам.

Все это время я не забывал о своем дяде Стефане, вел с ним активную переписку. Он очень радовался моим успехам, рассказывал о своей жизни, которая крутилась вокруг небольшого ресторанчика «Тэсла». Он открыл его в нашем родном городе. Дядя так никогда больше и не женился, целиком и полностью посвятив себя новому делу. Он звал меня к себе в гости, но я не решался на эту поездку. Да и времени не было, чтобы вернуться в город детства.

После смерти Люка Форетти я навсегда распрощался с Континентальной компанией Эдисона, хотя меня уговаривали остаться и даже делали намеки на кресло президента, только я был непреклонен. Передо мной открывалось большое будущее, полное приключений. Зачем протирать штаны в офисной клетке? Я покинул Лондон и отправился в Америку, где мне предстояло исполнить новую возложенную на меня Флуменом миссию. Мои услуги щедро оплачивались, и первое время я даже не задумывался, на кого работаю. Но потом все-таки стал интересоваться, кому нужна выполняемая мной работа. Однажды я задал этот вопрос Флумену, который последовал за мной в Америку и время от времени навещал меня в таверне «Хвост кометы». Это уютное заведение располагалось в самом дальнем конце Спринг-стрит, неподалеку от Гудзона. Мы встречались дважды в неделю по вторникам и пятницам, пропускали по стакану виски, обсуждали текущие дела. Услышав мой вопрос, Флумен посмотрел на меня грустно, спросил, буду ли я крепче спать, если узнаю, что вот уже год как служу британской короне. Получил положительный ответ, после чего заявил, что удостоверение «агента по особым поручениям на службе британской короны» не существует, но если мне будет так спокойно, то я могу считать, что оно лежит у меня в нагрудном кармане.

Осознание того, что ты не просто чье-то слепое орудие, а тобой управляет британский монарх, позволило мне с чистой совестью выполнять свою работу. И два следующих года я провел, гастролируя по Америке. Какие только поручения мне не пришлось исполнять! Какое количество людей прошло передо мной! Многие из них с громкими именами. Великие люди, сделавшие Америку страной неограниченных возможностей. Я совершал вещи, которыми не горжусь, но ни разу не переступил черту, за которой не смог бы без содрогания смотреть на свое отражение в зеркале.

Николас Тэсла остался верен себе во всем. И хотя мне приходилось убивать, но я делал это с чистой совестью. Ведь те, кого я устранял, заслужили такую участь.

Но настал конец моим американским приключениям. Однажды Флумен встретил меня стаканом виски и словами:

– Вам предстоит небольшая командировка.

Я научился не торопиться с вопросами. Зачем бежать впереди тока, если он все равно быстрее тебя?

– Вам предстоит отправиться в Россию, а именно в Санкт-Петрополис. Все инструкции вам будут предоставлены, как обычно, в конверте. Задание чрезвычайной важности, впрочем у нас никогда не бывает других.

Следующим июньским вечером я поднялся по трапу на борт лайнера «Олимпик», который взял курс из Нью-Йорка в Великобританию. Оттуда мой путь лежал в Россию, страну, о которой я практически ничего не знал, кроме того, что там очень холодные зимы и правил страной государь император Николай II, прозванный Справедливым. Кажется, он приходился родственником правящему британскому монарху. Моя командировка в Россию затянулась на целый год. Здесь я не буду углубляться в подробности моих российских каникул, возможно, однажды я напишу об этом отдельную книгу. Но именно здесь, в России, я в первый раз услышал имя Гэрберта Уэллса.

* * *

Странный этот город Санкт-Петрополис. Вроде бы здесь все как у людей, но в то же время все какое-то особенное. Построен город в месте, неудобном для жительства. Раньше вокруг расстилались сплошным ковром болота. Пришлось их осушать, чтобы строить дома. Только и тут основатель города император Петр Великий пошел дальше всего мыслимого и выполнимого. Задумал он, чтобы дома разделяли не улицы, как во всех европейских городах, а каналы, по которым жители будут передвигаться на лодках, как в Венеции. Только вот в Венеции климат теплый, каналы не замерзают, а в России зимы суровые, реки льдами встают. Но и на это у Петра ответ был: в зимнее время по каналам бежали легкие сани, в старое время они двигались при помощи лошадиной тяги, а в современных условиях при помощи бензиновых моторов. Мне повезло увидеть это фыркающее чадным дымом чудо техники.

Прибыл я в Петрополис летом и никак не думал, что мне предстоит задержаться здесь до наступления зимних холодов. Первое время я наслаждался красотой необычного города. Его широкими полноводными реками, множеством каналов, уютных водных тупиков, необычными зданиями, которые впитали в себя все мировые архитектурные направления со своими нотками и акцентами. Здесь можно было встретить дома с куполами в форме луковиц в древнерусском стиле, обитыми разноцветными металлическими листами, которые складывались в разнообразные узоры, переплетаясь, дополняя друг друга и создавая тем самым завораживающие картинки. Нигде раньше я не видел такого необычного сочетания красок. Многие дома имели свои дворики и скверы с зелеными насаждениями. Ни в Париже, ни в Нью-Йорке, ни в Лондоне я не встречал такого количества деревьев, кустарников и цветов, которыми был заполнен Санкт-Петрополис.

Согласно агентурной легенде я был полномочным представителем лондонского торгового дома «Липтон – Чайная история». В связи с появлением новой технологии – чайного пакетика, который изобрел Роберт Салливан, а Томас Липтон запатентовал, – было принято решение о расширении географии сбыта продукции чайного дома. И меня отправили для прощупывания почвы в столицу Российской империи. Не знаю, согласованы ли были мои действия с торговым домом «Липтон», вполне возможно, что они знали о моем существовании и даже финансировали мою командировку, потому что через неделю по прибытии я развил бурную деятельность по организации официального представительства чайной британской компании в Петрополисе.

Слух о моем приезде разошелся по столице, меня приглашали на светские мероприятия, в результате которых я перезнакомился со всеми князьями, графами и баронами, что крутились в модном обществе. На меня со всех сторон посыпались деловые предложения. Многие пытались оказать мне содействие, разумеется, за хорошее денежное вознаграждение, в организации представительства известной чайной компании в Петрополисе. Купец Сильверстов предлагал купить у него здание под контору. Купец Сафронов предлагал готовые склады, которые стоят без дела уже несколько лет. Граф Бекетов предлагал услуги по таможенному оформлению, намекал, что у него среди чиновников есть своя хорошая рука, которая за скромное, но в пределах разумного вознаграждение поможет все сделать быстро и без пристального досмотра со стороны официальных лиц. Граф Строганов предлагал организовать переговоры с закупщиками Императорского двора с гарантированным контрактом на поставки, за эту услугу также требовалось поделиться золотыми монетами.

Жизнь завертела меня в своем вихре, и вскоре я уже настолько привык к образу чайного дельца, что сам поверил в него.

Меня выдернули из России неожиданно. Я уже думал, врасту в эти болота, обзаведусь женой, домом и детьми. Была одна барышня на примете, очаровательное создание да к тому же знатного происхождения – из рода графов Самойловых, в родстве с Куракиными и Строгановыми. За ней хорошее состояние и влияние в обществе, в общем, выгодная партия, нельзя упустить. Ради визитов в ее дом я завел экипаж и личного шофера. Звали его Герман Вертокрыл: суровый мужчина, широкий в плечах, с густыми усами и глазами навыкате. Одно у него было достоинство: что бы ни происходило вокруг, он молчал, слепо исполняя свою работу. К тому же у него были крепкие кулаки и хорошо поставленный удар правой, в чем мне удалось в дальнейшем убедиться.

Я приобрел четырехэтажный особняк на Васильевском острове неподалеку от Смоленского кладбища. Тихое место, прекрасный вид, да и внутреннее убранство мне очень понравилось. Здесь я устраивал шумные приемы, званые обеды для избранных лиц, в общем, вел светскую жизнь с размахом.

Хорошо обстояли дела и в бизнесе. Мне удалось заключить ряд выгодных контрактов на поставку продукции в российскую провинцию, а также открыть несколько магазинов в Петрополисе и Москве по продаже разных сортов чая. Для этого пришлось организовать легальную контору со служащими и приказчиками. Я с головой погрузился в бизнес и светскую жизнь и думать забыл о том, с какой целью меня заслали в эту страну. Торговый дом «Липтон – Чайная история» был доволен моей деятельностью, за что спустя некоторое время я был удостоен золотого ордена в виде чайных листьев с большим брильянтом по центру и облагодетельствован солидной денежной премией. Жизнь, кажется, налаживалась, но все было разрушено в одночасье нежданным визитом.

Я приехал из конторы слегка навеселе. По случаю заключения контракта на поставку чая кавказским горцам позволил со служащими себе по бокалу «Абрау-Дюрсо» из императорской коллекции. У горцев и своего чая хватало, но им хотелось модного зарубежного, чтобы все как у людей, чтобы все как в лучших домах Лондона и Петрополиса. Герман остался возле катера, собирался провести осмотр мотора, а я направился в дом. Как только я переступил порог, сразу почувствовал что-то неладное. Все вроде бы как всегда, но в то же время что-то изменилось, в атмосфере дома появилось что-то чужеродное. Я достал из внутреннего кармана пиджака револьвер. Так, на всякий случай. За все время, что я провел в Петрополисе, мне ни разу не доводилось из него стрелять. Я осторожно пошел в сторону гостиной не снимая шляпы. Я готов был ко всему, только не увидеть Флумена, сидящего в кресле и неподвижно взиравшего на входную дверь.

– Нельзя же так пугать. Я мог вас пристрелить. И был бы в своем праве, – облегченно вздохнул я, пряча револьвер в карман.

– Уверен, что пристрелить меня не в вашей компетенции. К тому же это ничего не изменит. На мое место придет другой господин Флумен, и вам все равно придется с ним сотрудничать. Потому что вы работаете не на меня лично, а на британскую корону. Надеюсь, вам не обязательно это напоминать каждый раз.

Флумен говорил тихо и беспристрастно, но так, что каждое его слово было отчетливо слышно.

– Я прекрасно это помню. Вашими молитвами. Как я понимаю, вы приехали не для того, чтобы нанести мне визит вежливости. Может, тогда я предложу вам бокал вина или бренди, чтобы разговор не показался нам чрезвычайно утомительным.

– Бренди, благодарю вас, – согласился Флумен.

Я направился к бару, открыл его и достал бутылку и стаканы. Пока я занимался разливанием напитка, лихорадочно обдумывал, с какой целью появился Флумен у меня. Хотелось бы верить, что он приехал не с целью организовать моими руками убийство государя императора. Хоть Николай II и не был идеальным правителем, но в моей памяти еще свежо воспоминание, сколько крови принесла смерть эрцгерцога в Сараево. Однако я и представить не мог, как задание Флумена изменит всю мою жизнь.

– Я вижу, вы хорошо устроились в Петрополисе. У вас замечательный дом, да и бизнес процветает. Торговый дом «Липтон» доволен вашей работой. Но вы немного расслабились на безмятежной службе. Настала пора все изменить.

Флумен неожиданно умолк и уставился мне за спину. Я обернулся. На пороге стоял Герман Вертокрыл и сверлил Флумена прожигающим взглядом.

– Это мой личный помощник, – сказал я и обратился к Герману: – На сегодня можешь быть свободен.

Вертокрыл посмотрел на меня, словно спрашивал взглядом, ему и правда уйти или следует вмешаться и успокоить незваного гостя чем-нибудь тяжелым по голове. Я закрыл глаза, показывая, что все хорошо и беспокоиться не следует. Тогда Герман презрительно посмотрел на Флумена и удалился к себе в комнату. В любую минуту, если мне потребуется, он придет на помощь, достаточно только закричать, выстрелить или позвонить в колокольчик.

– А я не нравлюсь вашему помощнику, очень не нравлюсь. Видно, чувствует он что-то неладное. Это бывает. В конце концов, я здесь не для того, чтобы нянчиться с вашим персоналом. Вы снова потребовались британской короне. Ваша миссия здесь закончилась. На ваше место в ближайшее время приедет замена. Очень хороший толковый человек, которого вы введете в курс дела, после чего вам предстоит покинуть Российскую империю.

– Может, стоит подключить к вашей операции более молодых агентов, а мне позволить приносить пользу там, где я хорошо это делаю? – спросил я, передавая стакан с бренди Флумену.

Я сел в кресло напротив него и демонстративно распахнул пальто, так что открылся вид на рукоять револьвера во внутреннем кармане.

– Вы можете принести пользу в разных местах. Осталось только решить, где ваша польза будет наиболее полезной. А это предстоит мне и вышестоящему руководству. И мы уже приняли решение. Вы, господин Тэсла, не только хороший бизнесмен и организатор, но и ученый разум, в последнее время эта часть ваших талантов спит и никак не используется. Мы хотим исправить эту несправедливость.

Я допил бренди и налил себе новую порцию. Интересно, к чему Флумен ведет? С каким предложением он приехал? Но следующий вопрос поставил меня в тупик.

– Вы что-нибудь слышали о сэре Гэрберте Уэллсе?

– Признаться честно, не доводилось, – ответил я, не понимая, куда клонит Флумен.

– Все-таки вы изрядно одичали в этой варварской стране. Не слышали ничего о человеке, чье имя сейчас на устах у всех в Англии. Вы сильно отстали от своей страны. Надо исправить эту ситуацию. Господин Гэрберт Уэллс – то ли самый выдающийся ученый своего поколения, то ли самый гениальный шарлатан, которого только знала британская история.

– Что же он такого сотворил, чтобы быть настолько знаменитым? – спросил я.

– Ну, к примеру, он создал человека-невидимку, который пугает своим присутствием весь Лондон. В той или иной части города время от времени видят его, вернее становятся свидетелями его присутствия. Говорят, что человек-невидимка не кто иной, как Джек, прозванный Потрошителем, который таким причудливым способом скрывается от правосудия. Недавно господин Уэллс опубликовал научный труд под названием «Война миров», в котором объявил о грядущем вторжении инопланетян и войне земной и инопланетной цивилизаций. К тому же господин Уэллс обещает открыть в следующем году частный Институт экспериментальной физики, который перевернет весь научный мир. В общем, британская корона весьма обеспокоена, потому что не знает, как реагировать на этого человека.

– Занимательный персонаж, а я тут при чем?

– Британская корона хочет разобраться в этом человеке и в степени его опасности и намерена поручить этот вопрос вам. – Флумен поставил стакан на стол.

– Я не сотрудник Бедлама, чтобы разбираться с сумасшедшими, – уклончиво ответил я.

– Зато вы достаточно компетентны, чтобы влезть в доверие к Уэллсу и стать его верным соратником, только вам это под силу. Сумели же вы грузинам продать чай. Мы верим в ваши силы. Ваше экспертное мнение относительно степени опасности Уэллса будет основанием для принятия решения по вопросу его судьбы.

Я закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Что я смыслю в людях-невидимках и инопланетянах, а также в сумасшедших? Зачем мне влезать во все это? Какой в этом смысл?

Я озвучил свои сомнения Флумену. Тот скупо улыбнулся и сказал:

– Ну, посидите вы еще полгодика в этом болоте, вас же самого начнет тошнить от всей этой великосветской мишуры. Вы начнете скучать, приходы, расходы начнут вас утомлять. И сами запроситесь в поля. Это в вашей крови. Вы авантюрист от рождения.

– Но пока что я доволен своей жизнью, – возразил я.

– Однако мы недовольны. Нельзя инструменту простаивать без дела. Ни в коем случае. Это бездарный расход ресурсов. Мы не можем себе это позволить. А если инструмент попадет в чужие руки, его применят против нас. Так что опасный инструмент должен либо использоваться на регулярной основе, либо быть уничтожен.

Взгляд у Флумена был холодный, словно кровь кобры. Можно было не сомневаться, что, если я откажусь, они найдут способ меня уничтожить. Причем сделают это без лишнего шума. Я умру в своей постели от сердечного приступа или случится катерокрушение, и я утону в холодной невской воде. Мне не оставляли никакого выбора. Я мог только принять условия игры и отправиться выполнять приказ Флумена. Бывших специальных агентов не существует, бывают только живые или мертвые.

– Когда мне приступать? – спросил я.

– Вот это другой разговор. Я был уверен в вашей благоразумности. Через три дня в Петрополис прибывает человек на вашу замену. Вы передадите ему все дела, после чего отправляетесь в Лондон, но не позднее чем через неделю. В Лондоне я введу в курс дела, после чего все будет зависеть только от вас.

Флумен встал и, не говоря больше ни слова, направился на выход. Мне хотелось выхватить револьвер и всадить ему пару пуль в спину, но я сдержался, вместо этого сказал:

– Со мной поедет мой помощник Герман.

– Это ваше решение. Оно нас полностью устраивает, – ответил Флумен. – Да, и еще. Я имею прискорбную новость для вас. Стефан Тэсла, ваш дядя, скончался пять дней назад.

Глава 3. Знакомство с Уэллсом

Лондон встретил меня сыростью и хлопьями снега. В очередной раз я расстался с прежней жизнью, чтобы с головой шагнуть в новую. Кто я такой? Что осталось во мне от прежнего Николаса Тэслы, который мечтал о науке, делал опыты и верил в то, что ученые могут изменить мир? Я и сейчас мог бы построить передатчик электричества на расстоянии по воздуху, последняя моя разработка, которой суждено остаться в записных книжках и чертежах торговца чаем. Только вот кому это нужно? Зачем прикладывать усилия, рвать жилы и доказывать что-то миру, если миру на это плевать? Миру надо, чтобы я колесил по странам и городам, выполняя секретные поручения британской короны. Вот и сейчас приказ таинственного господина Флумена заставил меня бросить налаженную привычную жизнь и отправиться в Лондон ради того, чтобы познакомиться с неизвестным мне чудаком Гэрбертом Уэллсом, который делал людей невидимыми, грозил миру инопланетным вторжением и совершал много такого, за что иного человека давно бы упекли в Бедлам. Господин Уэллс же продолжал трудиться, не испытывая никакого беспокойства со стороны правительства.

Цеппелин «Шотландская роза» прибыл в порт Хитроу ранним утром, когда город еще был скрыт туманом. Пассажиры чинно спустились по трапу, зевая на ходу. Перелет был длинным и утомительным. Все было хорошо в этих могучих небесных китах, кроме одного – их скорости. Когда человек научился летать по воздуху, я надеялся, что он будет делать это быстро. В сущности, дирижабль двигался быстрее, чем морской корабль, но не настолько, чтобы отвечать требованию времени. Хотя нельзя было отрицать, что полеты на дирижаблях были куда экономнее, чем морское судоходство.

Я ступил на лондонскую землю. За мной сошел на берег Герман Вертокрыл. Он крутил головой по сторонам, пытаясь рассмотреть диковинный город, укутанный туманом. К своим тридцати годам он ни разу не выбирался за пределы Петрополиса, поэтому любое путешествие ему было в диковинку. Герман тащил мою ручную кладь, состоящую из одного саквояжа. Остальной багаж был сдан в багажное отделение, откуда Герман должен был его забрать и проследить, чтобы его доставили по моему новому адресу на Бейкер-стрит.

Пока Герман занимался багажом, я отправился на поиски транспорта и был приятно удивлен тем обстоятельством, что меня встречали – двое джентльменов в цилиндрах, у одного в руках была табличка с моим именем. Я подошел, поздоровался, представился, и они сообщили мне, что прибыли от господина Флумена с целью отвезти меня домой. Подобной встречи я не ожидал и согласился.

Обтекаемый словно черная пуля автомобиль марки «Ровер» мигом домчал нас до трехэтажного дома из позеленевшего от времени камня с белыми широкими окнами. Водитель за все время не проронил ни слова. Сидевший рядом с ним джентльмен безучастно смотрел на дорогу. И хотя у меня было множество вопросов, я также предпочитал молчать. В обществе молчунов лучшее средство общения – молчание. Я размышлял о предстоящем задании, которое меня совсем не вдохновляло. Втереться в доверие к какому-то изобретателю, стать ему другом, чтобы потом контролировать его деятельность.

Я рассчитывал отдохнуть с дороги, потом разобрать вещи, обустроиться на новом месте и заняться оформлением доставки остального имущества, которое я временно был вынужден оставить в Петрополисе. Но в доме на улице Бейкер-стрит в маленькой гостиной меня ждал Флумен. Он сидел на красном кожаном диване и читал книгу. Название и имя автора я не смог разобрать, так как при моем появлении он захлопнул том и отложил в сторону. По другую руку от Флумена на диване лежала толстая кожаная папка с серебряной застежкой, которую он тут же взял и протянул мне.

– Приветствую вас в Лондоне, Тэсла. Нам предстоит много работы, поэтому не будем терять время. Это досье на Уэллса. Здесь все, что у нас есть. Приступайте к изучению. У вас один день. Послезавтра утром вам назначена встреча с Гэрбертом Уэллсом в его доме на Бромли-стрит. Подробная инструкция в деле. Коротко. Уэллсу требуется личный помощник. Ваша задача сделать все возможное, чтобы он остановился на вашей кандидатуре.

С этими словами Флумен направился к двери, в которой показался Вертокрыл, не захотевший уступать дорогу. Они столкнулись плечами в дверном проеме и пошли дальше в разные стороны, сделав вид, что ничего не произошло.

Я взял книгу, которую читал Флумен, и прочитал на обложке: Гэрберт Уэллс, «Международная катастрофа».

Я раскрыл папку и сел на диван, проклиная все на свете, в первую очередь Флумена и свою тягу к азартным играм, которая довела меня до такой жизни. Я попросил Германа принести мне свежего кофе и углубился в чтение.

* * *

Первое, что бросилось в глаза, когда я переступил порог дома на Бромли-стрит, это передвигающийся с немыслимой скоростью человек. Он двигался настолько быстро, что во время движения превращался в смазанное цветовое пятно. Лишь только когда останавливался, можно было разглядеть мужчину средних лет с аккуратными усами и выразительными карими глазами, в шерстяном коричневом пиджаке, при галстуке, в плотных, аккуратно выглаженных брюках. Даже когда он стоял перед рабочим столом, руки его стремительно мелькали, что-то вычерчивали, выстраивали, писали. Белоснежные листы бумаги мгновенно покрывались черными витиеватыми буквами и цифрами расчетов, перелетали в сторону, и новые листы заполнялись информацией. Потом человек приходил в движение, перемещался на другую сторону комнаты, слетала книга с полки, пролистывалась за секунду, возвращалась на место, и вот человек уже стоит возле рабочего стола и трудится.

Я был поражен в самое сердце. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Передо мной происходило настоящее чудо, при этом выглядело это настолько буднично и просто, что оторопь от нереальности происходящего прошла в следующую же минуту, а дальше наступило осознание собственной ненужности в этой сложившейся гармоничной картинке жизни.

Я переступил с ноги на ногу, кашлянул, не зная, то ли мне сообщить о своем прибытии, то ли, наоборот, выйти и закрыть дверь с другой стороны, словно я и не приходил. Но мой кашель был услышан. Человек почувствовал чужое присутствие, обернулся, выглядело это, как будто его голова крутанулась вокруг своей оси, на мгновение из цветовой мазни выделился цепкий взгляд, пронзил меня, словно брал все необходимые анализы и замеры с целью выяснить, кто и за какой надобностью оторвал его от работы, и пропал.

В следующее мгновение движения человека стали настолько медленными, словно кинопроектор братьев Люмьер перевели в покадровое воспроизведение с задержкой в минуту. Он двигался в мою сторону, но при этом стоял на месте. Его лицо окаменело, нога поднялась для шага и шла на снижение. Пространство перед ним подернулось маревом, словно человек пытался преодолеть невидимую преграду, разорвать тайную мембрану, которая мешала ему нормально двигаться. И вдруг преграда порвалась, по комнате поплыл запах жасмина, и мне навстречу шагнул человек, протягивая руку. Двигался он нормально, как и все обычные люди.

– Приветствую вас, меня зовут Гэрберт Уэллс. Чем обязан вашему визиту?

– Я Николас Тэсла. Я слышал, что вы ищете помощника для своих экспериментов. Мне порекомендовали к вам обратиться. Простите, а что я сейчас видел? – все-таки я не удержался и спросил.

– Я работал над одним из своих проектов. В последнее время я очень много времени провожу в работе, поэтому мне и нужен ассистент.

– Нет, я не о том. Вы двигались с такой скоростью, что я… – я не нашелся, как описать увиденное.

Уэллс улыбнулся и огладил усы.

– Вы видели одно из моих изобретений – ускоритель темпа жизни.

Только тут я заметил, что на его шее висит круглый металлический предмет, похожий на карманные часы-луковицу.

– Это побочное изобретение, органично вылившееся из одной из самых важных, пока не завершенных, моих разработок – машины времени. Но об этом попозже.

– Ускоритель – это я понял, но потом вы как будто вообще не двигались. Это как? – я продолжал говорить косноязычно, не оправившись от столкновения с чудом, которое этот странный человек называл наукой.

– Все очень просто, молодой человек. Таким образом я возвращался к привычной скорости жизни. Синхронизировал, так сказать, внешнее время с внутренним. Попробую объяснить по-другому. Планета Земля и все люди на ней живут в обычном времени. Я же живу в ритме, превышающем обычный в три-четыре раза. Чтобы вернуться к обычному течению времени, мне приходится полностью остановиться. Когда я выключаю ускоритель, время вокруг меня практически останавливается, причем мгновенно, словно свет выключили. А потом мое внутреннее время догоняет внешнее, и я синхронизируюсь с планетой Земля.

Образы я понял, но это не добавило понимания принципа действия всей этой чертовщины.

Уэллс взглянул на наручные часы и присвистнул.

– Кажется, время обеда. Как вы относитесь к портвейну?

– С уважением, – сказал я.

– Тогда предлагаю выпить по бокалу, съесть по куску отличной говяжьей вырезки и обсудить наши возможные дела.

Я принял приглашение.

Столовая примыкала к рабочему кабинету Гэрберта, выглядела очень уютной и практичной. Небольшой стол, за которым могли бы разместиться человек шесть, уже был накрыт на две персоны, словно меня здесь ждали. Хотя Уэллс не мог и предположить, что я появлюсь в его жизни. На столе стояла черная бутылка без этикеток, распечатанная, но закупоренная пробкой.

– Никогда не видел такого портвейна, – признался я.

– Я раздумываю над тем, что восточные сказки про джиннов вполне реальны. Ведь бутылка с джинном может быть не чем иным, как летательным кораблем с упрятанным в нем пилотом, который уменьшен в размерах для более комфортного преодоления больших расстояний. В последнее время мне кажется, что эта теория вполне жизнеспособна. Она органично объясняет, почему джинны встречались раньше практически на каждом шагу, а сейчас никто о них ничего не слышал.

Уэллс сел и указал мне место по правую руку от себя.

Не успел я удобно устроиться на стуле, по размерам и комфорту больше напоминающем кресло, как бутылка с портвейном плавно воспарила над столом и поплыла по воздуху. Одновременно с ней поднялся бокал и переместился поближе ко мне. Второй бокал занял место возле тарелки Уэллса. Летающая бутылка рассталась с пробкой, наклонилась, и ароматная тягучая рубиновая жидкость потекла в бокал. Сперва наполнился мой на правах гостя, а потом и бокал Уэллса.

Я сидел с раскрытым ртом, боясь пошевелиться. Мало ли, летающая бутылка посчитает, что я представляю для нее угрозу, и попробует мою голову на крепость.

Заметив мое смятение, Гэрберт рассмеялся.

– Не бойтесь, молодой человек. Тут нет ничего мистического и таинственного. Помимо нас в этой комнате находится мой дворецкий Штраус. На его примере я испытываю устойчивость эффекта невидимости. Несколько лет назад я открыл возможность делать живые объекты невидимыми. Как водится, первые эксперименты я ставил на крысах и обезьянах. До сих пор в подземельях Лондона бегает невидимое потомство моих экспериментальных крыс. Невидимость удалось открыть. Только вот объект, становящийся невидимым, вскоре терял разум и превращался в агрессивное буйное существо невиданной силы. Собственно, крысы вырвались из клеток. По Лондону также до сих пор бегает Сфинкс, моя экспериментальная обезьяна. Очень умный парень. Мне очень жаль, что он обезумел. Хорошо, что с агрессией у него было плохо. Он способен только озорничать, хотя и весьма зло. Все эти задирания платьев дамам, летающие котелки и моча с неба на головы одиноких прохожих – все это дело его проказливых лап. Отловить его не представляется возможным в силу невидимости объекта. Но поскольку Сфинкс не представляет угрозы жизни, полиция не сильно-то обеспокоена его существованием.

– Признаюсь честно, если бы мне на голову пролилась моча, я был бы весьма удивлен и раздосадован, – я умолчал о том, что рвал бы и метал да стремился бы урезонить и наказать обидчика.

– Уверен, что я испытывал бы те же чувства. Хорошо, что этот инцидент был единичным. Со временем мне удалось найти причину этого безумия и устранить его. Но оставалась проблема устойчивости эффекта невидимости. Когда я избавился от побочного явления – безумия, я провел эксперимент на человеке. Чарльз Стросс, старший инспектор Скотленд-Ярда, согласился участвовать в эксперименте. В результате все прошло успешно, за маленьким исключением. Чарльз стал невидимым, но этот эффект оказался весьма неустойчивым и приобрел цикличность. Давайте выпьем и продолжим.

Уэллс покачал рубиновую жидкость в бокале, отпил немного и отставил бокал в сторону.

Я последовал его примеру и тут же понял, почему этот напиток можно пить только маленькими глоточками. Он был божественен. Словно жидкий огонь, наполненный сладостью и медом, потек мне в горло.

– Дело в том, что мне удалось сделать живой объект невидимым, но на определенный отрезок времени. И в случае с Чарльзом этот отрезок уложился в три с половиной часа. Дольше эффект невидимости не держался. И, как выяснилось, оказался необратимым. Поэтому Чарльз стал мерцать. Он становится на три с половиной часа невидимым, возвращается к видимости на тот же отрезок времени и опять пропадает. Очень утомительное явление, к тому же слабо контролируемое. Со временем мне удалось отстроить этот эффект и научиться им управлять. Теперь Чарльз сам может контролировать процесс. Невидимость в любом случае будет длиться не более трех с половиной часов. А вот видимость медикаментозным путем может контролироваться и быть увеличена до пяти-шести часов. Дальше опять сбой в невидимость. Я и дальше занимаюсь экспериментированием в этой области. И уже добился более серьезных результатов. Непрерывный поток невидимости. Сейчас Штраус, мой дворецкий, отыгрывает этот эксперимент и помогает мне, будучи невидимым.

Винная бутылка поднялась в воздух и качнулась из стороны в сторону, словно подтверждая слова господина Уэллса.

– И как теперь живет Чарльз? Это же дико неудобно так мерцать, – спросил я.

– Первое время он был очень раздосадован этим явлением, но ему удалось приспособиться. Невидимость помогает ему на службе. Ведь он старший инспектор криминальной полиции. Ловит убийц и воров. И весьма успешно, я вам скажу.

На столе появилось блюдо с говяжьей вырезкой и печенным с овощами картофелем. Невидимый Штраус разложил пищу по тарелкам и замер. Может быть, он ушел, может быть, он просто стоял у нас за спинами. Жуткие ощущения оттого, что в комнате присутствует кто-то невидимый, от кого можно ждать любого: захочет – пырнет вилкой, захочет – поцелует, и ты не сможешь этому противостоять. Какая только дичь не лезла в мою голову во время этого странного обеда!

В конце его Гэрберт Уэллс объявил, что я нанят на должность его личного помощника и могу немедленно приступать к своим обязанностям. Не знаю, что поспособствовало принятию этого решения – мое личное обаяние или отличные рекомендации, которые подготовила для меня Секретная служба британской короны.

Глава 4. Игры невидимок

Первое время я с тяжелым сердцем покидал дом на Бромли-стрит, где царили чудеса, где сердце мое радовалось торжеству науки, а мозг работал с удвоенной силой, впитывая в себя все увиденное. И пускай я мало что понимал из волшебства, которое Уэллс называл научными экспериментами, но я не уставал наблюдать и записывать результаты исследований в толстые тетради, усиленно давя в себе удивление, которое в сложившихся условиях только мешало бы работе. Каждый раз поздно вечером выходя за дверь, я боялся, что, вернувшись утром, обнаружу лишь безжизненные комнаты или, того хуже, обывательское жилище, где и не пахло никогда безумством исследований. Я помогал Гэрберту во всех его начинаниях, совершенно не обращая внимания на сложности его характера. А надо сказать, что человек он был неровный.

Нередко я приезжал утром и заставал его в упадническом настроении. Он мог сидеть в своем любимом кресле, пить вино и отчитывать занудным тоном Штрауса, который в такие минуты жалел о том, что когда-то поступил к Уэллсу на службу дворецким. Но через мгновение его лицо озарялось от очередной пришедшей гениальной идеи. Он весь преображался, и уже ни следа не оставалось от былого упадка.

В такие минуты в его руках, казалось, сам воздух горел, реактивы сами смешивались, а мироздание само раскрывало перед ним все карты. Но к вечеру от былого воодушевления не оставалось и следа, Уэллс погружался в пучину меланхолии, брал с полки первую попавшуюся книгу и начинал листать ее с безучастным выражением лица. При этом я не был уверен, что он ее читает, скорее проглядывает, изредка цепляясь к знакомым словам, и тогда уже он вчитывался в текст, прожевывая его абзац за абзацем, чтобы потом снова усиленно листать том, точно более скучного и бесполезного издания он в руках не держал.

К счастью, Уэллс настолько сильно загрузил меня работой, что я мало обращал внимания на особенности его характера. В то время, когда я не ассистировал ему на экспериментах, я занимался восстановлением и систематизацией записей Гэрберта, создавая архив его научных трудов. И чем больше я занимался этим, тем больше поражался величине гения Уэллса. Здесь в толстых тетрадях с черным кожаным переплетом были сосредоточены годы и годы научных исследований. Множество открытий и изобретений, способных перевернуть мировую общественность, были сосредоточены под этими черными обложками. Я настолько сильно увлекся работой, что начисто забыл причину, по которой поступил на службу к Гэрберту Уэллсу, но и Флумен не торопился мне напомнить о поставленных передо мной задачах. Он совершенно оставил меня в покое, либо скончался по естественным или насильственным причинам, либо забыл о моем существовании.

Первое время, возвращаясь домой на Бейкер-стрит, я с трудом переступал порог и падал без чувств на кровать, не в силах даже поесть, несмотря на то что каждый раз ужин, приготовленный Германом Вертокрылом, ждал меня в столовой. Теперь он не только возил и забирал меня от Уэллса, но еще и готовил. Правда, большую часть времени он был предоставлен сам себе, катался по Лондону, изучал его с самых разных сторон, так что готовил он в первую очередь для себя, но и не забывал обо мне, хотя я по достоинству не мог оценить его кулинарных изысканий в силу рабочего утомления.

Каждое утро я с легким сердцем поднимался с постели засветло, наскоро выпивал большую кружку кофе, приготовленную с размахом, по-русски. За время, прожитое в Петрополисе, я привык к большим порциям, а не к тем мензуркам, что принято подавать в Британском королевстве. Быстро приводил себя в порядок, просматривал утренние газеты, пока Герман завтракал, и отправлялся на службу к Уэллсу. В дороге я дочитывал заинтересовавшие меня статьи, мысленно стараясь подготовиться к рабочему дню, но разве можно было подготовиться к такому!

В один день на пороге меня встречал висящий в воздухе пышущий паром чайник, который, убедившись, что я пришел один, запер за мной дверь, отправился на кухню, покачиваясь в воздухе.

В другой день дверь мне открыли рыцарские доспехи, громыхнули приветственно железом, чуть было не проткнули меня мечом и направились из дома за молоком, которое оставил в плетеной корзинке на подъездной дороге молочник. Затем рыцарь с молоком вернулся в дом, буркнул мне, чтобы я не торчал на пороге, запер дверь и отправился куда-то на кухню. Больше я никогда этих доспехов не видел.

Однажды, когда я приехал, не обнаружил входной двери – сразу за дверным проемом открывался вид на коридор и большого черного кота, который, разлегшись на паркете, вылизывал себе живот. Я удивился про себя, куда делась дверь и кому она могла потребоваться, попробовал войти и воткнулся лбом в дерево. Дверь, оказывается, все это время была на месте, только сделалась невидимой.

Я долго пытался найти дверной замок, безуспешно нащупывал ручку, пока надо мной не открылось окно, не выглянул недовольного вида Штраус и не скинул мне веревочную лестницу, по которой я и попал в дом.

На следующее утро, отправляясь к Уэллсу, я начинал уже опасаться, что по приезде не только двери не увижу, но и весь дом исчезнет. Дом был на месте, но по лужайке перед ним прогуливался косматый, бородатый мужик, на котором из одежды была только грубо обработанная шкура какого-то облезлого животного, по всей видимости льва. Мужик помахивал суковатой дубинкой, кровожадно посматривал на полосатого кота породы ориентал, который засел на дереве. Кот с изумлением взирал на чудо природы в шкуре, что топталось под деревом. Я не спешил покидать автомобиль, размышляя, чем мне грозит встреча с этим пещерным человеком, когда дверь дома приоткрылась, выглянул Штраус с большим ружьем, из ствола которого торчали какие-то перья, увидел меня, радостно улыбнулся и засадил неандертальцу стрелу чуть ниже поясницы. Через несколько минут мужик в шкуре храпел на подъездной дорожке, вызывая недюжинное любопытство у соседей. Штраус попросил меня о помощи, и мы вдвоем затащили спящего в дом. Пахло от него костром, кровью и грязью. На вопрос, кто это такой и как он здесь оказался, ни Штраус, ни Уэллс мне не ответили, но недвусмысленно переглянулись, отчего я убедился, что за этим делом стоит какая-то тайна, в которую меня не спешили посвящать.

Уэллс очень любил своих кошек. В доме их было три: полосатый ориентал по прозвищу Портос, дымчато-серая егоза по имени Миледи и черный дворянин с зелеными глазами и рваным ухом, которого Штраус называл Пиратом, а Уэллс чаще всего Злодеем или Бассом. Как я потом узнал, в детстве так называли дома самого Уэллса. Что означало это домашнее прозвище, для меня осталось загадкой, а спрашивать было сначала неудобно, а после стало некогда. Вскоре мы нашли Пирата Басса мертвым в луже крови на лужайке за домом. Кто его убил и зачем, так и осталось неразгаданным, как и то обстоятельство, что на следующее утро Басс с гордым видом прогуливался по дому Уэллса и истошно мяукал, выпрашивая блюдце молока и свежую мышь – его привычный дневной рацион питания. Увидев его, я на некоторое время потерял дар речи. Оправившись же от потрясения, направился к Уэллсу с вопросами, но он отнесся к этому воскрешению с деланым равнодушием. Хотя я видел, что его этот вопрос взволновал, но он отчего-то не хотел, чтобы я узнал о его чувствах.

В течение следующей недели я несколько раз находил мертвого Пирата, который потом неизменно воскресал и с невозмутимым видом требовал к себе почтительного отношения. Вероятно, это были результаты или побочные эффекты экспериментов Гэрберта, в которые он не торопился меня посвящать.

Я так привык к кошкам Уэллса, что не сразу заметил, что никогда не видел Портоса, Миледи и Пирата одновременно. Каждый раз они являлись по очереди, так, словно боялись помешать друг другу или словно у них был график посещения дома. Я хотел спросить об этой странности Гэрберта или Штрауса, но передумал, посчитав, что интереснее будет самому разгадать эту загадку.

Я стал наблюдать за явлением кошек, пытаясь найти закономерность, но никакой логической цепочки выстроить не смог. Они приходили когда хотели, подтверждая известное правило о том, что кошка гуляет сама по себе. И я никогда не видел этих котов спящими. Ни разу при мне они не укладывались полежать и не давались в руки человеку. Они ходили по дому, совали везде свой нос, словно следили за тем, что делалось в доме. Одно время я даже начал подозревать, что они разведчики, засланные конкурентами Уэллса с целью выведать его самые сокровенные секреты.

Они могли свободно расхаживать по рабочему столу Гэрберта, когда он работал над очередным своим проектом, заглядывать в чертежи, листать лапой книги, которые лежали открытыми. Тогда я решил проследить, куда пропадают кошки. Ведь должны же они где-то спать. Но ни разу мне не удавалось поймать момент, когда они исчезали из дома.

Вот вроде Миледи на глазах, трется о ножку рабочего стола, стоит на секунду отвернуться – как ее нигде нет, и ничто не напоминает о том, что она вообще посещала дом.

В конце концов я не выдержал и спросил Уэллса, где спят его кошки и почему они приходят по очереди. Ответ же поверг меня в изумление. Гэрберт заверил меня, что эти кошки не его, он никогда не заводил их, поэтому откуда они приходят и куда исчезают, он не знает. Он их подкармливает, но не более того. Никогда он не находил в доме следы их жизнедеятельности, так что в какой-то степени эти кошки были пришельцами, чужими соглядатаями, к которым он, несмотря ни на что, привязался.

Бывали дни, когда кошки не появлялись в доме, и Гэрберт тревожился, как бы что с ними не случилось. В такие дни настроение у него пропадало. Он расхаживал по дому, брал в руки книгу за книгой, словно перебирал жемчужины своей коллекции, но ни на чем не останавливался. Он мог прервать эксперименты и заявить, что сегодня нет вдохновения работать, а есть желание кутить. Тогда он приказывал Штраусу запрягать повозку, за руль которой неизменно садился дворецкий, и отправлялся в центр города развлекаться. Он посещал светские клубы, различные общества, куда простому человеку с улицы доступа не было, часто заглядывал в пабы и рестораны, где встречался с разными людьми, которые рады были его видеть. Здесь он проводил несколько часов за интересными беседами. Они обсуждали все на свете: горячие мировые новости, свежие светские сплетни, последние сводки криминальной хроники. Но нигде, кроме бара «Айдлер», Гэрберт Уэллс не позволял себе пускаться в философские размышления и делиться с другими своими мыслями на политические и социальные темы.

Здесь, в баре «Айдлер», собирался тайный клуб единомышленников, который неофициально возглавлял Уэллс. Они называли себя «Ленивцами», поскольку считали, что мало слов, которыми они обмениваются, нужно также и дело, до которого у них не доходили руки. Они радовались революционным настроениям, которые нарастали в Европе сразу после Первой мировой войны, потому что считали, что закостенелое общество европейской аристократии, связанное кровными узами, невозможно преобразовать путем проведения реформ. Его можно только взорвать изнутри, чтобы на обломках старой системы выстроить новое общество. В клубе «Ленивцев» состояли разные уважаемые в обществе люди: супружеская чета Уэбб – Сидней и Беатриса, Джордж Гиссинг, Бернард Шоу, Артур Конан Дойль, Джеймс Кейвор, Олдос Бедфорд и многие другие, но каждый из них был проверенным человеком, который слушал крамольные рассуждения, но ничего не выносил за пределы бара «Айдлер».

За некоторые философские разговоры можно было получить вполне реальные тюремные сроки по политическим статьям. Не бывает революционных преобразований, следующих букве закона.

Захаживали в бар «Айдлер» и молодые политики, которым в будущем предстояло встать у руля Британского Содружества и стать первыми лицами мировой политической элиты. Одним из таких политиков был Уинстон Черчилль. Он много курил сигары, пил коньяк и интересовался всем, что обсуждалось в клубе «Ленивцев». В особенности его интересовала тема Космополиса, государства будущего, которое будет заселено новым человечеством, воспитанным в среде людей настоящего.

Эту идею высказал Гэрберт Уэллс и особенно сильно ее развивал, поскольку считал, что только в этом будущее всей человеческой цивилизации, избавление от всех бед и проблем, от голода и войн. Одну из главных причин разобщенности человечества Уэллс видел в национальных и культурных различиях между странами, которые должны быть уничтожены, наравне с государственными границами. Только тогда, когда человечество отринет вавилонское разъединение и сможет стать единым целым, шагнет в будущее, в космос, сможет покинуть свою колыбель Землю и начать освоение других планет.

Больше всего возражал и спорил по этому поводу Черчилль. Мысль отказаться от национальных особенностей и интересов казалась ему еретической. Он клубился сигарным дымом, ярился и доказывал, что Космополис если возможен в создании, то только под управлением британской короны. Остальной мир настолько невежественен и ленив, что им нужно управлять, чтобы привести его к процветанию.

Я присутствовал при этих спорах и чувствовал, что, вероятно, из-за деятельности клуба «Ленивцев» меня и приставили к Уэллсу. Уверен, что Флумен был бы рад получить такой компромат на Гэрберта и его компанию. Собрания явно носили антиправительственный характер и могли быть приравнены к государственной измене и другим неприятным статьям уголовного кодекса, за которые остаток жизни можно было провести на каторге или на рудниках. Но у меня и мысли не появилось выдать Уэллса. Постепенно я проникался идеями клуба «Ленивцев» и стал сожалеть, что им не хватает сил и возможностей перейти от слов к делу.

Основными соратниками Уэллса по клубу «Ленивцев» были Джеймс Кейвор и Олдос Бэдфорд. Два джентльмена высокого достатка из высшего общества, это единило их, но в то же время они не были похожи друг на друга. Кейвор был высокий господин с бледным лицом и тонкими усиками. Все в его облике выдавало военного. И он правда был из числа служивших. Полковник медицинской службы в отставке с хорошей пенсией, но в то же время с обширной частной практикой. Он пользовал многих господ из высшего общества. Если можно было бы так выразиться, он был главным адептом Гэрберта Уэллса, полностью и безоговорочно разделял все его взгляды на политику, общество, мировое закулисье и, что самое важное, на будущее всего человечества. Бэдфорд был низкого роста, плотного телосложения, занимался межокеанской торговлей. Ему принадлежала торговая компания «Красная коробка», на создание которой он положил все свои силы и устремления. Компания выросла из маленького складского помещения в Лондонском порту до многочисленных ангаров, собственных океанских грузовых судов и представительств в Южной и Северной Америке, Российской империи и Японии. Несмотря на то что Бэдфорду принадлежало миллионное состояние, он был простым человеком и горячим поклонником гения Гэрберта Уэллса. Во всех философских спорах он вставал на сторону Уэллса и давал яростный отпор его противникам. Основным оппонентом его неизменно становился Уинстон Черчилль.

Я слушал и впитывал в себя идеи «Ленивцев», но в то же время скучал, потому что искренне считал, что самая интересная жизнь протекала на Бромли-стрит, где проживал Уэллс и проводил свои эксперименты. В маленьком уютном особняке, украшенном предметами, связанными с историей авиации, творилось настоящее чудо. И мне казалось расточительным проводить время в дискуссионном клубе, вместо того чтобы заниматься делами и творить будущее своими руками.

Хорошо, что кошки пропадали ненадолго. Самое большее их не было трое суток, и все три дня Уэллс провел в прогулках по барам и ресторанам. Появляясь вновь, кошки возвращали в дом Уэллса полет фантазии и торжество вдохновения, и он вновь с головой погружался в исследования и научные эксперименты.

Сначала я думал, что дом на Бромли-стрит единственное жилище Уэллса, поскольку он все время находился здесь, но на третьей неделе моей службы оказалось, что ему также принадлежит дом на Клемент-Инн, где проживали какие-то родственники Гэрберта, которым он ежемесячно переводил денежные суммы. Бухгалтерию Уэллса вел также Штраус, который, как оказалось, на все руки мастер. Также в собственности у Уэллса находилась загородная усадьба «Стрекоза», где, как потом выяснилось, Гэрберт проводил выездные эксперименты, которым требовалось больше пространства и размаха. Но он старался не часто посещать «Стрекозу». Она находилась в маленькой патриархальной деревушке, где к исследованиям Гэрберта относились как к чему-то колдовскому, дьявольскому. Отношения с деревенской общиной не складывались в основном благодаря пропагандистской деятельности преподобного Дэймонда О’Рэйли, местного священника, который и возглавлял общину.

Узнал я о «Стрекозе» случайно. Уэллс попросил меня съездить в усадьбу и забрать там черный чемодан, перетянутый кожаными ремнями. Как он объяснил, там находились некоторые элементы одного устройства, необходимые ему для важного эксперимента.

В тот день газеты «Мэйли ньюс» и «Телеграф» вышли с броскими заголовками. На улицах Лондона появился таинственный Потрошитель, который совершил два кровавых убийства за последнюю неделю. Полиция приступила к расследованию, но не сильно в нем преуспела. Убили двух молодых женщин. Они славились своими прогрессивными взглядами на положение женщин в обществе, участвовали в деятельности ЖОС[2], под управлением Эммелин Панкхёрст и ее прогрессивных дочерей. Полиция не называла имен убитых, но очень скоро они просочились в прессу.

В свежем утреннем выпуске, который утром я не успел прочитать, а ознакомился по дороге в «Стрекозу», рассказывалось об одной из жертв. Ею оказалась двадцатитрехлетняя учительница из Сангейта Элизабет Ричардсон. По данным полиции, она уже три года как состояла в ЖОС и не просто приходила на собрания и демонстрации, которые организация проводила время от времени на улицах Лондона и в предместьях, борясь за равноправие женщин, но и являлась участницей боевых отрядов суфражисток. Они устраивали акции гражданского неповиновения, вполне мирные и невинные, но в то же время организовывали взрывы, поджоги государственной собственности, также осуществляли и иную порчу имущества не только страны, но и частных граждан, которые славились своими консервативными взглядами на жизнь и положение женщины в обществе. Журналисты писали о том, что, несмотря на характер убийств, свойственный Джеку-потрошителю, терроризировавшему Лондон на рубеже веков, новые убийства все-таки носят политическую окраску.

Лондон никогда не отличался безопасностью и законопослушанием, но все же с подобным зверством горожане давно не сталкивались. Полиция заверяла общественность, что они разберутся с этими преступлениями, найдут и накажут виновных по всей строгости закона. Но город постепенно заполнялся страхом, а газеты со свежими статьями о Потрошителе разлетались, как горячие пирожки в голодный день. По улицам разгуливали продавцы газет, втиснутые между двумя рекламными плакатами, которые обещали свежие новости о Потрошителе. Вокруг таких «людей-сэндвичей» постоянно толпились покупатели, которые разбирали газетные листки, а вскоре и брошюры с криминальными историями об инспекторе Чарльзе Строссе. Он возглавлял в Скотленд-Ярде поиски Потрошителя. Брошюры эти печатались на дешевой желтой бумаге и являлись целиком и полностью плодом художественного вымысла. Одно время я думал даже, что инспектор Чарльз Стросс также является вымышленным персонажем, пока однажды мне не довелось с подачи Уэллса с ним познакомиться.

Лондон был взбудоражен. Этот огромный человейник был объят страхом и жаждой крови. Подливали масло в огонь активисты ЖОС и других общественных организаций, которых в последнее время развелось великое множество. Вот куда нужно было направить свои силы и энергию Секретной службе британской короны. Вот кто реально расшатывал мир и спокойствие в королевстве.

Я съездил за чемоданом, прочитав по дороге газетные статьи о Потрошителе, в которых не нашел для себя ничего нового и интересного. По возвращении рассказал о прочитанном и увиденном Гэрберту. Он попросил у меня газету, внимательно прочитал статью, просмотрел зернистые фотографии плохого качества и о чем-то задумался. Я не хотел его тревожить расспросами. Тем более в дом вернулся Пират, живой, здоровый и полный боевого исследовательского задора. Он восседал на рабочем столе Уэллса и с вызовом вылизывал заднюю лапу.

Глава 5. Мистер Чаплин

Он появился в нашем доме неожиданно. Ни Штраус, ни сам Уэллс не предупреждали меня о появлении человека с тростью. Этот день ничем не отличался от предыдущих. Я приехал рано утром, Гэрберт еще не спускался. Первым делом я сварил кофе в таком количестве, что им можно было напоить отряд специального назначения и хватило бы еще на вторую порцию. Когда мы работали, то кофе лился рекой, сигары дымились, и мир вокруг плавал в клубах сигарного дыма и был напоен ароматом свежей арабики. После первой порции горького напитка я перешел в лабораторию, где занялся приготовлением к опытам. Уэллс трудился над усовершенствованием ускорителя темпа времени. Пытался избавиться от побочных эффектов, которые время от времени проявлялись, – бессонница, повышенная потливость и фантомные видения. Уэллс утверждал, что от частого употребления ускорителя он стал видеть Человека без лица, который все время наблюдал за ним. Уэллс несколько раз пытался с ним заговорить, но Безлицый никак не реагировал на человеческую речь. Попытка вступить с ним в физический контакт также не увенчалась успехом. Руки проходили сквозь его тело, не ощущая препятствия, из этого Гэрберт сделал вывод, что Безлицый всего лишь видение, немой свидетель губительного воздействия ускорителя. Наконец, Уэллс добился видимых результатов, после чего решил отложить на время эксперименты в этой области, переключившись на другую тему. Тем более его поторапливал с результатами заказчик.

Когда я это услышал, то весьма удивился. Уэллс категорически отрицал возможность работы на кого-то. Я все время задавался вопросом, откуда он берет деньги на эксперименты, расходные материалы, пропитание, а также на оплату услуг моих и Штрауса. Я уже давно подумывал поговорить с ним о практическом применении его изобретений. Ведь на любом из них можно было неплохо заработать, а тут появился неведомый заказчик. Я хотел разговорить Уэллса, а если он не ответит, то заняться допросами Штрауса, который за бокалом-другим доброго «Медока» с большой словоохотливостью любил поговорить об Уэллсе, разумеется по окончании рабочего дня. Но потом я передумал, решил набраться терпения и посмотреть на заказчика вживую. Пусть будет сюрприз. И, надо сказать, он получился.

Я как раз заканчивал расставлять колбы и препараты, судя по ассортименту, Уэллс планировал заняться вопросами невидимости, в которых он весьма преуспел, создав человека-невидимку Чарльза Стросса, когда во входную дверь позвонили. Я взглянул на настенные часы. Было всего лишь девять часов утра. Слишком рано для светских визитов. Выругавшись про себя и помянув недобрым словом всех тех, кто осмелился тревожить Уэллса и меня в столь раннюю пору, я направился в прихожую, чтобы посмотреть на наглеца.

Штраус уже открывал дверь. Я стоял у него за спиной и слышал, как наверху, где-то в районе своего кабинета, зашумел Уэллс.

Я успел рассмотреть визитера. Он вошел в дом решительно, но в то же время деликатно. У него была своеобразная семенящая, полная деликатности походка. Черные усики, черная курчавая шевелюра, частично укрытая котелком, и яркие блестящие глаза, которые смотрели на окружающих с насмешкой. В руках у него была трость, на которую он, впрочем, не опирался. Он стукал ей об пол, проворачивал в руке и снова стукал об пол, чтобы снова провернуть и стукнуть. Так он передвигался, при этом странно расставляя ноги.

Я сразу узнал гостя. Он выглядел очень уверенно и гордо и сильно отличался от своего экранного образа. Я решительно пожал ему руку, хотел было что-то сказать приветственное, и почувствовал, что оробел от присутствия персоны такой величины.

– Мистер Чаплин, какая неожиданность видеть вас в моем доме, – послышался уверенный голос Уэллса, который спускался со второго этажа, чтобы лично засвидетельствовать свое почтение гостю.

– И я рад видеть вас, мистер Уэллс, – произнес Чаплин.

– С возвращением на родину, – наконец выдавил я из себя некое подобие приветствия.

– Спасибо, мистер… – он сделал паузу, поскольку я так и не удосужился ему представиться.

Я тут же поспешил исправить эту оплошность:

– Николас Тэсла. К вашим услугам.

– Спасибо, мистер Тэсла. Я прибыл в Лондон, чтобы представить мою новую работу. А также, пользуясь случаем, решил заглянуть к вам в гости, чтобы понаблюдать за ходом исполнения моего заказа.

Так вот кто был таинственный заказчик Уэллса! Неудивительно, что Гэрберт мне о нем ничего не рассказывал.

– Мы работаем над вашим заказом, – сухо ответил Гэрберт.

– Так когда мне ждать реквизит? – спросил Чаплин.

– Думаю, что к концу месяца мы управимся.

– Приемлемо, – после непродолжительного раздумья ответил Чаплин.

– Что мы стоим на пороге? Проходите. Позвольте мне вас угостить вкусным напитком и показать, над чем мы сейчас работаем, – ожил Уэллс, сбежал с лестницы и горячо пожал руку гостю.

Первое время в присутствии Чарли Чаплина я чувствовал себя неуверенно. Звезда такой величины, великий актер – и тут без всякой бравады и дозволенного ему по статусу сопровождения у нас в доме. Но через некоторое время я осмелел и уже чувствовал Чаплина как старого знакомца, в присутствии которого так же легко и свободно, как в присутствии самого Уэллса.

Первым делом Гэрберт предложил Чаплину чая, от которого он отказался, сославшись на то, что позавтракал в гостинице, но согласился выпить чашечку кофе. Как хорошо, что я успел сварить его. Вооружившись кружками, мы перешли в лабораторию, где Уэллс развернул бурную деятельность, не обращая внимания на зрителей. Мне пришлось подавать ему необходимые препараты и емкости, так что жизнь потекла привычным курсом, только вот Гэрберт сегодня решил не использовать ускоритель. Чаплин сел в кресло напротив лабораторного стола и с любопытством взирал на царящее тут священнодействие.

До моего появления Гэрберт не пользовался услугами помощника достаточно долго. Мой предшественник – Чарльз Стросс, бывший полицейский, который устроился на службу к Гэрберту и долгие годы был его правой рукой. При нем Уэллс начал эксперименты с невидимостью и добился определенных успехов, пока трагедия, произошедшая в его лаборатории, не остановила работу по этому направлению. Подробностями произошедшего Уэллс не торопился делиться. Другое дело Штраус. После полного бокала «Медока» он закатил глаза и с наслаждением предался воспоминаниям.

Стросс проработал у Уэллса три года, и Гэрберт был им очень доволен. Но потом случилось несчастье. Во время экспериментов с очередной формулой эликсира невидимости Стросс испытал ее на себе. Штраус при этом не присутствовал, поэтому не мог однозначно сказать, было ли это сделано специально или произошло случайно. Но Стросс стал человеком-невидимкой. Уэллс хотел добиться контролируемого эффекта невидимости, но в результате Чарльз стал полностью и необратимо невидимым. Это сильно испугало его, и, погрузившись в ужас, он разгромил лабораторию, после чего скрылся на улицах Лондона.

Какое-то время Чарльз пропадал на улицах, пока Гэрберт приводил лабораторию в порядок, закупал уничтоженное оборудование и препараты. О тех днях, что Стросс провел, погруженный в безумие, на улицах Лондона, он не сильно распространялся. Для него дни эти были рассеяны в тумане беспамятства.

Штраус же заверил, что он сильно накуролесил за то время, что пропадал. Никаких страшных преступлений он не совершил, иначе Уэллсу пришлось бы за это нести ответственность, но похулиганил знатно.

В соседних районах пропадали вещи, люди чувствовали в своем доме чужое присутствие. В доме госпожи Кюн он за какой-то надобностью переставил всю мебель, так что когда утром она спустилась в столовую, чтобы позавтракать, то обнаружила, что все стулья расставлены вдоль стен, а стол разобран на запчасти и сложен по центру комнаты в виде костра. У полковника Сэнжджера вытащил всю одежду из платяных шкафов и сложил на лужайке перед домом, так что утром, когда домашние проснулись и захотели одеться, им пришлось в одном неглиже идти стыдливо на улицу. В доме барона фон Арнима красной краской на стене в гостиной нарисовал изображение плачущего клоуна, настолько страшного, что, когда дети утром увидели его, сильно напугались, и им потребовалась врачебная помощь.

Все свои проделки Чарльз совершал по ночам, днем же где-то отсыпался, причем он не мог сказать, где именно. Когда Уэллс спрашивал Стросса, зачем он совершал все эти хулиганские действия и какие цели преследовал, Чарльз не мог ответить. Он ничего не помнил. Воспоминания его начинались с того момента, когда он очнулся голый на куче какого-то мусора в тупике за ирландским пабом. Когда он вышел на улицу и обратился к подвыпившему прохожему с просьбой о помощи, то сильно удивился и огорчился реакции. Вместо того чтобы одолжить ему небольшую сумму денег, чтобы Чарльз мог добраться на извозчике до дома, прохожий испугался, намочил штаны от страха и припустил со всех ног прочь по улице, крича что-то о привидениях. Чарльзу стало обидно из-за такой реакции на него, но потом он убедил себя в том, что это чрезмерное возлияние так подействовало на человека, и перестал на него обижаться. Но после того, как его обращение произвело подобный эффект у еще нескольких людей, в том числе и трезвых, и женского пола, Стросс задумался – вероятно, с ним что-то не так. Да, голый человек на улице зрелище неприятное, но все же не ужасное, не способное вызвать панический ужас. Да и полицейские должны были заинтересоваться его персоной, но они не обращали на него внимания, а когда он попробовал с ними заговорить, обратились в бегство. Только после того, как он увидел себя в витрине, вернее будет сказать, не увидел себя вовсе, Чарльз вспомнил об эксперименте и о своей неудаче – он стал невидимым.

Стросс вернулся к Уэллсу. Все попытки исправить ситуацию, сделав его вновь видимым, не увенчались успехом. К сожалению, процесс оказался необратим. Нельзя употреблять экспериментальные препараты не будучи уверенным в конечном результате. Стросс ушел от Уэллса разочарованным. Постепенно он научился жить с даром невидимости, даже вернулся на службу в полицию, где занял должность старшего инспектора по особым поручениям. Руководители Скотленд-Ярда решили, что человек-невидимка на службе полиции может быть очень полезным, но не афишировали этот факт. А если какой-нибудь ушлый репортер, пронюхав что-то, писал статью в газетенку, всячески отрицали, угрожая судебными исками за клевету. Уэллс не оставлял надежды вернуть Чарльзу Строссу видимость, но пока это привело только к эффекту мерцания, который Гэрберт пытался взять под контроль. Конечно, сейчас Уэллс научился делать эффект невидимости обратимым и временным, но он не мог исправить ошибку, допущенную на ранних стадиях работы.

* * *

Чарли Чаплин сидел в кресле, положив ногу на ногу, и поигрывал тросточкой. Взгляд его становился все более рассеянным и скучающим. Он смотрел на то, как Уэллс смешивал какие-то препараты в колбах, доводил их до кипения, но меняющие цвет жидкости его не заинтересовали. Он ожидал волшебства, сказочности, но вместо этого погрузился в будни химической лаборатории. Я видел это, но ничем не мог помочь актеру. Привыкший к фонтану эмоций и водовороту событий, что всегда царили вокруг него, Чарли явно загрустил. Я начал гадать, сколько времени он еще продержится, прежде чем, сославшись на неотложные дела, о которых он неожиданно вспомнил, не откланяется. Но тут Уэллс снял с подставки колбу, взболтал жидкость и перелил ее через воронку во флакон с разбрызгивателем. Делал он это предельно аккуратно, стараясь не пролить ни одной капли, но все-таки одна попала на стол, и тут же то ли прожгла в нем дырку, то ли сделала крохотный фрагмент стола невидимым. Уэллс взял в руки разбрызгиватель с синей полосой вокруг флакона и прыснул на стол. Тут же круглое прозрачное пятно исчезло, стол вновь стал целым. На флакон с перелитой жидкостью Уэллс наклеил красную полоску.

– Итак. У меня в руках два флакона. С красной полоской – эликсир невидимости. С синей полоской – нейтрализатор. Это пробные образцы. Заказанные вами материалы я подготовлю и перешлю пароходом. А сейчас мы можем провести простейшие эксперименты.

– Разрешите вопрос. Вы пролили каплю на стол, и в месте падения капли он стал невидимым. Но в то же время сам флакон и воронка, через которую вы лили, невидимыми не стали. Почему? – спросил Чаплин.

– Все мое оборудование обработано нейтрализатором, поэтому оно сохраняет видимость при любых условиях. Иначе я очень быстро стал бы работать в невидимой лаборатории, да и сам бы скоро стал человеком-невидимкой, – ответил Уэллс.

– Блестяще. Разрешите попробовать?

Чаплин встал и протянул руку за флаконом с красным маркером. Уэллс отдал его, не сказав ни слова. Я удивился, не в характере Гэрберта было выпускать эксперимент из своих рук. Но он, вероятно, сильно уважал мистера Чаплина, или тот хорошо платил ему так, что он целиком и полностью доверил ему препарат. Чарли внимательно осмотрел его со всех сторон, поднес к лицу и зачем-то понюхал, после чего поинтересовался:

– Есть ли какие-то побочные эффекты?

– Нет, – ответил Уэллс.

Все побочные эффекты, которые наблюдались ранее, он устранил. Так что теперь эликсир был полностью безвреден для принимающего, чего нельзя было сказать об окружающих. В неумелых или злостных руках он мог наделать неприятностей, достаточно вспомнить похождения Чарльза Стросса, пропавшие из его памяти.

Чаплин неожиданно распылил жидкость на левую руку, в которой держал трость, и с любопытством наблюдал за тем, как она таяла в воздухе. Вскоре трость просто висела самостоятельно в пространстве, отделенная от тела видимой пустотой. Чарли довольно рассмеялся. Закрутил трость в воздухе и прошелся по лаборатории своей знаменитой походкой.

– Давайте придумаем что-нибудь, – предложил он.

В этот момент дверь лабораторного шкафа открылась и из него показалась Миледи. Кошка выгнула спину, протяжно зевнула и неодобрительно посмотрела на однорукого Чаплина. Я мог поклясться, что Миледи в шкафу до этого не было. Я доставал из него посуду для опытов, и ничего мяукающего там не наблюдалось. Но это нисколько не напрягало кошку. Она подошла к Чаплину, потерлась о его ногу и вышла из лаборатории, явно направляясь на кухню, где добрый Штраус ее накормит.

– А может, сделаем невидимой кошку? – задорно предложил Чаплин.

– Думаю, из этого ничего не получится. Вы ее не поймаете, – возразил Уэллс.

Было видно, что Чаплину не терпится поэкспериментировать с эликсиром, устроить какое-нибудь представление, но в голову ничего хорошего не шло. У меня появилось предчувствие неприятностей, которые мог принести эликсир в неумелых руках, но Уэллса этот аспект почему-то не напрягал.

Чаплин опрыскал руку нейтрализатором, вернув ей утраченную видимость. Остался доволен этим экспериментом, но его жажда приключений оказалась не удовлетворена. Рассеянный взгляд блуждал по стенам лаборатории, где ему явно не хватало полета фантазии, поэтому он решил расправить крылья на улице, о чем заявил Уэллсу. Гэрберт попробовал было возразить, соседи явно будут недовольны, если у них под окнами будут развлекаться джентльмены, делая разные предметы невидимыми, но Чарли не слушал его. Жажда поиграть с новой игрушкой овладела им. Тогда Гэрберт предложил ему совершить небольшую прогулку до загородного имения «Стрекоза» в деревеньке Апшир, где можно было безопасно экспериментировать с препаратами.

Штраусу не понравилась идея загородной поездки, но у него не было выбора, поэтому он оставил все свои текущие дела, оделся по-походному и вывел из гаража автомобиль. Чаплин и я заняли места на заднем сиденье. Уэллс расположился рядом со Штраусом, который уверенно вырулил с подъездной дорожки и взял курс на восток.

Поездка заняла немного времени. Штраус гнал автомобиль на высокой скорости, то ли мечтал выбросить нас в первый попавшийся кювет, то ли торопился избавиться от ненавистного руля, а для этого старался достичь в кратчайший срок конечной точки маршрута. Все это время Чарли Чаплин развлекал нас историями из жизни кинематографа, а также делился своими планами на будущее. Чарли задумал снять фильм о человеке-невидимке, но не в комедийном ключе, в котором его привыкли видеть зрители, а в жанре социальной трагедии. Для этого ему и требовался реквизит, который он заказал у Уэллса. Откуда за океаном знают о разработках Гэрберта, он сказать не мог. Он услышал об этом от своего ассистента, а идеей этого фильма он горел уже несколько лет, но не знал, как правильно реализовать ее. Он множество раз писал сценарий и переписывал его, отправляя предыдущую версию в мусорную корзину. Идея невидимого человека очень хорошо ложилась на его образ Бродяги. Теперь же у него появился инструмент для реализации задуманного проекта. Чаплин был чрезвычайно доволен этим, и ему не терпелось поэкспериментировать с эликсирами.

Поездка закончилась на подъездной дорожке «Стрекозы». Чаплин вышел из машины, взмахнул тросточкой и зашагал к дому, хищно осматриваясь по сторонам. Цепким взглядом он высматривал, что бы такое опрыскать, чтобы сделать невидимым. По пути ему попался почтовый ящик, который деревенский почтальон ежедневно заполнял корреспонденцией. Недолго думая, Чаплин опрыскал его, и ящик растворился в воздухе. Лишь палка-основание продолжала стоять. А я задумался о том, что, несмотря на свой статус знаменитости, Чарли Чаплин остался, в сущности, тем же ребенком, мальчуганом, которому свойственна тяга к простым шалостям.

– Корреспонденцию сегодня уже привозили? – спросил Уэллс, выходя из машины.

Штраус взглянул на часы и ответил:

– Может и да, а может и нет. Наш почтальон никогда не славился пунктуальностью.

Мы направились вслед за Чаплиным, который снова хищно осматривался по сторонам в поисках того, что еще можно сделать невидимым. Уэллс начал уже опасаться за сохранность своего имущества и, судя по нахмуренным бровям и встопорщенным в возмущении усам, уже подсчитывал прибыль от заказа Чаплина и убытки от его возможных экспериментов.

Уэллс отпер дом, и мы вошли внутрь. В течение часа Чарли Чаплин расхаживал по дому, опрыскивая все вокруг.

Я старательно запоминал места, чтобы потом не забыть и не пропустить что-либо из мебели, но вскоре почувствовал, что не справляюсь с этой задачей. Уэллс, заметив мое замешательство, сказал, чтобы я не тратил время попусту, поскольку у него на всякий подобный случай составлен подробный план каждого его дома. Так что по нему будет легко восстановить прежний облик усадьбы. Чаплин играл с невидимостью, как со своей ролью на кинематографической площадке, полностью отдаваясь процессу.

Неожиданно он остановился, повернулся и, нахмурившись, сказал:

– Позвольте дать вам совет, Уэллс.

– Буду премного благодарен.

– Фиксируйте все ваши эксперименты на кинопленку. Я пришлю вам хороший киноаппарат. Ваши записи станут достоянием истории. К тому же вы сможете пересматривать их, чтобы увидеть и утвердиться в правильности пути. Или, наоборот, увидеть свои ошибки.

Я обрадовался. Киноаппарат стоил больших денег, да и в свободной продаже его не было. Так что Чаплин реализовывал мечту Уэллса, о которой он так часто говорил мне.

Мой взгляд скользнул мимо окна, и я увидел на подъездной дорожке деревенского почтальона – Джона Уотсона. Он стоял перед деревянным столбиком, который ранее завершался почтовым ящиком. Но теперь его не было, и Уотсон не знал, что с этим делать. Он с умным видом осматривал место, где раньше был почтовый ящик, потом протянул руку и попытался потрогать палку-основание. Наткнулся на что-то, что на ощупь напоминало почтовый ящик, только невидимый, тут же отдернул руку, будто получил сильный ожог. Отчего-то затряс ею в воздухе и испуганно уставился на палку-основание, над которой ничего не было.

Я обратил внимание Чаплина на страдания почтальона, и он с жадным интересом стал наблюдать за ним. Казалось, он впитывал все, что видит, запоминал каждое движение, каждый жест и мимику лица, повторяя при этом беззвучно все, что запомнил. Так я увидел, как великий актер собирал свои роли, готовился к ним. Наблюдая мир, он запоминал его, чтобы потом, переработав, выплеснуть на киноэкран в новой картине.

Почтальон еще долго кружил вокруг ящика, пытаясь сообразить, почему он его не видит и есть ли вообще этот ящик. Наконец ему надоели эти танцы вокруг шеста, он снял фуражку, утер пот со лба и, почесав голову, вернул фуражку на место. Он вытащил из сумки конверт и попытался положить сверху палки-основания. Конверт, оказавшись на крышке невидимого почтового ящика, повис в воздухе, чем изрядно напугал суеверного почтальона. Он осенил себя крестом, бросился со всех ног к велосипеду и вскоре уже крутил педали, только направлялся не дальше по маршруту, а в сторону храма, где служил глава местной общины преподобный Дэймонд О’Рэйли.

– Что-то мне подсказывает, что у нас скоро могут появиться нежелательные гости, – сказал я.

Но Уэллса это, казалось, совершенно не волновало, хотя с преподобным у него были традиционно натянутые отношения. О’Рэйли не нравилась деятельность Уэллса, в особенности он не любил, когда он занимался экспериментами в «Стрекозе».

– О чем же ваше кино? – спросил Уэллс.

– Если вкратце, то о простом человеке. Бродяге. Он пытается найти свое счастье, выстроить жизнь, но его никто не замечает. Он бедный несчастный человек, слишком маленький и незначимый. Он пытается устроиться на работу, сначала на одно место, потом на другое, но везде он не нужен, и тогда он поступает на работу на конвейер Форда. Но он там всего лишь винтик, незначимый и незаметный. Он начинает таять. Сначала становится невидимой кисть одной руки, потом другой. Рабочие ему сочувствуют, рекомендуют обратиться к врачу, но у него нет денег на врача, а заводская страховка не покрывает такой случай. К тому же он боится, что, если начальство узнает о том, что у него кисти невидимые, уволит его без выходного пособия как не имеющего возможности выполнять свои рабочие функции из-за физического дефекта. И он начинает прятать руки, надевает перчатки, во время работы они сильно мешают, и он боится уже потерять руки по-настоящему. В личной жизни тоже не складывается. Девушка, увидев, что у него нет кистей рук, уходит от него. В общем, полная безнадежность. И вот когда он уже смиряется с этим дефектом, у него пропадают руки полностью. Только одежда спасает его от того, чтобы не вылететь с работы. Постепенно он весь растаивает. Полностью невидимый, он кутается в большое количество одежды, чтобы создавать иллюзию видимости. Потому что потерять работу – смерти подобно. Но вот он достигает последней ступеньки отчаянья, он уже не хочет жить. Во время работы он скидывает с себя всю одежду, становится полностью невидимым и продолжает работать. И, о чудо, руководство даже не замечает того, что у них за станком работает невидимка. Он продолжает исправно получать чек с зарплатой, утром с приходом на работу отмечает рабочий талон, вечером отмечает уход. И всех все устраивает. Работа делается, а кто ее делает, всем все равно. Таким образом, Бродяга становится не только невидимым духовно, поскольку его как личность и так никто не замечает, но и невидимым физически. И будет яркий финал, правда какой, я пока не решил.

Мы не стали дожидаться разгневанной толпы деревенских жителей с факелами, вилами и с требованиями сжечь «Стрекозу» вместе с ее богохульными обитателями. Чаплин порывался залить особняк нейтрализатором, чтобы восстановить прежний облик, но Уэллс пообещал, что справится с этим самостоятельно в следующий свой приезд. Разве что почтовый ящик лучше всего сделать видимым.

Представляю я глаза почтальона, когда он увидит ящик на месте. Интересно, поверит ли в его россказни преподобный. Но оставаться и проверять совсем не хотелось. С этих религиозных фанатиков станется сначала поджечь костер, а потом уже разбираться, кто прав, кто виноват.

Мы покинули «Стрекозу» в приподнятом настроении. Чаплин пригласил нас на прием, который должен был состояться на будущий день в одном из высоких собраний. Прием был закрытым мероприятием, строго по приглашениям. Чаплин не очень хотел афишировать свой приезд в Лондон, поскольку он носил краткосрочный характер.

Чаплин одобрил изобретение Уэллса, поторопил с поставкой давно ожидаемой партии продукции и обещал упомянуть в титрах фильма. Гэрберт сдержанно благодарил и просил этого не делать. Я недоумевал от его скромности. Ведь такая рекомендация от самого Чаплина могла позволить Уэллсу заработать.

При въезде в город, первое, что бросилось мне в глаза, – мальчишки-разносчики газет, торгующие экстренным выпуском с броским заголовком:

«Новая жертва Потрошителя»

Глава 6. Знакомство с человеком-невидимкой

Утром лондонские газеты вышли с броскими заголовками. В Стренде снова было найдено мертвое тело девушки, обезображенное когтями дикого животного, но на этот раз со следами изнасилования.

Пятая жертва за последний месяц.

Лондон тревожился.

Лондон плохо спал по ночам.

Лондон требовал мести.

– Как вы думаете, дорогой друг, кто же по-настоящему убивает несчастных женщин? – спросил Уэллс, отложив в сторону «Дейли телеграф».

Двумя днями ранее мы отгрузили в курьерскую службу заказ на имя Чарли Чаплина, который отправился срочной доставкой в США, и теперь могли позволить себе расслабиться.

– Одни пишут, что дикое животное. Другие, что человек с яростью дикого животного. Я же не могу принять чью-либо точку зрения по причине скудности сведений, – уклончиво ответил я.

– Помнится, лет десять назад я размышлял о том, чтобы сделать человеческий организм метаморфозным, чтобы он мог принимать любые формы под воздействием разума. Конечно же, только разума для этого было недостаточно, требовался целый подбор лекарственных препаратов, способных запустить механизм трансформаций. Я долго подбирал правильный состав. Я называл его коктейлем «Метаморфозы», но так и не смог составить. Возможно, кому-то это удалось, – задумчиво посмотрел на газету Гэрберт и сделал глоток кофе.

– Вы говорите об оборотнях? – уточнил я.

– Что вы, как вы могли так подумать? Оборотни – это ненаучно. Их не существует, – возмутился Уэллс, поставил чашку на стол и потянулся за сэндвичем с колбасой и салатными листьями, который сделал дворецкий Штраус.

Сегодня он трудился в видимом состоянии.

– Но позвольте, а как же все эти истории, которые печатают в «Морнинг пост»? – спросил я.

– Это все легенды и мифы, обретшие современную форму. Не более того.

Уэллс с упоением принялся за сэндвич. Я последовал его примеру.

После завтрака он позвал меня в кабинет, где заявил, что сегодня у меня будет особое задание. Мне нужно отвезти его другу и соратнику Чарльзу Строссу новый эликсир, который, возможно, позволит зафиксировать эффект невидимости на более длительное время. Стросс был не прочь продолжить эксперименты и добиться нужного ему результата. Мерцание, пускай и контролируемое, его изрядно утомило. Я спросил, почему для этих целей не вызвать курьера. На это Уэллс возразил, что курьеры народ ненадежный. Получая сущие гроши за свою работу, они безответственно к ней относятся. Курьер зазевается, раскокает склянку с препаратом, купит в аптеке новую склянку, зальет в нее воды из Темзы, а мы потом будем гадать, почему у Стросса вместо длительной невидимости случился приступ длительной диареи. К тому же мне будет интересно познакомиться со старшим инспектором Чарльзом Строссом, побывать в здании Скотленд-Ярда, да и надо зафиксировать протекание эксперимента, насколько он удался или новый состав можно смело сливать в канализацию.

– Я вчера слышал, как переговаривались соседи. Они судачили, что в доме появились крысы, которые совершенно ничего не боятся. Залезают на обеденный стол прямо при завтракающих людях, таскают у них из-под носа ветчину и хлеб, и те ничего не могут с этим делать. Господин Гринфилд, воюя с крысами, недавно разнес половину столовой. А все потому, что крысы повадились невидимые ходить, – невозмутимым тоном, словно зачитывая биржевую сводку, произнес Штраус, заглянувший в кабинет, чтобы узнать, нужно ли еще что-нибудь господину Уэллсу.

– Пожалуй, сливать в канализацию отходы экспериментов не лучший вариант. Будем теперь упаковывать все в баки, а их вывозить за пределы Лондона. Это, конечно, влетит нам в хорошую монету. Но дело того стоит. А то скоро невидимые крысы поработят Лондон. Сограждане мне этого не простят, – сделал вывод Уэллс.

– Если бы у меня на столе орудовало невидимое создание с клыками и когтями, а я с этим ничего бы не мог поделать, то сразу бы переехал, – признался я.

– Вот этого я очень боюсь – массового исхода из Лондона, – сокрушенно вздохнул Уэллс. – И если я буду повинен в этом, то уеду в деревню, прекращу все эксперименты и стану разводить пчел и пить портвейн.

– Вы не сможете без экспериментов. Тихая спокойная жизнь без мозговых штурмов и войны умов не для вас, – возразил я.

– Что правда, то правда. Вернемся к вашему поручению. Сегодня вы проведете весь день с Чарльзом. Наблюдайте за ним, фиксируйте все изменения, все колебания видимости. В общем, все, что может нам помочь с определением эффективности препарата. Завтра утром мы встретимся, обсудим ваши наблюдения и решим, стоит продолжать двигаться в том же духе или надо изменить направление. На этом все. Можете отправляться. Я приступлю к работе.

Гэрберт взял хронометр, открыл крышку, сдвинул верхнюю планку и нажал на кнопку.

Я уже много раз видел, как он ускоряет темп жизни, но никак не мог к этому привыкнуть. Человеческая фигура размазалась в цветовое пятно, стремительно перемещаясь между рабочим столом, химическим столом с перегонным кубом, колбами и банками с препаратами и книжным стеллажом.

Больше мне здесь делать было нечего. Я отправился на встречу с Чарльзом Строссом, предполагая застать его на квартире на Павилион-роуд, но дома его не оказалось. Квартирная хозяйка, сухонькая старушка с курчавыми седыми волосами, сказала, что он уже уехал на службу, и я отправился на набережную Виктории.

Большое здание из красного кирпича с белыми полосами бросалось в глаза издалека. Мимо него бежали двухэтажные красные трамваи, проносились конные экипажи и чихающие дымом автомобили. Я завернул к Скотленд-Ярду, остановился по требованию констебля, опустил стекло и доложил, что следую на встречу со старшим инспектором Чарльзом Строссом. Констебль указал, где припарковать машину и куда идти. Я поблагодарил его и последовал совету. Оставив машину на служебной парковке, я отправился к центральному входу. Милая дама в главной приемной выслушала меня, пролистала журнал регистрации и сообщила, что старший инспектор Чарльз Стросс прибыл на работу и почти сразу же уехал по служебной необходимости. Это мне ни о чем не говорило. Я заявил, что господина Стросса я тоже ищу по служебной необходимости, поэтому очень хотелось бы немедленно с ним встретиться. Дама улыбнулась, наклонилась над стойкой, так что мне открылся вид на ее пышный бюст, выглянувший из не по-уставному застегнутой блузки, и посоветовала поискать его в пабе «Диккенс». Он находился в двух кварталах от службы. Там любят зависать полицейские до и после, а иногда и во время работы. Некоторые там и работают, если им позволяет служебное положение. Я поблагодарил ее и вышел на улицу.

Паб «Диккенс» – типичное лондонское питейное заведение с высокими окнами, черными рамами, обрамленными красным кирпичом. Внутри было тепло, уютно и вкусно пахло жареным хлебом и пивом. Чарльза я увидел издалека. Его портрет мне был знаком по фотокарточкам, которые показывал Уэллс. Он сидел за столом, укутанный в темно-серый плащ. На руках кожаные перчатки, на голове котелок, глаза скрывали черные очки, выглядевшие нелепо в помещении, шею опутывал плотный шарф. Стросс, казавшийся чужеродным в этом светлом радостном месте, сразу бросался в глаза, но на него никто не обращал внимания. Люди давно привыкли к чудакам, которыми полнился Лондон, только гости города удивлялись нелепостям и причудливостям горожан и глазели. К счастью, в «Диккенсе» их не было.

Я прошел к столику, за которым сидел Чарльз Стросс с друзьями-полицейскими и пил кофе, сел напротив и сказал:

– Добрый день, я от господина Уэллса.

Чарльз качнул головой в мою сторону. Из-за черных очков и толстого шарфа не было понятно, смотрит он на меня или в сторону.

– Очень хорошо. Я давно вас ждал. Вы привезли то, что мне нужно?

Я утвердительно кивнул и представился для удобства общения.

– Господа, я вынужден с вами попрощаться. Дело не терпит отлагательств.

Полицейские все поняли без дальнейших разъяснений, поднялись и пересели за другой столик.

Чарльз взял чашку с кофе, одной рукой раскрыл шарф, другой поднес чашку к провалу между полосами шарфа и сделал глоток.

– Вы привезли чудо-зелье, которое позволит мне оставаться невидимым на службе?

– По крайней мере, мы предполагаем, что оно поспособствует этому, – уклончиво ответил я.

– Хорошо. Передайте его мне, – попросил он.

Я достал из кармана пальто пузырек, плотно запечатанный пробкой, и протянул его Строссу. Он взял его и, не глядя, убрал в карман своего плаща.

– Благодарю вас. На этом все. Не смею вас задерживать, – сказал он, намекая на то, что мне пора идти.

– Господин Уэллс настоятельно требовал, чтобы сегодня я следовал повсюду за вами и наблюдал за действием препарата, – ответил я.

Подобный поворот событий Чарльзу явно не понравился, но по его внешнему виду нельзя было это определить.

– У меня сегодня весьма насыщенный день. Он может сопровождаться опасностями. Вряд ли гражданскому лицу стоит рисковать своей жизнью ради каких-то экспериментов.

– Вся жизнь – это один сплошной научный эксперимент, который сопряжен с риском и опасностью. Так что я остаюсь, – возразил я ему.

– Что ж, это ваш выбор. Я не смею настаивать. Вы слышали о лондонском оборотне? – поинтересовался он.

– Читал сегодня в газетах. Новая жертва.

– Если бы одна. А то три разодранные женщины. Хорошо, что два трупа нам удалось скрыть от газетчиков. Они и так уже вовсю трубят о лондонском оборотне. В общем, мы сегодня планируем отправиться на облаву. У вас есть оружие?

– Револьвер «смит-вессон» под патрон 38-го калибра. Только он у меня не с собой. Не имею привычки в мирное время таскать оружие, – сказал я.

– Ваши домашние богатства меня не интересуют. Что ж, тогда мы выделим вам ствол. На дело без оружия идти нельзя. Мало ли что может случиться, а меня не окажется рядом. Оборотень, кто бы он ни был, до наступления ночи на охоту не выходит. Днем начнется облава по злачным местам города. Есть у нас зацепки, откуда надо начинать волну. Оборотень почувствует травлю, снимется с места, разозлится, именно этого мы и добиваемся. И тогда мы сможем поймать его свеженьким. Надеюсь, что больше человеческой крови не прольется.

Я признал план Чарльза Стросса интересным и сказал, что буду следовать за ним повсюду тенью. Стросс покачал головой, вновь открыл шарф, чтобы хлебнуть кофе, и сказал, чтобы я ему не мешал работать, пока мы не отправимся на дело.

– А когда вы планируете принимать препарат Уэллса? – спросил я.

– Сразу после того, как допью кофе. Интересно, получилось ли у Гэрберта. Невидимость можно терпеть, но иногда она причиняет неудобства. В особенности когда просыпается во время интимной близости. Представляете испуг женщины, когда мужчина в ее постели начинает таять на глазах.

Я попробовал представить себе эту картину, и она мне не понравилась.

Я заказал себе кофе, жареный хлеб и яичницу. Нельзя же сидеть просто так в пабе, разглядывая интерьер и посетителей.

Глава 7. Человек-невидимка и оборотень

Рукоять револьвера приятно холодила руку. Он лежал в кармане пальто, и я держался за него, как за волшебную палочку. Никогда еще мне не доводилось ходить по столь мрачным улочкам, слабо освещенным, грязным, пропитанным запахами страха и отчаянья. Хотелось развернуться и уйти отсюда поскорее, чтобы потом заглянуть в ближайший паб и парой стаканов стаута смыть это мерзкое послевкусие. Только я вынужден был идти за Чарльзом Строссом в компании констеблей, чьи мрачные лица не добавляли оптимизма и радости в столь мрачный вечер.

Днем полиция подняла на уши три района города, где, по агентурным сведениям, мог скрываться Лондонский оборотень, как бесчеловечного монстра окрестили газеты. Нагребли в камеры столько шушеры и преступного элемента, что инспекторы-дознаватели остались ночевать на работе, чтобы провести первичный допрос всех задержанных. К тому же арестованные продолжали поступать. То и дело к Скотленд-Ярду прибывали новые автомобили с подозрительными личностями. Это была самая беспрецедентная по масштабам акция, проведенная лондонской полицией за все время своего существования.

Криминальный мир серьезно обеспокоился. Паутина напряглась, зазвенела, и вот уже агентурная сеть доставила послание от Хозяев Теней. Они указали место, где может скрываться Лондонский оборотень, и пообещали всяческое содействие, если полиция перестанет баламутить дно и собирать весь ил, такой ценный и питательный для Хозяев теней. Послание доставил уличный попрошайка, юный лицом, но старый душой. Передав конверт, на котором значилось лишь одно имя «Чарльзу Строссу», он незаметно выскользнул за дверь и растворился в лондонском тумане. Его пытались поймать, но куда там, с тем же успехом можно было пытаться арестовать сквозняк.

Облавы прекратились, а к вечеру мы выдвинулись в сторону Ржавых ключей, одного из самых неблагополучных районов города. Название свое район получил по названию трактира, который являлся одним из самых старых питейных заведений в Лондоне. Здесь несколько сот лет назад Хозяева теней создали свою теневую организацию, контролирующую весь криминалитет Британского королевства. Двенадцать Хозяев в память о заключенном соглашении повесили над барной стойкой по ключу. В знак того, что, пока ключи висят в трактире, Хозяева теней будут сохранять мир в королевстве. Когда среди Хозяев появлялся недовольный текущим положением дел, он забирал ключ из трактира, тем самым объявляя войну. В основном за передел сфер влияния. Со временем ключи покрылись ржавчиной. За последние двести лет комплект ключей разрушался всего три раза, и каждый раз оборачивался потоками крови на улицах Лондона.

Разумеется, у района было и другое, более благозвучное, официальное название, но его мало кто использовал в разговорной речи. Даже если на почтовом конверте написать «Ржавые ключи, Кимберли-стрит», можно было не сомневаться, что письмо доставят по назначению.

В письме было указано место, где нас будет ждать проводник, и мы не удивились, когда увидели под фонарем напротив трактира «Ржавые ключи» знакомого уже посыльного, что доставил в Скотленд-Ярд письмо. Без лишних слов он привел нас на Кимберли-стрит, указал на дом номер 134 А и сказал:

– Комната двадцать четыре, – после чего растворился на другом конце улицы.

И вот теперь мы направлялись к указанному дому, а мое чутье, пускай и на время приглушенное сытой размеренной жизнью торговца чаем, вопило о подстерегающей нас опасности, которая не заставила себя долго ждать.

Мы вошли в дом. На первом этаже из-за угла выпрыгнул пьяный консьерж, за что чуть было не получил пулю в лоб от молодого констебля. С трудом шевеля языком, мужичок попытался выяснить, кто мы такие и куда направляемся. Судя по всему, либо он давно не видел полицейской формы, либо находился в такой степени опьянения, что уже ничего не соображал. Разъяснять такому, что, куда и почему, только тратить время. Молодой констебль, который чуть было его не пристрелил, все же решил отыграться за собственный испуг и легонько стукнул пьянчугу кулаком по голове. Кулак у констебля был внушительный. Пьянчуга мигом угомонился и прилег на полу похрапеть.

Двадцать четвертая комната находилась на втором этаже. Первым поднимался Чарльз Стросс, за ним шли констебли. Я замыкал процессию. Гражданское лицо на полицейской операции находиться не должно, так что хорошо хоть не выгнали. Помешало заступничество Стросса, который следовал рекомендациям Уэллса. Я должен был наблюдать за тем, как сработает новый препарат, а Чарльз его уже принял. Правда, как я могу наблюдать за эффектом невидимости при условии, что Стросс находился в своем облачении?

Дальнейшие события развивались столь стремительно, словно все вокруг использовали ускоритель темпа жизни, будь он неладен. Констебли рассредоточились по этажу, чтобы контролировать окружающее пространство. Двое встали по бокам от «двадцать четвертой» комнаты. Стросс достал из кобуры тяжелый револьвер модели «Буйвол», из которого можно было настоящего буйвола с десяти шагов уложить, и встал напротив двери, нацелив на нее ствол. Я держался в стороне от всех, возле лестницы, чтобы не попасть под раздачу в случае обострения конфликта. Мало ли, Лондонскому оборотню не понравится, что по его душу пришло столько народа, или он просто будет не в духе. Я тоже достал револьвер, но по сравнению с «Буйволом» Стросса мой казался детской игрушкой. Вряд ли таким калибром можно было испугать оборотня.

Один из констеблей только успел постучать в дверь, как она с оглушительным треском вылетела с петель, сшибла с ног Стросса и ударилась в противоположную стену. Зверь словно ждал нас, или его реакция была настолько стремительной, что мы за ней не успевали. Он выскочил в коридор. Огромный, мохнатый, не человек уже, а здоровый коричневый медведь со злой оскаленной пастью и массивными лапами с когтями. Вот он взмахнул одной – и стоящий справа констебль рухнул на пол, зажимая руками горло, из которого хлестала алая кровь. Он делает стремительный прыжок и оказывается между двумя полицейскими, которые совсем не ожидали его появления. Он хватает одного, вгрызается ему в лицо и отбрасывает в сторону окровавленный кусок мяса. Второй констебль в ужасе отпрыгивает в сторону, хочет бежать, позабыв о том, что находится при исполнении и при оружии, но оборотень выбрасывает левую лапу и с легкостью ярмарочного фокусника отрывает ему голову. Фонтан крови бьет в потолок. Оставшиеся в живых полицейские пытаются кто остановить зверя, кто убежать от него подальше, пока он до них не добрался. Первые очень настойчивые. Один выхватывает револьвер и палит не целясь. Пули стучат в стены, в потолок, в пол, но не поражают цель. Одна из пуль находит живую жертву, но ей оказывается несчастный в форме, которому сегодня пришлось выходить на дежурство, несмотря на сильный насморк, вызванный промозглой лондонской хмурью, и ноющую ногу, всегда напоминавшую о себе в непогоду. Констебль Джеймс только что кривился от приступа боли в ноге, а в следующую секунду боль покинула его тело вместе с жизнью. И он мертвой оболочкой рухнул на пол.

К этому времени Стросс спихнул с себя дверь и, не вставая, открыл огонь по оборотню. Только после стремительного столкновения со зверем рука дрожала, и пули лупили в стены.

Зверь находился прямо напротив меня. Я видел его налитые кровью глаза, огромную медвежью морду и мощные желтые клыки. Я чувствовал его едкий, до слез из глаз, запах пота и нутряное смрадное дыхание. Я видел смерть, и в этот момент успел подумать о том, как идиотски складывается жизнь. Я мог бы заниматься наукой, изучать мироздание, пытаться взять его под контроль, открывая его тайны, а вместо этого окажусь растерзанным диким зверем прямо в центре лондонских джунглей. Я не задумываясь вскинул руку с пистолетом и выстрелил оборотню в морду. Медведь от подобной наглости присел, взревел, раскинув лапы в разные стороны, словно в устрашении, и неожиданно прыгнул в сторону и бросился скачками по коридору прочь от нас.

– За ним! – рявкнул Стросс, вскакивая на ноги.

Нельзя упустить разъяренного и к тому же раненого зверя. И хотя улица оцеплена, если мы выпустим его из дома, то он устроит кровавую бойню. Снаружи к его появлению никто не готов.

Я успел выстрелить несколько раз ему в спину, но зверь не обратил на пули внимания, как он не обратил бы внимания на комариные укусы. Я даже не уверен, достигли ли пули тела, может, они запутались в длинной медвежьей шерсти. Зверь прыгнул в окно, вышиб его вместе с оконной рамой, на мостовую посыпалось битое стекло, рухнуло массивное тело, которое мгновенно сгруппировалось в медведя и большими скачками понеслось прочь по улице.

Я столкнулся в оконном проеме с Чарльзом. Чуть друг друга на улицу не выпихнули. Стросс оттолкнул меня и выпрыгнул из окна. Я последовал за ним. Мостовая больно ударила в ноги, я не смог удержаться на ногах и завалился на левый бок. Стросс уже был на ногах и побежал вслед за медведем. В падении он потерял шляпу, и я видел пустоту вместо головы, на которой держались очки и шарф. Жуткое зрелище – безголовый полицейский.

Началось преследование. Медведь явно был быстрее нас, но он бежал прямо по улице, я видел его бурую спину, под которой перекатывались могучие мышцы. И мне все меньше хотелось преследовать эту тварь. Пусть полиция охотится за ним. Констебли преградили ему дорогу. Открыли огонь. Но с тем же успехом они могли пытаться остановить локомотив, просто обстреливая его. Зверь раскидал их, как кегли и помчался дальше.

Надо было признать, что погоня бессмысленна. На ногах мы его не догоним. Нужны колеса, но мы сами оставили машины в начале квартала, чтобы добраться до логова оборотня без лишнего шума.

Я попытался найти выход из этого проигрышного положения. И увидел его. Припаркованный у тротуара черный «Бьюик», надежная американская машина, которую можно было попытаться завести без ключа. Подходящие для этого навыки у меня имелись. Я изменил траекторию бега. Оказался возле машины. Открыл дверь при помощи универсального швейцарского ножа, которым можно было делать все, что угодно: банки консервные вскрыть, мясо нарезать ровными ломтями, откупорить винную бутылку и вскрыть чужую машину. Оказавшись на водительском сиденье, я повозился под рулевой колонкой, скручивая необходимые провода, и наконец-то запустил мотор. Хлопнув дверцей, я поехал вперед и через минуту догнал Чарльза Стросса, который, судя по припаданию на одну ногу, изрядно устал. Я затормозил перед ним, перегнулся и распахнул дверцу.

– Прыгай, – потребовал я.

Стросс не стал возражать. Запрыгнул на пассажирское переднее сиденье, тут же закрутил ручкой, опуская стекло, и высунулся из окна.

Я утопил педаль газа в пол. Машина заревела зверем и рванула вперед. Стросс сделал несколько выстрелов по медведю, но ужасно трясло, и он решил поберечь патроны. Тем временем зверь сообразил, что бегство по прямой не лучший вариант спасения, и резко рванул вправо, на соседнюю улочку. Я повернул вслед за ним. Расстояние между нами сильно сократилось. Мы уже наезжали на грубые пятки зверя, когда он неожиданно прыгнул вверх, ухватился за решетку балкона, подтянулся и оказался на нем. Я резко вывернул руль, останавливая машину прямо напротив карабкающегося по балконам на крышу зверя. Причудливое зрелище – медведь альпинистом взбирается на вершину дома, балконы под его весом трещат, сыплют кирпичной крошкой, но держатся.

На мостовую летят цветочные горшки, старые чемоданы, какая-то рухлядь, даже один моноцикл внезапно приземлился прямо перед нашей машиной.

Чарльз Стросс вылетел из машины и бросился к входным дверям дома, на который взбирался медведь. Я побежал за ним. У зверя была фора. Он уже преодолел половину балконов в шестиэтажном доме, а мы лишь вбегали в него. Нам еще предстояло подняться по лестнице на самый верх. Надеяться, что в доме есть лифт, бессмысленно. В дешевой многоэтажке лифты не ставили.

Сердце паровым молотом стучало в груди. В глаза едко вгрызался пот, волосы налипли на лбу, словно пакля, но я держался. Хотя, когда Флумен подписывал меня на операцию «Уэллс», он не говорил, что мне придется охотиться на оборотня в компании человека-невидимки. Я бы тысячу раз подумал, прежде чем вписываться в эту авантюру.

Вот и последний этаж. Стросс на ходу стал снимать с себя пальто, на ступеньки полетели очки и шарф, он завозился с брюками и перед дверью на чердак они полетели вслед за остальной одеждой. Чарльз таял прямо на глазах, растворялся в окружающем урбанистическом пейзаже.

– Отвлеки тварь! – приказал он.

И револьвер, единственное, что еще оставалось видимым из его гардероба, перелетел мне в руки.

В следующее мгновение чердачная дверь сама по себе открылась. Я бросился в дверной проем. На чердаке не было ничего примечательного, кроме крыс, что разбегались из-под ног. Я миновал чердак и выбрался на крышу. Здесь я сразу увидел оборотня. Он стоял на краю и тяжело дышал. Могучая грудина медведя вздымалась и опадала. Глаза блестели от ярости, он решал, куда ему бежать дальше, и понимал, что оказался загнанным в ловушку. И тут увидел меня.

Еще мгновение назад он мечтал только о побеге, а теперь у него появилась четкая осязаемая цель. Медведь весь подобрался, шерсть на его шкуре вздыбилась, словно наэлектризованная, он опустился на все четыре лапы, присел, готовясь к прыжку. Я нацелил на него оба револьвера – свой и Чарльза Стросса, – руки у меня, признаться честно, дрожали, нервы были оголены, сердце выпрыгивало из груди, еще чуть-чуть – и могло случиться короткое замыкание. Я понимал, что пули не остановят эту махину. И если она доберется до меня, то разорвет в клочья. Никто не прикроет мне спину. Никто не спасет в последнюю минуту. Некому спасать. Даже человек-невидимка куда-то запропастился, хотя давно должен был вступить в игру.

Медведь бросился на меня. Я выстрелил из обоих стволов. Кажется, попал, но пули не оказали должного эффекта на оборотня. Какая глупость – ходить на охоту на перевертыша без соответствующего оружия. Я видел несущуюся махину хищника, понимал, что, быть может, это мои последние секунды на земле, успел даже пожалеть о том, что так бездарно потратил жизнь, а мог бы принести пользу миру, как что-то ударило медведя в бок.

Словно локомотив протаранил оборотня. Он отлетел к краю крыши, кувыркаясь в воздухе, приземлился на лапы, и тут же ударил наотмашь воздух, словно разгонял стаю невидимых шершней. Он яростно дышал, крутил мордой из стороны в сторону, но не видел противника. Это выводило его из себя. Я почувствовал неземное бешенство, овладевающее оборотнем. Он встал на задние лапы и зарычал. В то же мгновение что-то невидимое ударило его в грудь, и он опрокинулся на спину. В падении попытался ударить врага, но не видел его, и лапа вновь разорвала пустоту.

Я боялся стрелять. С одной стороны, пули не причиняли особого вреда оборотню. Но ведь если пуль много, то критическая масса будет преодолена, и медведь окажется поверженным. В этом рассуждении был определенный резон. С другой стороны, я боялся случайно попасть в Чарльза. Человек-невидимка мог быть повсюду. Я не сомневался, что это он наносит удары по оборотню. Если я своими неуклюжими действиями выведу невидимку из игры, то останусь один на один с разъяренным хищником, который не станет даже размышлять – съесть меня на ужин или приберечь на завтрак. Разорвет прямо на месте, а потом слижет всю кровь с крыши.

На этот раз медведь быстро поднялся на лапы и замер, осматриваясь по сторонам в поисках невидимого врага. Неожиданно в воздух сам по себе взмыл деревянный ящик, который раньше был заполнен песком на случай пожара, и обрушился на спину медведя. Оборотень крутанулся на месте, заревел и ударил пустоту правой лапой, а потом нанес удар левой. В воздухе прямо перед мордой хищника появились три красные кровоточащие полосы, Медведь победно взревел и бросился на помеченное пространство, в котором скрывался его враг. Он видел кровь, которой истекал воздух, и бил прямо в него. Удар за ударом. Каждый новый удар проявлял новые кровавые полосы, так что вскоре пространство перед медведем оказалось заштриховано красным. Но к чести Чарльза Стросса, он не издал не единого звука, словно язык себе отгрыз. Он попытался уйти в сторону, избежать когтей оборотня, но медведь не дал ему это сделать. Он резко бросился вперед, схватил в медвежьи объятья невидимку и стал стискивать, ломая кости.

Я видел, что Чарльз терпит поражение, но не успел ему помочь.

Я не заметил, как это произошло. Вот они стояли, раскачиваясь из стороны в сторону, – медведь и кровавое пятно, и вдруг медведь точно получил резкий толчок, опрокинулся на спину, увлекая невидимку за собой. В смертельном танце никто из них не заметил, как они оказались у края крыши. Падая на спину, медведь перевалился через край и, увлекая невидимку за собой, полетел вниз.

Я бросился к краю крыши, несмотря на то что отчаянно боялся высоты, перегнулся и посмотрел вниз. На тротуаре лежала неподвижная туша медведя, вокруг его головы расплывалось кровавое пятно. Внезапно тело вдруг поплыло, словно нагретая на огне восковая фигура, и из-под медвежьей шкуры показалось поломанное мертвое человеческое тело.

Человека-невидимки нигде не было видно.

Глава 8. Двуглавый

Когда я в первый раз увидел Айэртона Никольби, удивился только его росту. Огромный человек, семь с лишним футов в высоту, и широкий в плечах настолько, что ему пришлось боком протискиваться во входную дверь, иначе встречу с Уэллсом пришлось бы проводить на пороге дома, на потеху всем соседям и любопытствующим прохожим, которые в последнее время кружили словно стервятники по Бромли-стрит.

Поскольку о человеке-невидимке, прервавшем кровавую жатву Потрошителя, не писал только ленивый, обыватели мгновенно заинтересовались создателем такого чуда и первые несколько дней обивали порог нашего дома, пытаясь лично познакомиться с Гэрбертом Уэллсом. Его это изрядно злило. Он порывался спустить на любопытствующих бойцовых собак, которые порвали бы их в клочья. И его нисколько не останавливал тот факт, что для начала ему пришлось бы завести этих собак. Но этому шагу препятствовало два обстоятельства. Первое – у Уэллса была дикая аллергия на собачью шерсть. Второе – кошки Уэллса вряд ли одобрили бы новых жильцов. Может быть, поэтому Пират стал чаще приходить и маячил на крыльце, отпугивая своим воинственным видом непрошеных гостей, которые теперь стали более осмотрительны и держались на расстоянии от дома, изображая праздных гуляк.

Айэртона Никольби мы сперва тоже приняли за одного из досаждающих гостей. И Уэллс отправил меня спустить его с крыльца, если он такой умственно ограниченный, что не понимает, что его присутствие возле нашего дома нежелательно. Штраус, который обычно ничему не удивлялся, хранил невозмутимый вид и не давал оценку ничему происходящему в доме, сказал, что хорошо было бы, чтобы господин Уэллс создал для себя отпугивающую сигнализацию. Хотя бы и привидений на службу призвал, которые бы нагоняли жути на всех окружающих, что заставило бы их тысячу раз подумать, прежде чем надоедать такому важному господину. Неожиданное негодование Штрауса сильно удивило меня и буквально шокировало Уэллса, который привык к безмолвию и невозмутимости своего дворецкого. Но есть на свете такие живчики, которые смогут допечь даже фонарный столб.

Увидев Айэртона, я усомнился в собственных силах, а потом вздохнул облегченно, когда великан сказал, что пришел к господину Уэллсу от профессора Моро, его старого товарища. Я уже встречал ранее в работах Гэрберта упоминание этой фамилии, поэтому поспешил доложить Уэллсу о посетителе. Он сказал впустить его.

В это же время я с жадным любопытством разглядывал гостя. Как я уже говорил, он был исполинского роста, отчего при входе ему пришлось сильно наклоняться. Тело его скрывал огромного размера плащ. На голову накинут капюшон, отчего я не мог увидеть его лица. Только темноту, откуда шел голос. У него были огромные руки с мощными кулаками, каждый размером с мою голову. Не хотел бы я оказаться на боксерском ринге с таким соперником. Правда, я очень сомневался, что кто-то рискнул бы выйти с ним на ринг, ведь это чистой воды самоубийство. На ногах у него были сапоги, заляпанные глиной, которой на нашей улице от самых бриттов не водилось. Это говорило о том, что Айэртон приехал к нам издалека.

Когда Айэртон вошел внутрь, сразу показалось, что наш дом очень маленький и тесный. У меня начала разыгрываться клаустрофобия. Айэртон снял плащ и небрежно бросил мне, так что я оказался погребен под мокрой тканью. Пока я выпутывался, Айэртон прошел в гостиную, где его ждал Уэллс. Одежда гостя никак не хотел успокаиваться на вешалке. Она была настолько тяжелой, что перевешивала ее и падала. Я мучился, пока мне не надоело, и я сложил плащ большим холмом на полу при входе.

Когда я вошел в гостиную, первое, что увидел, – две огромные головы. Я зажмурился, решив, что мне это почудилось, но когда я открыл глаза, головы никуда не делись. Туловище гостя венчали две косматые головы – одна с черными волосами, другая с рыжими. Обе головы разговаривали с Уэллсом, который сидел напротив гостя и ничему не удивлялся.

И я искренне не понимал невозмутимость Гэрберта. Наш гость был двуглавый. Над его плечами на массивных шеях возвышались две головы с крупными, грубыми чертами лица, точно высеченными топором. Они были похожи: два больших кривых носа, оттопыренные уши и огромные блестящие черные глаза, одновременно пугающие и завораживающие. На одной голове волосы были черного цвета, на второй – рыжими.

– Профессор Моро передает вам свое почтение и информирует, что вступил в заключительную стадию своего проекта «Остров». Как уже ранее мы имели честь вам сообщить, профессор хотел бы видеть вас у себя в гостях, а также он просил вас уделить время размышлению над его предложением, которое мы озвучивали вам некоторое время назад, – говорил черноволосый.

Рыжий отмалчивался. Он хранил невозмутимость, и мне даже показалось, что эта голова не живая, а кукольная, приделанная к плечам великана по какой-то нелепой прихоти, но вот и она заговорила.

– Также от своего лица, Монтгомери Никольби, я гарантирую вам безопасное путешествие в Резервацию и благополучное возвращение. Никто из островитян не тронет вас и ваших друзей.

– Благодарю вас, Айэртон, – поклон в сторону черноволосой головы. – И вас, Монтгомери, – поклон в сторону рыжей головы. – Но я, признаться честно, несколько удивлен этому приглашению. Профессор Моро знает, что я никогда не одобрял его «Остров» и весьма с подозрением отношусь к Резервации. Хотя было время, когда мы разделяли одни и те же взгляды и вместе состояли в клубе «Ленивцев», но то время давно миновало. Профессор Моро, как и ряд других коллег, перестал разделять наши взгляды на мир. Мы теперь скорее идейные противники, нежели вдумчивые соратники. Поэтому я не могу принять приглашение профессора прямо сейчас и прошу дать мне пару дней на размышления.

Умел все-таки Уэллс быть обходительным, когда хотел. Хотя если они с этим Моро идейные противники, то удивительно, что он не ответил грубостью на приглашение, что было более в его духе, нежели эти дипломатические расшаркивания. Но Гэрберт лучше разбирался в ситуации, он знал много того, о чем я даже не догадывался.

– Мы понимаем ваши колебания, господин Уэллс, поэтому у нас есть инструкция на этот счет. Мы подождем два дня, после чего вернемся за ответом. И либо примем отказ, либо будем иметь честь сопровождать вас в Резервацию, – сказал Айэртон и тряхнул головой.

– Мне кажется, у нас есть информация, которая могла бы заинтересовать вас, – сказал Монтгомери. – Некоторое время назад на улицах Лондона человек по фамилии Стросс убил одного из наших братьев, жителей Резервации, который по делам находился в городе. Мы знаем, что господин Стросс обладал некоторым преимуществом перед нашим братом, и это преимущество было даровано вами, господин Уэллс. Многие из наших братьев находятся в состоянии негодования в связи с гибелью одного из нас. И я могу сказать, что, если вы не примете приглашение профессора Моро, это поспособствует перерастанию негодования в состояние благородной ярости. И тогда никто не сможет сказать, к каким последствиям это может привести.

– Вы шантажируете меня? – Глаза Уэллса вспыхнули бешенством, но он тут же постарался взять себя под контроль.

Я уже задумался над тем, как быстро я смогу сбегать за ружьем, которое находилось в кабинете Гэрберта, и сколько патронов потребуется, чтобы уложить такую махину. Я также успел подумать, сойдут ли мои действия за самооборону, когда великан ответил. Вернее, ответила та его голова, что звалась Айэртон.

– Ни в коем случае. Мы все очень огорчены смертью нашего брата, а также тем обстоятельством, что полиция и пресса делает из него Потрошителя, когда он никакого отношения к этому чудовищу не имел.

– Да что вы такое говорите, – не смог совладать я со своим возмущением. – Я сам присутствовал при том бое, в котором Чарльз Стросс победил вашего собрата, который, я хотел бы обратить на это внимание, был оборотнем-медведем и никак не был невинной овечкой. Медведь был диким животным, который, несомненно, и являлся Потрошителем. Все улики полиции указывают на это.

Двуглавый посмотрел на меня. И взгляд его был такой же тяжелый, как и его поступь. Но я выдержал этот взгляд, ответив на него своим дерзким.

– Мы не были представлены, – сказал Айэртон.

– Это мой друг и помощник Николас Тэсла, – сказал Уэллс, с любопытством ожидая, чем же закончится наше противостояние.

– Так вот, господин Тэсла, видели ли вы те улики сами или говорите с чужих слов? – спросил Монтгомери.

Я смутился. Ведь я участвовал в операции по задержанию предполагаемого Потрошителя. Но о том, что оборотень и Потрошитель одно лицо, я узнал от Стросса и поверил ему на слово, как и остальные полицейские.

– Так я и думал, – прочитал в моих глазах ответ Двуглавый и высказался через Монтгомери: – Мы можем доказать, что во времена всех преступлений Потрошителя наш оборотень находился в Резервации, за исключением последнего эпизода, когда, как мы уже говорили, он по делам пребывал в Лондоне.

– Но кто вам поверит? Слова жителей Резервации против авторитетного заявления полиции, – сказал Уэллс.

Двуглавый повернулся к нему.

– Нам никто, но вам поверят. У вас, Уэллс, безупречная репутация, поэтому мы хотели бы, чтобы вы приняли приглашение профессора Моро.

– Моро знает о гибели вашего собрата и обвинениях полиции? – спросил Уэллс.

– Нет. Эта информация благополучно миновала его внимание, – ответил Айэртон.

– Так я и думал. Наивный идеалист. Каким был мечтателем и простофилей, таким и остался, – разволновался Уэллс.

– Вы знаете характер профессора. Если он узнает об этих чудовищных обвинениях и страшном убийстве, то наделает глупостей. Ведь он может пойти войной на Лондон. Сил у Резервации хватит на то, чтобы захватить, а при желании и сровнять Лондон с землей. И такие мысли бродят в головах наших собратьев. Вы единственный, кто мог бы успокоить Резервацию и урегулировать ситуацию, – сказал Монтгомери.

– Знайте, что мне это чертовски не нравится. Но я буду думать. Приходите послезавтра в это же время. И старайтесь не попадаться никому на глаза. У моего дома постоянно трутся пронырливые зеваки, – сказал Уэллс.

– Не беспокойтесь. Мы будем предельно осторожны. К тому же у нас есть свой транспорт.

Двуглавый повернулся и направился в коридор. Мне пришлось распластаться по стене, пропуская его, иначе меня бы просто размазало.

Я проводил Двуглавого, а когда вернулся, первым делом спросил Уэллса:

– Что вы думаете обо всем этом?

– Не доверяю я этому Двуглавому, и вам не советую, Тэсла. Все, что связано с Резервацией, хитро выдумано и головоломно. У жителей Резервации своя особая этика, свои причудливые законы, которые нам могут показаться вычурными и нелогичными. Но одно могу сказать, что если Двуглавый уверен, что ваш оборотень и Потрошитель разные персонажи, то, значит, так оно и есть. А полиция ходит по ложному следу, на котором наш друг Чарльз Стросс заблудился.

Глава 9. Клуб «Ленивцев» – история

После ухода Двуглавого Уэллс долго и нервно ходил по гостиной. Встреча с прошлым сильно взволновала его. Он налил себе бренди, и можно было уже не думать о возобновлении работы сегодня. Он не мог ни о чем думать, кроме как о профессоре Моро и о его воспитанниках, которые проживали в странном месте под названием Резервация. Я никогда ничего не слышал об этом месте, но, судя по возбужденному состоянию Уэллса, это было очень важно не только для самого Гэрберта, но и для дела его жизни, и для будущего всего человечества.

В тот день я многое узнал о зарождении клуба «Ленивцев», который сильно отличался от современной версии. Тогда это была компания ученых энтузиастов, мечтавших изменить мир творениями своего разума. Их было четверо – Гэрберт Уэллс, профессор Моро, Томас Эдисон и Константин Циолковский. Каждый из них искал в соратниках поддержку и одобрение своих идей. Они щедро делились мыслями и теориями, каждый доказывал и убеждал других в истинной верности выбранного пути.

Томас Эдисон утверждал, что мир науки не может жить отдельно от мира людей. Каждое открытие и изобретение должно быть поставлено на службу человечеству, но доверить это сложное дело можно только частным компаниям, которые будут извлекать из этого прибыль. Она будет направлена на новые изыскания и разработки, касающиеся быта обыкновенных людей, с целью сделать его более легким.

Уэллс утверждал, что этот путь ложен, поскольку рано или поздно прибыль начнет оседать в карманах управленцев, и компания будет работать уже не на благо науки, а на благо горстки членов совета директоров, которые будут обогащаться, выкачивая деньги посредством изобретений из карманов простого народа.

Профессор Моро, а на ту пору он был еще доктор естественных наук, утверждал, что нужно не окружающую среду менять, а самого человека, перестраивать его тело, создавать хомо новуса. Только в искусственном изменении человека заключено будущее всего человечества. В происхождении и теле человека скрыты все загадки Вселенной. Подчинив себе природу человека, научившись управлять ею, хомо новус сможет подчинить себе Вселенную, которая станет для него всего лишь игровой комнатой, а не шкатулкой Пандоры, как сейчас.

Циолковский утверждал, что Земля для человечества лишь временное пристанище, колыбель, из которой надо выбраться. Цель человечества – расселиться по Вселенной, укротить ее, поэтому все силы научной и технической мысли должны быть направлены на космостроение. Только когда будут построены корабли и человечество отправится к звездам, осваивать и заселять новые планеты, только тогда появится новый тип людей – хомо стелла, которым и покорится Вселенная.

Но все четверо сходились в одном: для воплощения идей в реальность им нужно полностью перестроить общество. Поскольку современные государства с их национальными интересами и завоевательной политикой не способны двигаться дальше, слишком много противоречий, чтобы действовать сообща, нужно создать новое государство, в котором не будет различий между эллином и иудеем. Одно общее государство, в котором растворятся все имеющиеся. Оно просто поглотит их.

Они назвали это государство будущего Космополисом, миром без войн и разногласий. Но, как это свойственно философам, придумав идеальное государство, они не смогли перебороть свои внутренние противоречия.

Клуб «Ленивцев» распался.

Циолковский уехал на родину, в Россию, где занялся воплощением своих идей. Впрочем, он не имел большой поддержки в обществе и правительстве, но ему давали работать, даже время от времени помогали скудным финансированием.

Томас Эдисон уехал в Америку, где в скором времени основал «Компанию Эдисона», которая внедряла в мир идею электричества, неплохо на этом зарабатывая. Были у них и другие перспективные изобретения, постепенно внедряемые в жизнь простых обывателей по обе стороны океана.

Доктор Моро добился звания профессора и уехал в Северный Йоркшир, где у него было родовое гнездо. За следующие три года он скупил все окрестные поместья, до которых смог дотянуться. Никто не знал, откуда у него такие деньги. Но профессор Моро вообще вел скрытный образ жизни. После того как ему стала принадлежать добрая часть графства, он совсем замкнулся в себе. Его земли были обнесены высоким забором и тщательно охранялись. Местные жители назвали их «Резервацией». Что там происходило за высоким забором, не знал никто. Ходили только легенды о полулюдях-полузверях, которые жили на землях профессора Моро. Но эти легенды не достигали Лондона. Если бы Уэллс не рассказал мне о них и я своими глазами не увидел Двуглавого, то никогда бы не поверил в реальность происходящего. Теперь же я верил в то, что жители Резервации существа необычные, и профессор Моро, вероятно, далеко продвинулся в своих изысканиях.

Клуб «Ленивцев» на время прекратил свое существование, чтобы через несколько лет возродиться, но на этот раз он состоял только из единомышленников Гэрберта Уэллса. Новые члены клуба, если даже и имели другие взгляды на проблемные вопросы, все равно способствовали развитию и научным изысканиям Уэллса, и пусть и маленькими, но шажками приближали его к созданию Космополиса.

Но теперь у него появились конкуренты, которые видели эту идею по-своему и не хотели мириться с Уэллсом в качестве соавтора проекта. Одним из них стал Томас Эдисон, бывший друг, а ныне непримиримый враг.

И если Циолковский был занят собственными изысканиями и не вспоминал даже о бывших друзьях, то чего ждать от профессора Моро, Уэллс не знал. Но визит Двуглавого говорил, что профессор помнит о старом друге и, быть может, хочет восстановить с ним былые отношения.

– Позвольте мне спросить: вы так долго и с большой результативностью работаете над своими проектами, не задумывались ли вы о том, чтобы организовать компанию, которая позволила бы реализовывать коммерческий потенциал ваших изобретений? – задал я вопрос, который не давал мне покоя в последнее время.

– Иными словами, вы хотели спросить меня, любезный Николас, не хочу ли я поставить свои изобретения на серийный поток и наладить выпуск продукции, способной существовать благодаря моим открытиям, – отвлекся от микроскопа Уэллс.

– Именно так, – горячо поддержал я его.

– То есть я должен уподобиться ремесленнику Эдисону, этому дельцу от науки, этому деловару, которому плевать на саму науку, который во главу угла ставит не процветание и эволюцию человечества, а страсть к наживе? Покорно благодарю вас. Я нисколько не желаю быть похожим на него.

– Но ведь это всего лишь одна крайность. Зачем становиться похожим на Эдисона, зачем копировать его манеру ведения бизнеса, если можно изобрести собственный подход? Ведь можно выстроить все так, что управлением будут заниматься управленцы, вы будете заниматься изобретением и научным аспектом работы, а рекламой будут заниматься рекламщики.

Уэллс откинулся на спинку кресла и внимательно посмотрел на меня, словно пытался понять, на полном ли я серьезе предлагаю ему эту абсурдную идею, нет ли тут какого-то тайного смысла или подводного камня. Наконец он все-таки мне возразил.

– Все изобретения – суть моей жизни, это самое важное, что оправдывает мое существование на этом свете. И ты считаешь, что я могу доверить дело всей моей жизни сторонним управленцам и прочим служащим, для которых самым важным будет обогатить свой карман? Я все равно буду вынужден контролировать процесс, вникать во все нюансы коммерции, и в результате через год или два я забуду напрочь о своих научных изысканиях, и моя жизнь превратится в сплошную грызню за бо́льший кусок пирога. Я превращусь в делягу, для которого прибыль будет важнее, чем развитие. Желаю я того или нет, мне придется вступить в соперничество с Эдисоном. Готов ли я пожертвовать своей личностью, своей идеей Космополиса и будущего человечества, в конце концов? Мой ответ – нет.

– Зачем так радикально рассуждать? Какую пользу могут принести ваши изобретения человечеству, если это будет наука ради науки? В любом случае, каждое изобретение должно служить на пользу людям, только тогда в нем будет смысл. Но как оно будет служить, если оно не дойдет до конечного потребителя? Ведь изобретение должно менять бытовую жизнь человека, тем самым двигая его вперед. Благодаря этому у него появится больше свободного времени, которое он сможет потратить на саморазвитие и духовный рост, что приблизит появление хомо новуса, а вслед за ним и построение Космополиса.

– Вы правы, друг мой. Я не планирую хоронить свои изобретения. Мои открытия должны принадлежать всему человечеству, а не каким-то отдельным людям.

– Но вы понимаете, что если не создать компанию, которая будет охранять ваше наследие и заниматься его коммерческой реализацией, то рано или поздно все изобретения окажутся в руках правительства. Оно, вполне вероятно, направит ваши труды не в ту сторону, начнет применять по-своему, совсем не так, как вы это задумали, – я продолжал отстаивать свою точку зрения.

– Я давно об этом думаю, поэтому я не хочу создавать коммерческую компанию. Если уж что и основывать, то Академию экспериментальной физики, как оплот дальнейшего развития человечества. Академия будет работать над новыми проектами, бережно сохранять старые разработки и внедрять их в жизнь. Только когда вокруг Академии соберутся единомышленники, можно говорить об успешности всего моего начинания. Именно АЭФ сможет стать фундаментом для основания будущего Космополиса, – глаза Уэллса горели идеей.

– Академия – блестящая идея, но у вас должен быть серьезный штат администраторов и юристов, потому что британская корона, почувствовав в вас конкурента за рынок научно-технических изобретений, начнет оказывать вам сопротивление. Вас будут давить, пока не задавят окончательно. К тому же на все это требуются деньги. Солидные капиталовложения. Откуда вы их достанете? – сказал я.

Уэллс нахмурился. Было видно, что эти мысли давно тревожили его, и, судя по всему, он не знал четкого ответа.

Он налил себе еще бренди, отпил и сказал:

– Деньги на первое время будут поступать от частных заказов. В отличие от Эдисона, мои заказы единичные и высокооплачиваемые, как в случае с Чарли Чаплином. Томас же поставил научную мысль на конвейер. Но не будем об этом, все это пока в сыром виде, много работы предстоит. Пока же впереди у нас поездка в гости к профессору Моро. Отправьте Айэртону Никольби извещение, что мы принимаем приглашение и завтра в полдень готовы выехать. Поедем на двух экипажах. Вы с Вертокрылом, я со Штраусом. Да еще дайте объявление в газету. Пожалуй, в «Телефон». Сейчас я набросаю вам текст.

Уэллс написал несколько слов на листе и протянул мне. Я взглянул на текст, не увидел ничего интересного. Какая-то нелепица, но потом вчитался и понял, что в тексте заключен скрытый смысл, который понятен только посвященному.

Уэллс заметил мою заинтересованность:

– Это послание Чарльзу Строссу. Я предлагаю ему на время залечь на дно в «Стрекозе». Если, конечно, он все еще читает «Телефон», как раньше, и все еще является самим собой, что может быть уже давно не так.

– Вы думаете, Чарльз изменился? – уточнил я.

– Кто знает, какие повреждения ему нанес оборотень? И как на него подействовала постоянная невидимость, в которой он пребывает без моего препарата. Быть может, он уже давно не Чарльз Стросс, а другой человек с другими ценностями и стремлениями. Он мог переродиться. Когда мы вернемся, надо приложить все усилия к тому, чтобы найти его. Потому что если на улицах Лондона перерожденный человек-невидимка, то это может быть хуже, чем Потрошитель, который также остается головной болью полиции, пускай она еще об этом не догадывается.

Я сказал, что исполню все. И Уэллс отпустил меня.

Я отправил курьера к Двуглавому, потом позвонил в «Телефон» и продиктовал объявление. Квитанцию на оплату попросил прислать на квартиру Уэллса.

Я позвонил Вертокрылу, и он приехал за мной. Всю дорогу до Бейкер-стрит я провел в молчании. Когда мы вошли в дом, я сказал Герману, чтобы он приготовился к долгому путешествию, полному опасностей.

Глава 10. Резервация

Утром Вертокрыл мигом домчал меня до дома Уэллса, где уже вовсю шли приготовления к путешествию. Штраус грузил чемоданы в машину Гэрберта. Сам же Уэллс сидел у себя в кабинете и что-то писал. При моем появлении он отвлекся от бумаг и спросил, исполнил ли я его поручения. Я ответил положительно, а он сказал, что всю ночь размышлял над приглашением, чему очень способствовало бренди, и решил, что в гости к профессору Моро с голыми руками ехать не следует. Неизвестно, как мыслит сейчас профессор и кем он стал за те годы, что они не виделись, поэтому Герберт решил подготовиться.

– Все утро я кое-что настраивал и готовил. Поэтому мы будем вооружены.

Я продемонстрировал револьвер.

Он брезгливо поморщился, словно я показал ему дохлую крысу:

– Это не то. Я против убийств и страданий, хотя без первого иногда не обойтись. Дорога в будущее выстлана случайными жертвами. Но если уж нам и придется убивать, то предпочитаю, чтобы наши враги умирали без лишних страданий. Поэтому кое-что и приготовил.

Уэллс достал из ящика стола деревянный футляр. Открыл его и развернул ко мне. Внутри лежали два предмета, очень напоминающих пистолеты, только вид у них был весьма непривычный. Обтекаемые формы, ствол похож на химическую колбу, только из металла с блестящим стальным шариком на конце. Я взял этот пистолет будущего. Он оказался весомым, но не тяжелым, и весьма удобно лег в руку.

– Это криогенный пистолет. Другими словами, орудие мгновенной заморозки. Запаса аккумулятора хватит на полсотни выстрелов, после этого его нужно заряжать снова. Процесс достаточно трудоемкий. Я пытаюсь его упростить, но пока не выходит. Это дело будущего. Я давно работал над этим изобретением, внедрять его в жизнь пока не планирую. Но сейчас у нас нет другого выбора. Нам нужно обезопасить себя. Так что будьте осторожны. Без надобности не используйте заморозчик. Все-таки надеюсь, что наша поездка пройдет в дружеском ключе.

На пороге кабинета появился Штраус и доложил, что приехал Айэртон Никольби. Он на своем автомобиле, в дом не входил, ждет за рулем.

Уэллс собрал документы, сложил в папку и убрал в ящик стола. Взял второй заморозчик и убрал во внутренний карман пиджака.

– Выезжаем, – сказал он.

Через несколько минут мы уже покидали Лондон. Первым ехал Двуглавый, за ним Уэллс и Штраус. Я с Вертокрылом замыкали кортеж.

Дорога до Северного Йоркшира заняла порядка двухсот миль. Мы двигались со средней скоростью сорок миль в час, разгоняясь только на проселочных прямых дорогах, так что в Резервацию мы должны были приехать часов через пять, беря во внимание все возможные необходимые остановки.

Такой расклад меня вполне устраивал.

* * *

Люди в глубинке отличаются от людей в мегаполисе приветливостью и чистотой во взгляде. У них нет того обилия проблем и забот, с которыми ежедневно сталкивается человек в Лондоне, независимо от его материального положения. На редких остановках возле трактиров и заправочных станций нам всегда приветливо улыбались и предлагали помощь. В случае же отказа в их лицах появлялось разочарование. Но чем ближе мы приближались к Северному Йоркширу, тем меньше улыбок и приветливости оставалось у жителей. Появилась настороженность, с которой воспринимают каждого чужака те, кто боятся за свои традиции и правила, впитанные с молоком матери от седин предков. Люди стали разговаривать более односложно, порой даже непонятно было, что именно они говорят. В конце концов речь выродилась в какое-то невнятное бурчание с явной агрессивной интонацией. Я даже начал опасаться за собственное здоровье, которое местный автозаправщик мог изрядно попортить своими кузнечными кулаками. Оставалась надежда на надежный револьвер и силовую поддержку Вертокрыла, которому местные жители очень не нравились. Это было видно по его вечно хмурой физиономии и злым взглядам, которыми он награждал каждого встречного.

Я никак не мог понять, что же изменилось? Почему люди вдруг стали совсем другими? Ведь между дружелюбными и злыми, нелюдимыми деревнями было всего с десяток миль. Но только когда я уже оказался в Резервации, понял, что дело было совсем не в нас, простых путешественниках, а в том месте, куда мы направлялись. Местные жители боялись и не любили обитателей Резервации, которые хоть и должны были не покидать своей земли, но время от времени совершали вылазки в соседние леса и деревни. Люди помнили об этом. Когда увидели за рулем одного из автомобилей Двуглавого, узнали его, и поскольку он возглавлял нашу поездку, относились к нам так же, как к обитателям Резервации, которые не давали им жить спокойно.

Я прочитал на дорожном указателе, что до города Йорка оставалось пять миль, когда Двуглавый свернул влево на проселочную, отлично укатанную дорогу и помигал фарами, приглашая продолжить путешествие. Мы последовали за ним. Некоторое время ехали молча, наблюдая, как сгущаются вечерние сумерки, а дорога постепенно сужается и петляет. Герман какое-то время крепился, но затем разразился ругательствами. В основном он выражался по-русски, но я, проведя в Петрополисе прилично времени, научился разбирать в хитросплетениях выразительного языка уличную брань. Вертокрыл поминал нехорошим словом меня, поскольку я согласился ехать неизвестно куда на ночь глядя, Уэллса, которого считал сумасшедшим прожигателем жизни, бесполезным, точно пятое колесо у автомобиля, и свою несчастную судьбу, которая занесла его на службу ко мне. Он мог бы сейчас сидеть в пабе, есть свиную рульку и запивать ее вкусным темным элем, а вместо этого рисковал застрять на всю ночь посередине дикого леса, угодив колесом в очередную яму или просто съехав в кювет. Я не мешал ему выворачивать душу наизнанку. Если ему так легче в дороге, то кто я, чтобы вставлять ему палки в колеса?

И когда нам уже начало казаться, что лес бесконечен, мы оказались на его опушке перед большим полем, заросшим травой. Поле было окружено высоким забором – между деревянными столбами была натянута металлическая сетка и стояли ворота, над которыми висела табличка:

РЕЗЕРВАЦИЯ.

Частная территория.

Не входить!

Мы остановились. Двуглавый вышел из машины, скинул капюшон и направился к воротам. Здесь ему не от кого было прятаться, и он мог быть самим собой с двумя воинственно настроенными к окружающему миру и к самим себе головами.

Боковое стекло у меня было опущено. Я чувствовал дыхание теплого вечера и слышал, как правая голова Айэртон спорила с левой головой Монтгомери о том, что профессор мог бы послать в этот ужасный город кого-то другого, а они только несколько дней потеряли по прихоти старика. Монтгомери был недоволен, а Айэртон защищал профессора. Было видно, что спор для них привычное и любимое занятие, которому они предаются с упоением, оставшись всякий раз наедине.

– Не нравится мне все это, – пробормотал я.

Герман с уважением посмотрел на меня и сказал:

– Найдите того дурака, кому может понравиться двухголовый мужик. Вы были в своем уме, когда согласились на эту поездку?

Захотелось вспылить, но я простил ему дерзость, в его словах была доля правды. Я целиком доверился Уэллсу, который руководствовался непонятными мне идеями. Неужели он настолько сильно доверял своему старому единомышленнику, который вступил на иной путь, и кто знает, куда завела его эта дорожка?

Мне было не видно, что делал Двуглавый возле ворот, но они открылись. Причем двигались самостоятельно, без его мускульных усилий. Он вернулся в машину, тут же зафырчал мотор, и автомобиль заехал на территорию Резервации, побежал по дороге, разделяющей поле напополам. Штраус последовал за ним. Герман не стал ждать, пока я укажу ему на его обязанности, и надавил педаль газа.

Солнце уже лизало горизонт, когда впереди показалась трехэтажная усадьба в традиционном деревенском стиле, с белыми колоннами и сухими плетьми винограда по стенам. Но Герман то и дело стрелял взглядом в противоположную сторону, где в ярде от усадьбы на краю поля тянулось длинное двухэтажное здание, чье предназначение было трудно угадать. Лишь свет в многочисленных окнах указывал на то, что дом обитаем.

Мы подъехали к усадьбе. Двуглавый остановился, и мы послушно встали рядом. Захлопали дверцы, и люди выбрались на свежий воздух. Я последним покинул машину, решил проверить оружие, которое мне могло понадобиться в этом странном и недружелюбном месте. Хорошее место металлическим забором обносить не будут.

Входная дверь открылась, и на пороге показался человек с фонарем, вернее, так мне вначале показалось, но я тут же увидел, как сильно ошибался. Существо стояло на двух ногах, держалось вполне по-человечески и было одето в черную ливрею дворецкого. Только руку, держащую фонарь, покрывала густая коричневая шерсть, а над плечами дворецкого возвышалась обезьянья голова в очках.

– Не нравится мне все это, – сказал Герман и судорожно сглотнул.

Я его прекрасно понимал, как и местных жителей, которые имели под боком столь нечеловеческих соседей.

– Добро пожаловать в Резервацию, господа. Профессор ждет вас, – объявил вполне человеческим голосом дворецкий и высунул длинный розовый язык, то ли пытаясь подразнить нас, то ли таким образом приветствуя.

Я в этом ничего не понимал, но язык дворецкого мне не понравился. Я решил, что, если мне представится случай, я научу его хорошим манерам.

Двуглавый подошел к дворецкому и дружески хлопнул его по плечу. Обезьян устоял, но скорчил гримасу, после чего заявил:

– Ты как был деревенщиной, так и остался, Монтгомери. Айэртон, ты бы хоть научил его манерам. Житья же нет.

Одна голова рассмеялась.

Дворецкий отступил в сторону, пропуская нас в дом. После чего вошел сам, запер дверь, поставил фонарь на столик и зашагал в глубь дома, приказав нам следовать за ним. Мы послушались, предварительно посмотрев на Уэллса. Гэрберт не выказывал ни малейшего признака беспокойства, только усталость и злость на тяготы дороги читались на его лице. Обезьян провел нас в большую гостиную, где в камине весело плясал огонь и горели электрические лампочки, а в кресле сидел огромный человек с большой окладистой бородой и густыми вьющимися бакенбардами. Он был одет в домашний халат, расшитый японскими иероглифами, и курил длинную изогнутую трубку.

Он поднялся нам навстречу.

– Хурлядь, как же я рад видеть тебя, Уэллс. Ты нисколько не изменился. Все такой же худой и ядовитый. Не закапай ядом ковры. Перетравишь мне всех собак, – профессор Моро всплеснул руками и расхохотался. – Представь меня своим друзьям. Мы тут в деревнях совсем отвыкли от новых лиц. Штрауса можешь не представлять. Этот старый ботинок нисколько не изменился.

Уэллс нахмурился. Он давно забыл, каким шумным и грубым был его старый товарищ, но все же удовлетворил его просьбу. Сначала он назвал меня, затем я представил Германа, который совсем был не рад знакомству. Но профессора это нисколько не смутило, хотя зловещая подозрительность считывалась с лица Вертокрыла без каких-либо дедуктивных усилий.

Обдав нас ароматным вишневым дымом, профессор схватил мою руку, несколько раз встряхнул ее, а затем ухватился за Германа. Какое-то время они пожимали друг другу руки, затем разошлись в стороны, удовлетворенные знакомством.

– Как добрались? Комфортной ли была дорога? Рудольф, вы можете идти. Проведайте воспитанников. Все ли у них хорошо.

Дворецкий подпрыгнул, хлопнул в ладоши, развернулся и вышел.

– Хороший служащий, старательный, но животное «Я» время от времени берет верх! Тут ничего не поделаешь. Он все-таки не оборотень, а скорее наоборот. Да к тому же из первого выводка. Присаживайтесь, господа. Будьте как дома. Вся Резервация в вашем распоряжении. Так как все же доехали?

– В приграничье опять неспокойно. Деревенские точат вилы и косы, – мрачно заметил Монтгомери, но Айэртон его тут же одернул:

– Не сгущай краски. Они злы и угрюмы не более чем обычно.

– Это неудивительно. Вчера у нас опять случился побег. Двое недопесков ушли в самоволку. Видно, прошлись по соседним курятникам, да попугали девок. Ничего страшного. Деревенские на то и деревенские, чтобы точить вилы и беситься от злости, – сказал профессор.

– Как бы они нам всю Резервацию не спалили, – мрачно заметил Монтгомери.

– Силы духа не хватит. Нет в них ни отваги Брюса, ни коварства Робина, – ответил профессор.

– Далеко же ты забрался, – сказал Уэллс. – И зачем ты нас выдернул в Северный Йоркшир? Чтобы похвастаться своими нежными отношениями с соседями?

Профессор Моро разразился довольным смехом.

– Насмешил. Ты всегда был с отличным чувством юмора, Гэрберт. А позвал я тебя, чтобы рассказать, что мой эксперимент входит в финальную стадию. Я хотел бы показать тебе новых людей, которые достойны начать построение Космополиса. Мне удалось этого достичь. И я чертовски рад, что ты будешь первым свидетелем моего триумфа.

«Или позора» – явно читалось на лице Уэллса.

Глава 11. Остров профессора Моро

Ночью спалось плохо. Место определяет сон. В хорошем уютном месте спится как в детстве – сладко и беззаботно. В походных условиях сон чуткий, так что каждая сломанная сапогом ветка звучит как пушечный выстрел. В многовековых замках спится зябко и одиноко, чувствуешь себя бренной пылинкой, на которую с высокомерием смотрят тысячелетние стены. Здесь же спалось нервно, с постоянными пробуждениями через каждый час, словно по четко выверенному будильнику. Но, несмотря на рваный сон, снились мне загадочные и страшные видения.

В одном из них я оказался в деловом центре, на одном из срединных этажей небоскреба. Я не знал, зачем меня сюда принесло. Я был в строгом костюме, в фетровой шляпе с широкими полями и красной атласной лентой по тулье, в длинном элегантном пальто. Больше похож на гангстера ирландского происхождения, достигшего влияния в обществе, чем на самого себя, ученого изобретателя с берегов Туманного Альбиона. Вокруг меня суетились люди: посетители с портфелями и саквояжами, внутри которых лежали документы, бумаги, печати, ручки. Из одного портфеля выглядывали рыбьи хвосты, завернутые в «Нью-Йорк таймс». Каждый хотел что-то предложить или получить, но были и те, кто просто пришел почувствовать себя живым в обществе себе подобных. Одинокие, никому не нужные люди, без определенных занятий, непристроенные и неприкаянные, они сидели в длинных офисных коридорах, впитывая бьющую ключом жизнь. Только так они могли почувствовать себя живыми. А я никак не мог определиться, кто я. Один из этих потерянных страдальцев или же деловой человек, прибывший в башню, чтобы заключить выгодный контракт на продажу или покупку чего-то важного, что я видел только на бумаге в виде сухих строчек номенклатуры. Я топтался в нерешительности в коридоре, а люди бегали вокруг меня, толкали, пихали, отстраняли с дороги, при этом старались быть вежливыми, хотя внутри проклинали меня почем зря до десятого колена.

Вот какой-то длинный лысый клерк появился в начале коридора. Он размахивал руками, бежал и кричал о том, что «все тонут, мир тонет, все вокруг тонет». Никто на него сперва не обратил внимания. В офисном мире Башни слишком много сумасшедших, которые все время вещают о конце света, который либо уже наступил, либо происходит вот прямо сейчас, либо его стоит ожидать в ближайшее время, запасайтесь закусками и выпивкой и рассаживайтесь в первые ряды. Но потом вслед за ним показалась вода. Сначала легкий ручеек, словно кто-то пролил бутылку с минеральной водой, а потом ручеек разросся, и вот уже поток воды несся мне навстречу, срывая с мест стулья, мусорные ведерки и лотки с офисными принадлежностями. Тут люди поверили в своего нового мессию, развернулись, как по команде, и бросились бежать в противоположную сторону коридора.

Началась сутолока, которая быстро переросла в свалку и панику. Я не остался в стороне. Желания быть погребенным под волной неизвестно откуда взявшейся в Башне воды у меня не было, и я тоже побежал. Но очень быстро натолкнулся на пробку из человеческих тел, что перегородила проход. Я схватил одного за шиворот, отшвырнул в сторону, схватил другого и тоже отшвырнул. Люди увидели, что я делаю, и пришли мне на помощь. Вода уже лизала нам туфли, когда мы расковыряли пробку и побежали по коридору. Я впереди всех, иногда приходилось отмахиваться портфелем от лезущих под ноги офисных жителей. Впереди я увидел дверь на лестничную площадку, толкнул ее и оказался на лестнице, побежал вверх, но через несколько десятков ступенек остановился, перегнулся через перила и взглянул вниз. Вода бурлила и стремительно прибывала, заполняя этажи. Откуда взялось столько воды, чтобы затопить половину небоскреба, я представить себе не мог. Если уж здесь происходит такой хаос и разрушения, что же происходит снаружи, в городе?

Похоже, города больше не было. Он погрузился на дно великого океана. Но тут мое внимание привлек шум сверху. Я задрал голову и увидел зеркальное отражение картинки нижних лестничных пролетов. Те же бурлящие потоки воды, только на этот раз прибывали они сверху, словно небоскреб подвергся одновременному затоплению с двух сторон. Но этого не могло быть, просто никогда, ни при каких обстоятельствах, если только физические законы реальности не поплыли, изменив самим себе.

Я замер на лестничной площадке между этажами, наблюдая, как вода наступает на меня сверху и снизу. Силы оставили меня. Ведь куда бы я ни побежал, везде меня ждал одинаковый итог. «Смерть в результате утопления», – напишут эксперты в заключении. Я смотрел и вспоминал, как меня занесло в эту Башню, но никак не мог вспомнить. В это время стена напротив раздвинулась, из нее показался Двуглавый.

Айэртон довольно улыбнулся. Монтгомери злобно скосил брови. Они схватили меня за руки и резко втянули в стену, спасая от мучительной смерти в воде. И я тут же проснулся, обнаружив, что нахожусь в комнате, которую выделил мне профессор Моро. Дверь в коридор открыта, и в дверном проеме виднеется силуэт Рудольфа, дворецкого.

Он увидел, что я проснулся, подпрыгнул на месте и сообщил:

– Профессор и господин Уэллс ожидают вас в гостиной. Время заняться работой.

Дворецкий исчез, а я еще несколько минут пытался сообразить, не привиделся ли он мне спросонья.

Наскоро приведя себя в порядок, я оделся и спустился в гостиную, где застал Гэрберта и профессора за чашечками кофе и утренними сигарами. Перед ними по дорогому персидскому ковру с наглым видом прогуливалась Миледи, наша дымчатая кошка, которая каким-то неведомым образом последовала за нами, с собой мы ее не брали, а добраться своим ходом она никак не могла. Оставалось только предположить, что ей, как и остальным ее собратьям, известны тайные ходы между мирами, сокращающие расстояние до дверного проема. Судя по загадочному виду Уэллса, он думал о том же.

– Раз мы все в сборе, предлагаю перейти к цели вашего приезда. Хурлядь, как же давно я ждал момента, когда смогу утереть тебе нос, – профессор Моро допил кофе, поставил чашку на журнальный столик и встал.

– Может, все-таки объяснишь, что ты собираешься делать? – спросил Уэллс, также поднимаясь.

– Сперва мы пойдем посмотрим мой Остров. После чего я расскажу тебе о своих свершениях, а дальше обсудим планы на будущее. Хурлядь, это будет прекрасно.

Уэллсу не нравилось то, с каким превосходством говорил Моро, но он проделал слишком долгий путь, чтобы отказаться от знаний.

Я остался без кофе и легкого завтрака, потому что профессор и не думал о том, чтобы покормить гостя. Я был для него всего лишь ненужной обузой, от которой невозможно избавиться. Была бы его воля, он бы пустил меня ко дну соседнего пруда.

Мы вышли из дома. Погода на улице была промозглая и ветреная. Накрапывал мелкий дождик, но раскрывать зонтик мне не хотелось. Котелок вполне спасал голову от промокания. Уэллс, видно, решил так же, а вот профессор раскрыл большой зонт и зашагал по дорожке к длинному зданию, которое мы видели вчера вечером, когда приехали.

Здание больше всего напоминало двухэтажную казарму – длинное, с множеством окон. Перед ним простиралось поле, окруженное сетчатым забором. На нем были установлены гимнастические снаряды и выстроена полоса препятствий. Судя по всему, здесь занимались обитатели казармы. Только вот кого там держал профессор Моро, пока оставалось загадкой. Уж не тренировал ли он свою личную армию? Вот это был бы поворот событий. Зачем ему нужна персональная армия? Может, для свержения существующего политического строя? Тогда мы, находясь здесь, тоже, пускай и косвенно, становимся соучастниками антиправительственного заговора.

– Как помнишь, Гэрберт, меня всегда интересовала природа человека. Ее скрытые возможности и вероятности их раскрытия. И этому я хотел посвятить свою жизнь. В этом видел свое будущее и будущее всего человечества. И именно поэтому мне стало тесно в клубе «Ленивцев», где каждый тянул одеяло на себя и больше занимался демагогией, чем настоящим делом.

– Наш клуб был в первую очередь дискуссионным, где в споре рождается истина. Наши встречи помогали вдохновляться для будущих свершений, двигаться дальше, – сказал Уэллс.

– Быть может, так и было вначале. Но потом мы заплесневели. Когда в одном месте собирается столько сильных личностей, рано или поздно наступит взрыв. Хорошо, что мы разбежались раньше, чем он наступил.

– А быть может, нам не следовало разбегаться, а стоило объединиться в научное сообщество. Создать Академию экспериментальных наук, где каждый мог бы заниматься своим направлением. В результате мы бы не сильно пересекались, но зато, подталкивая, помогали друг другу…

– И мучились бы от ревности и соперничества. Каждое новое открытие коллеги порождало бы зависть. Хорошо еще, если у тебя все развивается и работает как надо. А если в этот момент у тебя ступор и застой, а вокруг коллеги добиваются новых высот? Так и рождаются злодеи, способные уничтожить весь мир. Я не хотел идти по этому пути. К тому же никто из вас не позволил бы мне зайти настолько далеко, насколько мне хотелось. А сейчас я, хурлядь меня разбери, добился очень больших высот, перестроил природу человека и сумел вывести новые виды. И это великая победа, в которой ты сможешь убедиться своими глазами буквально через несколько минут.

– И где ты нашел несчастных, которые согласились пожертвовать своим естеством во имя науки? – спросил Уэллс.

– Нехватки в добровольцах у меня не было. Заводы и фабрики растут, все больше кочующего народа приезжает за лучшей долей в Лондон и Йорк. Мои вербовщики набирали людей, предлагая им достойную оплату труда, пропитание и чистую кровать. А что еще нужно для перекати-поля?

– И их не пугала возможность умереть во время твоих опытов? – уточнил Уэллс.

– Все мы смертны. И уж лучше пожить несколько месяцев достойно, а потом умереть, чем всю жизнь провести на дне Лондона или Йорка, влача жалкое существование отребья. Они все знали, на что идут, и перед тем, как мы приступали к работе, подписывали добровольное согласие на участие в научных экспериментах.

– И много умерло людей в процессе твоих экспериментов?

– На первых порах смертность достигала сорока процентов, но сейчас снизилась до двух-трех, но и эта процентность исходит из некачественности биологического материала.

– Так вот кто для тебя все эти несчастные – биологический материал, – с сожалением в голосе сказал Уэллс.

– Хурлядь такая, а что ты ждал? Конечно, биологический материал. Мне с ними детей не крестить, и не я виноват, что они оказались перед таким выбором. К тому же, если все проходит удачно, у них появляется второй шанс и куда больше возможностей для успешной жизни, – начал горячиться профессор Моро.

– Но они продолжают жить на территории Резервации? – уточнил Уэллс.

– Пока проект «Остров» не вступил в свою финальную стадию, мы вынуждены жить в Резервации. Как только «Остров» завершится, я начну проект расселения, и тогда мои дети рассеются сначала по Британскому королевству, а затем и по всей земле. Сначала хомо новусов будет не так много, но постепенно все больше и больше. Мои дети станут занимать все ключевые посты в национальных государствах. Мы приберем к своим рукам власть и деньги и затем начнем процесс интеграции в единое планетарное государство. Хомо сапиенс сами не заметят, как останутся сперва в меньшинстве, а затем окончательно уступят Землю своим наследникам хомо новусам.

– И тогда по твоему плану будет построен Космополис, государство будущего, – закончил мысль профессора Уэллс.

– Именно так. И сейчас мы в начале этого славного пути. На днях проект «Остров» будет завершен. И начнется Великое рассеяние. И ты станешь свидетелем моего триумфа, – заявил профессор Моро.

А Гэрберт Уэллс продолжил мысль, но про себя: «Или великого позора».

– Мы пришли, – возвестил профессор.

Не могу сказать, что я ожидал от этой экскурсии по владениям профессора Моро, но точно не того, что я увидел. Это было похоже на образовательное учреждение, совмещенное с общежитием, со множеством видов разнообразных мыслящих живых существ, которые часто напоминали людей, но при этом не все из них ими являлись.

Профессор открыл перед нами дверь в двухэтажную казарму, по крайней мере внешним видом здание напоминало именно ее. Первым вошел Уэллс, поэтому какое-то время его спина закрывала мне обзор, но когда он сделал шаг в сторону, я увидел, что внутри здание куда просторнее, чем казалось снаружи.

– Неевликдова многомерность, – сказал Уэллс, но я ничего не понял.

Профессор же сказал «хурлядь» и довольно хохотнул.

Дверь за его спиной закрылась. Мы оказались отрезаны от внешнего мира, заперты на острове профессора Моро в окружении его воспитанников.

Глава 12. Островитяне

Профессора встречали двое. Уже знакомый нам Двуглавый и худой, высокий, со стеклянными глазами и впалыми щеками человек, одетый в костюм серебристого цвета, чем-то напоминающий рыбью чешую. Я тут же прозвал его про себя Селедка, и даже когда узнал его настоящее имя, продолжал его звать так, и в чем-то, можно сказать, угадал. Человек этот обладал уникальной способностью, которая позволяла ему жить как на суше, так и в воде. Мне не удалось узнать, врожденная это была способность или сознательно привитая и культивируемая профессором Моро.

Мы оказались в просторной круглой зале, по центру которой в воздухе висела большая стилизованная красная капля крови. Непонятно, как она держалась в воздухе, – ни веревок, ни канатов, ни подставок видно не было. На нее словно не воздействовали законы природы, отключенные чьим-то гением. Под каплей крови стояла стойка с раскрытой книгой, в которую мне очень захотелось заглянуть, но я испытал странный прилив робости и старался даже не смотреть в ее сторону. Из зала исходили три коридора и широкая лестница вела наверх. Я насчитал четыре этажа, ограниченные круглыми резными перилами. Они нависали над залой.

Я заметил любопытствующие лица, которые смотрели на нас украдкой с верхних этажей. В основном это были люди, но встречались и существа с заросшими шерстью мордами, рогатые и клыкастые. Но они выглядывали и быстро прятались, так что я не был уверен, что они мне не померещились.

Профессор решительным шагом прошел под каплей, мимо книги и направился в правый коридор, рассуждая на ходу о достижении островитян. Селедка – по левую руку от Моро. Двуглавый – по правую. Я и Уэллс дышали ему в спину. Но мы и не стремились бежать впереди возничего. Сейчас у нас была возможность все вдумчиво осмотреть и сделать свой собственный вывод об Острове.

– В этом здании, который я называю Остров, мы растим новое поколение людей. Капля крови символизирует обновление и перерождение человечества. Я пробовал работать в разных направлениях трансформации человеческой сущности. Не во всем я преуспел. Так, вывести человека, который может жить в безвоздушном пространстве, у меня пока не получилось. Но мы работаем над этим. Пока что у нас только три могильных холмика на нашем кладбище. Подопытные раздувались, как мыльные пузыри, и лопались. Пренеприятное зрелище.

Профессор говорил о своих неудачах как о чем-то будничном. Судя по тону, ему было совершенно не жалко погибших. Для него они были безликими статистами, разбитыми пробирками в лаборатории.

– Но мы продолжаем работать. Хурлядь, какая это безумно интересная проблема. И однажды мы добьемся весомых результатов. А это откроет для нас поистине бескрайние возможности для реализации. Мы сможем отправить в космос корабль. Мы сможем заселить ближайшие планеты. И нам не придется тратить столетия на то, чтобы изменить планеты под себя, делая их пригодными для жизни. Мы изменим человеческую сущность для проживания на этих планетах. Человеческий организм в наших руках будет конструктором, из которого мы сможем собрать любое существо.

Уэллс слушал Моро внимательно, но в то же время не торопился вступать с ним в дискуссию. Профессор же сам без посторонних расспросов торопился рассказать о делах рук своих.

– С древних времен известны существа, обладающие сверхнормальными способностями. Мы слышали легенды о людях, которые под влиянием внешних обстоятельств могли превращаться в диких зверей. Таких существ в народе называют оборотнями. Но мало кто знает, что оборотни и правда существовали…

– С одним из них мой друг и компаньон господин Тэсла столкнулся недавно в Лондоне. Человек-медведь натворил дел. Много крови пролил. Так что думаю, теперь все знают о реальности оборотней, – сказал Уэллс.

– Бедный, бедный Стивен. Нам всем очень жалко его. Он не должен был погибнуть. Кто-то спровоцировал его на переход в медвежье состояние и подставил под удар, сделав главным подозреваемым в деле о Потрошителе. Мы пока не знаем, кто в этом виноват, но обязательно разберемся. Стивен приехал в Лондон по делам. Он не должен был задерживаться в столице. Да и переходить в медвежью сущность тоже.

Оказывается, Моро был хорошо осведомлен о трагедии в Лондоне, хотя Двуглавый был уверен, что он ничего не знает.

Профессор тяжело вздохнул. Селедка резко обернулся и бросил на меня холодный злой взгляд, словно именно меня он винил в гибели несчастного Стивена.

– Во все времена оборотни существовали, но были естественного происхождения. По сути, это было как заболевание, нарушение внутренней структуры человеческого организма. Программа оборотничества передавалась из поколения в поколение. В результате образовались целые кланы оборотней, которые тайно жили среди людей, пряча свою сущность. Когда я занялся этим вопросом, то в первую очередь я решил уничтожить слепой выбор перевоплощения. Мы не должны были зависеть от внешних факторов в проблеме. Мы должны сами управлять процессом. Я нашел способ и связался со старейшинами кланов оборотней, чтобы глубже разобраться в этом вопросе. Вожди стай, а именно так они называют себя, согласились оказать мне помощь. К этому времени стаи жили весьма ограниченно, испытывая множество трудностей, в том числе и в притоке новых членов. Я пригласил некоторые из них переселиться в Резервацию. И вожди волков и медведей приняли мое приглашение. При их помощи я начал свои эксперименты. Мне в результате удалось многое. Добился я и выведения новых оборотней, которые могут контролировать процесс своего обращения. За что вожди стай очень благодарны мне. Они до сих пор живут среди нас в Резервации и являются основной армейской косточкой нового миропорядка. Стаи – наша армия. Вожди тренируют своих братьев, так что в любой момент мы готовы выступить войной против Лондона и британского правительства. Это для начала.

Профессор остановился перед дверями аудитории, помеченной римской цифрой десять.

– Оборотни помогли мне многое открыть и подчинить себе. Хурлядь, они даже не подозревали, сколько знаний и силы было заключено в них. Но я не только вывел новые породы оборотней. Я начал создавать хомо новуса, причем новые люди будут не одинаковые, а разные. Каждый со своей специализацией. Здесь вы увидите телекинетиков.

Я не знал, что означает слово «телекинетики», но его звучание мне понравилось. Уэллс же насторожился, словно охотничий пес, взявший свежий след. Он весь подобрался и первым переступил порог аудитории. Профессор любезно открыл перед ним дверь.

Мы оказались в большом помещении, напоминающем скорее гимнастическую залу, чем лекционную аудиторию. Возле одной стены стоял молодой лысый мужчина с окладистой бородой в шерстяных штанах, белой рубахе с подтяжками и босиком. Он стоял, широко расставив ноги и раздвинув руки. Больше всего он напоминал футбольного вратаря, который ждет своего свидания с мячом в назначенном пенальти. Напротив него стояли человек десять разного возраста и пола, одетые все одинаково – в серые дешевые костюмы и белые рубахи. По одному они выходили вперед, вставали напротив вратаря, и дальше происходило то, что иначе как научным волшебством нельзя было назвать. Один из предложенных предметов взлетал в воздух и с разной скоростью, в зависимости от бьющего, устремлялся к вратарю. При этом никто из бьющих не касался предмета даже кончиком пальца. Предметы были разные – футбольный мяч, мяч для регби, хрустальная ваза, конская упряжь, красные сапоги, парочка револьверов, чугунный утюг и много чего другого, не сочетающегося друг с другом. Предметы летели точно в фигуру отражающего. Поцеловавшись с чугунным утюгом или конской сбруей, можно надолго отправиться в лазарет. Но отбивающий держался уверенно. Он тоже не касался летящих предметов, но умело расшвыривал их силой своей воли. Бросающий швырял предмет, отбивающий посылал его обратно, и новый бросающий выходил вперед.

Меня очень заинтересовало это. Никогда еще я не видел, чтобы люди так легко управляли различными предметами посредством мысленных команд. Это правда было что-то новое, немыслимое ранее, не похожее на то, чем занимался Гэрберт.

Уэллс с интересом разглядывал телекинетиков, но ничем не выдавал свои мысли.

Только один раз он спросил:

– Кто обеспечивает тебя необходимым инвентарем и механизмами?

– Для меня их производит Джулио Скольпеари, один из ведущих механиков Лондона, – ответил профессор.

Уэллс одобрительно кивнул. К услугам вышеозначенного господина он и сам несколько раз прибегал.

Понаблюдав еще некоторое время за телекинетиками, мы двинулись дальше.

По дороге профессор продолжал философствовать:

– Хомо сапиенс разленились. Они живут так, как будто ничем никому не обязаны. Хомо новусы созданы со стремлением к совершенству. Каждый хомо новус должен как-то преобразить мир, сделать его лучше, поэтому у моих детей больше шансов на выживание и прав на эту планету.

Где-то по дороге незаметно от нас отстал Двуглавый, но мы не нуждались в его компании. Скорее она вызывала недоумение. Он не проронил ни слова, ничем не выразил свою эмоциональную оценку происходящего, скорее был никому не нужным статистом.

Мы вновь остановились перед дверями аудитории. Профессор открыл их. Мы вошли внутрь и оказались на очередном занятии, больше похожем на спортивную тренировку. В аудитории находилось четыре человека. Один из них, судя по красному костюму с белыми полосами, был наставником, который следил за процессом прохождения тренировки. Трое других внешне ничем не отличались от телекинетиков. Один, молодой, худой парень с бледным лицом, стоял у одной стены. Двое других стояли у противоположной. Они стояли неподвижно, но вот молодой дернулся, его руки неестественно вытянулись, став словно резиновыми, дотянулись до противоположной стены и сорвали шляпку с головы девушки. Руки тут же сократились, притянув шляпку к телу молодого. Он водрузил ее на голову. И в то же мгновение девушка проделала ту же операцию. Ее руки неестественно вытянулись, сорвали шляпку с головы молодого и вернули владелице.

– Вы создали химер, – не смог я сдержать изумления.

– О, поверьте, это лишь маленькая толика того, на что способны мои воспитанники. Пойдемте дальше, я продемонстрирую вам наших оборотней.

Мы проследовали в аудиторию напротив, где по центру помещения стояла стальная клетка, внутри нее находился голый человек. С другой стороны клетки толпились люди в белых халатах. Один из них, массивный, с курчавой бородой и большими очками, увидев профессора, широко улыбнулся и сделал шаг навстречу.

– Добрый день, господин Моро. Мы вчера приступили к процессу инициации новой партии младших. К концу месяца у нас должно быть два новых штурмовых отряда.

– Благодарю вас, Виктор, – пожал огромную руку бородатого профессор. – Продолжайте. Мы немного понаблюдаем.

Мы отошли в сторону, так, чтобы никому не мешать. Профессор наклонился к Уэллсу и прошептал, так что я тоже услышал:

– Это Виктор Франкенштейн. Вождь волчьей стаи. Он непосредственно сам сейчас управляет процессами трансформации новых оборотней. Можно сказать, что этот фронт работ теперь в его ведении.

– Приступаем, – приказал Виктор.

Человек в клетке вздрогнул, испуганно посмотрел на людей в белых халатах, но в следующее мгновение ему было уж не до них. Все его тело скрутила жуткая судорога, потом он затрясся в лихорадке. Упал на пол и стал кататься. В то же время тело его словно ломала какая-то чудовищная сила изнутри. Во многих местах лопнула кожа, выступил желтый жир. Аудиторию заполнил тошнотворный, нутряной запах. Меня скрутил приступ тошноты. Я малодушно отвернулся, а когда мне удалось справиться с желудком и своей слабостью, посмотрел на клетку. Внутри нее уже разгуливал на задних лапах получеловек-полуносорог.

Вот уж точно, профессор Моро создал ужасных химер. И я не был уверен, что мне нравятся эти хомо новусы, по версии профессора, и новый мир, который они должны построить.

Мы покинули аудиторию, где Виктор Франкенштейн продолжал экспериментировать с человеком-носорогом.

В следующей аудитории не было никаких химер и чудовищ, никто не растягивал руки и не пытался силой мысли отбивать летящие в голову предметы. Трое юношей сидели за партами и что-то писали, не отрывая глаз от тетрадок, напротив них неподвижно восседал полный мужчина с азиатским разрезом глаз и длинными волосами, собранными в тугую косу. В руках он держал книгу в черной обложке без названия и фамилии автора и читал про себя, время от времени он отрывал глаза от страницы и окидывал взглядом аудиторию, будто проверял, не списывает ли кто.

Увиденное было мне непонятным, но Уэллс, кажется, догадывался, что здесь происходит. Он вопросительно взглянул на профессора, и тот кивнул в знак согласия. Гэрберт подошел сначала к азиату, заглянул к нему в книгу. Тот даже не обратил внимания на непрошеного гостя. Потом Уэллс подошел к каждому из молодых людей и проверил, что они пишут в тетрадках. Увиденное его удовлетворило, но для меня все происходящее так и осталось загадкой, которая разрешилась тут же, как только мы вышли в коридор.

– Изумительно. Они все телепаты. Один читает с книги текст, а другие записывают, что он читает. При этом всё только силой мысли, – поделился впечатлениями Уэллс.

– Право же, очень сильные ребята, – оценил своих воспитанников Моро.

– А они могут внушить что-нибудь человеку и заставить его выполнять свои мысленные команды? – спросил Гэрберт.

– Пока нет, но мы над этим работаем, – ответил профессор, и в его голосе прозвучали нотки гордости за своих воспитанников.

– Поразительно, – сказал Уэллс, но я видел, что ему не нравится эта история, хотя он и вида не показывал.

Мы пошли дальше вслед за профессором.

Я сперва не обратил внимания на этих странных, кажущихся нелепыми, но при этом такими трогательными и хрупкими созданий. Я принял их за еще один вид хомо новусов, которых на Острове было множество. Но потом я пригляделся и отметил несколько особенностей. Они старались держаться в тени и не попадаться на глаза. Все время, что мы передвигались по Острову, эти существа прятались за спинами своих более совершенных собратьев. Ключевое слово тут «совершенный». Я не сразу это осознал, но потом понял, в чем заключалась вторая особенность, которая выделяла их. Они были с каким-то изъяном, дефектом, который в глаза не бросался, но в то же время создавал ощущение дискомфорта. Я постарался присмотреться к ним серьезнее, но они старательно ускользали, и я не выдержал, задал вопрос профессору:

– Что это за люди? Они тоже ваши воспитанники?

Моро бросил быстрый взгляд в направлении, куда я указывал, и брезгливая гримаса исказила его лицо.

– Это матримоны, – сказал он, словно это слово могло все объяснить, но, видя, что я его не понимаю, профессор снизошел до разъяснений: – В каком-то смысле да, это тоже мои воспитанники. Скорее ассистенты. Во время любых экспериментов есть удачные экземпляры, коих большинство. Есть грубые ошибки, которые заканчивались смертью подопытного, коих меньшинство. А есть, как бы это так сказать, незначительный брак. Когда эксперимент дал непредсказуемый результат и новые возможности у образца не раскрылись или раскрылись не полностью, дав сбой. Таких людей мы называем матримонами. Они продолжают жить на Острове тихо и спокойно, в основном помогают администрации, тем самым отрабатывая свой стол и кров. Но они не любят выбиваться в первые ряды. Любое излишнее внимание смущает их, поскольку они осознают свою ущербность.

– И как часто перерождение заканчивается матримонами? – спросил Уэллс.

Он пока не спешил дать увиденному свою оценку, то ли боясь уязвить профессора, то ли опасаясь возвести напраслину, не разобравшись в вопросе досконально, но факт наличия бракованных матримонов ему сильно не понравился.

– Пока что погрешность ничтожно мизерная. У нас живут три матримона, – ответил профессор.

Тогда я не знал, что он сильно лукавил, скрывая тот факт, что на первых этапах проекта «Остров» рождение матримонов было частым явлением. Каждое пятое перерождение заканчивалось таким образом. Часть матримонов погибала в первые дни своей новой жизни, часть была уничтожена, так как человеческий разум не мог справиться с новыми возможностями, которые к тому же были изуродованы выбившейся из-под контроля трансформацией. И еще нескольких матримонов профессор содержит в клетках в самом темном и удаленном месте Острова, поскольку они хоть и оставались в своем разуме, но были очень агрессивны и опасны.

В первое время профессор слишком плохо контролировал их, поэтому случались побеги, которые заканчивались большой кровью. Вырвавшиеся на свободу матримоны не могли контролировать себя и свою жажду. Они нападали на местных жителей и потрошили их. Со временем профессор научился строить клетки, которые их сдерживали, но дурная слава уже укрепилась за Резервацией. Деревенские считали профессора посланником дьявола на Земле, а его подопечных злобными демонами, которых требуется уничтожать.

– Вам не жалко этих существ, ведь у них есть разум и душа, – спросил я и тут же удостоился двух взглядов – благодарного от Уэллса и раздраженного от Моро.

– Они – добровольцы. Вы станете жалеть пожарного, который идет и погибает в огне? Или полицейского, который на задержании получает пулю в голову? Они сами выбрали этот путь. Они знали, на что шли. Так и мои матримоны…

– Но, быть может, они действовали не по своей воле…

– Вы что, хотите обвинить меня в том, что я их принудил?!! – бешено сверкнул глазами профессор. – Хурлядь, да как вам такое могло прийти в голову!

Дверь перед нами открылась, и в коридор, потягиваясь, вышла Миледи. Ее появление было настолько неожиданным, что профессор даже забыл, о чем мы только что разговаривали.

– Быть может, у них не было свободы выбора. Они пошли на этот шаг, чтобы сохранить свою жизнь, добыть себе кусок хлеба на пропитание?

– У них был выбор пойти работать. И в поту добывать себе хлеб насущный, – возразил профессор.

– Вы же знаете, как сейчас тяжело и невыносимо живется рабочим. Как мало им платят, им не хватает, чтобы свести концы с концами, я уж не говорю о том, чтобы прокормить свои семьи. Вы читали книгу господина Джека Лондона «Люди бездны»? – упорствовал я.

– Нет. Не читал, – злился профессор. – Не понимаю, к чему вы это ведете. Если человек хочет хорошо жить, то пусть идет работать. Умный добьется своего. Но они даже не попытались. Они пришли ко мне, чтобы переродиться. И почему я должен жалеть тех, у кого это не вышло?

Я решил не продолжать этот разговор, поскольку больше не видел в нем смысла. Переубедить или усовестить профессора – такое же бессмысленное занятие, как и выдавить слезы из церковного колокола.

– А можно взглянуть поближе на этих матримонов? – спросил Уэллс.

Я прямо чувствовал, какая громадная работа идет в его голове. Он не просто смотрел и любопытствовал. Он наблюдал и анализировал, чтобы потом все взвесить и сделать вывод относительно деятельности профессора Моро. Что же по мне, то я пока видел, что, несмотря на явные успехи, имеются и серьезные перегибы, которые не смогут зачеркнуть достижения, но могут заставить в них сомневаться.

– Пожалуйте, – сказал профессор и подозвал к себе Селедку.

Что-то прошептал ему на ухо. После чего тот ушел, а мы продолжили путь. На этот раз шли не прогулочным шагом, а уверенной поступью профессора, опаздывающего на лекции.

Моро привел нас в просторную аудиторию, пустовавшую в этот час. Хотя, судя по забытым на столах тетрадкам и учебникам, совсем недавно здесь велись занятия. Я даже перевернул одну раскрытую книгу и прочитал: «Экспериментальная физика. Первый год» на обложке. Моро серьезно подходил к своему проекту. И если уж воспитывать новое человечество, то оно должно быть всесторонне образованно и развито.

Профессор предложил нам сесть за кафедру, сам тут же занял место председательствующего. Уэллс подошел к широкому окну, отодвинул тяжелую штору и выглянул на улицу. Я тоже заинтересовался, что же видно из окна. Ведь снаружи здание выглядело двухэтажным, а мы сейчас находились на третьем этаже. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил, что за окном открывался чудесный буколический вид на поле и лес за ним, и что самое важное – я видел все так, словно смотрел из окон первого этажа. Я не успел обдумать увиденное, как дверь аудитории открылась и один за другим вошли несколько человек. За их спинами серебрился Селедка.

Вошедшие держались робко. Неуверенные в самих себе, они замерли на пороге и с испугом посмотрели на профессора, который выглядел более чем недовольно. Задуманная им экскурсия отбилась от намеченного сценария и развивалась не в том направлении. Он явно не собирался показывать нам матримонов, и если бы один из них не вылез мне на глаза, то тайны Острова остались бы скрыты.

Уэллс подошел к матримонам и стал рассматривать.

Их было трое. Один высокий, с согбенной спиной и неестественно длинной левой рукой, которую он вынужден был держать за локоть правой, чтобы та не волочилась по полу. Вероятно, его пытались растянуть, сделать из него резинового человека, который способен произвольно увеличивать и сокращать размеры своего тела, но что-то пошло не так, и одна из рук, приняв неестественно длинную форму, не смогла сократиться до нормальной. Второй – маленький лысый человечек с выпученными глазами – ничем не выделялся. Так что мне оставалось непонятно, что же нового и незавершенного было у него. Но Селедка развеял мои сомнения. Он толкнул лысого в спину. И тот, резко дернувшись вперед, размножился, словно размазался в пространстве, а затем резко схлопнулся, вернувшись к самому себе. От этого движения он не удержался на ногах и упал на спину. Похоже, я понял, в чем тут было дело. Его новой способностью должно было стать мгновенное перемещение в пространстве посредством телепортации, но его постоянно возвращало в исходную точку. Такой Бегун, куда бы ни бежал, возвращается назад. Третий – молодой розовощекий парень с большими выразительными глазами и настолько седыми волосами, что начинаешь сомневаться в их естественном происхождении. Но тут, как мы ни силились угадать его ущербность, нам не удалось. А он сам не рвался нам ее продемонстрировать.

– Скажи, Моро, и что эти люди делают после того, как они оказались за бортом Острова? – спросил Уэллс.

– Я же говорил. Живут у меня. Ассистируют в проведении экспериментов. Они всегда при деле. Сыты и довольны. Правда, господа? – обратился он к матримонам.

Они энергично закивали. Так энергично, что у седого юноши голова сорвалась с плеч и повисла на неестественно длинной шее. Ему пришлось подбирать ее руками и запихивать назад на место. В этом ему помогали другие матримоны.

В дверном проеме появился Двуглавый. Бросил злой взгляд на матримонов, вопрошающий – на профессора, видно, получив от него одному ему понятную команду, Монтгомери рявкнул:

– За мной!

Матримоны один за другим вышли из аудитории.

– Вы довольны, господа? Продолжим осмотр Острова? – спросил профессор.

– С превеликим удовольствием, – ответил Уэллс.

Было видно, что экскурсия сильно взволновала его, но то, что он видел, вряд ли могло ему понравиться. Слишком много уродства было в этом новом вылупляющемся человечестве. Быть может, так и должно быть. Когда рождается что-то новое, прекрасное, неизменно по пятам следует что-то уродливое, порченное, словно последыш, который рано или поздно отомрет. Бабочка расправит крылья и полетит в светлое будущее. Но Уэллс, видно, считал, что этого уродства слишком много, оно может перетянуть все светлое на свою сторону. Я чувствовал, что вечером, когда мы останемся наедине, предстоит долгая и трудная беседа.

– Скажи, Моро, зачем ты позвал меня? Просто похвастаться своими открытиями? Или у тебя есть какое-то деловое предложение? – спросил Уэллс, когда мы выходили из аудитории.

– Я хочу предложить тебе возродить «Ленивцев», – ответил профессор.

– Чтобы что-то возродить, это что-то должно умереть. А «Ленивцы» никогда не умирали, – возразил Уэллс.

– Ты же понимаешь, о чем я говорю. Я предлагаю возродить клуб в прежнем виде. Только в прежнем составе он имеет силу.

– С какой целью нам следует это сделать? – уточнил Уэллс.

– С целью начать построения Космополиса. Хомо новусам нужно руководство. Кто, как не «Ленивцы», способны его осуществить.

– Ты предлагаешь вернуть всех прежних участников?

– Зачем? Я думаю, нам будет достаточно двух. Тебя и меня. Эдисон давно и сильно увлечен деньгами. Это его путь. Что же касается Циолковского, его душа летит к звездам. Ни о чем другом он думать не хочет. И Космополис если и согласится строить, то где-то между Марсом и Венерой.

– То есть ты решил выбрать меня своим компаньоном. Что ж, это весьма почетная должность. Хотя не понимаю, почему именно меня.

Можно было подумать, что Уэллс испытывает благородную зависть к профессору Моро. Ведь ему удалось быстрее всего приблизить процесс построения Космополиса, которым бредил Уэллс, но я слишком хорошо его знал и понимал, что Гэрберт не одобряет методики Моро, а значит, такой вариант построения Космополиса уже в корне неверен. Если в бетон будущего здания замешать кровь, то что бы дальше ни делалось, как бы ни мечталось и ни творилось, здание построено на крови, и от этого никуда не деться. Цель не оправдывает средства, потому что если средства гнилые, то и цель сгниет на корню.

– Из всех ленивцев ты более всего был близок мне, поэтому я решил, что мы единомышленники и соратники, поэтому личные амбиции могут подождать. Главное – благая цель.

– То есть ты считаешь, что настала пора строить Космополис. Человечество готово к этому? – уточнил Уэллс.

– Хурлядь меня разбери. Безусловно. Дальше некуда тянуть. Хомо сапиенс уже достигли предела в процессе саморазрушения. Совсем недавно мы пережили сильнейшую мировую войну, ничего подобного Земля раньше не знала. Ты думаешь, это хоть чему-то научило людей? Они одумаются, извлекут урок из увиденного и пережитого? Нет. Молодое поколение будет говорить: «Я не буду думать об этом, подумаю об этом завтра». Оно уже слишком много пережило, чтобы продолжать страдать дальше. Их больше интересует здесь и сейчас. Но опыт передается в исторической перспективе, и будущее человечество точно так же не одумается. Потому что они будут говорить: «Зачем мне знать историю? Чем мне поможет знание истории? Оно поможет мне поменять колесо на автомобиле или построить дом?» Но эти малодушные идиоты не понимают, что знание истории определяет, на чьем автомобиле они будут менять колесо – на своем или хозяина. И для кого будут строить дом – для себя и своей семьи или для хозяина. Уроки истории будут забыты так же быстро. И человечество вновь наступит на грабли новой мировой войны, которая приведет, быть может, к исчезновению целых народов и культур. А что потом? Обесчеловечивание и вымирание от вырвавшегося из секретных лабораторий вируса? Какая перспектива? Люди не учатся на своих ошибках. Им важно только собственное «эго», ради которого они готовы будут припарковать машину на голову своего собрата, построить дом на человеческих костях, продать и предать все святое, чем дорожили их предки. Нельзя больше ждать. Надо начинать ломать устои и строить новый мир.

– И как же ты собираешься делать это? – спросил Уэллс, но Моро не успел ему ответить.

В здании взревели сирены, и профессор побледнел от злости.

– Охранный периметр нарушен. Проклятые деревенские идиоты!

Глава 13. Нападение на Резервацию

Закатное солнце ползло за линию горизонта, оставляя за собой кровавый след. Я и не заметил, как прошел день, словно время на Острове текло по-другому, меняя свои качественные характеристики. Уэллс если и удивился этому, то виду не подал. Его куда больше интересовал тот хаос, что образовался вокруг после того, как сирены оповестили о нарушении охранного периметра.

Бордовый от злости профессор командовал своими людьми. Селедка мигом нарисовался рядом и слушал указания:

– К прорыву отправить два звена оборотней. Отправь кого-нибудь в Кузню, пусть выводят треножник. Одного достаточно. Хотя нет. Лучше два. Действуй! И пришли за нами машину.

Селедка подпрыгнул на месте и бросился исполнять приказание.

Моро же нервно расхаживал возле дверей Острова, словно ожидал кого-то. Дверь хлопнула, и на улице появился Двуглавый в сопровождении трех плечистых ребят в красных костюмах. Красные замерли на месте, ожидая указаний. Двуглавый подошел к профессору.

Айэртон сказал:

– Кажется, сработало.

Монтгомери добавил:

– Какие же они там все простодушные идиоты.

Моро сверкнул глазами и ответил:

– Не расслабляться. Отправляйтесь на передовую. Местных не жалеть, но не уничтожать. Нам не нужно лишней крови. Чтобы без жертв. Попугать. Пошуметь. Пошалить. Можно разрушить пару домов. Но на этом все. Нам не нужны сельские трагедии, которые могут закончиться большой дракой.

Айэртон улыбнулся азартно. Монтгомери – сдержанно, с изрядной долей сомнения.

Двуглавый свистнул призывно и в сопровождении красных сюртуков заспешил к границе Резервации.

Моро повернулся к нам. И только теперь я понял, что он нисколько не злится, а, наоборот, испытывает эйфорию и торжество. Он был режиссером, который долго готовился к премьере, и вот она уже началась. Еще до того, как он заговорил, я догадался, что он собирался нам сказать.

– Сегодня вы увидите наши возможности. Не в полной мере, но все же кое-что мы уже можем продемонстрировать. В том числе и достижение наших мастеров в области военных машин.

– Ты подготовил этот прорыв?

– Деревенские дураки. Они ведутся на любую провокацию. Достаточно у них перед лицом помахать лисьим хвостом, как они уже несутся в лес, сверкая ружейными стволами.

– Зачем ты это сделал?

– Как по-другому я мог бы продемонстрировать тебе наши возможности? Чтобы ты поверил в серьезность наших намерений? – удивился профессор.

– Зачем воевать? Если можно договориться? – спросил Уэллс.

– С кем договариваться? С этими дикарями? – Моро презрительно скривил губы.

От особняка показалась машина, направляющаяся к нам. Через минуту мы уже сидели на заднем сиденье и тряслись на кочках, в то время как профессор подпрыгивал на переднем кресле и назойливо указывал шоферу, куда ему рулить.

Я очень пожалел, что в этот момент Герман оказался в особняке, а не рядом со мной. Этим вечером его мастерство водителя могло бы нам очень пригодиться, но нам приходилось полагаться на профессионализм профессорского шофера, который словно специально решил пересчитать все ямы и кочки в окрестностях.

Наконец, он вырулил на проселочную дорогу и направился в сторону ворот, но, не доезжая до них, свернул влево, и нам опять пришлось испытать все радости деревенской езды. Сомнительное удовольствие это сельское сафари.

Выстрелы мы услышали задолго до того, как увидели поле битвы. Машина свернула направо, затем резко влево, обогнула дерево, с которым чуть было не столкнулась, вырулила на холм и остановилась.

Профессор выскочил из салона. Я вышел за ним и услышал, как хлопнула дверца со стороны Уэллса. Шофер предпочел остаться в машине, словно спектакль, ради которого мы заняли места в первых рядах, он уже видел несколько раз и тот уже успел ему наскучить.

Наш наблюдательный пункт находился на небольшом холме, с которого открывался отличный вид на край Резервации, ограниченный забором с проволочной сеткой. Но здесь несколько секций забора было повалено, и возле него мелькали масляные лампы и факелы. Слышался лай собак и разъяренные голоса, подбадривающие друг друга, вдохновляющие на кровавые подвиги.

– Что вы сделали, Моро? Чем так разозлили деревенских? – спросил Уэллс.

– Дал возможность кое-кому из своих подопечных порезвиться в деревне, – мечтательно произнес профессор, но тут же спохватился, опасаясь, что сболтнул лишнее. – Мои дети ничего страшного не сделали. Попугали местных женщин, навели шороху в чужих огородах, ну, может, задрали теленка-другого.

– К чему вы дразните этих людей? – не смог я удержаться от возгласа.

– Они ненавидят моих детей. Будь их воля, они сожгли бы Резервацию и Остров, мерзкие дикари. Хурлядь их раздери.

– Может, вы сами довели до этого. Вы являетесь причиной всех ваших бед, – не отступал я.

– Они сразу не приняли нас. Как только я тут появился и стал строиться, они пытались нас выжить. Мы столько всего натерпелись от этих мерзавцев! Хурлядь, я боюсь и не упомнить все те случаи, когда они устраивали мне поджог. А сколько раз они травили мой скот! Сколько раз разрушали мои ветряные мельницы!

– Может, стоило бороться с ними законным путем? Обратиться в полицию. В суд, в конце концов, – сказал Уэллс.

– Я несколько раз пробовал. Но обжигался. Я для них чужак. Приезжий. Хуже разве что какой-нибудь янки. Полиция насмехалась надо мной. Суд то отклонял мои иски, то закрывал дела по мнимым причинам, то выносил решения не в мою пользу. Бессмысленно бороться с хурлядью руками местной хурляди. И я отступил. Я решил, что отныне мой дом – моя крепость. И я при помощи моих подопечных стал возводить защитный периметр, оборудовал систему безопасности моих земель.

– И теперь вы решили все это разрушить? – уточнил Уэллс.

– Нет. Ни в коем случае. Я хочу провести демонстрацию силы. В первую очередь для вас. Но и для местной деревенщины это будет неплохим уроком. Замрите. И наблюдайте. Скоро начнется.

Профессор был истинным фанатиком. Такой готов и сам взойти на костер во славу своих идей и других возвести. Но с другой стороны, и Уэллс тоже фанатик. Он настолько наполнен своими философскими конструкциями, что ничем другим жить не хочет да и не станет.

Тем временем у разрушенного забора засуетились люди. Началась какая-то толчея. Я видел, что деревенские поймали кого-то из обитателей резервации. Вероятно, тех, кто успел прибежать к нарушенному периметру первым, повалили на землю и стали нещадно избивать. Я не мог разобрать деталей, несмотря на фонари и факелы. Все же вечерело, да и мы находились относительно далеко. К разрушенной границе Резервации продолжали прибывать деревенские. Все они были вооружены. Кто вилами, кто кольями, но большая часть имела при себе охотничьи ружья, и они были настроены решительно. То и дело раздавались выстрелы, только непонятно, в кого они палили. Поскольку единственные доступные им враги катались по земле, в то время как их топтали успевшие первыми к раздаче деревенские.

Вот кто-то заметил нас на холме. Раздался свист, улюлюканье, дикий смех. Затрещали выстрелы. Мы находились достаточно далеко, чтобы пули могли нас достать. Но я все же с трудом сдержался, чтобы не выхватить револьвер и не начать стрелять в ответ. Профессор стоял гордо и невозмутимо. Ни один выстрел не мог его заставить искать спасения в укрытии за машиной. Даже тогда, когда одна из пуль неожиданно пролетела в опасной близости от его головы, он не дрогнул ни единым мускулом. Но затем тело его затряслось в приступе торжествующего смеха.

Я недоумевал, почему Моро дает спокойно избивать своих подопечных и ничего не делает, чтобы их спасти. К тому времени как звенья оборотней придут вершить правосудие, деревенские затопчут охранников периметра. Живого места на них не оставят. Я уже подумывал над тем, чтобы самому броситься в бой, когда на противоположном краю леса показались огромные серые тени. Деревенские тоже увидели их и переключились на новых героев. Вечерние сумерки вспарывали оружейные залпы. Сильно пахло порохом и кровью. А серые тем временем, ни на что не обращая внимания, неслись в сторону врага. И я уже мог разглядеть, что это никакие не тени, а вполне себе живые существа. Огромные волки, количеством не меньше двух десятков, приближались к деревенским, которые продолжали бессмысленно топтаться на границе Резервации.

Вот первые волки достигли своей цели. Один за другим они сбивали с ног пришлых и начинали их трепать. Но все же было видно, что делают они это вполсилы, так, чтобы пустить кровь, быть может покалечить, но ни в коем случае не убить. Но и им досталось. Несколько бедолаг в прыжке словили по пуле и теперь катались по траве, утробно рыча от боли.

Деревенские же и не думали сдаваться. Они словно ждали этого нападения. Еще несколько мгновений назад это была неуправляемая толпа, но стоило оборотням напасть, как люди перестроились. Встали упорядоченным отрядом, подчиняющимся единому управлению. Люди сбились в круг, который ощетинился вилами и факелами, позволяющими удерживать волков на расстоянии. В середине круга оказались стрелки. Они выставили стволы ружей над плечами переднего ряда, и вот уже круговая оборона дала первый залп, а за ним и второй. Оборотни покатились по траве, оставляя за собой кровавый след.

Почувствовав свое превосходство, деревенские перешли в наступление, которое было также слаженно и продуманно. Они стали теснить волков, коля их вилами и отстреливая.

Профессор же не изменился в лице. Он торжествующе взирал на поле битвы, так, словно все развивалось строго по его режиссерской задумке. Он нисколько не переживал за своих воспитанников, точно знал, что им не угрожает никакая опасность, а пулевые ранения, что они уже успели получить, не более чем бутафорские. И вскоре нам стало понятно, почему Моро держался так уверенно и надменно.

Земля задрожала, зашатались деревья, ударил ослепительный свет – и над землей пронесся тяжелый гул, призванный напугать неподготовленных. Деревенские даже позабыли о волках. Наступление захлебнулось. Этот гул даже меня, успевшего многое испытать, заставил вздрогнуть и сделать несколько предательских шагов в сторону машины. А затем ударили снопы света от прожекторов где-то в ветвях деревьев.

Глаза больно резануло. Потекли слезы. На короткое время я потерял способность что-либо видеть. Когда же мне удалось проморгаться, я увидел три длинные стальные ноги на шарнирах, которые медленно вздымались к кронам деревьев, сгибались в суставах, а потом стремительно устремлялись к земле и впечатывались в нее плоской платформой, похожей на утиную лапу. Они оставляли глубокие следы, в которых после первого же дождичка образуются большие лужи, которые впоследствии перерастут в маленькие водоемы, где заведется разная живность.

Я задрал голову, пытаясь разглядеть, где начинались эти стальные лапы, и увидел массивную кабину, похожую на тело краба. Переднюю часть кабины занимало большое окно, сквозь которое я смог разобрать неясный силуэт водителя этой шагающей машины. Перед кабиной находился прожектор, который ярким лучом вспарывал вечернюю темень. По бокам от прожектора располагались оружейные стволы.

Для этой машины не существовало преград, и если что-то вставало у нее на пути, то она сокрушала препятствие, продолжая свой путь. Я вспомнил, что профессор называл эти машины треножниками. И, вероятно, до сегодняшнего вечера держал их существование в секрете.

Увидев приближающиеся машины, деревенские остолбенели. Сейчас они представляли легкую добычу для оборотней – нападай и рви в клочья, но оборотни тоже не ожидали появления шагоходов и, поджав хвосты, ретировались. Они привыкли воевать и наводить ужас на живых существ, а тут огромные бездушные машины, с которыми много не навоюешь, только клыки обломаешь. Для треножников это была премьера, от которой зависело их дальнейшее воплощение в жизнь. И я видел мощные устрашающие машины, с которыми профессор мог не только наводить ужас на местных жителей, но и пойти на Лондон в завоевательный поход. Ужасные идеи Моро имели шанс воплотиться в жизнь.

За время моего сотрудничества с Уэллсом я успел заразиться его идеями о людях будущего и о идеальном государстве Космополисе. Но версия профессора Моро ужасала меня. После экскурсии по Острову я убедился окончательно, что какими бы прекрасными ни были идеи, но инструменты, которыми они будут воплощаться в жизнь, могут испортить все. Инструменты профессора мне показались бесчеловечными. Возможно, я ошибался, но я был уверен, что Уэллс разделяет мое мнение.

За первым треножником показался второй, чуть меньшего размера. Он заходил с правого фланга, отрезая пути отступления для деревенских. Еще несколько минут назад они полыхали праведным гневом и шли жечь ненавистную Резервацию с Островом. Сейчас же вся эта ненависть, гнев и решительность куда-то подевались. Вот треножник наступил на телегу, на которой приехали деревенские, и перешагнул за границу Резервации. Теперь он уже находился снаружи и вел наступательную операцию, которую никто из деревенских не ожидал. Они наконец справились с оцепенением первых минут и бросились врассыпную от наступающей машины. Водитель треножника повернул оружейные стволы и дал несколько залпов по ним, но так, чтобы никого не задеть, а лишь припугнуть. Деревенские мчались сквозь лес, перепрыгивая через кочки и коряги, спотыкались, падали, летели кубарем, поднимались и снова бежали. Они еще долго будут помнить эту ночь, свой неудачный карательный поход и ужасные машины, которые шагали и шагали по их следам и не собирались останавливаться. Второй треножник вышел за границу Резервации и зашагал на другой фланг, пугая тех, кто уже посчитал, что им удалось спастись.

– Дальше будет неинтересно. Основное мы уже посмотрели. Можем ехать и предаться славным воспоминаниям о прошлых наших приключениях, Гэрберт. Хурлядь, но как же классно мы их сегодня попугали! Ничего. Будут знать, как угрожать и лезть к нам. Они думали, что смогут меня запугать. Ха-ха-ха, не на такого нарвались. Хотя еще год назад у них многое получалось, надо признать. Но тогда у меня не было треножников и всю охрану несли на себе семьи оборотней.

– И много у тебя этих треножников? – спросил Уэллс.

– Пять машин пока полностью укомплектовано. Еще для пяти Скольпеари обещал подвезти запчасти к концу недели. Тогда будет десять. И еще семь собираются. Будут к концу месяца. Так что уже почти маленькая армия. Достаточно для того, чтобы захватить Йорк, а затем и выдвинуться на Лондон.

– Зачем тебе это? – спросил Уэллс.

– Как зачем? Человечество буксует, топчется на месте. Развитие тормозится, к тому же войны. Они ставят палки в колеса прогресса. И с каждой новой эпохой становятся все более жестокими и разрушительными. Человечество если не самоуничтожится, то откатится назад в пещеры. Я не хочу, чтобы все закончилось так. Настало наше время. Время менять мир.

– И как ты собираешься его менять? – уточнил Уэллс.

Мы заняли места в автомобиле, который уже урчал мотором.

– Людям будет предложено пройти преображение и стать хомо новусом. Кто согласится, пойдет с нами дальше. Кто нет, останется в прошлом, – ответил профессор.

– Что ты собираешься делать с отказавшимися? – спросил Уэллс.

Профессор зловеще улыбнулся и произнес:

– А давайте-ка откупорим бутылку славного хереса. Мне привезли в подарок недавно целый ящик. Предлагаю отметить маленькую победу над серостью хомо сапиенсов. Потом вернутся наши герои из деревни и заслушаем их доклады.

– А что они будут делать в деревне? – спросил я.

– Приказ – никакой крови. Разрушат пару домов. Потопчут поля, сорвут несколько крыш, и на этом хватит.

Машина тронулась с места и направилась в сторону особняка профессора Моро.

* * *

Мы покинули Резервацию рано утром. Профессор настаивал на том, чтобы мы задержались и обсудили с ним его триумфальное возвращение в Лондон и восстановление клуба «Ленивцев» в прежнем составе, но Уэллс сослался на то, что он и так слишком долго отсутствовал, его ждут текущие дела и срочные заказы, в том числе и для кинематографа. Люди экрана – народ нервный, в особенности господин Чарли Чаплин. Любой простой, пускай и вынужденный, заставляет его переживать. В общем, Гэрберт ловко отвел глаза Моро, заставил его поверить в свои байки, в то время как ему не терпелось вырваться из удушливой атмосферы Резервации и Острова.

Проезжая мимо разоренной треножниками деревни, Уэллс не мог оторвать от нее взгляд. Он прилип к окну и пока за поворотом не скрылись последние дома, все смотрел и смотрел. В это время его мозг усиленно трудился, пытаясь решить задачу, которая изначально была лишена решения. Мне кажется, я даже знал, в чем заключается эта задача, – как остановить профессора Моро?

Но тут я ничем не мог помочь Уэллсу. Я не представлял себе, как мы можем помешать профессору воплотить задуманное в жизнь. Но я не сомневался, что Гэрберт придумает, как это сделать.

– С первого взгляда может показаться, что профессор занимается благим делом. Он совершенствует человеческую природу. Проводит искусственную эволюцию, при этом не уничтожает человеческое естество, а вводит в него лишь усовершенствования. При этом сам реципиент не испытывает физических страданий. Мы не берем сейчас во внимание матримонов. Их существование само по себе является исключением из правил. Но это лишь поверхностный взгляд. Моро занимается прогрессом наоборот. Внешне его деятельность может считаться прогрессивной, но по сути она ведет к созданию антиутопии, – неожиданно нарушил молчание Уэллс.

– Но ведь это так близко к вашим мыслям. Новые люди. Вы все время об этом говорите, – возразил я.

– Да, говорю. И буду продолжать утверждать, что однажды на Земле воцарится хомо новус, и вполне вероятно, что он будет воспитан и подготовлен самыми просвещенными и прогрессивными представителями хомо сапиенс. Но то, что мы видели на Острове, это надругательство над самой идеей хомо новуса.

Возмущению Уэллса не было предела. Его раздирали изнутри противоречивые чувства. Он видел воплощение своих идей в жизнь, но реализация его не устраивала.

– Почему вы так считаете? – спросил я.

– Потому что сырье изначально было взято бракованное. Если вы будете строить дом из гнилого дерева, то вы построите развалюху, которая очень быстро разрушится, поскольку уже изначально заражена ядом разрушения. Моро вербовал людей за гроши, искал на самом дне, в самом отребье, в результате даже если хомо новус будет физически здоровым, то душевно и морально гнилым. Что можно ожидать от таких людей? Разве они могут построить страну всеобщего процветания? Боюсь, что в их исполнении Космополис превратится в диктатуру сильного и избалованного. И мы увидим самый ужасный государственный строй, который можно себе вообразить. Где во главе будет стоять самый хитрый, продвинутый, жестокий и беспринципный. Вокруг него соберутся в железный кулак фигуры настолько же беспринципные и сильные, но все же в меньшей степени, чем вождь. Остальные же будут низведены до уровня винтиков механизма, по сути рабов. Такое общество имеет тенденцию к развитию, но только при условии наличия внешнего врага и конкурентной борьбы. Если же это будет тот самый Космополис, без других социальных вариантов, то очень быстро он захлебнется сам в себе, перейдет в стадию стагнации, а дальше – загнивание и смерть. И никакой дороги к звездам, полетов к иным мирам, о чем так мечтал мой друг Циолковский. Ничего этого не будет. Богатые будут богатеть, а бедные будут выживать. И тогда вопрос: зачем все это затевать? Зачем менять действующую систему государственности, чтобы привести в жизнь менее жизнеспособную, но более уродливую?

– Почему вы все это не сказали профессору? – спросил я.

– Вы думаете, он услышал бы меня? – Уэллс саркастически хмыкнул. – Он бы выругался – хурлядь. И заявил, что я завидую ему. И больше ничего не стал бы мне рассказывать. Сейчас мы, по крайней мере, предупреждены. Профессор ищет во мне союзника, значит, мы можем вмешаться в процесс и исправить его. Если у нас получится. Вы видели этих телепатов?

Ему не требовался мой ответ. Он продолжал говорить:

– Ведь это просто невообразимо и ужасно. Они способны контролировать других людей. Убеждать их в том, что они живут в раю, в то время как они будут влачить жалкое существование в хлеву. Представьте себе только это. Вождь и его приближенные царствуют, в то время как эти телепаты делают из остальных людей стадо рабов, которое обслуживает власть имущих.

– Мы должны в это вмешаться. Нельзя позволить этому воплотиться в жизнь. – Я очень живо представил картину мира, нарисованную Уэллсом, и она мне не понравилась. Нельзя сказать, что это было что-то новое на Земле, все это мы видели и проходили раньше, но раньше хотя бы были всегда недовольные из числа неимущих. Теперь же неимущие будут счастливы тем, что ничего не имеют. Рай угнетенных в раю угнетателей. Ужасная картина.

– Я буду думать об этом. Пока же нам надо просчитать дальнейшие шаги профессора.

– Он сказал, что хочет найти истинных виновников гибели Медведя, после чего призвать их к ответу. Если же у него это не получится, то он поведет своих оборотней и треножники в поход на Лондон.

– Да, я слышал, – ответил Уэллс. – Самое ужасное из этого – треножники. Но, кажется, у меня есть одна идея. Если мы не сможем подобраться к ним с земли, то надо постараться зайти с воздуха. На ближайшие два дня вы можете отдыхать. Я займусь теоретическими расчетами. А вот на третий день приходите. Мне будет что вам показать.

Уэллс довольно улыбнулся. У него на коленях материализовалась Миледи, свернулась клубком и довольно заурчала.

Глава 14. Уэллс летает

Герман Вертокрыл довез меня до особняка Уэллса, аккуратно припарковался напротив парадного входа и заглушил мотор. Он стянул кожаные перчатки с рук, поднял стекла с темных очков-гогглов и достал свежий выпуск «Телефона» с громким заголовком на первой полосе «Забастовки продолжаются». Зашуршали разворачиваемые страницы. Герман приготовился к долгому ожиданию. На сегодня был запланирован загородный выезд с целью провести ряд экспериментов с передачей энергии на расстояние на свежем воздухе. В особняке Гэрберта для этого было недостаточно свободного места. Поэтому я не отпустил Вертокрыла, хотя, по обыкновению, после того, как он отвозил меня к Уэллсу, до самого вечера он был предоставлен самому себе. Видно, из-за того, что сегодня все пошло не так, как обычно, настроение у Германа было недружелюбным.

Я выбрался из машины и направился к дому, осматриваясь по сторонам. Это уже вошло в привычку. Флумен давно не напоминал о своем существовании, но он вряд ли оставит меня в покое. Настанет день, когда он призовет меня к ответу. Но даже если он не появляется у меня на пороге с требованиями ежедневных отчетов, это вовсе не значит, что он не контролирует ситуацию. Я был уверен, что за мной постоянно следят, что дом Уэллса обложен шпионами, которые регулярно доносят Флумену обо всем, что творится на Бромли-стрит.

Я открыл дверь своим ключом, шагнул за порог и запер за собой, предварительно окинув улицу взглядом. Ничего подозрительного, кроме читающего газету Германа, я не заметил. Положил котелок на полку и прошел в гостиную, где не наблюдалось ничего, кроме хаоса вечернего времяпрепровождения Уэллса. Разбросанные книги, неубранная посуда от позднего ужина, пустые стаканы и бутылки из-под бургундского. С тех пор как дворецкий Штраус взял увольнительную на неделю и отправился навестить родню в графство Суссекс, Уэллс создавал вокруг себя хаос и сознательно не обращал на это внимания, разумно полагая, что его драгоценное время расточительно тратить на домашнюю работу, даже если это просто прибраться за собой. Четверть часа я потратил на то, чтобы убрать грязную посуду и навести относительный порядок в гостиной. Вот уже третий день, как мое утро начиналось с этого ритуала. Мне это было не трудно и это позволяло подготовиться к тем чудесам, которые меня ждали в лабораториях Уэллса.

Всю прошлую неделю мы экспериментировали со временем. При помощи своих хитрых приборов, большего значения которых я даже не знал, Уэллс извлекал из временных хранилищ проекции героев и исторических событий.

Так, по гостиной у нас разгуливал рыцарь времен Войны Алой и Белой розы, громыхая ржавыми доспехами. Он не поднимал забрала, так что мы не видели его лица. Судя по обнаженному мечу с щербатым лезвием, который он не выпускал из рук, рыцарь явно чего-то опасался. При этом он не был материальным, солнечные лучи проходили сквозь него, доказывая, что это всего лишь проекция человека, жившего много столетий назад.

В другое время весь дом порос высокими папоротниками и хвощами, так что иной раз было непонятно, в какой комнате ты находишься. Сквозь потолок гостиной проникла гигантская чешуйчатая нога, опустилась сквозь газетный столик, не повредив его. За ней появилась вторая нога, пронзившая книжный шкаф. Послышался протяжный грозный рев, ноги устремились вверх, исчезли в потолке, чтобы снова возникнуть в гостиной. Несколько минут я с Уэллсом наблюдал за этим зрелищем, гадая, какому живому существу принадлежат эти гигантские конечности. По всей видимости, мы видели передвижение динозавра неустановленного вида, который миллионы лет назад шествовал по пространству, на месте которого теперь раскинулась Бромли-стрит.

На несколько дней в кабинете Гэрберта поселился ворчливый старик с длинной бородой, в широкополой шляпе с перьями. Он много писал, бросал гневные взгляды на входную дверь, что-то кричал, это было видно по его свирепым гримасам, но ни одного звука не доносилось из кабинета. Старик время от времени прикладывался к винной бутылке и постоянно считал деньги и долговые расписки. Я попытался разобрать, что именно он пишет, заглянув через плечо. Удалось прочитать только строчки «Преподобный Бонифаций… удостоверяет займ ста пистолей господину трактирщику Оливию…». Сомнений не оставалось: у нас завелся собственный ростовщик из шестнадцатого века.

К исходу третьего дня в саду появились трое выдающихся джентльменов в звериных шкурах и с суковатыми дубинками. Выглядели они дико, с глубоко посаженными глазами, широкими лбами, выдающимися вперед челюстями, при этом заросшие волосами от макушки до меховых шкур, так что непонятно было, где те самые шкуры начинаются. Первобытные люди несколько часов гуляли по саду, явно что-то выискивая, но с ленцой, словно им надо было убить время между сном и вечерней трапезой. Потом в саду появился саблезубый тигр, произведший на дикарей устрашающее впечатление. Они забрались на самую вершину дерева, спасаясь от его хищных клыков, но поскольку дерево осталось в прошлом, не проявившись в наше время, то выглядело это весьма смешно. Трое дикарей висели в воздухе на высоте трех ярдов над землей и потрясали дубинками, пытаясь прогнать тигра. Затем они растаяли в воздухе вместе с клыкастой кошкой-переростком. На этом Уэллс решил поставить эксперименты со временем на паузу, чтобы привести разум в чувство, а также записать данные исследований.

Поэтому я шел в лабораторию, не зная, что день сегодняшний мне готовит. Быть может, Гэрберт решил возобновить эксперименты со временем, направив их в будущее, и тогда я увижу в его лаборатории свободно разгуливающих и пьющих шнапс пришельцев с Сириуса или Сатурна. Но, переступив порог лаборатории, я обнаружил другую не менее потрясающую воображение картину. В двух ярдах над полом в воздухе висел Гэрберт и смешивал две жидкости в пробирках. Вид у него был весьма довольный. Глаза блестели от восторга, а усы топорщились, точно наэлектризованные. Уэллс ловким движением ног оттолкнулся от воздуха и поплыл в сторону книжных стеллажей. Некоторое время он занимался поиском нужной ему книги, вытаскивал, пролистывал и ставил на место тома, наконец нашел то, что искал, и поплыл назад к рабочему столу. Зависнув над ним, он раскрыл книгу на нужной ему странице и сбросил на стол. Книга приземлилась с громким хлопком. Только тут Уэллс заметил мое появление.

– Надо натянуть веревки по помещению для удобства перемещения, а также протянуть подъемные тросики для доставки нужных вещей на высоту полета. Пометьте себе, Николас. Нужно это устроить. А то очень неудобно работать в такой атмосфере.

– Как вы туда забрались, Гэрберт? – спросил я, все еще пребывая под впечатлением от летающего Уэллса.

– Ничего необычного. Человек всю свою жизнь стремился к полетам. Вспомните хотя бы Икара. И вот мне это удалось. Признаться, правда, это пока причиняет мне больше дискомфорта в физическом плане, но зато в эмоциональном происходит полная компенсация. Вам надо будет попробовать. Удивительное чувство, когда притяжение больше не действует на вас.

Я представил себе, как отрываюсь от земли и взмываю к потолку, и почувствовал, как закружилась голова.

– Спасибо. Но я, пожалуй, пока еще пригожусь вам на земле, – аккуратно отказался я, так, чтобы не обидеть Уэллса, но он, кажется, даже не заметил моего отказа.

– Я давно работал над проблемой притяжения земли. И сейчас очень близок к ее решению. Единственное, в воздухе я настолько неуклюж, что не могу толком продолжать эксперименты. Правда, пока не могу спуститься на землю.

В комнате неожиданно появился плывущий по воздуху черный гладкошерстный кот с зелеными глазами. Он мелко перебирал лапами, и складывалось впечатление, что он бежит по воздуху. Появление кота нисколько не удивило Уэллса. Как, впрочем, и меня. Я уже давно привык к тому, что кошки постоянно появляются в доме Гэрберта, словно выпрыгивают из параллельной реальности или из другого времени. Они настолько часто посещали дом Уэллса, что стали его частью. Кошки приходили и уходили, ничего не требуя и ни к чему не призывая. Они словно контролирующий орган появлялись с проверками и, получив необходимые сведения, возвращались к себе домой. На этот раз нас посетил Пират.

– Откройте секрет, Гэрберт, откуда такая тяга к полетам? – спросил я, не обращая внимания на кота, который начал инспекционный заплыв по комнате.

– Я давно интересовался полетами человека. Представляете, какие возможности и перспективы он дает. Захотите вы посетить свою тетушку, что живет далеко за городом. Вам больше не надо тащиться общественным транспортом или арендовать машину. Для этого достаточно только принять кейворит, и через несколько минут, схватив чемодан, вы уже летите. Конечно, придется лететь налегке. Большой вес вы не удержите, он будет тянуть вас к земле. Но и тут есть над чем подумать и поработать. Кейворитом можно обрабатывать багаж и различные предметы, чтобы они также приобрели способность к полету. Представьте, как сильно это сэкономит вам деньги и какие свободы к передвижению даст.

Я понимал восторги Уэллса, но в то же время представлял, какое неудовольствие это изобретение вызовет у производителей автомобилей, а также у владельцев общественного транспорта. Ведь если все смогут беспрепятственно летать по воздуху и перемещать предметы, то это приведет к финансовым потерям у транспортников. Вряд ли им понравится, что кто-то отбирает у них долю прибыли. Но я не стал сейчас расстраивать Гэрберта, хотя понимал, что рано или поздно ему придется сказать об этом. Изобретение такого свойства не может быть внедрено в серийное производство, по крайней мере в ближайшее время. Люди еще морально не доросли до него. Это изобретение могло быть использовано в промышленности или в космических проектах, которыми так грезил Уэллс. Надо будет направить силу его мысли в эту область – применять кейворит именно в ракетостроении.

– А что такое кейворит? – спросил я.

– Долго объяснять, как он синтезирован и что собой представляет. Куда интереснее, что он позволяет преодолеть силу притяжения, и благодаря этому человек получает способность летать.

– И долго вы намерены летать под потолком? – спросил я, потому что пора было собираться на выезд, как мы планировали ранее. Не привязывать же Уэллса на веревочке за машиной, как воздушный шарик. Вот будет незабываемое зрелище для жителей Лондона и в первую очередь для соседей, которые и так постоянно пребывали в состоянии перманентного изумления от того, что творилось в доме Уэллса.

– Я принял часовую дозу. Через пару минут она должна кончиться. И тогда я смогу работать дальше. К сожалению, у кейворита есть недостатки. Пока удается воспарять, а вот управлять полетом чрезвычайно трудно. Над этим надо думать.

– Вы помните, что мы планировали эксперименты на открытом воздухе? – напомнил я ему.

– Безусловно, друг мой, и именно этим мы и займемся. Мы должны определить, как мы можем воздействовать на высоту полета. И сможем ли взмывать вверх без ограничений. Представляете, увидеть Лондон с высоты птичьего полета. Я обещаю вам, это будет незабываемое зрелище.

Мне достаточно было только представить себе это, как к горлу подступила тошнота. Я с трудом удержался, чтобы не испачкать ковер. Все-таки моя боязнь высоты была слишком сильной. Удалось бы Уэллсу синтезировать препарат, который мог бы уничтожать фобии на корню. Вот это был бы прорыв для всего человечества. Новый человек, которым так грезил Гэрберт, который ничего и никогда не боится. Бесстрашное сверхсущество.

За этими мыслями я не заметил, как Уэллс плавно пошел на снижение и вскоре уже стоял на кафельном полу лаборатории.

Кот Пират продолжал левитировать по комнате, с ужасно умным видом вылизывая у себя под хвостом.

Глава 15. Горький ветер

Герман дремал в машине, удобно вытянувшись на водительском кресле и прикрыв лицо газетой. Я постучал в стекло. Вертокрыл вздрогнул, газета сползла на грудь, несколько минут он пытался проморгаться, чтобы определить, на каком свете находится, затем нагнулся и опустил стекло на пассажирском месте.

– Мартовский кролик мимо не пробегал? – спросил я с явной насмешкой.

Герман был настолько разварен дремотой, что сейчас даже мамонта, шагающего с чиновничьим портфелем по Бромли-стрит, не заметил бы.

– Что? – Вертокрыл напрягся и сжался пружиной. Он явно решил, что пропустил что-то чертовски важное.

– Грей мотор. Мы выдвигаемся. И помоги господину Уэллсу с чемоданом.

Вертокрыл запустил мотор, выбрался из машины и зашагал навстречу Гэрберту, который появился на пороге особняка с громоздким чемоданом, куда он запрятал тетрадки с расчетами, необходимые ему препараты и измерительные приборы, а также прочный канат, колышки и молоток для их забивания. Я видел его приготовления, знал, что он скрывал в этом прямоугольном чудовище, которое с трудом переставлял по ступенькам крыльца. Вертокрыл схватил чемодан, охнул от навалившейся на него тяжести, но все же ни слова не сказал и потащил к машине. Машина вздрагивала, тряслась, когда Герман запихивал чемодан в багажное отделение. Уэллс забрался в салон и удобно устроился на кожаном диване, вытянув ноги в элегантных туфлях, начищенных до блеска. В такой обуви только на природу и ездить. Я не успел захлопнуть дверцу, как в салон черной молнией запрыгнул Пират. Вот уж кого мы не собирались брать с собой на прогулку, так это кота. Он выгнул дугой спину, протяжно зевнул и устроился рядом с Гэрбертом, свернувшись клубком. Похоже, мое место оказалось занято, и мне ничего не оставалось, как сесть рядом с Вертокрылом, который закончил возиться с чемоданом и уже сидел за штурвалом нашего исследовательского корабля.

Чихая мотором, автомобиль тронулся с места и покатился в сторону городской окраины.

Я давно уже предлагал Уэллсу переехать в «Стрекозу», чтобы там в тишине и умиротворении продолжать свои эксперименты, не отвлекаясь на суету внешнего мира, да и мне было бы спокойнее. Не приходилось бы ездить каждый вечер на Бейкер-стрит, чтобы переночевать в собственной постели в ожидании нежданного визита Флумена, который несколько раз появлялся с требованиями представить ему подробный отчет о проделанной работе. И Гэрберт уже почти согласился с моими доводами, когда преподобный О’Рэйли устроил демонстрацию у нас под окнами с рукописными транспарантами «Богу Божье, кесареву кесарево» и другими высказываниями против научно-технического прогресса. Гэрберта очень сильно отвлекали от размышлений люди, которые разгуливали у него возле каменной ограды и выкрикивали свои требования и претензии, иногда в нецензурной форме.

Некоторое время мы не ездили в «Стрекозу», и вот не далее как позавчера вечером Гэрберт выразил желание опробовать новые наработки на открытом пространстве. У меня появился шанс уговорить его перебраться хотя бы до конца осени за город. Преподобный О’Рэйли все еще маячил на горизонте серьезной угрозой, но я уже вынашивал планы, как устранить его.

Автомобиль три четверти часа плутал по улицам Лондона и, наконец, выехал за город. Невысокие дома предместий сменились полями, на которых паслись коровы и овцы. Затем мы въехали на лесную дорогу. Все это время мы молчали. Гэрберт гладил Пирата, который перебрался к нему на колени и утробно урчал. Вертокрыл что-то напевал про себя, изредка обрывки напевов прорывались наружу, но он тут же осекался и сильнее вцеплялся в руль. Я же разглядывал мелькавшие за окном пейзажи.

– Я вот подумал, что было бы хорошо оборудовать автомобиль передвижным патефоном. И можно было бы в дороге проигрывать пластинки, чтобы длительные путешествия стали более комфортными. Как вы считаете? Сейчас бы мы могли наслаждаться Сороковой симфонией Моцарта или новомодной музыкой… этим самым…

– Джазом вы хотели сказать? – уточнил я.

– Именно. Есть в этом что-то завораживающее.

– Я вижу много препятствий для этого. Во время езды образовывается тряска. Игла будет постоянно прыгать, и музыка будет заикаться. Это приведет к повреждению пластинок. К быстрой изнашиваемости. И слушать вечно заикающиеся скрипки будет невозможно, наслаждение превратится в пытку.

– Вы правы, друг мой Николас. Значит, надо найти новый носитель для звука. Не пластинку, а что-то другое. И, соответственно, нужен будет новый проигрыватель, для которого дорожная тряска не будет являться помехой. Об этом стоит подумать. Время в дороге бездарно тратится. А можно было бы потратить его с пользой. На воспитание души, сердца или разума. А если в автомобиле установить радио? Можно было бы слушать передачи и последние новости. Это же просто замечательная идея.

– Но радиоволны такие непостоянные. Они будут прерываться. И вы не сможете адекватно усвоить информацию. Представляете, диктор говорит: «На западном фронте без… помехи, помехи, помехи. Герцог Ларошфуко отправился в… помехи, помехи, помехи». И вы так и не узнаете, что же произошло на западном фронте, где он, черт побери, находится, и куда отправился герцог. Вас это будет мучить, пока вы не доберетесь до последнего выпуска «Телефона», который, быть может, прольет свет на все эти события, – возразил я.

– Вы правы, друг мой. Мир такой несовершенный, что даже появись новое гениальное изобретение, способное перевернуть мир, окажется, что для него нет подходящей инфраструктуры и почвы для применения. И ведь прежде, чем что-то новое внедрять, надо будет позаботиться о почве. И станем мы с вами почвоведами. В этом, конечно, нет ничего плохого. Но это будет пожирать наше время, так что не останется его на что-то новое, прогрессивное. А без нашего почвоведческого участия никто не будет заниматься этим вопросом. Так и получается, что свой гений мы вынуждены расходовать на множество мелочей. Потому что никому, кроме нас, это не надо. Большинство людей живут жизнью мещан. Они живут и приспосабливаются к изменяющемуся миру. Но в основном эти изменения пугают и раздражают их. Дай волю мещанам, и они жили бы как при короле Эдуарде, ничего бы не меняя вокруг себя. Мир, застывший в янтаре. Что тут говорить, если туалетная бумага многих долгое время раздражала! Лишние траты, выброшенные в клозет. Ужасно. Недавно в баре «Айдлер» у меня состоялся разговор с леди Уорвик Смит. Вы ее не знаете. Она художница, вольный человек, но в то же время активный противник прогресса. Представьте себе, она говорила мне, что все эти новомодные изобретения – автомобили, дирижабли и другие признаки прогресса – не нужны. Жили же люди в Средние века и были довольны своей жизнью. Я пытался ей возразить, что люди рано умирали, редко кто мог дожить до кризиса среднего возраста, мучились всевозможными болезнями, которые сейчас лечатся таблетками в несколько дней. На что она говорила: «Ну и что? Но они так же любили и у них были семьи и дети». Я пытался возразить, что качество их жизни было низким, что только с прогрессом растет качество жизни. Она говорила: «Ну и что? Но ведь люди все равно жили и были счастливы?» Я пытался возразить, что блажен не знающий, ибо, познав, он уже не сможет быть счастлив. И опять она говорила мне поперек: «Ну и что? Ведь, не зная всего этого, человек был все равно счастлив. А все знания эти лишь принесли ему горести и разочарования в жизни. Многие не успели приспособиться к новому миру и саморазрушились». Я пытался объяснить. Прогресс – это быстрый ветер, который несет изменения в мир. И для многих людей, да что там говорить, для большинства человечества, это горький ветер. Ведь они не успевают приспособиться к изменениям, эти изменения сметают их с лица земли, коверкая жизни и судьбы. Поэтому есть и будут всегда те, кто положат жизнь свою на то, чтобы всеми силами воспрепятствовать ветру перемен. Но горький ветер приносит не только новые научно-технические элементы прогресса, он должен менять и психологию, и мировосприятие людей. Однако вот с этим как раз и хуже всего. Люди меняются с трудом. Малое количество подвержено качественному изменению. В основном люди руководствуются принципами «мой дом на окраине, меня все это не касается», «было бы мое тело в тепле и сытости, а все остальное неважно», и их сознание и психология продолжают пребывать в дремучем Средневековье, в то время как тело летает на дирижаблях и слушает радио. Горький ветер тогда перестанет быть горьким, когда сможет качественно изменять не только жизнь, но и сознание людей, тем самым преобразовав хомо сапиенса в хомо новуса.

Я внимательно слушал Уэллса и поражался тому, насколько сильно он был человеком из другого мира, другой эпохи. Для многих его речи казались заумными бреднями оторванного от реальности мечтателя. Для многих, но не для меня. Ведь я видел, какие плоды приносит его разум. И если кто и способен постичь горький ветер и сделать его ветром свободы, то только Гэрберт Уэллс.

Мне очень хотелось расспросить Уэллса о том, как он себе представляет этого хомо новуса. Каким станет человек будущего. Но я не успел. Машина въехала на подъездную дорожку к «Стрекозе».

Глава 16. Скандал в деревне

На большой поляне, скрытой от посторонних глаз усадьбой «Стрекоза», мы занимались приготовлениями к экспериментам. Уэллс ползал в неподстриженной траве, расставляя датчики и время от времени сверяясь с бумажной схемой. Я и Герман занимались забиванием колышков в землю и привязыванием к ним веревок. Справившись с этим заданием, мы отошли в сторону и наблюдали за суетой Гэрберта. Вскоре я начал с любопытством отмечать, какое количество разнообразных предметов Уэллс достает из чемодана. Первыми на свет появились датчики и колья с веревкой. Пока мы занимались их вбиванием, Уэллс извлек устройство, напоминающее славянский самовар. Такие я видел в Санкт-Петрополисе на приемах у знати. И хотя они считались экзотикой в великом свете, у простых людей использовались в быту весьма широко. Затем Уэллс извлек пишущую машинку и стопку чистых листов, походный раскладной стул и стол, на который и установил печатающий аппарат. Какое-то время Гэрберт возился с датчиками, но, покончив с ними, извлек из чемодана множество колб, реторт, стаканов и графинов с разными жидкостями. Все эти сокровища он выставил в траве с таким недовольным видом, словно они ему были не нужны, а по какой-то ошибке оказались в его чемодане. Далее на свет стали появляться все более и более странные вещи. На мой взгляд, они не имели никакого отношения к готовящемуся эксперименту: велосипедное колесо, старый медный чайник со следами окисления, большой молоток с гвоздодером, три садовых гнома со зверскими улыбками освобожденных досрочно из Бедлама, веревочная лестница, пепельница со следами табака, три курительные трубки, большие каминные часы, пресс-папье, каминные щипцы и кочерга, стопка пожелтевших газет, несколько толстенных фолиантов и чучело совы с завораживающе-ужасными глазами.

Уэллс, наверное, еще бы долго копался в своем чемодане, извлекая и другие парадоксально неуместные вещи, но тут он достал толстую связку свечей и увидел наши удивленные взгляды. Герман усиленно осенял себя святым крестом, наивно полагая, что видит перед собой какой-то колдовской обряд, противоугодный Богу. Вертокрыл и раньше с сомнением относился к Гэрберту Уэллсу, полагая, что барин развлекается и чудит, занимается какими-то благоглупостями, ну, хоть на людей не кидается, и то хлеб. Но сейчас он смотрел на Уэллса как на еретика, осквернителя святынь как минимум. Хорошо, что Вертокрыл не был вооружен, иначе пришлось бы отбирать у него оружие и успокаивать парочкой хороших хуков справа. Герман мужик внушительный, настоящий русский медведь. И его можно было понять. Я сам смотрел с удивлением, как из, пускай и большого, чемодана Гэрберт извлекал предметы, которые там никак не могли поместиться.

Уэллс правильно истолковал мои незаданные вопросы и тут же ответил:

– Успокойте своего водителя. Здесь нет никакой чертовщины и даже колдовства. Мой чемодан многомерный объект, поэтому предметы, находящиеся в нем, обладают другими размерными и весовыми характеристиками. Когда же появляются в нашей реальности, возвращаются к своим прежним размерам. Ничего сверхъестественного. Всего лишь одно из проявлений концепции многовариативности вселенной. Когда-нибудь я вам расскажу об этом поподробнее. Попросите Германа сходить в дом и принести нам бутылку бургундского и бокалы. День предстоит быть длинным.

Я как мог успокоил Вертокрыла, объяснив ему, что ничего из того, что делает Гэрберт Уэллс, не нарушает законов божьих. Герману не помешало бы выучить английский язык, но он, к сожалению, был не расположен к мультиязычности. Он вскоре вернулся с корзинкой, в которой лежали две бутылки вина, штопор, бокалы и кусок сыра с ножом.

К этому времени Уэллс уже разложил на столе склянки с жидкостями, развернул хирургический набор с множеством скальпелей, ножей, зажимов, пинцетов, пипеток и шприцов. Один из шприцов он извлек на свет, внимательно осмотрел и перевел взгляд на Германа, которого, казалось, сначала не узнал. Что этот деревенский увалень здесь забыл? Но потом Уэллс распорядился принести из хозяйственной пристройки клетки с кроликами, которых по его просьбе прикупил смотрящий за усадьбой. Я никогда его не видел, поэтому даже не знал его имени.

Герман притащил сначала одну клетку с белым кроликом, затем другую – с черным. Они уныло пережевывали сено и с ленцой смотрели на мир вокруг.

Уэллс вернулся к чемодану и извлек из него синематографический аппарат на треноге, подаренный нам в благодарность за оказанные неоценимые услуги мистером Чарли Чаплином. Гэрберт установил его напротив полянки с кроликами, зарядил пленкой и попросил Германа запустить съемку по его команде. Вертокрыл ожидаемо не понял его. Пришлось мне перевести приказ.

Уэллс распорядился привязать кроликов за лапы к кольям, а сам в это время наполнил два шприца кейворитом. Я откупорил бутылку с вином и наполнил бокалы. Герман же привязывал кроликов, те никак не хотели сидеть спокойно и отчаянно пытались удрать на волю. Наконец Вертокрыл справился с ними и отпустил. Кролики запрыгали вокруг колышков, пытаясь вырваться. Привязанные, они спотыкались и потешно падали.

– Замечательно, – сказал Уэллс, отхлебнул вина, поставил бокал и взял первый шприц.

Сначала он ввел кейворит черному кролику, затем белому. Бросил шприц на стол и с бокалом вина сел на один из стульев.

– Николас, друг мой. Вставьте лист в машинку и фиксируйте все изменения по часам. Мы должны полностью задокументировать весь эксперимент от начала и до конца. Герман, мотор, камера, съемка.

Я кивнул Вертокрылу, и он включил синематографический аппарат, который увлеченно застрекотал. Тринадцать с половиной минут ничего не происходило. Кролики паслись на травке, усиленно ее пожирая и периодически оставляя позади себя фекалии. Я точно знал время, потому что следил за ним по каминным часам. Уэллс наслаждался вином и с интересом поглядывал на кроликов. Вертокрыл расхаживал вокруг фиксирующего на пленку синема и откровенно скучал. Обычно в это время он был предоставлен самому себе, и, как я уже успел выяснить, завел себе любовницу, к которой и наведывался каждый день. Сегодня ему пришлось перечеркнуть свое любовное расписание.

Пошла пятнадцатая минута, когда черный кролик вдруг вздрогнул, поперхнулся травой и испуганно уставился на свои лапы. Я прямо ждал, что он чертыхнется и спросит нас, какого дьявола тут происходит. Черный кролик вдруг оторвался от земли и поплыл вверх. Белый не обращал на него внимания, пока сам не воспарил.

Печатная машинка зарокотала. Я зафиксировал происходящие с кроликами изменения.

– Запишите, Николас. Задача данного эксперимента установить, есть ли максимальный предел воспарения. И если есть, зафиксировать его. Сначала эксперимент проводим на кроликах, то есть на малых объектах. Затем эксперимент повторим на большом объекте, человеке. В качестве объекта выступлю я.

Я хотел было возразить, что Уэллсу нельзя быть объектом, потому что это рискованно. А ценность Гэрберта Уэллса перед мировой общественностью слишком высока, чтобы подвергать его риску. Но я понимал, что он и слушать меня не станет.

В небо воспарил белый кролик. Вскоре он догнал своего черного собрата, и вместе они стали набирать высоту, разматывая веревку. Герман вернулся к синема и взял процесс съемки в свои руки, нацелив аппарат на взлетающих кроликов.

Я зафиксировал, что объекты продолжают подниматься вверх, преодолена отметка в три ярда высоты. Эти данные я взял с веревок, которые были размечены для удобства.

Уэллс поднялся со стула, подошел к столу, взял склянку с прозрачной жидкостью, наполнил бокал вином и влил содержимое склянки в бокал. После чего поставил бокал на стол и направился к продолжающим подниматься вверх кроликам. Он попробовал натяжение канатов, крепость вбитого колышка и вернулся к столу.

В это время возле усадьбы послышался стрекот мотора подъехавшей машины.

– Кого это еще принесло? – настроение у Гэрберта мгновенно испортилось.

Кто-то посмел облагодетельствовать его своим визитом, нарушив естественное течение эксперимента.

Я приказал Герману выкинуть нежелательного гостя за ограду, только опоздал с приказом. Гость, а был это местный деревенский почтальон Джон Уотсон, шагал по дорожке к нам. Вид у него был приветливый и даже радостный, словно он встретил старого друга, которого не видел несколько лет. Чем ближе он подходил, тем больше улыбался. Он не видел кроликов, которые к этому времени уже поднялись на высоту шести ярдов, распутывая веревку. Я зафиксировал в отчете достигнутую высоту, отметив, что кролики ведут себя нервно, много выделяют фекалий, вероятно от испуга, и мочатся.

Господин Уотсон подошел к нам, засвидетельствовал свое почтение каждому и сообщил:

– Преподобный О’Рэйли попросил заехать к вам и передать приглашение.

Вездесущий священник никак не хотел оставить их в покое. Вот и сейчас, узнав о том, что Гэрберт Уэллс вернулся в «Стрекозу», тут же решил нанести превентивный удар. Я взял конверт с приглашением и небрежно бросил его на стол. Это не укрылось от Уотсона, но он ничего не сказал. Только снял фуражку, утер платком пот со лба и сказал:

– Жарко сегодня. Парит.

Он поднял глаза к небу и тут увидел взлетающих на веревках кроликов. Почтальон выпучил глаза, судорожно сглотнул и перекрестился. Я плохо был знаком с Уотсоном, но судя по тому, что он являлся одним из сторонников преподобного О’Рэйли, можно было догадаться, как он воспринял летающих животных. Почтальон не мог оторвать от них глаз, рукой же зашарил по столу. Мы ничего не успели сделать, как он схватил бокал Уэллса с растворенным в вине кейворитом и осушил его.

– Проклятие. Куда вы смотрели, Николас? – накинулся на меня Уэллс.

Словно это я беспечно оставил бокал с эликсиром без присмотра.

– Привязывайте его срочно, пока он не улетел к звездам, – распорядился Гэрберт.

Почтальон выглядел внушительно. Насильно такого к столбику не привяжешь, да и выдержит ли тот столбик. Но времени на уговоры и объяснения не было.

Кролики тем временем закончили воспарение и замерли в свободном полете. Веревки провисли.

– Господин Уотсон, нам необходимо вас привязать, – сказал я, понимая всю абсурдность своих слов.

Почтальон посмотрел на нас как на сумасшедших, и тут его ноги оторвались от земли. От неожиданности он взмахнул руками и опрокинулся на спину, но не упал, а повис над поляной. Забарабанил руками по воздуху, точно пытаясь его взбить, как пуховую перину, но это ни к чему не привело. Он продолжал медленно подниматься над землей. Первым опомнился Герман и вцепился в его левую ногу. Я тут же бросился за веревкой и принялся привязывать ее к Уотсону, который в этот момент решил, что мы покушаемся на его драгоценную жизнь, и стал лягаться, как дикий техасский мустанг. Уэллс попытался его успокоить, но подошел слишком близко и получил оплеуху, которая его изрядно разозлила.

В это время на поляне показался Пират. Он вальяжно зашагал в нашу сторону, наблюдая за трепыхающимися в небе кроликами.

Нам удалось привязать Уотсона, и он начал свое воспарение к небу, отчаянно сопротивляясь и ругаясь последними словами, которые не принято произносить не то что в храме, а в любом мало-мальски приличном обществе.

– Хорошо не обделался, – резонно заметил Вертокрыл.

Я не стал переводить Уэллсу его слова.

– Похоже, нам опять предстоит объясняться с преподобным. Вряд ли у нас хватит сил и дара убеждения объяснить все это почтальону, чтобы он не предъявил нам никаких обвинений или не пошел к О’Рэйли с жалобами на колдовство.

Я попытался поговорить с Уотсоном. Рассказать ему, что ничего страшного не происходит, что он случайно выпил препарат, который предназначался не ему, что мы проводим здесь научные опыты, но он меня не слушал. Громко кричал, размахивая руками, угрожал нам карами небесными, а также людскими законами, обещал натравить на нас адских гончих и утопить нас в геенне огненной. Он ругался, плевался. Фуражка давно слетела с его головы и затерялась где-то в траве. Вскоре ее отыскал Пират. Он забрался внутрь, избрав ее своим наблюдательным пунктом.

– Может, опустим его и прибьем к земле кольями, – предложил я.

Но Уэллс отмахнулся от моего предложения, как от назойливой мухи.

– Эксперимент есть эксперимент. Николас, фиксируйте все данные. Герман, снимайте все. Мы ничего не должны упустить.

Уэллс наполнил бокал вином и воскликнул восторженно:

– Жаль, что мы пока можем поднимать в воздух только живые объекты. Надо думать над тем, как поднять в воздух грузы. Представляете, друг мой Николас, какие перспективы открываются перед нами благодаря кейвориту.

Почтальона не вдохновила эта пламенная речь. Он забился в воздухе еще сильнее. Я с сомнением посмотрел на канат и колышек. Удержит ли он бедного Уотсона? У меня на этот счет были сомнения.

Глава 17. Деревенские предрассудки

– Вас надо упечь в тюрьму или, того лучше, в сумасшедший дом, – грозился почтальон, идя на снижение.

Чем ближе он был к земле, тем более уверенными и изощренными становились его угрозы.

– Что же вы удумали, милостивые господа, людей в небо летать отправлять. А я на это согласия не давал. Немедленно все верните, как было. Никаких полетов. И порвите пленку с записью. Я не давал разрешения на съемку. Кто позволил вам снимать?

Джон Уотсон потрясал кулаками, делая всем страшно.

Герман с увлечением крутил объективом синематографического аппарата, стараясь запечатлеть весь полет до конца. Рвать пленку он не собирался. Мало этого, порвал бы любого, кто посмел бы покуситься на его синематографический шедевр. Вертокрыл размышлял по-петропольски, стало быть, с хитринкой и предпринимательской сметкой. Он уже планировал, как наделает с пленки копии и будет торговать ими по объявлению в газете. Найдется много желающих, кто захочет посмотреть на летающего в компании кроликов человека, который к тому же был в форме почтальона. Я читал его намерения на лице, как в раскрытой книге. Если мы с Уэллсом не хотели досрочно обнародовать побочные результаты своих экспериментов, надо было посадить Вертокрыла на короткий поводок. Чем я и собирался заняться, после того как почтальон приземлится и будет успокоен. Я собирался провести разъяснительную беседу с Германом. К тому же зачем уступать Вертокрылу такую замечательную идею, когда я и сам мог пустить ее в дело. Мне не помешает пополнить банковский счет, да если еще и таким безболезненным способом, то это будет просто чудесно.

– Я напишу на вас заявление в полицию. Вы покушались на мою жизнь. Вы пытались насильно лишить меня британского гражданства. Вам это так с рук не сойдет, – потрясал воздух проклятиями Уотсон, находясь всего лишь в трех ярдах над землей.

– Уважаемый, может быть, когда вы приземлитесь, то не откажетесь распить с нами бутылочку превосходного бургундского вина, – стараясь придать себе самый радушный и счастливый вид, уговаривал Уэллс почтальона пойти на мировое распитие.

Уотсон пучил глаза и совершенно не собирался идти на мировую. В это время над его головой усталые от полетов кролики, отчаявшиеся уже когда-либо пощипать свежей травки, расстроились желудком. Смачные дымящиеся от расстроенных чувств шарики упали на голову и за шиворот почтальона.

Я хлопнул себя по лбу, понимая, что о мировой теперь можно и не мечтать.

Бедный почтальон, смахнув с головы вонючие шарики, почувствовал что-то теплое и подозрительное у себя за шиворотом. Как он взвился, закрутился в воздухе на месте, запутываясь в веревках. Я с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться, настолько потешными выглядели его воздушные пируэты.

– Вы же понимаете, Николас, что нам теперь не избежать столкновений с преподобным О’Рэйли. Он это так не оставит. К тому же он ирландец, а это отчаянные и горячие ребята. Как вы думаете, есть ли хоть какой-то шанс успокоить этого бедолагу почтальона? – поинтересовался Уэллс.

– Никакого. Он будет еще долго помнить то унижение, которому подвергся. К тому же он абсолютно уверен, что мы специально его взвили в воздух, как флаг Британии над Тауэром. В этом он будет чувствовать особое унижение, и я не удивлюсь, если через какое-то время он убедит себя в том, что это был политический акт, направленный на расшатывание государственных устоев.

– Как неудачно все получилось, – с тоской в голосе вздохнул Уэллс.

Тем временем отчаявшийся когда-либо ступить на землю почтальон приземлился. Он был измучен полетом, психически неустойчив, морально расшатан, да к тому же вымазан в кроличьем дерьме. Лишь только Уотсон оказался на земле, он вскочил на ноги, отряхнул одежду, насколько позволяли трясущиеся от ярости руки, и бросился прочь с нашей лужайки, гордо задрав голову. Бедолага совершенно позабыл, что мы ради его же безопасности привязали его веревкой к колышку, воткнутому в землю. Он гордо бежал вперед, пока веревки хватило, и уже почти добрался до усадьбы, когда веревка кончилась. Предельное натяжение. Последний рывок. Уотсон нелепо взмахнул руками, словно пытался объять необъятное, и упал лицом на дорожку.

– Как неудачно получилось, – философски заметил Уэллс, который уже понимал, что терять ему нечего, кроме того, что он уже успел потерять за этот день. А именно надежду на восстановление хороших отношений с преподобным О’Рэйли. – Николас, отвяжите нашего страдальца. Пока он не усугубил свое и без того плачевное положение.

Уотсон уже поднялся на ноги. Нос его был разбит и сочился красным. Глаза сверкали рыцарской яростью, которая так пугала в дремучие средневековые времена драконов, что о них до сих пор никто ничего не слышал.

Я поспешил отвязать его от колышка. А в это время он пытался снять веревку со своей ноги. Наконец у него это получилось, и почтальон сорвался с места, словно за ним по следам бежали все гончие ада.

– Кажется, нам следует отложить эксперимент. И есть такое чувство, что лучше всего срочно нанести визит преподобному О’Рэйли. Пока господин почтальон не создал у него неверное представление о нашей работе, – сказал Уэллс.

– Вы считаете, что у нас еще есть шанс решить дело миром? – спросил я.

– Я считаю, что надо попробовать, – сказал Гэрберт и заспешил к дому, чтобы переодеться для визита к преподобному.

Я приказал Герману отнести синематографический аппарат в дом и спросить господина Уэллса, что делать с его оборудованием. Нельзя же оставлять все без присмотра. Во-первых, хоть «Стрекоза» и спокойное место, но соседи во все времена славились чрезмерным любопытством. Во-вторых, кролики еще бултыхались в воздухе. Мало того что они могли нагадить с высоты стрекозиного полета, так еще и, когда совершат окончательное приземление, обязательно разрушат все на своем пути, перебьют все колбы, заберутся в безразмерный чемодан и устроят из него себе гнездо, в котором начнут неограниченно плодиться и размножаться, и создадут кроличью многомерность.

Похоже, Уэллса посетили те же мысли, потому что он уже успел переодеться и возвращался к нашей лужайке. Сборы заняли с четверть часа, еще столько же мы потратили на то, чтобы доставить чемодан в дом, в то время как Вертокрыл разогревал мотор, поэтому было неудивительно, что к тому моменту, как мы приехали к дому преподобного О’Рэйли, здесь уже был почтальон Джон Уотсон. Его машина стояла на подъездной дорожке, а сам он сидел на летней веранде и отпаивался виски, который ему любезно подливал сам преподобный.

О, это был настоящий ирландец! Высокий, статный, до неприличия рыжий и сердитый, как угодивший в волчий капкан медведь после зимней спячки. У него были густые бакенбарды, глаза цвета старого чайного пакетика и неровные зубы, которыми он держал массивную капитанскую трубку. Дымил он не переставая, круглые сутки, отчего, казалось, дышал дымом как настоящий дракон.

– О, попиратели законов Божьих, заявились пред глаза мои, – воскликнул преподобный, завидев меня и Уэллса, шагающих к летней террасе по дорожке. – Вы пришли окончательно запутать в свои дьявольские сети заблудшую грешную, но имеющую шанс на спасение душу. Имейте в виду, господа искусители, у вас ничего не выйдет. Я окажу вам все возможное сопротивление…

– Глубокоуважаемый преподобный О’Рэйли, позвольте засвидетельствовать вам наше почтение, – приветствовал хозяина дома Уэллс.

Я предпочитал молчать, позволяя Гэрберту вести переговоры. В конце концов, чем отличаются фанатики науки от фанатиков религии? Натиск и пыл у них одинаковый, но точка веры разная.

– Я позвал вас к себе, чтобы потребовать навсегда покинуть эти земли, но вы решили насмехаться над моим посланником. Сперва возвеличить его как ангела небесного, а затем низвергнуть его на землю, окунув лицом в грязь.

Джон Уотсон при этих словах осушил стакан с виски и вновь наполнил его.

– Вы все неверно поняли и истолковали, – гордо заявил Уэллс, поднимаясь по ступенькам на веранду. – Мы с господином Тэслой проводили научный эксперимент, направленный на изучение свойств земной гравитации и способов ее преодоления, когда господин Уотсон ненароком влез в него и сам оказался объектом эксперимента, хоть мы этого и не планировали. Мы приносим господину Уотсону свои глубочайшие извинения и готовы финансово компенсировать моральные издержки.

Уотсон смотрел на Уэллса как на ядовитую гадюку, выползшую погреться на солнце.

– Есть законы Божьи, своими экспериментами, которые есть происки дьявола, вы попираете их, ставите замысел Божий под вопрос, оспариваете его. Вы в своих псевдонаучных изысканиях пытаетесь равнять себя с Богом. И в своей гордыне однажды вы сгорите, как сгорел Икар, который осмелился приблизиться к солнцу. Ваш выбор – это ваш выбор. Но действиями и речами своими вы смущаете неокрепшие умы местных жителей. Они смотрят на деяния вашего разума и рук ваших и уже не хотят жить так, как заповедовали предки. Они хотят изменить свою жизнь, все глубже и глубже погружаясь в мечтания, в сон души, – горячо заявил преподобный, потрясая кулаком в воздухе.

– То была жизнь, – сказал задумчиво Гэрберт Уэллс, – и то был сон. Сон в этой жизни, но ведь и эта жизнь – тоже сон… Сны во сне; сны, в которых спишь и видишь сновидения. И так пока в конце концов, быть может, мы не придем к тому, кто видит все эти сны, – к существу, в котором заключено все сущее. Нет предела чудесам, которые творит жизнь, как нет предела красоте, которую она рождает.

– Вы осмеливаетесь богохульствовать, – покраснел лицом от гнева преподобный О’Рэйли. – Я требую, чтобы вы покинули мой приход. И никогда сюда больше не приезжали, чтобы не тревожить разум людей.

– Спящий разум, а вернее отравленный вами и такими, как вы, разум. – Уэллс сам начал заводиться.

Я почувствовал, что еще чуть-чуть, и на летней веранде может вспыхнуть настоящий бой с разбитыми носами, раскрашенными синяками глазами и оскорбленным самолюбием. Я не мог этого допустить, как Уэллс не мог отступить с намеченного пути.

– Успокойтесь, господа, призываю вас, – попробовал я вмешаться в яростный спор, но меня никто не слушал.

Преподобный занял боевую стойку, готовый в любой момент начать боксировать. Чувствовалось, что до того, как О’Рэйли облачился в одежды священника, он сменил множество различных профессий, вероятно, выступал и на полупрофессиональном ринге. Уэллс тоже приготовился к кулачному бою. Я нисколько не сомневался, что у него в рукаве припасено несколько разнообразных фокусов, которые способны уравнять шансы.

– «Стрекоза» – мои владения. Я никогда не покину свою землю. И буду заниматься научными изысканиями во имя прогресса, который ни вы, ни такие же дремучие люди, как вы, не сможете остановить, – грозно заявил Гэрберт.

Не знаю, чем закончилось бы это противостояние, если бы в дело не вмешался Джон Уотсон.

– Преподобный, возьмите себя в руки. Мордобой не средство решения вопроса. Я предлагаю собрать совет деревни и вынести вопрос о выдворении господина Уэллса и его сподручных из этих мест на всеобщее голосование.

Предложение Уотсона понравилось О’Рэйли. Он тут же успокоился.

Но Уэллс дышал жаром.

– Это не в вашей компетенции. У нас свободная страна и свобода вероисповедания. Я не уступлю ни клочка своей земли. Хоть сожгите меня на костре инквизиции.

– Это хорошая мысль, – заметил О’Рэйли, глаза его зловеще блеснули, и в этот момент он больше напоминал слугу сатаны, чем слугу божьего.

Я с трудом увел Уэллса с летней веранды.

Переговоры с преподобным можно было признать с треском провалившимися.

Глава 18. Ограбление по-английски

Мне плохо спалось этой ночью. Дурные мысли не давали покоя голове. Я видел себя на борту комфортабельного дирижабля – этакого воздушного ленивого бегемота, который медленно плыл в небе, раздвигая облака своим крутобоким телом. Я сидел в уютном кресле с бокалом вина. Рядом со мной ворковала очаровательная девушка в изящной шляпке и коричневом пиджаке, застегнутом на все пуговицы, с белоснежным бантом на шее. Судя по тому, как она вольно себя вела, мы были знакомы, хотя я никак не мог вспомнить, кто она. Мы обсуждали политическую картину мира: усиление Российской империи на мировой арене, обострение политической ситуации в Афганистане, где радикальные исламисты вновь подняли голову, Британское королевство, что слабело с каждым годом, уступая Соединенным Штатам Америки, которые, напротив, набирали силу и власть. Я удивлялся, как эта хрупкая с виду девушка, которой бы о шляпках и платьях рассуждать да обсуждать последние оперные премьеры, с таким увлечением и знанием дела говорит о политике. Мы сошлись на том, что в будущем две державы вступят в конкурентную борьбу за мировое влияние – это будут Российская империя и США. Есть еще вариант, что Германия, потерпевшая изнурительное и опустошительное поражение в Первой мировой войне, поднимется с колен, сможет поправить свое положение, сбросить с себя ярмо репараций и контрибуций и вступит в борьбу за политическое влияние. Мне это казалось маловероятным, в то время как девушка убежденно доказывала, что другого пути развития у нашей планеты нет. Попробовал я вставить пару слов о Космополисе и устранении национальных государств как пережитков дремучего средневекового прошлого, но она подняла меня на смех, назвала фантазером, архитектором облаков, строителем Вавилонской башни. Я не хотел ругаться с ней, уж очень она была милой и умной, не хотелось ее обижать. Я мог бы в считаные минуты развеять ее вбитые обществом и воспитанием в голову догматы, но не стал. Понимал, что есть люди, готовые принять новый миропорядок, а есть те, кто будет до конца отрицать его.

Сославшись на то, что мне необходимо прогуляться до комнаты отдыха, я поднялся из кресла и направился в хвостовую часть дирижабля. Я шел, не ведая, куда иду и зачем, но в то же время двигался целеустремленно, будто знал конечную цель. Я успел этому удивиться, задумался над этим парадоксом, но не успел принять решение, что мне с этим делать, как уже крутил позолоченную ручку двери, отделяющую пассажирский сектор от служебных помещений. Дальше все было как в бреду, я пробирался сквозь какие-то комнаты, заставленные тюками, чемоданами, мотками канатов. Потом была дверь. Я замер возле нее, словно выбирал, в какой мир через нее шагнуть. Наконец я решился, открыл дверь и прыгнул. В лицо ударил поток воздуха, и я ушел в свободное падение. Подо мной простирались облака, под которыми лежали поля и леса. Но вот что-то дернуло меня. Я раскинул руки в стороны, и падение прекратилось. Я взлетел, испытывая непередаваемое ощущение торжества над миром, над собой, над оставшейся в дирижабле девушкой, закостенелой в своих убеждениях.

Проснулся я оттого, что кто-то настойчиво трезвонил во входную дверь. Звонок утих, но сон был безнадежно испорчен. Я испытал приступ раздражения, захотелось разорвать подушку и выкинуть ее в окно. Последние несколько дней я провел за опытами, призванными усовершенствовать кейворит. Уэллс буквально выжимал из меня все силы и душевные возможности. Возвращаясь домой, я без сил падал на постель, закрывал глаза и проваливался в сон без сновидений. То, что я сегодня летал на дирижабле, было приятным исключением из правила.

Я выбрался из постели, собираясь задать трепку тому, кто осмелился разбудить меня посреди ночи. Я очень надеялся, что Герман не разорвет непрошеного гостя, оставит что-нибудь мне на закуску. Я успел одеться и засунуть револьвер за ремень, когда в дверь настойчиво постучали.

– Да кто там? Входи! – потребовал я, понимая всю абсурдность вопроса, поскольку никого, кроме Германа, за дверью быть не могло.

Я оказался прав.

– Простите, что разбудил, – сказал Вертокрыл.

– Тебе не за что извиняться. В этом повинен не ты, а тот, кто имел смелость играть с нашим дверным звонком, – я не мог скрыть раздражение, хотя очень старался.

– Я как раз по этому вопросу. Там старший инспектор Леопольд Муар с констеблями. Они очень хотят вас видеть. И настроены весьма решительно. Уверен, что версия с тем, что вас нет дома, не пройдет.

Если мне не изменяла память, старший инспектор Скотленд-Ярда Леопольд Муар был непосредственным начальником пропавшего Чарльза Стросса. Его появление могло означать только одно: судьба растворившегося в Лондоне человека-невидимки наконец-то прояснилась. Хотя я продолжал недоумевать: разве эта новость не могла подождать до утра и зачем тащить с собой констеблей?

– Пошли, послушаем, что нужно инспектору. Боюсь, что одними ночными посиделками за чашкой чая дело не ограничится. На всякий случай будь готов к длительному путешествию. И точно могу сказать, что со сном сегодня можно попрощаться.

– Всегда готов, – ответил Вертокрыл, демонстрируя мне рукоять револьвера во внутреннем кармане пиджака.

Мы спустились в гостиную, где Герман оставил непрошеных гостей.

Я никогда раньше не видел Леопольда Муара, но, однако, сразу узнал его. Плотный, низенького роста мужчина средних лет с рыжими бакенбардами и шевелюрой, в скромном черном котелке и с изогнутой трубкой, зажатой в зубах. Он даже не курил, а скорее дышал дымом. Констебли сидели на диване стройным рядом и были похожи на игрушечных солдатиков, вытащенных из коробки и расставленных для сражения.

– Доброй ночи, господин Тэсла. Вынужден вас попросить собраться и проследовать с нами в Скотленд-Ярд.

– Чем обязан такой просьбе? – удивился я.

– Мы хотели бы получить от вас ряд объяснений относительно ваших взаимоотношений с бывшим инспектором Чарльзом Строссом и его феноменом невидимости.

– Но какое я отношение имею к невидимости?

– Вы участвовали в последнем деле, после которого Стросс пропал. К тому же вы работаете с Гэрбертом Уэллсом, благодаря которому инспектор стал невидимкой.

– А нельзя ли дать все разъяснения, не покидая дома? На ночь глядя по такой погоде совсем не греет ехать, – спросил я.

– К сожалению, нет. Дело чрезвычайной важности. Несколько часов назад Чарльз Стросс ограбил Лондонский банк, воспользовавшись своим феноменом.

– И вы подозреваете во мне соучастника?

– Я подозреваю, что вы можете что-то знать. Быть может, вас и Уэллса Стросс использовал вслепую. Для этого нам надо провести тщательное дознание. Собирайтесь, господин Тэсла.

Уезжая в гости к профессору Моро, мы рассчитывали, что посредством объявления в газете поможем Строссу найти укрытие, чтобы он мог пересидеть душевный кризис. Но он проигнорировал нашу руку помощи, может быть потому, что перестал читать газеты.

Я вынужден был подчиниться. Новость о том, что бывший инспектор перешел на другую сторону фронта, сильно удивила меня. Хотя я знал его совсем немного, но он не производил впечатления пройдохи и авантюриста, который при первом же удобном случае влезет в криминальную историю.

Я накинул пальто, надел шляпу и отдал распоряжение Герману, чтобы он отправлялся в дом Уэллса и оповестил его о моем задержании. Возможно, мне потребуется юридическая помощь. Полиция непредсказуема, неизвестно, куда может вывернуть ситуация. Вот ты даешь свидетельские показания, а вот тебя уже в наручниках сажают на скамью подсудимых.

Леопольд услышал отдаваемые мной распоряжения и вмешался в разговор:

– Вы можете не беспокоиться. За господином Уэллсом уже отправили экипаж. Так что вы встретитесь в Скотленд-Ярде. И вы, господин Вертокрыл, тоже следуйте с нами. У нас будет к вам несколько вопросов.

Герману такой поворот событий не понравился. Он уже открыл было рот, чтобы высказать все, что он думает о проклятых легавых, лондонских порядках и рыжем трубокуре, который ему явно не нравился, но я легонько ткнул его локтем в бок, тем самым привел в чувство. Вертокрыл проглотил возмущение, покорно кивнул и отправился за пальто.

– В таком случае мы поедем на нашей машине, – сказал я.

Возражений со стороны полиции я не встретил.

Через четверть часа мы уже отъезжали от дома, следуя за полицейским автомобилем.

Я закрыл глаза, разумно полагая, что если я ни на что не могу повлиять, то можно восполнить потребность в сне. Все равно до следующего вечера мне не суждено будет отдохнуть. Только я задремал, как Герман возмущенно заговорил.

– Куда они едут? Не пойму. Скотленд-Ярд в другой стороне.

Я встряхнулся, протер глаза и вгляделся в мир за окном. Освещенные фонарями улицы спали, и я их не узнавал. Но я не так хорошо ориентировался в городе, в отличие от Вертокрыла, который по моим заданиям и по своим делам, о которых я понятия не имел, колесил целыми днями. Поэтому я оставил это наблюдение на его совести, попробовал заснуть снова, но уже не получалось. В голове вертелись мысли, которые не давали покоя. Зачем Чарльзу Строссу потребовалось грабить Лондонский банк? Где он скрывался все это время? С таким солидным жалованьем зачем ему все бросать и уходить на другую сторону правды? Вопросов было слишком много, но без разъяснений Стросса ни на один я не мог ответить. Да и вряд ли кто бы ответил вообще. Я мог только предположить, что после схватки с Медведем в голове у Стросса что-то помутилось и теперь он действует, не отдавая себе отчета. Знал бы я, насколько близок к правде в этот момент!

Вертокрыл закрутил руль вправо. Мы повернули и остановились. Я выбрался из машины. Поежился от холодного ветерка и наглухо застегнулся. Хлопали дверцы, и люди выбирались из машины. Вскоре я был уже окружен констеблями. Рядом стояли Герман и Леопольд Муар. Он легонько придержал меня под локоть и направил к ступенькам крыльца высокого дома из серого камня с большими вытянутыми окнами. Двери перед нами открылись, и я одним из первых вошел внутрь.

Я оказался в просторном вестибюле, залитом электрическим светом. Здесь все было таким современным и настоящим. Пол из квадратных черных и белых мраморных плиток, белые стены с черными бордюрами, коричневые деревянные перегородки со стеклянными окошками над ними. Только теперь я понял, что оказался в банке, вероятно, именно в том, который ограбил бывший инспектор. В вестибюле было полно полиции. Щелкали вспышки фотоаппаратов, ходили взад и вперед служащие, также экстренно посреди ночи выдернутые из постелей. Большая хрустальная люстра нависала по центру вестибюля. Не знаю почему, но когда я увидел ее, то представил сразу, как она падает и разбивается на тысячи мелких осколков о мраморный пол. Какие только безумные мысли не забредают в голову вследствие недосыпа!

– Пойдемте, пойдемте, – прозвучал за спиной голос Леопольда.

Он обогнул меня, перед ним открыли дверь, ведущую на служебную территорию. Я последовал за ним. Когда дверь закрывали, я заметил, что Германа задержали в вестибюле. Возле него нарисовались двое полицейских, вооруженных блокнотами и карандашами. Сыщики приступили к следственным действиям. Интересно, что им удастся узнать у Вертокрыла, ведь он со Строссом не общался.

Я шел за Леопольдом, который уверенно двигался по коридору. Похоже, он уже здесь был. На каждом шагу нам встречались застывшие в служебном рвении полицейские. Интересно, сколько же сумел Чарльз вынести из банка, что столько народа поставили под ружье? За очередным поворотом показалась широкая железная лестница, по которой застучали каблуки инспектора. Я не отставал, хотя недоумевал, зачем было тащить меня так далеко, когда можно было допросить вместе с Вертокрылом в вестибюле. Да и вообще, зачем нас было привозить в банк, когда мы направлялись в Скотленд-Ярд?

Лестница закончилась перед входом в сейфовые помещения. Дверь – круглый люк с огромным штурвалом и окошками замка-шифра – была открыта. Возле нее стояли два констебля. Леопольд вошел внутрь. Я увидел там Уэллса, который в сопровождении полицейского в штатском осматривал открытые сейфовые ячейки.

– Доброй ночи, Николас. Вас, я смотрю, тоже облагодетельствовали визитом. Полиция умеет быть очень настойчивой, в особенности когда на кону стоят национальные интересы, – оторвавшись от осмотра, сказал Гэрберт.

Он был вооружен большим увеличительным стеклом. На рабочем столе по центру сейфового помещения стоял внушительный кожаный саквояж коричневого цвета. Он был раскрыт. Я узнал этот саквояж. В нем Уэллс возил свои инструменты, необходимые для полевых исследований. С ним он обычно ездил в «Стрекозу» для постановки особо интересных опытов, требовавших уединения.

– Господин Муар был очень убедителен, – я наградил Леопольда прожигающим насквозь взглядом, но он не обратил на него внимания.

– О, я давно знаю Леопольда. Он отличная ищейка. Если уж во что-то вцепился, то никогда не выпустит. Что вы обо всем этом думаете, Николас?

– Что я могу думать? Я толком ничего не знаю. К тому же не понимаю, в каком статусе мы тут находимся.

– Мы находимся в статусе консультантов. В особо деликатных и запутанных делах полицейские привлекают меня к этой работе. Именно так я в свое время и познакомился с Чарльзом Строссом. До того, как он поступил ко мне на службу, а потом покинул ее, чтобы вернуться в полицию. Сейчас дело как нельзя деликатное. В преступлении замешан сотрудник, хоть и пропавший без вести.

– Почему все так убеждены, что это сделал Чарльз Стросс? – удивился я, хотя понимал, что, вероятно, у полиции есть на это основания, но я хотел бы их услышать.

– Ограбление произошло поздно вечером, в районе одиннадцати часов. У нас есть свидетели, которые видели, как в здание вошел невидимый человек, – вмешался в разговор Леопольд Муар. – А вы знаете какого-нибудь другого человека-невидимку в Лондоне, кроме Стросса?

– Но если он был невидимый, то как они могли его увидеть и засвидетельствовать это? – ответил я вопросом на вопрос.

– Открывающиеся сами по себе двери. Перемещающиеся по воздуху предметы. И самое главное, летающий противогаз, который вплыл в вестибюль банка прямо перед тем, как через воздуховоды стал поступать усыпляющий газ. В банке было несколько служащих из числа администрации, что задержались на работе, и ночная охрана. Они уснули практически сразу, но видели летающий противогаз. Дальше никаких свидетельских показаний нет. Есть только…

– Наши предположения, основанные на уликах, – перебил Леопольда Уэллс. – Невидимка вошел в банк. Прошел к сейфу. Причем двигался уверенно, прекрасно ориентируясь на местности. И это говорит нам о том, что он знал расположение внутренних помещений банка. Он добрался до сейфа, где ввел без единой ошибки три строчки шифра и открыл сейф. Дальше он обчистил несколько ячеек и так же беспрепятственно вышел.

– Что было в этих ячейках? – спросил я.

– Ценные бумаги и секретные документы одного торгового дома. Ничего, что можно было бы тут же превратить в деньги. И это очень странно, – сказал Леопольд. – Такое чувство, что Стросс действовал по чьему-то заказу. Кто-то его руками совершил преступление, так, чтобы не попасться на глаза и не загреметь под раздачу.

– От мелких пакостей он перешел к серьезным преступлениям? Но зачем?

– Боюсь, что мы уже имеем дело не с Чарльзом Строссом, а с его альтер эго. Вероятно, сражение с оборотнем, падение с высоты, а затем длительное пребывание в состоянии невидимости изменили его сознание. Личность Стросса заменила другая – лже-Стросс. И теперь он управляет телом человека-невидимки. А у него другие приоритеты и морально-нравственные ориентиры, – ответил Уэллс.

– Значит, вы несете ответственность, пускай и косвенную, за преступление, которое совершил Стросс, и за те преступления, которые он еще совершит, – сказал Леопольд и пыхнул дымом.

– С точки зрения законов морали, быть может, это и так. С точки зрения законов государства вы не сможете меня привлечь, поскольку это всего лишь философские рассуждения. Любое изобретение само по себе безвредно, даже скажу больше – оно нацелено на принесение пользы человеку, использующему его. Но все зависит от того, в какие руки оно попадет. Если оно попало в руки неподготовленного и морально неустойчивого человека, то это может привести к любым последствиям. Мирный инструмент может превратиться в оружие, и, наоборот, оружие может превратиться в мирный инструмент, – сказал Гэрберт.

– Вы большой философ, господин Уэллс. Жаль, что философию на хлеб не намажешь и преступника не поймаешь. Что мы будем делать дальше? Как поймать человека-невидимку, если он не хочет быть пойманным? – слова Леопольда были пропитаны ядом.

И его можно было понять. Уэллс в любом случае выйдет сухим из воды. После того как Стросс стал невидимым, он несколько лет прослужил верой и правдой в полиции, не имея ни одного нарекания. И то, что он теперь вступил на преступную дорожку, только с большой натяжкой можно было притянуть к его статусу невидимки. Ни один суд не станет брать это во внимание. Другое дело – общественное мнение.

– Я не знаю, – честно ответил Уэллс.

– Вы понимаете, что завтра об этом событии станет известно прессе. А дальше всему Лондону. Мы не сможем прятать шило в мешке. Криминальные репортеры наверняка уже что-нибудь пронюхали. Мои ребята уже видели парочку ошивающихся двумя кварталами поблизости. Лондон продолжает бурлить после убийств Потрошителя и никак не может успокоиться. А тут еще оборотень на улицах. Пускай нам и удалось его обезвредить. Теперь же человек-невидимка грабит банки. Что будет дальше? Кто пострадает от них следующим? Я очень боюсь, как бы город не взорвался бунтом. Как бы таким, как вы, Уэллс, не пришлось прятаться за бронированными стенами, чтобы не пострадать от гнева горожан. Человеческий гнев, в особенности если он пропитан страхом, становится неуправляем. Мы должны поймать Стросса как можно быстрее, чтобы успокоить обывателей. Иначе у нас может начаться уличная война.

– Понимаю, Леопольд, и усиленно думаю в этом направлении. Очень бы не хотелось бунта обывателей. Он может поставить крест на всех моих исследованиях, и не только моих, и остановить прогресс науки и техники. Я попробую разобраться в этом деле. Дайте мне время, – сказал Уэллс.

– У вас есть два дня, – поставил условие Леопольд Муар.

И мы вынуждены были с ним согласиться.

* * *

– Ограбление банка – не что иное, как заказ. Если мы разберемся, кто заказчик, то через него сможем выйти на след Стросса, – сказал Уэллс, когда мы переступили порог его дома.

Всю дорогу от банка он хранил молчание, хотя в автомобиле, кроме меня и Вертокрыла, никого не было. Не перед кем было играть в государственные тайны.

– Но как мы можем выяснить, кто заказчик? – спросил я.

– Ищите, кому это выгодно. И сразу все станет ясно, – ответил Уэллс.

Он прошел в лабораторию, поставил с шумом на стол саквояж и, не раздеваясь, сел в кресло.

– В банковской ячейке хранились документы торгового дома «Липтон», кто может быть заказчиком выкраденных документов? Только конкуренты, которые спят и видят, как бы пустить ко дну чайный дом, чтобы занять его нишу на рынке. И кто у нас является конкурентом Липтона?

– Торговый дом лорда Моргана Ричмонда, – тут же ответил я.

Мне ли не знать особенности этого рынка, если я некоторое время сам честно прослужил в чайном доме Липтона, открывая и развивая новый филиал?

– Похоже, что так, – согласился Уэллс.

– Но зачем действовать так грубо? Конкурентная борьба всегда была и есть, но это же не рынок опиума и не работорговля, чтобы опускаться до столь грубых методов, – для меня подобный поворот событий был тем более удивителен, поскольку чайное дело было не чужим.

– Думаю, что ответ на этот вопрос находится в документах, которые украл Стросс, – ответил Уэллс.

– И как мы можем узнать, что это за документы и где искать Чарльза?

– Конкурентная борьба Липтона и Ричмонда нас не касается. Наша задача остановить Стросса, чтобы он не бросал тень на развитие науки и технологий. Вот наша задача. И тут есть пара мыслей. Первая – обратиться в офис к Ричмонду и заявить о том, что нам все известно. Затея глупая, но может принести результаты. Они могут испугаться и дать нам зацепку. Хотя вряд ли она выгорит. Другой вариант – обратиться к Хозяевам теней. Для развития их бизнеса будет очень нехорошо, если город вскипит и начнутся беспорядки. Пока полиция не вернет документы и не задержит Стросса. Они будут перерывать город и прочесывать мелкой гребенкой, что сильно помешает Хозяевам теней.

– Хозяева теней – это преступное сообщество, насколько я понимаю, – уточнил я.

– Теневой бизнес, замешенный на незаконных операциях. Двенадцать Хозяев контролируют весь криминалитет Британского королевства.

– И что вы предполагаете делать? – спросил я.

– Отбросить вариант с визитом в офис Ричмонда. И навестить «Ржавые ключи» на Кимберли-стрит. Думаю, мы можем заручиться поддержкой одного из Хозяев. Только так можно поймать человека-невидимку. До утра у нас есть еще время. Раньше десяти в «Ржавые ключи» ехать бессмысленно, поэтому не будем тратить время. Вы поможете мне в одном деле.

Уэллс поднялся из кресла и направился к лабораторному столу.

Глава 19. Хозяин теней

«Ржавые ключи» – один из самых старых пабов в Лондоне, овеянный легендами. Большие вытянутые окна, разделенные на квадратные ячейки с разноцветными стеклами. Над входом висела вывеска с названием и связкой рыжего цвета ключей. Можно было не сомневаться, что их было ровно двенадцать, по числу основателей паба, которые здесь когда-то заключили мирный договор, разделив сферы влияния в Британском королевстве. В народе говорили, что король правит в Букингемском дворце, но истинные правители Англии заседают в «Ржавых ключах».

Я уже был в этом месте во время охоты на медведя-оборотня.

Мы остановились напротив паба. Я первым вышел из машины. За мной показался Уэллс. Вертокрыл остался за рулем, только стекло опустил и выглянул осмотреться.

Мальчишки-газетчики торговали свежими выпусками, выкрикивали громкие заголовки:

– Человек-невидимка ограбил банк!

– Невидимый грабитель банков!

– Человек-невидимка совершает новое преступление!

– Человек-невидимка снова в деле!

Все-таки газетчики пронюхали про ограбление. Не удивлюсь, если информацию им слили прямо из Скотленд-Ярда.

– Если один невидимка способен навести столько шороха на горожан, то страшно представить, каким ужасом скует улицы Лондона, когда профессор введет в город своих воспитанников, – задумчиво произнес Уэллс.

– Я даже рассуждать об этом не хочу. Мы не можем этого допустить. Простые люди не должны пострадать за то, что политики не могут договориться.

– Но, однако, всегда страдают. Очень некорректное замечание, друг мой. Простые люди как течение реки. Если направление будет искусственно изменено, то они поплывут в ту сторону, куда им прикажут. Но если напор будет сильным, то они могут оказать сопротивление и переломать все на своем пути. Очень не хочется видеть войну на улицах, которая может начаться с воспитанниками профессора. Я всегда говорил, что мир должен прийти к Космополису естественным, хотя и управляемым нами путем. Но не путем большой крови и уничтожения прежних обитателей этого мира. Это неприемлемо.

Уэллс осмотрелся по сторонам, проверяя движение на дороге, и перешел улицу. Машин было мало, он никому не мешал. И никто не угрожал ему наездом. Но я подумал, как в будущем будет тяжело переходить улицу, когда количество машин увеличится в десятки, а то и в сотни раз. Вероятно, властям города придется выделять отдельные территории для передвижения транспорта и отдельные улицы для движения пешеходов, так, чтобы они друг другу не мешали. Иначе количество погибших на дороге будет чудовищно огромным. Глупо расстаться с жизнью под колесами спешащего по делам автомобиля. В особенности глупо, если пешеход будет важным для общества человеком, а водитель простой деревенщиной, приехавшей в город продать на рынке сыр собственного приготовления. И тут я понял, как чудовищно звучат мои слова. Ведь так рассуждая, я не далеко ушел от профессора Моро, который также считает, что жизнь хомо сапиенс не стоит ничего по сравнению с жизнью хомо новуса. Я решил, что не буду сейчас забивать голову этими парадоксами, а подумаю об этом в свободное время. Я перешел дорогу.

Паб «Ржавые ключи» мало чем отличался от сотни своих собратьев по всему Лондону. При входе нас встретила деревянная стойка, за которой сидел скучающий громила в клетчатом сюртуке. Опытным взглядом он оценил степень нашей опасности и платежеспособности и тут же сделал вывод, через какой промежуток времени нас надлежит выставить на улицу. Деревянные темные столы и стулья с высокими спинками. Со стен свисали картины, изображающие сцены из средневековой жизни, – рыцари и монахи сидели и распивали пиво. Дубовые бочки, старые тележные колеса и мешки из-под хмеля украшали интерьер помещения.

Гэрберт уверенно подошел к барной стойке, оседлал табурет, положил руки на деревянную столешницу, отполированную тысячами локтей предыдущих посетителей, и потребовал:

– Две кружки ньюкаслского портера.

Бармен – высокий худой мужчина с черными усами, в белой рубахе и черной жилетке – тут же засуетился. Через пару минут перед нами стояли пивные кружки, заполненные черным непрозрачным напитком с густой пенной шапкой.

Я отхлебнул пиво. Интересно, как Уэллс собирался достучаться до Хозяев теней? Они же не ждут здесь посетителей, которые приходят со своими проблемами и трудностями, чтобы в приемной одного из Хозяев излить их в надежде на скорейшее разрешение за малую плату?

– Скажи, дорогуша, как я могу встретиться с Джулио Скольпеари? – спросил Уэллс.

Ожидаемо бармен ответил, не смутившись:

– Я не знаю, о ком вы говорите. Это один из посетителей?

– А если так, – Уэллс достал из кармана пиджака большую щербатую монету, положил ее на барную стойку и пальцем подвинул к бармену.

Я бросил взгляд на монету. Я никогда такой не видел. Серебряная с портретом в профиль мужчины в лавровом венке и полустершейся надписью.

– Минуту подождите, – сказал бармен и скрылся в служебном помещении.

Уэллс убрал палец с монеты. Заметив мой вопросительный взгляд, он пояснил:

– Это серебряная монетка времен Оливера Кромвеля в полкроны. Опознавательный знак просителя. Теперь они знают, что пришел человек посвященный, а не простак со стороны.

Из служебного помещения появился бармен, который тут же вернулся к протирке мытых пивных кружек. Вслед за ним показался мужчина в добротном шерстяном костюме, окинул взглядом Уэллса и меня и сказал:

– Следуйте за мной.

Он откинул часть барной стойки, освобождая проход, и мы вошли в святая святых бармена, но не стали там задерживаться. Проводник открыл перед нами дверь, и мы оказались на служебной территории. Здесь находилась скрытая от посторонних взглядов тайная часть паба, где деловые люди могли обсудить вопросы, так, чтобы случайный выпивоха не мог им помешать. В этот час на тайной стороне посетителей не было. Пустовало пять столов, а больше для переговоров и не нужно было. Помещение выглядело заброшенным, но я понимал, что это только видимость. В случае облавы владелец паба скажет, что в помещении собирается проводить ремонт, поэтому оно пока пустует. А даже если здесь и обнаружат парочку пьющих человек, то можно заявить, что это личные гости хозяина. Они очень не любят посторонних и пьяное безудержное веселье, которыми так славятся английские пабы.

– Ждите здесь. Через пару минут к вам выйдут, – сказал проводник и указал на один из столиков.

Я сел первым. Уэллс сел рядом и задумчиво произнес:

– Жаль, кружки на стойке оставили.

– Лучше нам быть настороже. Не нравится мне это место.

Все утро до отъезда в «Ржавые ключи» мы провели над какими-то чертежами и расчетами. Из тех фрагментов, что мне удалось увидеть, я сделал вывод, что Гэрберт возобновил работу над одним из самых долгоиграющих своих изобретений. Он называл это устройство «машина времени».

Раньше мне никогда не доводилось видеть чертежи этой машины. Но я много раз слышал от Гэрберта, что он ведет работу над этим изобретением, в процессе которой он сделал много других открытий. Одно из них – ускоритель темпа жизни. Гэрберт никуда не выходил без этой маленькой машинки. Уэллс всегда говорил, что машина времени – одно из самых главных его изобретений, поэтому он не стремится форсировать события и доводить дело до конца путем стремительных мозговых штурмов. Потому что изобретения подобного рода прославляют его изобретателей, но в то же время сковывают рамками высокого уровня. После этого каждая новая разработка сравнивается с высоким эталоном и может быть отвергнута в связи с недостаточной сложностью и важностью. Но мне казалось, что Гэрберту так нравилась идея путешествий во времени, что он старательно наслаждался каждой минутой, потраченной на изобретение машины времени. Но сегодня что-то изменилось. Уэллс приступил к работе с удвоенной энергией. Теперь, когда я во всем помогал ему, он не включал ускоритель темпа жизни, но я видел, как велико было у него искушение сделать это. Что-то подталкивало его вперед, заставляло действовать с утроенной силой, будто он боялся опоздать, упустить что-то важное. Так работают люди, когда знают, что у них осталось мало времени, потому что червь неизлечимой болезни поедает их тело. И я даже начал подозревать, что Гэрберт болен, но ни о чем не говорит мне.

Воспользовавшись свободной минуткой, я отлучился под предлогом посещения уборной, на деле же чтобы поговорить со Штраусом. Я поинтересовался у него, не обращался ли Гэрберт в последнее время к врачам, не было ли у него каких-то жалоб на здоровье. Штраус сказал, что жалоб не было и ни к кому он не обращался. Что же касается здоровья, то хозяин здоров как никогда, и его настроение все так же колеблется от дикого творческого взрыва до ненависти ко всему окружающему миру в течение одних суток. Так что не о чем волноваться. Значит, возвращение Уэллса к машине времени связано не с внутренними, а с внешними проблемами.

Хлопнула дверь, и в зал вошел молодой безусый человек в черном костюме. Он подошел к нашему столу и сел напротив Уэллса.

– Вы постучали Кромвелем по дереву. Я готов вас слушать, – сказал он.

– Что-то вы не похожи на Джулио Скольпеари. Мне довелось с ним общаться лично. Так что меня вы не проведете, – усмехнулся Уэллс.

– Нет, конечно, я не господин Скольпеари. Меня зовут Роберт Блекфут. Я личный помощник Джулио. По какому вопросу вы хотели с ним встретиться? Его сейчас нет в Лондоне. Он в деловой командировке. Но я уполномочен решать вопросы в его отсутствие.

– Я слышал о вас, Блекфут. Раз у меня нет другого варианта, я изложу свои соображения вам. Надеюсь, что это будет так же результативно, как и в случае с Хозяином Теней лично.

– Можете не сомневаться. Эй, Джек, принеси господам выпить, – обратился он к господину, который привел нас сюда, а теперь стоял за спиной у Блекфута.

Джек кивнул, исчез за дверью, а через минуту наши надпитые кружки с пивом уже стояли перед нами на столе. Чертов скряга. Он мог бы принести свежее пиво, но зажался и принес ранее заказанное. Я взял кружку. Все-таки ньюкаслский портер изумительно вкусный напиток. Жаль, что его приходится пить не во время отдыха, а на переговорах, за которыми последуют новые дела, суета сует.

– Быть может, вы слышали о том, о чем трубят на каждом углу газетчики? – спросил Уэллс.

– Вы говорите о человеке-невидимке, который ограбил Лондонский банк. Об этом трудно не услышать. Главная городская сенсация. Но я пока не понимаю, какое это имеет к нам отношение, – равнодушно ответил Блекфут.

– Человек-невидимка – это бывший инспектор полиции Чарльз Стросс. Некоторое время назад с ним что-то произошло, и он пропал без вести. Теперь же появился в виде грабителя банков. Нам нужно установить его местонахождение и задержать, пока в городе не случилась непоправимая беда. Сами видите, как нагнетается истерия газетами. Какое волнение очередное преступление человека-невидимки вызывает у горожан.

– Все равно я пока не понимаю, какое отношение это имеет к нам, – холодно возразил Блекфут.

Я сделал глоток пива. Интересно было наблюдать, как Уэллс завлекает в свои сети опытного криминального паука.

– Самое что ни на есть прямое. Если вы сейчас не поможете нам и мы оперативно не поймаем Стросса, то полиция начнет действовать своими методами. Они перевернут этот город с ног на голову. Они закроют все ваши притоны, подорвут всю вашу торговлю, разорвут все ваши деловые цепочки. Всего какая-то неделя – и ваш бизнес понесет колоссальные убытки, которых вы можете избежать, если поможете мне с поимкой Чарльза Стросса.

Блекфут задумался. Он закрыл глаза и замер. Только мерное постукивание указательного пальца по столу показывало, что он еще жив.

– Вас направила к нам полиция? – наконец спросил он и открыл глаза.

– Нет. Это наша частная инициатива. Поскольку Чарльз Стросс стал невидимкой посредством моего изобретения, я хочу убрать эту досадную неприятность с улиц. А также выяснить, почему почтенный инспектор вдруг стал преступником. Нет ли тут каких-то побочных явлений моего изобретения. К тому же я давно сотрудничаю с Джулио Скольпеари. Мне доводилось оказывать ему ряд услуг. Он помогает мне с изготовлением необходимого для моих исследований оборудования. Если мы и раньше могли быть полезными друг другу, я не вижу причин для остановки сотрудничества.

Я слушал их разговор с нескрываемым интересом. Ведь еще со времен моей работы в компании Эдисона я был лично знаком с Джулио Скольпеари. Он помогал нам с оборудованием, но я и представить себе не мог, что он один из Хозяев теней.

Блекфут прекратил отстукивать пальцем по столу. Он замер, разглядывая Уэллса, точно решался на что-то. Наконец сказал:

– Мы напряжем всю свою паучью сеть и найдем вам Чарльза Стросса. Не позднее завтрашнего утра точный адрес его логова будет доставлен вам курьером на Бромли-стрит.

Блекфут показывал Уэллсу свою информированность. В этом звучало и признание предыдущих заслуг, Хозяева теней знают все о серьезном человеке, который является важным для их империи, и скрытая угроза. В случае, если что-то пойдет не так, они знали, куда обратиться с выставлением претензий.

– Буду вам премного благодарен, – ответил Уэллс.

– Но только никакой полиции. Мы поможем вам с поимкой Стросса. А после этого вы вольны делать с ним что хотите, – выставил свое условие Блекфут.

– Принимается. Но учтите, что действовать надо быстро. Пока Стросс не натворил новых дел.

Уэллс словно прозревал будущее.

Вечером этого дня человек-невидимка нанес новый удар, который вызвал ошеломительную волну возмущений у горожан. Они стали даже требовать отставки руководства Скотленд-Ярда, которое, по мнению жителей города, позволяло себе преступную бездеятельность. Ситуация накалялась до предела. Оставалось несколько шагов до вооруженного бунта.

И ведь ничего страшного человек-невидимка не совершил. Он всего лишь забрался в публичный дом на Такл-стрит и устроил там погром. Напуганные посетители и сотрудницы увеселительного заведения выскочили из дома как были – в одной рабочей одежде, то есть голыми, и разбежались по соседним кварталам, возмущая спокойствие простых обывателей.

Договариваясь с Блекфутом, мы ни о чем таком не могли знать. Разве что Уэллс не воспользовался втайне от меня машиной времени и не прочитал завтрашние газетные заголовки.

Заручившись поддержкой Хозяина теней, мы покинули «Ржавые ключи», не заплатив за выпитый портер и ломаного пенни. Бармен очень хотел взять с нас плату, но Блекфут запретил.

Весь оставшийся день мы провели за работой над машиной времени. Вечером я с чувством величайшего облегчения отправился домой, мечтая о чашке горячего молока. Я и представить не мог, что в эту ночь мне также не удастся выспаться.

Глава 20. Нападение оборотней

Я и забыл, что у меня дома имеется криогенный пистолет – оружие мгновенной заморозки, которое презентовал мне Уэллс, перед тем как мы отправились в гости к профессору Моро. В ту поездку нам не пришлось стрелять, хотя один раз я был готов к тому, чтобы морозить всех направо и налево, когда деревенские жители, возмущенные проказами вырвавшихся на свободу воспитанников профессора, решили устроить нам всем погребальный костер. Но мое вмешательство не потребовалось. Профессор был готов к подобному повороту событий, ведь он сам его режиссировал. Вот и осталась у меня тяжелая и убийственная игрушка. До поездки она вызывала у меня дикое любопытство. Хотелось опробовать ее в действии на любом доступном объекте. Но после поездки я находился под таким впечатлением от Резервации, обитателей Острова, от гигантских и сокрушительных треножников и воинственных кровожадных оборотней, что я забыл о ее существовании.

Вспомнил же я о заморозчике сегодня ночью, когда услышал подозрительный шум на первом этаже.

Как обычно, я приехал от Уэллса поздно вечером, поужинал тем, что нашел у себя дома, – кусок вяленого мяса, хлеб, зеленый лук и пара кружек ньюкаслского портера, после чего отправился ко сну. Герман отпросился у меня на всю ночь, поехал к своей подружке, которая жила на другом конце города, но утром пообещал быть к назначенному времени. Даже если он опоздает, я не буду переживать по этому поводу. Все равно на завтра не планировалось ничего важного.

Гэрберт после преступлений человека-невидимки и газетных нападок в свой адрес сильно переживал. Я оставил его в упадническом настроении, которое, впрочем, у него легко могло смениться зарядом бодрости и творческого фонтанирования. Уэллс был бы не Уэллсом, если бы задерживался подолгу в одном и том же эмоциональном состоянии. К тому же он был не из тех людей, которые после очередного жизненного препятствия складывают руки на коленях и покорно ждут своего падения. Я уверен, что сегодня ночью он засядет в кабинете и будет писать разгромные статьи и опровержения, а также письма в адвокатскую контору «Кристи и сыновья», которая долгие годы вела все его дела. Уэллс будет судиться с газетами, если надо, с полицией, да хоть с самим королем, но отстоит честь своего достойного имени. Я удалился ко сну, повалялся немного с книгой, но чтение не шло. Я задремал не раздеваясь, чтобы проснуться посреди ночи от постороннего шума, который шел с нижнего этажа.

Когда я выбрал этот дом на улице Бейкер-стрит, владелец заверил меня, перед тем как я подписал договор аренды, что место здесь тихое, с точки зрения криминала неопасное. Преступления если и совершаются, то чисто бытовые – муж поссорился с женой, она проломила ему голову сковородкой, других вариантов не было. Но внизу явно ходил грабитель и что-то искал. Вот разбилась тарелка, вот просыпались вилки с ножами, вот захлопали дверцы шкафов.

Я вскочил с кровати, бросился к письменному столу, выдвинул верхний ящик, где обычно держу револьвер, и наткнулся на футляр с заморозчиком. Я вытащил его, поставил на стол и зашарил в ящике в поиске револьвера. Выдвинул следующий ящик, а затем один за другим остальные. Револьвера нигде не было. Тогда я открыл футляр, достал заморозчик, взвесил в руке, скривился разочарованно. Я все-таки предпочитал идти на грабителя с проверенным оружием, но за неимением оного придется пользоваться тем, что Бог под руку подложил. Тем временем шум внизу нарастал. Такое чувство, что в дом пробрался дикий хищник и учинил там беспредельный разгром. Только вот откуда дикому хищнику взяться на улицах Лондона?

Заморозчик я держал перед собой, так, чтобы, если что, стрелять без предупреждения. Я осторожно открыл дверь, вышел из комнаты и зашагал по коридору в сторону лестницы. Электричество не зажигал, чтобы не предупредить грабителя о своем приближении, но лунный свет лился сквозь незашторенные окна и освещал коридор. Так что я все хорошо видел, даже тень на стене, отбрасываемую кем-то на первых ступеньках лестницы.

Я хотел было стрелять сразу. Грабитель или просто бродяга-взломщик не заслуживал другого обращения. Но в последний момент я подумал: а что, если это Вертокрыл по какой-то необходимости приехал домой от своей подружки? Возможно, сильно не в себе от выпитого, поэтому шумит и бьет посуду. Я засомневался и, когда вышел на лестницу, увидел силуэт внизу – человек в длинном плаще и в широкополой шляпе. Попытался разглядеть его. Этих нескольких минут мне не хватило. Инициатива перешла в руки грабителя, кем бы он ни был. Он заметил мое появление, задрал голову, и я увидел, что под шляпой скрывалась оскаленная волчья морда. В мой дом пробрался оборотень. Один из тех, кого я видел в Резервации профессора Моро.

Волк прыгнул.

Я выстрелил.

Сгусток ледяной энергии вылетел и ударился в пол, в том месте, где только что стоял непрошеный гость.

Волк же оказался на ступеньках, оттолкнулся от них, ушел в новый прыжок, который закончился прямо напротив меня. Я не успел отреагировать, не успел выстрелить. Он взмахнул лапой, и я почувствовал, как мое лицо столкнулось с метеоритом. Я отлетел к стене, ударился спиной и рухнул на пол, но пистолет не выпустил. В глазах потемнело, в голове гудело, но я вслепую выстрелил еще раз. Прицелиться я не мог, так что стрелял вслепую туда, где, по-моему, должен был находиться оборотень. Но Волк успел отпрыгнуть в сторону, оказался возле меня, схватил за плечи, вздернул на ноги и припечатал кулаком в живот. Я резко выдохнул, попытался вдохнуть, но не смог. В пространстве вокруг кто-то выкачал весь воздух. Волк не терял времени, отпихнул меня в сторону для удобства и нанес сокрушительный удар в челюсть. Я приземлился на пол, беспомощно раскинув руки, и выпустил заморозчик, который отлетел дальше по коридору. Теперь я был безоружен, контужен, не мог дышать и, возможно, расстался с несколькими зубами. Положение хуже не придумаешь.

Волк, чувствуя свое полное превосходство, медленно приближался ко мне. Он где-то потерял свою шляпу. Полы плаща распахнулись, открывая вид на мускулистое тело, заросшее шерстью. Из одежды под плащом были только рабочие штаны из плотного синего материала, называющегося джинсовым. Такие штаны привозили с американского континента моряки и продавали за хорошие деньги. Они утверждали, что американские ковбои носят только их и им износа нет. Не знаю, не видел я в Америке ни одного ковбоя, но я дальше крупных городов не ездил.

Какие только глупые мысли не лезут в голову накануне гибели! Несмотря на то, что я оперативный агент британской секретной службы, меня не готовили к тому, чтобы сражаться с оборотнями. Я должен был работать головой, добывая ценную информацию, но никак не кулаками. Что я мог сделать против оборотня, который намного сильнее и лучше вооружен, чем я?

Волк нависал надо мной и плотоядно разглядывал. Желтые глаза с кровавыми лопнувшими сосудами, я надолго запомню их, если, конечно, выживу. Он оскалил пасть с мощными белоснежными клыками, зарычал во всю мощь своей глотки, и в этот момент способность дышать ко мне вернулась. Я судорожно глотнул воздух, затем еще и еще и, не теряя времени даром, сгруппировался и ударил ногами в грудь Волка. Он явно не ожидал, что я продолжу сопротивляться, и отлетел дальше по коридору. Я воспользовался небольшим своим преимуществом, вскочил с пола и рванул за пистолетом. Схватив заморозчик, я обернулся и увидел Волка. Он уже успел подняться и готовился к прыжку, но я его опередил, выстрелил. Пускай заряд ушел и расплескался по стене, оставляя на ней наледь, но я сбил настрой Волка. Вместо того чтобы продолжить бой, он решил бежать. Прыжок в сторону, он скатился по лестнице вниз.

Я бросился к лестнице, собираясь поразить его в спину, но неожиданно пистолет подвел. Спусковая скоба нажималась, но выстрела не происходило. Что-то сломалось в заморозчике.

Убегая, Волк влетел на участок пола, куда угодил заряд из криогенного пистолета. Он поскользнулся, рухнул на спину и, словно на детских горках, пролетел вперед на спине, сшиб несколько стульев по пути, вынес приоткрытую входную дверь и вылетел на улицу, где закончил свое увеселительное мероприятие на мостовой, чудом избежав столкновения с одинокой направляющейся на постой конкой.

Я сбежал по лестнице, обогнул стороной замороженный участок пола и вылетел на крыльцо. Увидел волчий силуэт, который в то же мгновение скрылся за поворотом. Решив не продолжать погоню, захлопнул входную дверь, проверил замки, с ними все было в порядке. Непонятно, как Волк открыл дверь. Я включил свет и обнаружил на полу широкополую шляпу, которую он оставил на память о себе. Шляпа была хорошая и воняла псиной. Волк этот отчаянный модник. Я отправил ее в мусорную корзину.

Сердце бешено стучало в груди. Я прошел в гостиную, открыл бар, достал бутылку виски, налил себе полный стакан и сел в кресло. Я попытался сосредоточиться и собрать рассеянные мысли воедино. Откуда на Бейкер-стрит взялся оборотень? Что ему потребовалось в моем доме? Что он искал? Он действовал самостоятельно или его кто-то прислал?

Я отхлебнул виски. Затем залпом осушил стакан и налил себе еще.

Визит Волка явно не был случайным. Он приходил с какой-то целью. Чудо, что я остался жив. Возможно, конечно, что это был свободный оборотень, а не из числа граждан Резервации, но я очень сильно сомневался в этом. Совпадений быть не может. Либо вожди семейств решили действовать самостоятельно, что вряд ли, либо профессор Моро начал свою игру. Но тогда он сделает ход и против Гэрберта. Я отставил стакан в сторону, встал из кресла и направился в коридор. Телефон в особняке Уэллса не отвечал. Ночь на дворе. Если уж сам Гэрберт не снял трубку с проклятиями, то Штраус должен был это сделать. Но никто не отзывался.

Я решил ехать к Уэллсу. Быть может, я еще успею если не предотвратить нападение, то свести к минимуму ущерб от него.

Я пожалел, что отпустил Германа, но кто мог знать, что этой ночью оборотни начнут свою игру?

Через несколько минут я уже сидел в машине. Нельзя садиться за руль после стакана виски, но разве у меня был другой выход? Если бы я сразу догадался об опасности, угрожавшей Уэллсу, то не стал бы заниматься самоуспокоением, но сейчас я играл теми картами, что получил при раздаче. Я старался сильно не гнать, но ночью улицы Лондона пустынны. Так что рычание мотора вспарывало тишину, мешая лондонцам спать.

* * *

Я сразу почувствовал неладное, когда увидел приоткрытую дверь. Штраус даже днем никогда не оставлял дверь приоткрытой, а тут ночь в городе. И хотя Гэрберт жил в приличном районе, где любое преступление было катастрофой вселенского масштаба, но двери в домах все равно было принято запирать.

Я оставил машину напротив входа, взбежал по ступенькам с заморозчиком в руке и осторожно заглянул в дом. Я готов был к любому повороту событий: от пустынного вымершего дома, из которого загадочным образом испарились все жители, до кровавой драмы с мертвецами на пороге и ритуальными жертвоприношениями. Дом встретил меня молчанием и умиротворенностью, как мне казалось. Но стоило закрыть дверь и зажечь свет, как я убедился в ошибочности своего мировосприятия.

В доме Уэллса царил кавардак. Словно торнадо прошелся по комнатам или здесь произошло ожесточенное сражение с последующим пристальным обыском. Содержимое платяных шкафов в комнатах вывалено на пол и тщательно перетряхнуто. Столовые приборы в кухне свалены горкой по центру на кафельную плитку, все дверцы шкафов открыты, запасы круп пирамидами возвышались на полу. В гостиной даже золу из камина вытащили и раскидали по сторонам, словно просеивали в поисках золотого песка. Кто-то разрезал шторы на окнах в лаборатории, как я ни пытался понять смысл этого действия, он от меня ускользал.

Я ходил из комнаты в комнату, пытаясь восстановить при помощи воображения хронологию событий. Сомнений не оставалось: в дом к Уэллсу тоже забрались и явно хорошие знакомые моего Волка, как жаль, что я не попортил ему шкуру. Незваные гости явно что-то искали. Что-то, что было жизненно необходимым и очень хорошо спрятанным. Я попытался представить, что это могло быть, но то ли виски дурманил разум, то ли стресс после схватки с Волком все еще кипятил кровь, ни одна стоящая идея не посетила меня.

И куда делись Уэллс и Штраус? Они же не могли раствориться, как экипаж корабля «Мария Целеста»? Или они уехали к кому-нибудь в гости, поэтому чужаки так свободно хозяйничали в доме. Но тогда почему они сбежали из дома, так и не достигнув своей цели? Я нисколько не сомневался, что они ничего не нашли. Слишком уж яростными были их поиски, да и убегали они из дома быстро, так что не удосужились закрыть дверь. Что-то спугнуло их, только вот что? Быть может, это был шум подъезжающей машины, за рулем которой сидел я? Но я не видел, чтобы из дома кто-то выбегал.

И тут я заметил ледяные разводы на стенах, похожие на те, что оставил заморозчик в моем доме. Похоже, хозяева дома все же дали достойный отпор непрошеным гостям. Однако куда они пропали? Это так и оставалось непонятным.

С улицы послышался шум приближающихся автомобилей. Либо ночные грабители возвращались с подкреплением, либо это была полиция, которую вызвали бдительные соседи. Парочка окон в соседних домах светилась. Если полиция застанет меня в доме Уэллса с заморозчиком в руках, я буду очень долго оправдываться в участке, пока туда не прибудет Уэллс, чтобы освободить меня.

Я хотел было бежать, воспользовавшись задним двором, когда на лестнице показался человеческий силуэт, в который я чуть было не выстрелил. Но строгий знакомый голос Гэрберта остановил меня.

– Спрячьте оружие, пока полиция не стала задавать лишние вопросы.

Я сразу убрал криогенный пистолет во внутренний карман пиджака, который тут же подозрительно оттопырился. Когда я помчался на помощь Уэллсу, я не думал о том, чтобы прихватить с собой удобную кобуру или футляр для оружия. Было как-то не до этого.

– У нас все хорошо. Никаких грабителей не было. Мы проводили опыты. Не пускайте полицию в дом. Нам не нужно лишнее внимание, иначе до утра будем давать объяснения, – потребовал Уэллс.

– Но как я это сделаю? – признаться честно, я не был готов к такому заданию.

– Придумайте что-нибудь. У вас светлая голова, – отмахнулся он от меня, словно это было пустяковое задание, недостойное его гениального внимания.

Мне ничего не оставалось делать, как исполнять его распоряжение. В дверь тем временем уже звонили, и кто-то пытался заглянуть в гостиную через окно. Хорошо, что шторы у Уэллса плотные и разглядеть что-либо снаружи было невозможно, к тому же при выключенном свете. Я прошел в прихожую, открыл дверь и, не давая полицейским опомниться, вышел на улицу и плотно закрыл ее за собой.

Их было двое. Простые констебли, выдернутые в завершение ночного дежурства на объект по обращению встревоженных граждан. Было видно, что они сами недовольны тем, что находились здесь, а не направлялись домой через паб и традиционную кружку пива на сон грядущий. Один – усатый – все время щурился и косился, словно одним глазом он видел очень плохо, а другим еще хуже, но при этом то ли чувство гордости, то ли чрезмерная самоуверенность мешали ему носить на службе очки. Второй – розовощекий, пухлый, с блондинистыми ресницами и выцветшими глазами, очень похожий на альбиноса. Я так и прозвал его Альбиносом. Он заговорил первым.

– Доброй ночи. Вы живете в этом доме?

– Какая уж она добрая, когда все из рук валится, ничего не получается, а мой начальник не хочет отступать и говорит, что работа должна быть закончена сегодня. И ему плевать, что я не спал уже вторые сутки. Вот скажите, разве это справедливо пахать на него за стандартный оклад? Я мог бы такие деньги заработать, просиживая штаны в какой-нибудь конторе по учету чего-нибудь, – не давая им опомниться, поспешно заговорил я.

Я старался вбить в их утомленные рабочей сменой головы как можно больше ненужной информации. Чем больше мусора окажется в их головах, тем меньше у них останется способности соображать и сопоставлять факты. Да, я хотел, чтобы они напрочь забыли, зачем приехали сюда, и, кажется, у меня начало это получаться.

– О чем вы говорите? – возмущенно спросил Слепой.

А Альбинос проявил участие и сказал:

– Ненавижу работать сверхурочно, к тому же без оплаты.

– О, вы меня, я вижу, понимаете. Это очень хорошо, – попытался развить я тему и закрепить успех, но Слепой не сдавался.

– Так чем вы все-таки занимаетесь посреди ночи?

– Я занимаюсь исследовательской работой. Сейчас мы ставили научные опыты.

– Кто это мы? Что это за работа такая посреди ночи? – продолжал проявлять чудеса подозрительности Слепой.

– Наука никогда не спит, друг мой. Быть может, вы не знали, это дом сэра Гэрберта Уэллса, известного ученого и исследователя…

– Чего исследователя? – спросил Слепой.

Я не успел ответить. Вмешался Альбинос, похоже, он знал, на пороге чьего дома они находились.

– Оставь его, Робертсон. Это дом уважаемого человека. Я много о нем слышал, об этом Уэллсе. К тому же он хорошо знает нашего старшего инспектора.

– А вы кем приходитесь Уэллсу? – спросил Альбинос у меня.

– Я его личный помощник и ассистент Николас Тэсла. Скажите, а что вы у нас делаете? Зачем приехали?

– Нас вызвали соседи. Они слышали подозрительный шум из дома. То ли внутри кто-то дрался, то ли мебель переставляли, – ответил Слепой, продолжая подозревать меня во всех смертных грехах.

– Да, мы любим во время экспериментов в качестве легкой разминки подвигать мебель, – заявил я.

Полицейские застыли от подобной наглости, и я решил не дать им опомниться. Надо закрепить результат.

– Если у вас все, то я, пожалуй, откланяюсь. Господин Уэллс ждет меня.

– А почему он сам не вышел? – спросил Слепой.

– Потому что он сейчас занят расчетами. Ему некогда. Если хотите, навестите нас утром, и господин Уэллс с удовольствием даст вам все необходимые разъяснения.

С этими словами я запер дверь прямо перед носами растерявшихся полицейских.

– Господин Тэсла, извольте больше не шуметь. Если соседи еще раз пожалуются, мы вернемся и вынуждены будем вас задержать, – пригрозил Слепой.

Альбинос уже спускался с крыльца.

– Не извольте беспокоиться. Мы, пожалуй, отправимся ко сну. Продолжим утром, – поспешил я успокоить констеблей.

Я зашагал на месте, делая вид, что ухожу в глубь дома. Сам же остался возле двери и проследил за тем, чтобы констебли уехали. После чего прошел в гостиную, где в кресле сидел Уэллс и наблюдал за разыгравшимся у него на крыльце спектаклем.

– Прекрасная игра. Вам надо было идти в актеры. «Глобус» плачет по вас.

– Не судьба, – ответил я и тут же атаковал его: – Быть может, вы объясните мне, что тут у вас произошло? Это дело рук оборотней?

Уэллс в удивлении приподнял брови и спросил:

– Почему оборотней? Впрочем, это пока неважно. К оборотням мы вернемся чуть позже. Налейте нам бренди, Николас, и слушайте мой рассказ.

Пока я наливал бренди из пузатой початой бутылки, которая каким-то чудом уцелела, Гэрберт молчал, видно собирался с мыслями и воспоминаниями. Взяв бокал в руку, он тут же заговорил:

– Я никогда такого не видел. И это удивительное дело. Я до сих пор еще не до конца пришел в себя, поэтому пока не задаю вам вопрос, каким образом вы оказались у меня дома. К этому мы тоже вернемся чуть позже. Пожалуй, я начну рассказ с начала.

Уэллс выпил бренди залпом, отобрал у меня бутылку и наполнил себе бокал снова.

– Я отпустил этим вечером Штрауса. Он отпросился у меня. Сказал, что ему нужно проведать брата. У него в Лондоне брат живет. Время от времени он к нему ездит, – начал рассказ Гэрберт.

– Мой Герман тоже отпросился. Не удивлюсь, если он не поехал ни к какой подруге, а зависал со Штраусом в каком-нибудь ночном пабе, – высказал я смелое предположение.

– Интересная мысль. Надо будет утром допросить Штрауса. Если это так, он быстро нам все расскажет.

Я представил себе допрос с пристрастием и плотоядно улыбнулся.

– Где-то через час после отъезда Штрауса в дверь позвонили. Я как раз занимался синтезированием коричневой слизи. И был очень раздосадован, что меня отвлекли. Я отправился открывать. Каково же было мое удивление, когда я увидел на пороге Штрауса. Я еще тогда подумал, что он, быть может, забыл зонтик. Погода сегодня стояла премерзкая. Но он сказал, что встреча отменилась, и он решил вернуться, чтобы быть мне полезным.

Уэллс углубился в рассказ, который сначала был медлительным, словно сонная подземная речка, а затем стал быстрым, будто горная стремнина. Было видно, что ему требовалось выговориться, чтобы успокоиться и собраться с мыслями. Ему необходимо было оценить все произошедшее, чтобы сделать вывод и решить для себя, что делать дальше. Нападение на его дом нельзя было назвать ординарным событием и спустить на тормозах. Передо мной же словно наяву разворачивалась картина произошедшего события.

На пороге стоял Штраус. Уэллс сначала не поверил себе. Что мог забыть дворецкий в столь поздний час? Обычно, когда он уходил в гости к брату, то преображался, с него слетала вся сухость и деловитость, он становился душой компании – безудержный, развеселый, в расстегнутом пиджаке. Раньше чем к утру Гэрберт его не ждал. На расспросы Штраус отвечал сухо, сказал, что брат по каким-то причинам не приехал, да и сам он чувствует себя неважно, поэтому хотел бы удалиться спать, чтобы утром приступить к своим обязанностям. Уэллс не возражал. На Штрауса он сегодня не рассчитывал. К тому же и сам собирался идти отдыхать, почитать перед сном последний выпуск журнала Лондонского королевского общества по вопросам физики.

Уэллс поднялся к себе в кабинет, вскрыл конверт с журналом, сел за письменный стол и приступил к чтению. Продолжалось это не более получаса, когда с нижнего этажа донесся подозрительный шум. Гэрберт прервал чтение и отправился посмотреть на источник шума. Выходя из кабинета, он натолкнулся на Пирата, который стоял, выгнув спину, и напряженно смотрел в сторону лестницы. Не обратив на него внимания, Уэллс пошел вниз. Спускаясь, он увидел Штрауса, который нервно расхаживал по комнате и был совсем не похож на себя привычного. Он явно нервничал и что-то искал. Уэллс окликнул его, собираясь предложить помощь. Штраус обернулся, явно недовольный нежелательным свидетелем. Лицо его исказила злобная гримаса. Уэллс хотел было сделать ему замечание, что не стоит столь рьяно выказывать свое отношение к работодателю, тем более после стольких лет верной службы и своевременной и весомой оплаты. Но Штраус сделал резкий шаг вперед, словно собирался отвесить пару сокрушительных джебов, и взмахнул рукой. Щелкнул пружинный механизм, и из рукава его пиджака выскочил маленький пистолетик. Дамский вариант, смешная конструкция. Но Гэрберт не ожидал такого поворота событий. Он замешкался, тем временем Штраус выстрелил.

В этот момент я почувствовал нереальность происходящего. Штраус, этот оплот высокоморальности и преданности, стреляет в своего господина. Проще было вообразить, как Луна спрыгивает со своей орбиты и падает на Землю. В этом и то было меньше фантастики, чем в предательстве Штрауса. К тому же если верить Гэрберту, он не успел уйти с траектории выстрела, тогда сейчас я разговаривал бы с трупом. Но на труп Уэллс похож не был. Я хотел было высказать свои сомнения, но Гэрберт продолжил свой рассказ, нисколько не смущаясь логических несостыковок.

Как оказалось, это был не пистолет, а хитроумная конструкция, которая стреляла усыпляющими дротиками. Один из дротиков попал Уэллсу в шею, практически сразу вызвав онемение, которое стало быстро разрастаться. Гэрберт удивился и возмутился одновременно. Он пожалел, что не прихватил с собой револьвер, чтобы мгновенно наказать наглеца. Хотел было высказать свое возмущение, накричать и устроить скандал с последующим увольнением без выходного пособия, но язык уже не слушался, превратившись в ледяной ком. Уэллс упал. Штраус же больше не обращал на него внимания. Переступив через тело своего работодателя, он приступил к планомерному обыску гостиной, вытряхивая все на пол, переворачивая мебель. Снотворное подействовало на Уэллса непредсказуемо. Сознание его помутилось, тело онемело, но в то же время он все видел и слышал. Поэтому мог наблюдать, как Штраус, которому он доверял как самому себе, варварствует в его доме.

Признаться честно, я до сих пор не мог поверить Гэрберту. Как такое было возможно, чтобы Штраус мог предать своего работодателя? За долгие годы службы он стал членом семьи. Уэллс при всей своей общительности и гостеприимстве был человеком весьма одиноким, и до моего появления только Штраус был его единственным собеседником и другом. И тут такое оглушительное предательство! Но следующая часть рассказа расставила все по своим местам.

Непонятно, что искал Штраус, но он явно ничего не нашел. И это привело его в ярость. Он застыл напротив скрючившегося на полу Уэллса, воздел лицо к потолку и какое-то время стоял неподвижно, словно обдумывал что-то. Лицо его исказила злобная гримаса, и вдруг оно потекло. Голову Штрауса словно заволокла серая пелена, сделав ее бесформенной, а через мгновение из серого тумана проступила новая голова, в которой не осталось ничего от Штрауса. Это был незнакомый Уэллсу мужчина лет сорока с черными густыми бакенбардами, курчавыми волосами и злобными маленькими глазками. С виду очень неприятный и абсолютно незнакомый тип.

– Меня посетил человек-хамелеон, способный контролировать и изменять свой внешний облик. Я не сразу понял это. Сперва испытал серьезный культурный шок. Я даже успел подумать, что этот страшный незнакомец пожрал моего Штрауса. И мне стало очень обидно и жалко его.

Гэрберт взял бутылку, наполнил бокал и тут же выпил.

– Только потом я понял, что это был хамелеон. Давным-давно, когда еще клуб «Ленивцев» работал в первом составе, мы обсуждали идею человека-хамелеона. Из этой идеи выросла мысль создания человека-невидимки как первого шага к хамелеону. Помню, мы долго и увлеченно обсуждали этот вопрос. И те перспективы, которые нам дает подобное открытие. Но потом мы разошлись во взглядах, пространстве и времени, и я думать забыл о хамелеоне.

– И кто был ваш оппонент в этом вопросе? – спросил я, хотя уже знал ответ.

– Профессор Моро. Он развивал эту тему, хотел над ней работать. Я думаю, сегодня я столкнулся с одним из воспитанников Острова. И явно этот человек прибыл к нам не по своей воле, а по повелению вышестоящего. И этим вышестоящим может быть только Моро.

Уэллс поставил бокал на столик и откинулся на спинку кресла. Я же предпочел выпить еще пару глотков. Нервная ночь располагала к приему успокоительного.

– Но зачем профессору присылать к вам хамелеона? – удивился я.

– Подумайте только, Николас, что может означать для нас простой факт существования хамелеонов. Это значит, что мы не можем доверять своим глазам. Любой, даже самый близкий человек может оказаться совсем не тем, кто он есть на самом деле. Любого человека можно заменить, чтобы следить за вами, чтобы знать каждый ваш шаг.

– Зачем кому-то знать каждый мой шаг? – удивился я.

– Быть может, ваш и не нужно. Но ученых, политиков-оппозиционеров, представителей других государств, вот тут поле для деятельности. В руках пройдошливых политиков хамелеон станет уникальным и универсальным оружием тотальной слежки за каждым и всяким. И сегодня мы попались в эту ловушку.

– Но нельзя вырастить много хамелеонов. По крайней мере, на первом этапе развития технологий это будет невозможно. Тут вы с тотальностью явно перегнули, – возразил я.

– Если это возможно в теории, то однажды это станет возможно на практике. Мы должны учитывать все возможности, – ответил Уэллс.

– Так все-таки если хамелеона подослал профессор, то с какой целью?

– Чтобы найти мой архив. Он знает, что я все свои исследования и научные разработки держу в одном месте, систематизирую, так сказать. Если он завладеет архивом, то станет более могущественным и просветленным. В его руках будет сосредоточено больше инструментов власти. После этого можно будет устранить меня, путем умерщвления. И уже не будет ему нужен никакой клуб «Ленивцев». В миропорядке, который Моро мечтает установить, он будет единственным управителем, королем и богом.

– То есть он хотел устранить конкурента, завладев его разработками, – задумался я.

– Именно так. Другой версии я не вижу.

– Архив и правда в доме? – спросил я.

– Да, спрятан. Вы даже помогали его систематизировать. Но, похоже, мой дом больше не является моей крепостью. И прятать архив в нем безрассудно. Банкам доверять я не могу. Если не профессор, то правительство рано или поздно доберется до него. Так что надо искать новое хранилище для архива. Надежное и недоступное.

– Разве может быть такое? – удивился я. – То, что может спрятать один человек, другой человек может найти.

– Не в этом случае. Простите, мой друг, я пока не буду говорить вам, что это за место. В ближайшее время вы и сами узнаете. Время позднее. Давайте ко сну. Я надеюсь, вы останетесь у меня. А завтра утром, чтобы не терять время, мы займемся подготовкой архива к перемещению в убежище.

– Позвольте, Гэрберт, я не просто так к вам сегодня ночью приехал, – сказал я.

Уэллс нахмурился и спросил:

– Точно. Я совершенно выпустил из виду, что вы ночью заявились ко мне явно с какой-то целью.

Он посмотрел на меня так, словно заподозрил во мне нового хамелеона. Раз не удалось достигнуть цели путем натиска, почему бы не попробовать втереться в доверие. Похоже, хамелеоны могут стать серьезной проблемой в новом обществе, если мы их не уничтожим.

– У меня тоже были ночные гости.

Я подробно рассказал о нападении Волка, стараясь не упустить ничего из виду. Правда, я не так много успел запомнить. События разворачивались стремительно. Мне было не до разглядывания противника с целью создания потом портрета в стиле «их разыскивает полиция». Выжить бы.

Уэллс внимательно выслушал меня и сказал:

– Интересно. Профессор решил бить по площадям. Не упустить никаких возможностей. Устранить и меня, и вас как единственного свидетеля и возможного будущего обвинителя. Моро серьезно настроен к захвату власти. Мы должны его остановить. Но сначала спрятать архив. Мои разработки в чужих руках могут стать оружием, в особенности если это будут руки профессора Моро.

Уэллс отправился к себе, оставив меня в гостиной.

Я сходил, проверил на всякий случай еще раз входную дверь. Убедившись, что она надежно заперта, удобно устроился, не раздеваясь, на диване. Добрый глоток бренди позволил мне справиться с тревожными мыслями и отойти ко сну.

Штраус приехал рано утром и был шокирован объемом уборки, которую ему предстояло выполнить. Он смотрел на меня, на Уэллса и пустую бутылку из-под бренди с большим подозрением.

Глава 21. Поймать невидимку

Блекфут сдержал обещание. В полдень на нашем пороге появился курьер с бумажным конвертом, запечатанным сургучом. Штраус хотел было получить конверт, но курьер – мальчишка лет пятнадцати, веснушчатый, рыжий – отказался отдавать его, заявил, что конверт поручено передать лично в руки господину Гэрберту Уэллсу, иначе он, Фрике, просто сжует конверт, чтобы он не достался никому. Такое указание ему дали наниматели, а он честный малый и не намерен никого подводить. Контора «Фрике и Фрике» гарантирует качество своих услуг. Штраус разворчался, но делать нечего, пришлось ему идти за Уэллсом. Мальчишка встретил Гэрберта с недоверием, долго присматривался, щурясь, словно сравнивал с виденным ранее изображением, затем подал конверт левой рукой, правую же протянул за чаевыми. Пришлось раскошелиться на несколько монет. Получив плату, мальчишка подпрыгнул от удовольствия и бегом припустил по улице.

Штраус запер дверь. Уэллс внимательно осмотрел конверт и печать, на которой был изображен старинный ключ в лапах василиска. Печать, по всей видимости, была ему знакома, да и я начал припоминать, что видел ее ранее на деревянных ящиках с оборудованием и запасными деталями, которые привозили нам из мастерских Джулио Скольпеари.

Гэрберт вскрыл конверт, внимательно прочитал несколько коротких строчек, напечатанных на машинке, и бросил на меня полный решимости взгляд.

– Собирайтесь, Николас. Через десять минут мы отбываем.

– Позвольте полюбопытствовать куда?

– Мы едем в Степни.

Ответ Уэллса мне не понравился. Степни – рабочий квартал в лондонском Ист-Энде, местечко весьма неспокойное и неблагополучное. Здесь рабочие трущобы соседствовали с террасными домами из красного кирпича с белыми обводками окон. Здесь ночлежки и работные дома существовали рядом с воровскими притонами и борделями. Не лучшее место для прогулки в любое время суток. Даже днем визит в Степни мог закончиться основательной трепкой. Местные деловые люди не смущались ничего, разве что силовая поддержка Хозяев теней могла отрезвить их. Только на это и была надежда.

– Поедем на машине Вертокрыла. Пусть будет готов к любым неожиданностям, – продолжал распоряжаться Гэрберт. – И обязательно вооружитесь. У церкви Святого Дунстона нас будет ждать лично Блекфут в сопровождении своих молодчиков. На месте он все нам расскажет.

– Они нашли Стросса? – уточнил я.

– Они установили его местонахождение. Да, еще есть одно деликатное дело. Я не хотел это говорить, но вижу, что другого выхода у нас нет, друг мой, – лицо у Гэрберта было настолько грустным и удрученным, словно это он был виноват в потере африканских колоний, в Гражданской войне в США и обвале курса фунта стерлингов в прошлом году.

– Слушаю вас внимательно, – сказал я, понимая, что ничего хорошего сейчас не услышу.

– Даже если мы знаем место нахождения Чарльза Стросса. Даже если нам окажут силовую поддержку. Наши шансы на его поимку близки к нулю. Ведь он невидимый. Он словно перышко пройдет сквозь игольное ушко. Есть несколько вариантов его задержания. Вооружить всех, кто будет участвовать в операции, распылителями с нейтрализатором, чтобы они поливали пространство перед собой. Только у нас нет столько нейтрализатора. Все запасы мы отправили мистеру Чаплину, а времени на изготовление новой партии у нас попросту нет. Нейтрализатор можно заменить обычной краской. Невидимка, попавший под струю краски, станет сразу видимым. Мы пометим его. Но этот вариант однобокий. Потому что Стросс может сбросить одежду и спрятаться где-нибудь в укромном месте, и мы просто пройдем мимо. Нам нужен направляющий. Нам нужны глаза, способные видеть невидимое.

– И как мы этого добьемся? – я все еще не понимал, куда клонит Уэллс.

– Только невидимка может подобраться к невидимке. Поэтому я предлагаю вам на время операции стать невидимым. Вы сможете обнаружить Стросса и указать нам на него. А уж затем теневики, так называются представители криминалитета, вступят в битву и повяжут его.

Признаться честно, я не ожидал такого предложения. Столько проблем образовалось у Чарльза Стросса, когда он обрел невидимость, и, хотя я понимал, что сейчас невидимость вовсе не та, которую примерил на себя Стросс, у нее нет такого количества и необратимости побочных эффектов, я все же опасался ее. От одной только мысли о том, что я перестану быть видимым, мне становилось не по себе. Ведь если я видим, следовательно, я существую. Если же меня никто не видит, то и для всего остального мира меня нет. Значит, я стану призраком без прав и свобод, хотя и без обязанностей.

Вся эта гамма мыслей и чувств нашла свое отражение на моем лице, потому что Уэллс тут же поспешил меня заверить, что на сегодняшний день эффект невидимости полностью исследован и подконтролен, это только временное состояние, из которого меня вернут в реальность сразу же, как миссия будет завершена. На какое-то мгновение на его лице отразилось огорчение, в котором он тут же признался. Он и сам бы стал невидимкой, чтобы поймать Стросса, только вот ему это свойство было строго противопоказано вследствие его врожденных заболеваний, которые сейчас спят, но в результате сильной встряски организма могут проснуться.

После непродолжительных сомнений я согласился, да у меня и не было другого выбора. Стросса нужно было изловить во что бы то ни стало, особенно если учесть заголовки сегодняшних утренних газет.

«Тайное орудие Гэрберта Уэллса»

«Человек-невидимка – изобретение Уэллса»

«Уэллс плодит невидимок»

«Тайный правитель Лондона – Гэрберт Уэллс и его армия невидимок?»

«Кто в ответе за невидимку? Уэллс?»

Не знаю уж, каким образом газетчики прознали про связь между Строссом и Уэллсом, но теперь они нашли объект для травли, и можно было не сомневаться, что если мы не уберем невидимку с улиц Лондона, то очень скоро они осадят наш дом, станут мешать работе и будут через суд добиваться призыва Уэллса к ответственности. Я должен был всячески воспрепятствовать этому.

– Будем действовать на месте. Сейчас не стоит будоражить общественность, – сказал Уэллс, собирая препараты и инструменты в саквояж. – Я знал, что вы не откажете мне в этой маленькой малости. Сегодня мы изловим Стросса и после этого узнаем, что с ним случилось, почему он вступил на скользкую дорожку криминала.

– А вы не думаете, Гэрберт, что Леопольд Муар будет в сильном возмущении оттого, что мы не поставили его в известность о предстоящей операции? – спросил я.

Уэллса, похоже, нисколько не волновал этот вопрос.

– Главное – это результат. Остальное все неважно. Стросс будет сидеть за решеткой под наблюдением специалистов, и это самое главное.

– Но он же невидимка, разве могут решетки сдержать невидимку?

– Понимаю ваше беспокойство. Мы будем его постоянно метить нейтрализатором или краской и держать в одежде. Так что у него не будет шансов слиться с окружающим, – заявил Уэллс.

Сборы заняли минут десять. Все это время я старался свыкнуться с ролью человека-невидимки, которую мне предстояло примерить. Мне не нравилась подобная перспектива, но я ничего не мог с этим поделать. Гэрберт никому не мог больше доверить эту задачу, только разве что себе, но он полководец на этом поле боя. Если что-то пойдет не так, если его вещество сработает неправильно или даст непредсказуемые побочные эффекты, только он может разрулить ситуацию, найти выход из любого тяжелого положения.

Я вооружился револьвером и прихватил на всякий случай криогенный пистолет. Мне понравился заморозчик в действии, и, если уж не получилось сделать из оборотня ледяную статую, я повторю попытку с невидимкой.

Уэллс отдал распоряжения Штраусу относительно ближайшего будущего. Главный наказ был никого в дом не впускать. В случае несанкционированной попытки проникновения звонить лично старшему инспектору Скотленд-Ярда Леопольду Муару. Его прямой номер Гэрберт записал на лист бумаги, который придавил телефонным аппаратом. Следующее указание касалось опять же инспектора Муара. В случае если к вечеру мы оба или хотя бы один из нас не вернется, следует позвонить в Скотленд-Ярд Леопольду и поставить его в известность относительно запланированной операции и степени участия в ней Хозяина теней по имени Джулио Скольпеари. Гэрберт заставил Штрауса повторить все инструкции дважды, после чего, удовлетворенный, покинул свой дом на Бромли-стрит.

Вертокрыл ждал нас в машине. Вид у него был злой и до предела сосредоточенный. Он старался показать, что не соглашался на такую работу и ему слишком мало платят с учетом подобных рисков, но я видел, что он весь горел от предвкушения предстоящих приключений. Я был уверен, что Герман благодарен за ту случайность или провидение Господне, что столкнуло меня с ним. Теперь у него была работа, о которой он мог только мечтать. Если бы мы не встретились тогда в Петрополисе, кто знает, куда бы зашвырнула его судьба. Куда или на какое дно? Серые будни, которыми он жил в Петрополисе, могли его разве что на дно бутылки привести.

Мы с Уэллсом сели на заднее сиденье. Герман дождался, пока закрылись двери, после чего ушел с места в разбег и бодро покатил по лондонским улочкам, взяв прицел на Ист-Энд.

Всю дорогу до церкви Святого Дунстана мы провели в молчании. Идущие на смертельную битву не тратят время на пустопорожнюю болтовню, которая призвана замаскировать нервозность ситуации.

Я размышлял над предстоящей встречей с Чарльзом Строссом. Меня волновал вопрос, что такое могло случиться с добропорядочным и законопослушным инспектором, что он вдруг стал творить преступления. Не случится ли подобная метаморфоза со мной, ведь мне тоже предстоит потерять свою материальность. Быть может, долгое существование в призрачной форме сводит человека с ума?

О чем думал Уэллс, я не мог сказать. Он внимательно смотрел в окно, наблюдая за проносящимся мимо автомобиля городом. Зато я мог сказать, о чем думал Герман. Он заметно нервничал, дергал машину из стороны в сторону, проклиная на чем свет стоит других нерадивых автомобилистов, которым не посчастливилось повстречаться у него на пути. Ему не терпелось ввязаться в драку, какой бы она ни была. Есть такой тип людей, которым главное – драка и опасность, не важно, кто с кем дерется и насколько серьезная опасность угрожает. Герман уже дважды проверил свой револьвер, что говорило о том, как ему не терпится его применить.

За очередным поворотом показалась небольшая площадь, над которой возвышалась церковь Святого Дунстана. Перед ней стояли три автомобиля и толпилось человек десять. Не было никаких сомнений, что они ожидают нас.

Вертокрыл плавно подъехал к ожидающим, остановился, но глушить мотор не стал. Мы остались сидеть в машине, только я опустил стекло и выглянул на улицу. Увидев меня, встречающие зашевелились. Двое подошли к нам и встали перед капотом, так, чтобы мы не могли внезапно уехать. Один подошел к машине теневиков и открыл дверцу. Из салона появился Блекфут. Он одернул пальто, снял шляпу, поправил прическу, вернул шляпу на место и направился к нам в сопровождении двух охранников, у которых явно оттопыривались пиджаки от спрятанного под одеждой оружия.

Блекфут остановился напротив меня и первым заговорил:

– Добрый день, господа хорошие. Как вам прогулка по Ист-Энду?

– Ничем не примечательная, – ответил Уэллс. – Но нам явно не хватает хорошего экскурсовода, который сможет со вкусом рассказать нам об этом чудесном месте. Составьте нам компанию, и, уверен, сегодняшний день будет незабываем.

Блекфут сморщился, словно ему на ногу наступил верзила констебль, и сказал, брезгливо поджав губы:

– Мы покажем вам цель, установим оцепление, но ловить своего невидимку будете сами. Мои люди суеверные. А это плохая примета – делать за полицию их работу. После этого часто люди опускаются на дно Темзы с цементной обувью и улыбкой на горле.

– Мы не полиция. Вы помогаете частному лицу, – гордо заявил Гэрберт.

– Но вы все-таки работаете на полицию. В данном случае это практически одно и то же. Вас трое, уверен, вы вооружены. По крайней мере, у одного из вас чувствуется армейская выправка. Думаю, вы справитесь.

– Можете не сомневаться, – заверил его Уэллс. – Скажите, а вы привезли распрыскиватели краски?

– Да, как и договаривались. Они в зеленой машине. Мы выдадим их вам. Да, и еще. Господин Скольпеари просил засвидетельствовать перед вами свое уважение и надежду на дальнейшее плодотворное сотрудничество.

Кто бы мог тогда подумать, что эти слова в первую очередь относятся ко мне! Поскольку в скором времени мне предстояло встретиться с Джулио Скольпеари.

Чарльз Стросс залег на дно в одном из террасных домов. Увидев их, Вертокрыл сильно удивился. Виданное ли дело, чтобы у дома стены были общие с соседями справа и слева. По сути, вся длинная улица была одним домом, только с разными, хоть и типовыми, крышами, и отдельными входами. Похожие друг на друга, как братья-близнецы. Удивительное дело, как местные жители находят дорогу домой, в особенности в вечернее время суток, когда фонари светят тускло, насколько хватает бюджета у местных муниципальных органов. Но, несмотря на это, дома выглядели ярким красным пятном на фоне трущобных развалюх, где вынуждены были жить простые работяги, переселенцы из других городов Англии и эмигранты. Судьба уберегла меня от тяжелой рабочей участи, и я никогда не забредал на эту территорию Лондона, хотя и много слышал о рабочих кварталах, которые только разрастаются, благодаря значительному росту производств.

Мы припарковались в квартале от дома, где, по данным Блекфута, остановился Чарльз Стросс. К машине Блекфута подбежал мальчишка в пальто и в кепке, надвинутой на самые глаза. Кажется, этого рыжеволосого нахала я уже видел. Он что-то сказал Блекфуту, после чего вернулся на свой боевой пост. Из машины теневиков выбрался мужик, зябко запахнулся в пальто и направился к нам. Он остановился напротив моего окна и наклонился, ожидая, что я опущу стекло. Я крутанул ручку и приоткрыл небольшую щель, в которую тут же пахнуло свежестью улицы.

– Цель у себя. Никуда не выходила.

– Откуда вы знаете? – возмутился Гэрберт.

– Наши люди следят за домом с вечера. Если бы он вышел, они бы увидели, – невозмутимо ответил мужик.

– Как они могли увидеть невидимку? – удивился Уэллс.

– Не морочьте мне голову. Он здесь вполне видим. В костюме и шляпе. В другом виде и не ходит. Объект в седьмом доме. Комната шесть.

Теневик распрямился и невозмутимо направился назад к своей машине.

Уэллс красноречиво посмотрел на меня. Настала моя очередь выходить на сцену.

Самое сложное – избавиться от стыдливости. Ведь, несмотря на то что ты невидим, все равно не отделаться от ощущения, что все смотрят на твою наготу и восклицают: «А король то голый!» Ведь для того чтобы остаться невидимым для окружающих, мне пришлось полностью раздеться на заднем сиденье автомобиля. Чтобы не смущать меня и не мешать, Уэллс пересел на переднее сиденье. Я выпил вещество, которое передал мне в пробирке Уэллс, и стал ждать, прислушиваясь к организму. Время от времени я смотрел на свои руки, пытаясь поймать момент, когда они растают в пространстве. Но я так и не увидел этого.

Вот я смотрю на руки, они такие живые и отчетливые со всеми складками и щербинками на коже, перевожу взгляд на улицу, проверяя, не сбежал ли Чарльз Стросс, пока мы тут гримируемся для представления, а затем вновь смотрю на руки. Я все еще вижу их, но как какую-то студенистую серебряную массу, по очертаниям очень напоминающую ладони.

От неожиданности я вскрикнул, привлекая внимание Уэллса. Он посмотрел на меня оценивающе и заявил, что все идет штатно. Я практически уже растворился в пространстве. Рук уже не видно, лицо тоже практически истаяло, остались только глаза. Висят в пустоте между шляпой и воротником пальто. Вероятно, то еще зрелище, потому что когда Вертокрыл обернулся и посмотрел на меня, то чуть было не вывернул содержимое желудка на колени Гэрберту. Лицо его позеленело, щеки надулись, точно у лягушки перед протяжным заунывным кваканьем. Он с трудом сдержал рвотный позыв, отвернулся и больше старался не смотреть в мою сторону, пока я не разделся и не стал абсолютно невидимым для него. Но при всем при этом я сам себя видел, пускай и без человеческих очертаний, а в виде студенистой серебряной массы, но все же видел.

– У вас где-то полчаса. Я дал слабый раствор. Более крепкий не рискнул. Этого времени вполне хватит. После того как вы войдете в дом, мы отсчитаем четверть часа и начнем штурм. Ваша задача задержать Стросса, пока мы не пометим его краской. После этого будем его вязать.

– Вы же слышали, теневеки не будут нам помогать, – возразил я и подумал, как это, вероятно, странно выглядит. Уэллс разговаривает с пустотой, и пустота отвечает ему.

– После того как мы его свяжем, у Блэкфута не останется иного выхода, как помочь нам его усадить в машину да довезти до Скотленд-Ярда. Я к тому же вколю ему препарат, который на время сделает его видимым. Тот самый, что он регулярно принимал до исчезновения. Вероятно, запас его закончился, вот инспектор и тронулся разумом.

– Звучит неутешительно. Ладно, я пошел.

Я быстро вышел из машины. Идти босиком по холодной, грязной и к тому же мокрой мостовой было очень неприятно. Я тут же проклял Гэрберта за то, что он обрек меня на это испытание, затем взял свои слова обратно и снова проклял его, когда наступил в лужу, которую не заметил из-за своих переживаний. Проклятая судьба, и почему Флумен не определил меня на службу к Эдисону. Вряд ли мне предстояло у него расхаживать по улицам голым и невидимым, грозя отморозить себе все, что только можно, включая и будущее потомство.

Было прохладно. Осень непрозрачно намекала, что сейчас не время для прогулок в столь легкомысленном виде. И я ускорился, мечтая побыстрее попасть в дом. Нужный я нашел быстро, запрыгнул по ступенькам на крыльцо и остановился перед звонками. Их было шесть штук по числу квартир. И я оказался перед сложным вопросом. Звонить или не звонить? Ведь звонок может предупредить Стросса, тем более когда он выйдет открывать дверь, а на пороге никого не будет, это заставит его насторожиться. Но если я не позвоню, а буду дожидаться, пока кто-то откроет мне дверь, то превращусь тут в ледяной столб. Я не успел ничего решить, как на улице показался знакомый нам рыжеволосый мальчишка. Фрике весело подбежал к крыльцу Стросса, запрыгнул на него, чуть было не отдавив мне невидимую ногу, и нажал на звонок шестого номера. Где-то в глубине дома прозвучал звонок. Веснушчатое лицо Фрике растянулось в улыбке, и неожиданно он сказал шепотом:

– Не ссыте, дядечка, сейчас все будет сделано. Контора «Фрике и Фрике» исполнит все в лучшем виде.

В глубине дома послышались шаги. Кто-то спускался по лестнице, затем подошел к двери, и глухой голос, показавшийся мне знакомым, хотя я и не был уверен, что это инспектор Чарльз Стросс, спросил:

– Кто там? Какого черта надо?

– Я по поручению от хозяйки дома. Она сказала, чтобы я взял у вас плату за комнату за следующую неделю, – придумывал на ходу Фрике.

– Да какого черта! Я все оплатил, – возмутился голос за дверью и принялся отпирать.

Дверь распахнулась, и показался человек, одетый в серое пальто, большую широкополую шляпу-американку, шея была плотно замотана шарфом, лицо скрывали большие мотоциклетные очки, а руки были в перчатках. Я сразу подумал: кто будет в трезвом уме расхаживать по дому в подобном одеянии, мало того что непрактично, так еще и вспотеть можно, сделав пару глотков чая. Сомнений не оставалось. Это был Стросс. Человек-невидимка – собственной персоной.

Он посмотрел на Фрике, собрался было выдать гневную тираду об алчной хозяйке и дерзких мальчишках, которые, вместо того чтобы надоедать благочестивым гражданам, пошли бы на завод работать или в какую-нибудь ремесленную мастерскую подмастерьем, но тут он бросил взгляд в мою сторону и замер. Невидимка смотрел пристально на то место, где стоял я. По логике вещей он не мог меня видеть, но я чувствовал, что он видит.

Дальнейшие события разворачивались стремительно. Стросс схватил Фрике, вздернул в воздух и швырнул в меня. Я не успел отреагировать, как тяжелый человеческий снаряд сбил меня с ног, и мы полетели в кусты. Секундное замешательство, и я очнулся и начал действовать.

Первым делом я сбросил Фрике с себя, поднялся на ноги, запрыгнул на крыльцо, но дверь оказалась закрыта. Я дернул за ручку, но она оказывала молчаливое сопротивление. Тогда я спрыгнул назад на газон, схватил один из камней, которыми были обложены стволы кустарников, и, не церемонясь, метнул его в окно первого этажа. Уж не знаю, кто проживал в этой комнате и как он отреагировал на влетающий в дом камень, но явно этому не обрадовался. Посыпалось стекло. Тогда я схватил другой булыжник и быстро выстучал все осколки из рамы. После чего забрался на спину не ожидавшему такой подлости Фрике, оттолкнулся от него и запрыгнул в окно.

Я не видел, как от толчка плюхнулся лицом в землю мальчишка, но зато услышал, как громко и смачно он облил меня ругательствами. Не видя своего обидчика, он прошелся по мне в мужском роде, а затем на всякий случай повторил все то же самое, но в женском варианте. Я слышал его, но не обращал внимания. Ради дела парнишка мог бы и пострадать, уверен, что ему это зачтется. Хозяев теней никто не мог назвать неблагодарными, по крайней мере без ущерба своему здоровью. Да и мне было уже не до мальчишки. Я торопился и не все осколки выбил из рамы. Одним из притаившихся я расцарапал голень левой ноги.

Я не сдержался, выругался, и снова выругался, когда обнаружил кровь, которая просочилась по невидимой ноге. Теперь я стал более уязвим, но какого кейворита, Стросс меня и без того каким-то образом видел. Быть может, он изобрел очки-видимки или просто продал душу дьяволу за новые способности. Мне было некогда копаться в сомнениях и размышлениях, мне надо было догнать Стросса. Я спрыгнул в комнату, обратил внимание на вжавшегося в кресло деликатного старика в круглых очках, домашних тапочках и с томиком Диккенса в руках. Он смотрел прямо на меня, и я подумал, что он сейчас предложит мне чашечку кофе и выкурить с ним трубку отборного табачка. Такому человеку будет неудобно отказать, и я не стал дожидаться, когда мои безумные фантазии воплотятся в жизнь. Я бросился к дверям, открыл их и выбежал в коридор. Конечно, Стросс не станет дожидаться меня, чтобы уравновесить шансы. Дверь на улицу все еще закрыта, поэтому я бросился наверх, где располагалась комната бывшего инспектора. Перепрыгивая через ступеньку и помечая их кровью, я оказался на втором этаже.

Здесь никого не было. Жильцы, даже если мучились от приступов любопытства, прятались в своих комнатах. Я быстро нашел жилище Стросса, дверь оказалась заперта, я толкнул ее с разбега, и она поддалась. Я влетел в комнату, которая с первого взгляда показалась мне безлюдной. Потом я обнаружил одежду Стросса, в которой он встречал мальчишку-посыльного на крыльце. Значит, он разделся и теперь был невидимым. Это было очень плохо, потому что появился очень весомый шанс упустить его. Не сразу я увидел колеблющуюся от дуновения ветерка занавеску. Где-то с половину минуты было растрачено впустую.

Я отдернул занавеску и увидел открытое окно, которое вело на пожарную лестницу. Я выбрался на нее и посмотрел вниз. Я увидел Стросса – эту серебристую тестообразную массу, которая уже спрыгнула с лестницы и двигалась по тротуару, мимо не видящих его теневиков, вооруженных распрыскивателями краски. Прямо на пути его стоял Гэрберт Уэллс, слепо шаривший стволом заморозчика, рядом Вертокрыл застыл в стойке боксера, держа в правой руке револьвер. Но Строссу было плевать на них, ведь его никто не видел.

Он уходил, скрывался от рук правосудия. Он чувствовал свое превосходство, а я чувствовал приступ отчаянья, который подкатил к горлу. Ведь если мы его сейчас упустим, то шансов на его поимку не останется. Он заляжет так глубоко на дно, что никто его никогда не выцарапает. Тут я вспомнил, что, чтобы сделать невидимку видимым, его нужно пометить. А для этого я должен как-то его выделить из городского пейзажа. Я заметался взглядом по лестнице, по комнате и увидел цветочный горшок. Недолго думая, я схватил его и бросил в убегавшего Стросса.

Я мог промазать, и тогда мы потеряли бы последний шанс на поимку особо опасного преступника, но удача была сегодня на нашей стороне. Горшок точно ударил ему в спину и разбился, сбив его с ног. Этого было достаточно. Теневики увидели аномальное поведение летающего горшка и включили распылители. В мгновение они залили Стросса зеленой краской. Он вскочил на ноги, изрядно шатаясь, и тут же получил разряд заморозчика лично от Уэллса. Ледяная зеленая статуя застыла на тротуаре Ист-Энда. Теперь нам осталось только доставить этот предмет искусства в Скотленд-Ярд, пока он не начал оттаивать. Я вздохнул с облегчением. Это была вполне решаемая задача.

* * *

– Стало быть, вы утверждаете, что Стросс видел вас, в то время как вы были невидимы? – переспросил меня Уэллс. Это обстоятельство его очень заинтересовало. Он явно столкнулся с ранее ненаблюдаемым явлением. И это было вполне объяснимо, человек-невидимка до этого дня был один – Чарльз Стросс. Гэрберт ставил еще эксперименты над Штраусом, но дворецкий не покидал в таком состоянии дом, а Стросс не ходил к Уэллсу в гости, поэтому они не видели друг друга. При этом ни Стросс, ни Штраус не рассказали Уэллсу о том, что видят на месте своего тела странную субстанцию серебряного цвета. Вероятно, они не придали этому значения, потому что осознанно пошли на эксперимент и наслаждались эффектом невидимости. В то время как я вынужден был пойти на этот шаг под давлением обстоятельств.

– Значит, невидимки могут видеть друг друга. Это очень и очень любопытно.

– А вы на что рассчитывали, когда меня отправили к нему на квартиру? – спросил я.

– Я рассчитывал на то, что он маскируется одеждой под человека. Но в случае опасности избавится тут же от нее. Если вы будете при этом присутствовать, то сможете остановить его и пометить. Как мы ранее договаривались, – сказал Уэллс. Было видно, что мои вопросы раздражают его своей глупостью и пустым сотрясанием воздуха.

– Я почему-то был уверен, что увижу его. Но при этом не подумал, что он может увидеть меня. Тут я растерялся, – признал я свою ошибку.

Хорошо, что эта ошибка оказалась не роковой, и нам все же удалось поймать Стросса.

– Один человек-невидимка сможет стать предохранительным механизмом для других невидимых людей. Стало быть, в будущем, чтобы избежать злоупотребления этим открытием, нам придется создать невидимую полицию, которая будет контролировать действия невидимок. Тут есть о чем подумать. Впрочем, не будем торопиться. Сегодня мы славно потрудились и заслужили отдых.

Внезапно раздраженный и энергичный Уэллс расслабился и стал доброжелательным и заботливым, что заставляло думать о том, что он либо опять попал под волнообразное изменение своего настроения, либо торопится избавиться от меня, чтобы заняться новыми исчислениями в связи с открывшимися сегодня новыми данными. Я не стал заставлять себя уговаривать. Заявил, что чертовски устал и хочу спать. Если я на сегодня больше не нужен, то с удовольствием отправляюсь домой, чтобы помыться и выспаться. Гэрберт не стал меня задерживать.

Глава 22. Дверь в стене

Работая над созданием машины времени, Уэллс теоретически предположил существование изначального мира, в котором действуют иные физические законы, а время там отсутствует как явление. Это стартовый мир, пробный. Мир экспериментальный, на котором Творец проводил свои опыты, выстраивая остальные вселенные. Идея показалась мне бредовой, но я не стал ее отвергать, а внимательно выслушал Уэллса. В конце концов, не все его разработки оказывались жизнеспособны, но мысли его всегда были весьма плодотворными, и даже если какая-то идея оказывалась ошибочной, она порождала новую идею, из которой рождалось что-то поистине важное и интересное.

Я забыл об этом разговоре и о Межвременье, так Уэллс назвал свой изначальный мир, но однажды вечером, спустя несколько дней после задержания человека-невидимки Чарльза Стросса, сидя перед камином с трубкой, набитой ароматным табаком, и с бокалом портвейна, он напомнил мне о старом разговоре.

– Я нашел способ открыть дверь в стене, – сказал он.

Я сначала не понял, о чем говорит Гэрберт, поэтому переспросил:

– Дверь в стене?

– Дверь в Межвременье, к изначальному миру. Я долго работал над этим и наконец могу сказать, что мои труды увенчались успехом. Я готов к тому, чтобы открыть дверь. Но нам предстоит сделать самое важное – провести испытания, а именно – отправить путешественника в Межвременье.

– Какой практический смысл в этой двери и Межвременье?

– Я сейчас объясню. Наберитесь терпения, – пообещал Уэллс.

И он объяснил.

Я допил портвейн, налил себе еще один бокал и задал самый важный вопрос:

– И кто же будет тем смельчаком, что отправится в путешествие в Межвременье?

Уэллс ответил.

Я пошел на это, потому что другого выбора у нас не было. Я не знал, что меня ждет там, в этом новом неизведанном мире. В мире, где все существует одновременно и одновременно ничего не существует. Но сверхзадача, которую поставил передо мной Уэллс, добавляла мне решимости. Я должен был спасти наследие Уэллса. Спрятать его от всех глаз, от нечистоплотных рук, создать резервную копию на тот случай, если в нашем мире случится какое-нибудь несчастье и работы Уэллса окажутся уничтоженными или, чего хуже, попадут не к тем людям, которые решат использовать их на благо обогащения и войны, а не во имя мира и процветания человечества. В первую очередь мы должны были спрятать архив от профессора Моро и островитян, которые уже однажды сделали попытку его похитить.

Уэллс придумал создать архив с разработками и спрятать его настолько надежно, насколько это представляется возможным. Он долго разрабатывал этот план, и настал день, когда решил о нем рассказать мне. Сперва я не поверил в существование этого мира, затем отказывался верить в то, что Гэрберту удастся открыть в него дверь. Но он был очень настойчивым и убедительным и добился своего.

Открытие Двери было намечено на утро понедельника. Погода в тот день выдалась прекрасной. Накануне весь день шел дождь, и мы всерьез обсуждали вопрос переноса начала эксперимента, поскольку любое погодное отклонение могло вызвать незапланированные помехи, но Уэллс решил ничего не отменять. Да и утром распогодилось. Небо было ясное, солнце светило холодным отчужденным светом.

Для проведения эксперимента мы избрали «Стрекозу». Оборудование было смонтировано в гостиной, которая уже давно превратилась в помещение для испытаний, а размыкающий контур был выстроен на поляне перед особняком. Уэллс колдовал над аппаратурой, в то время как я прогуливался по поляне, на которой помимо размыкателей, представлявших собой небольшие стальные клетки, к которым были подведены провода, стояли плетеные кресла и столик со стеклянной столешницей. Уэллс словно ждал гостей-зрителей, чтобы показать им свое новое представление.

Я сел в одно из кресел, закинул ногу на ногу и уставился на возвышающийся на краю земельного участка Уэллса черный дуб с багровой от осеннего увядания листвой. Некоторое время я рассматривал дуб, который бросал тень на добрую часть поляны и на одно из кресел. Мне даже начало казаться, что в этом кресле сидит человек-тень с бокалом коньяка и насмешливо смотрит на меня. Чувство это было неприятное, словно кто-то липкими от варенья или крови пальцами касается моего лица. Я сам не заметил, как погрузился в дремоту. Я плохо спал накануне, мне все время казалось, что в комнате помимо меня кто-то есть, кто-то невидимый, кто-то, быть может сам Чарльз Стросс, человек-невидимка, почтил меня своим присутствием. Хотя я понимал, что Строссу нечего делать в «Стрекозе». Сейчас он сидит в тюремной камере, и весь Скотленд-Ярд следит, чтобы он оттуда не выбрался. Поэтому не было ничего удивительного, что меня разобрало на солнышке.

Я очнулся от сильного чувства присутствия чего-то потустороннего. Открыл глаза и увидел дверь, которая висела в воздухе на высоте двух футов от земли. Она, казалось, была зеленой, но стоило приглядеться, как дверь начинала переливаться разными цветами, и вот она уже пурпурная, а чуть позже фиолетовая, и вот даже красная. Дверь полностью закрывала черный дуб, но вот что странно – тень в соседнем кресле никуда не делась. Вероятно, ее отбрасывал не дуб, решил я и встал. Я подошел к двери, протянул к ней руку, но не успел коснуться.

– Пожалуйста, не трогайте, – послышался голос Уэллса.

Он шел ко мне от дома с заплечной сумкой. Накануне Гэрберт убирал в нее тетради с расчетами, распечатки отчетов об успешных экспериментах, чертежи и прочие документы, составлявшие Архив Уэллса. Было решено, что в первое путешествие в Межвременье я возьму с собой весь архив. Если удастся сразу найти место для его хранения, я спрячу его и составлю по возвращении подробную инструкцию о местонахождении архива, которую мы также спрячем в удобном для нас месте.

– Я думал, Дверь – это условное название, а не настоящая дверь, – сказал я.

– Вы абсолютно правы, Николас, Дверь – это вовсе не межкомнатная или наружная дверь. Это всего лишь удобная для нас визуализация явления природы. Вполне вероятно, и я даже предполагаю, что так оно и есть, Дверь выглядит как какая-нибудь дыра или что-то еще, но наш мозг ищет для нее более подходящую форму визуализации, поэтому Дверь – это просто дверь. Но об этом не стоит задумываться. Это просто надо принять и двигаться дальше.

Уэллс поставил в кресло сумку.

– Я все собрал. Вы должны понимать, что ваш путь назад зависит только от вас. В мире, который ждет вас, нет никаких путеводителей и карт, нет ничего такого, за что бы вы могли уцепиться, чтобы, как за нитью Ариадны, вернуться назад. Все, что вас ждет там, только ваш опыт и ваш выбор. Я не смогу помочь вам. И никто не сможет помочь. Поэтому очень важно, чтобы вы запомнили расположение Двери и смогли вернуться назад. Я бы предложил вам не уходить далеко от нее, чтобы не терять из виду. Но решайте сами. Это ваша дорога.

Я взял заплечную сумку, взвесил ее в руке, показалось, что терпимо тяжелая, и повесил ее за спину, удобно подтянул ремни, так, чтобы она не мешала.

– Оружие не даю. Неизвестно, как оно себя поведет в том мире. Поэтому там вы рассчитываете только на себя. И помните, что ваше главное оружие – это ваш разум, – напутствовал Уэллс.

Как же я не хотел никуда идти! Тем более за эту подозрительную Дверь, где меня ждало неведомое. Никогда еще я не являлся составной частью эксперимента Уэллса. Но я знал, что Гэрберт не стал бы подвергать меня неоправданному риску.

– А если пойдет дождь? – неожиданно вспомнил я.

– В ближайшие несколько часов он не предвидится. К тому же вы вернетесь в то же время, из какого уйдете. Так что для нашего мира пройдет всего несколько секунд. В это время ничего не произойдет.

– А если отключится электричество? – уточнил я.

– Такое стечение обстоятельств признается мной ничтожным, но и этот случай мной предусмотрен. В подвале «Стрекозы» установлены два резервных генератора.

Уэллс посмотрел на меня и ободряюще улыбнулся.

Я, как мог, оттягивал тот момент, когда мне предстояло сделать шаг за Дверь. Этот шаг страшил меня. Я стоял перед ней и боялся открыть. Уэллс не торопил меня. Он понимал, что один маленький шаг для человека мог стать большим шагом для всего человечества.

Я протянул руку к Двери, и она открылась сама. Что там, за Дверью, я не видел. Все скрывал серый туман.

– Ну, с Богом. Не задерживайтесь там, Николас, – сказал Уэллс.

Я взял плетеное кресло, поставил его перед дверью и использовал как ступеньку. Шаг на него, шаг за дверь. Пересекая дверную черту, я прислушивался к себе, пытаясь понять, что меняется вокруг и во мне. Но не почувствовал никаких изменений. Ничего не произошло. Сердце как билось, так и билось, мысли как лихорадочно метались, так и продолжали метаться. Я был самим собой, и не преобразовался, шагнув в другой мир.

Оказавшись за Дверью, я услышал громкий звук, с которым Дверь захлопнулась. Я еще не видел новый мир, но обернулся, чтобы посмотреть, что оставил за своей спиной.

И не обнаружил Двери. Я стоял перед двумя высоченными деревьями с раскидистыми ветвями, усыпанными разноцветными листьями, кронами они сплетались воедино, образуя арку, внутри которой дрожал густой искрящийся влагой туман. Стоило сделать шаг в эту арку, и я бы вернулся назад в «Стрекозу» к Уэллсу. Знание того, что у меня есть путь к отступлению, грело мое сердце. Я обернулся и посмотрел на мир, в котором не существовало такого понятия, как время.

Время – палач всего сущего, безжалостный убийца самой жизни. Здесь не чувствовалось его дыхания, оно никогда не приходило в этот мир, разрушая все созданное до него. Здесь царило Межвременье, вся история нашего мира была закапсулирована и спрятана внутри этого мира, где фараоны, Война Алой и Белой розы существовали одновременно с дирижаблями и тихоокеанскими лайнерами, где Большой взрыв и Великое угасание совершались одновременно. Я чувствовал трепет, какой испытывает любое разумное существо, оказавшееся перед чем-то несравнимо большим, величественным и разумом непостижимым.

Глава 23. Межвременье

Вокруг меня простирался лес, среди которого возвышались многоэтажные дома из бетона и стекла. Они сливались с деревьями, словно были единой стеной, из которой и состояло мироздание.

Деревья росли из асфальта.

Деревья росли из земли.

Деревья пробивали себе дорогу к небу сквозь здания и крыши, к небу, которое представляло собой бесконечные барханы песка, и в них плыл масляный яичный желток местного светила с красными кровавыми прожилками. Здесь все было настолько тесно, что было непонятно – то ли дома подпирают деревья, то ли деревья поддерживают дома. И в то же время в этой тесноте было столько простора и воздуха, что я начал с непривычки захлебываться, задыхаться от переизбытка свободы и бесконечности.

Стены домов оплетали виноградные плети, усеянные густыми гроздьями с огромными синими ягодами, полными сока и сладости. Виноград здесь был повсюду, словно я угодил на бесконечную плантацию богатейшего в мире винодела.

Стволы деревьев были усеяны дуплами, которые в то же время были заперты дверями с маленькими замочными скважинами. Отчего складывалось впечатление, что и не деревья это вовсе, а древесные многоквартирные дома, в которых живут неведомые лесные жители, любящие виноград и масляные фонари.

Их здесь было тоже в избытке, через каждые пару-тройку ярдов стояли фонари на высоких столбах, больше похожих на изящные страусовые лапы. Они освещали мне дорогу. Я задумался, сколько фонарщиков зажигает и тушит эти фонари, и где прячутся эти фонарщики, когда миру не нужны их услуги. Огни фонарей также выглядывали из окон, словно тонко намекая мне, что в этих домах кто-то живет. Освещали они и деревья бесконечного всепоглощающего леса.

Я почувствовал необъяснимый прилив счастья. Я словно помолодел на несколько десятков лет, вернувшись в ту чудесную пору юношества, когда, даже несмотря на все беды и невзгоды мира, жизнь, кипящая внутри и вокруг, кажется изумительной, опьяняющей, дарующей мечты и надежды. Пускай я знал, что большинство этих мечтаний пустые и несбыточные, а надежды разобьются о скалы суровой реальности, так не любящей людей, их порождающих. Мне снова было семнадцать лет, и вся жизнь еще была впереди, и я снова верил в себя, в свою способность перевернуть весь мир и добиться всего, чего я хочу. Семнадцать лет – пора наивности и святой веры, которая потом с годами оставляет нас, лишая возможности совершить чудо. В семнадцать лет мы верим, что способны своей волей обратить воду в вино, а мертвого заставить встать и идти. Но мало кто способен сохранить эту веру хотя бы годам к тридцати. А уж к сорока она превращается в призрачное, малоуловимое облачко.

Меня качнуло, я случайно наступил на подножие фонаря, и он пришел в движение. Поджал под себя страусовую лапу, скрючив боязливо пальцы, теперь фонарь просто висел на столбе в воздухе, ни на что не опираясь. Другие фонарные столбы завибрировали и пришли в движение. Ближайший ко мне столб выпростал откуда-то из-под себя вторую страусовую лапу и отбежал в сторону. Другие столбы тоже обзавелись вторыми лапами, что позволило им свободно перемещаться в пространстве. Столбы разбежались подальше от меня, словно опасаясь, что я нарочно стану прыгать и топтаться на их лапах с неведомой, но обязательно садистской целью.

Но я не обратил на них внимания. Мало ли кто чего опасается и кто чему не верит. Я зашагал дальше по дороге из желтого кирпича, совершенно забыв о наставлении Уэллса помнить о Двери, через которую я пришел в Межвременье. Не помнил я и о рюкзаке, притаившемся невесомым грузом у меня на спине. Проходя мимо большой стеклянной витрины, в отражении я увидел, что рюкзак, в котором содержался архив Гэрберта Уэллса, превратился в прилипшего к моей спине и мирно дремлющего хамелеона. Древняя ящерица время от времени выстреливала вверх языком, ловя из воздуха светлячков, которые, казалось, преследовали меня, роясь в воздухе блестящей тучкой. Увидев этого хамелеона, я вспомнил, с какой целью оказался в этом древнем изначальном лесу, и решил, что больше никогда не позабуду об этом. А для этого я забормотал себе под нос: «спрятать архив, спрятать архив», правда, через несколько минут я уже бормотал что-то невразумительное: «врякать морив, брякать хорив, трюкать хравив».

И как тут было не забыть о том, зачем я пришел в этот мир, когда вокруг творилось столько невообразимого и необъяснимого. Дорога повернула, и я оказался на соседней улице. Здесь росли деревья, с вершин которых на стальных цепях свисали толстенные книги. Их было множество, возжелай я их сосчитать, то неизбежно сбился бы со счету, минуя первую тысячу фолиантов. Я подошел к ближайшему дереву и протянул руку к книге в коричневой обложке. Я подумал, что недурно было бы найти свободную цепь и привязать к ней архив Уэллса. Где спрятать книги, как не в библиотеке. Здесь их точно никто не найдет. Важные знания, способные изменить законы мироздания, следует растворить в океане других знаний, чтобы они не попали в опасные руки. Среди вороха ненужности и бессмысленности они затеряются и станут безопасными, в то же время я смогу вспомнить дорогу к ним. И если когда-нибудь потребуется восстановить утраченное, я смогу без труда сделать это. Достаточно лишь снова отыскать и открыть Дверь в Межвременье.

Я робко коснулся книги, почувствовал, как она задрожала, приглашая к диалогу. Я уверенно завладел ею, раскрыл том, и изнутри с золотистых страниц ко мне вынырнул мой двойник. Его лицо зависло напротив моего. Его глаза смотрели в мои. По пояс он выглядывал из книги. Даже не было видно его рук, но он тут же исправил это недоразумение, стремительно стянул с головы котелок и поклонился мне, приветствуя.

Я застыл, не зная, что делать. Я почувствовал, что еще чуть-чуть – и поврежусь рассудком безвозвратно, и в то же мгновение дороги назад мне не будет. Я стану частью этого сумасбродного мира, лишенного разрушительного и в то же время упорядоченного влияния времени. Теперь, вглядываясь в лицо своего книжного двойника, я понял, что мироздание было создано безумным Творцом, потому что только безумец способен отчаяться на такое творение. И это безумие растворено во всем живом на планете. В каждом из нас растворена искра безумия Творца. Мы вольны распоряжаться ею по своему усмотрению. Кто-то забывает обо всем и старательно тушит ее в себе, потому что, быть может, боится того изначального, что спрятано внутри. Кто-то не обращает на искру никакого внимания, проживая свою жизнь в серости и праздности. А кто-то, почувствовав ее, старательно разжигает, становясь непохожим на людей вокруг, и тогда начинает творить, пробуждать что-то новое или конструировать из того, что было, оригинальные конструкции и смыслы.

– Позвольте узнать, что ищете вы здесь-сейчас-всегда? – поинтересовался у меня книжный двойник.

Я удивился, услышав его. Никогда не думал, что у меня такой приятный, располагающий к себе голос.

– Я ищу место, которое могло бы стать тайником для многих знаний и открытий.

– Зачем прятать в тайник знания и открытия? – удивился мой двойник.

– Потому что если их не спрятать, то они могут разрушить мир, с одной стороны, а с другой – могут потеряться в небытие, – ответил я.

Двойник мой сочувственно покачал головой.

– Спрятать, чтобы не потеряться, звучит очень разумно.

Двойник снова снял котелок, почесал макушку, улыбнулся озаренно, точно вспомнил о чем-то, и сказал:

– Ищите Дом Дракона. Дракон поможет вам с тайником.

– А где мне искать этот Дом Дракона? – спросил я, поскольку не представлял, как мне ориентироваться в пространстве, в котором не существовало никаких ориентиров.

– Нет ничего проще. Спроси об этом у дерева. И будет тебе ответ. Только не поддавайся сожалениям об утраченном. Иначе засосет и не выберешься.

Двойник втянулся внутрь книги, и она захлопнулась.

Цепь дернулась, и книга взлетела стремительно вверх, будто неведомый рыбак подсек и поспешил завладеть своим уловом.

«Что значит не поддаваться сожалениям об утраченном? – задумался я. – И у какого дерева я должен спросить дорогу к Дому? Деревьев повсюду великое множество, какое дерево нужное и подскажет нужную дорогу? А что, если дерево будет не то и дорогу укажет не ту, не заблужусь ли я с таких указаний?»

Я бодро зашагал по улице, раздвигая висящие повсюду на железных цепях книги. Иногда мне казалось, что книги издают какие-то звуки, кто-то смеется, словно от моих прикосновений книге было щекотно, кто-то всхлипывал, с трудом сдерживая рыдания, вызванные тем, что я прошел мимо, не задержался, не открыл, не ознакомился с содержимым. Кто-то, наоборот, злился оттого, что его проигнорировали, и посылал мне вслед проклятия, которые заглушал толстый переплет. Не было ни одной книги, что осталась бы равнодушной к моему появлению в ее жизни. Через какое-то время я почувствовал страх. Мне стало внезапно страшно находиться среди всех этих книг, среди множества жизненных историй и вариаций чужих судеб, что удерживали толстые цепи замысла Творца. Я начал опасаться, что книги начнут бросаться на меня, желая причинить мне вред. Я прибавил шагу и вскоре очутился в новом месте, не похожем ни на что виденное мной раньше.

Он сказал, спроси у дерева, но как у него спросить, если здесь повсюду одни камни? Я оказался на площадке, окруженной отвесными скалами, каменными столбами, больше похожими на торчащие вверх пальцы, и непонятными сооружениями из продолговатых камней, сложенных друг на друга. Я замер, чтобы осмотреться. Непонятно было, что ждать от нового места, в котором не осталось ничего живого. На первый взгляд скалы казались безопасными. Дорожка вела дальше между каменными нагромождениями. Не хотелось думать о том, что будет, если вдруг случится камнепад. Достаточно одной каменюки по голове, чтобы навсегда раствориться в Межвременье. Я даже подумывал о том, чтобы повернуть назад и спрятать архив где-нибудь в книжном лесу, но все же решил последовать совету двойника.

Я продолжил путь, при этом постоянно задирал голову, опасаясь неприятного сюрприза с крыши мира. Все это время меня окружали подозрительные звуки: что-то падало, осыпалось, громыхало, и я ожидал, что начнется камнепад, но на этой узкой тропинке у меня не было шансов спастись. Разве что убежать назад.

Оттого что я постоянно задирал голову, я начал различать, что камни наверху вовсе не монолитные и не безжизненные. Я видел движение наверху. Я стал различать замаскированные двери, ведущие в скальные жилища, а также окна, заставленные каменными шторками. Иногда мне удавалось поймать серые ломаные фигуры, которые двигались поверху. Мне казалось, что они следят за мной. Я – чужак – вторгся в их мир, который существовал всегда в неизменном виде. И таким образом я мог стать тем самым мелким камушком, который подтолкнет каменную гору к грандиозному обвалу.

Я старался идти аккуратнее, не задевать ничего вокруг, не нарушать бесконечную идиллию каменного царства. Наконец обитатели вершин стали более смелыми и стали чаще попадаться на глаза. Они напоминали серых человечков, составленных из сталактитов, головы же были похожи на каменные чаши с множеством торчащих вверх сталагмитов. Из такой чаши-головы на меня взирали красные уголья глаз. Я назвал этих чудаков стоунитами. Живущие среди камней, берущие свою силу из камней, кто они были, как не каменные люди. Стоуниты следили за мной, проявляли любопытство, но не шли на контакт. Они не спускались близко, держались на расстоянии, но провожали меня в этом каменном лабиринте, словно хотели убедиться, что я уйду, не причинив им вреда.

Наконец дорожка вновь повернула, и я увидел впереди огромное дерево, которое стояло на границе леса и скал. Я испытал радость, что покидаю это негостеприимное место с недружелюбными стоунитами. От присутствия деревьев мне стало легче, я уже не опасался за свою жизнь и смело зашагал навстречу исполину.

Чем ближе я подходил, тем больше различал детали, которые говорили мне о том, что дерево это совсем не такое простое, как мне казалось изначально. Основание его представляло собой фигуру человека, сидящего в позе мудреца. То ли человек, застывший в вечном размышлении, врос в дерево, то ли дерево выросло из человека, размышляющего о вечном. Он был не молодой и не старый, с длинной бородой, ниспадавшей на грудь, с густыми волосами, разлитыми по плечам, и закрытыми, обращенными внутрь себя глазами. Руки его были сложены на груди крестом, так что ладони касались противоположных плеч.

Я остановился, не зная, как мне поступить. То ли пройти дальше, обогнуть странного древочеловека, то ли остановиться и попробовать с ним заговорить. Быть может, о нем говорил двойник, и он знает и подскажет мне дорогу к Дому Дракона, где я смогу избавиться от своей ноши и вернуться назад домой. Я не знал, как мне поступить, переминался с ноги на ногу в нерешительности. Позади меня возле границ скал начали скапливаться стоуниты. Они не понимали, почему странный непрошеный гость остановился и не идет дальше. Любопытство, неведомое доселе чувство, не давало им покоя.

Я не знаю, решился бы я хоть на какой-либо шаг, если бы древочеловек не зашевелился и не открыл глаза. Выглядело это так, будто дерево пыталось всеми силами вырваться из земли, выкопаться и отправиться в свободное путешествие. Словно и не дерево это было, а скульптура из гипса, только что отлитая и не успевшая застыть.

На меня смотрели черные глаза древочеловека, и была в этом взгляде легкая досада, растворенная в равнодушии. Древочеловек не был удивлен гостю, словно через него каждый день проходили тысячи гостей. Но в мире, где не существовало времени, не было дней и ночей, все события происходили одновременно и не происходили в то же время.

– Я ищу Дом Дракона. Мне сказали, что вы можете помочь, – осмелился я сказать.

– Зачем тебе Дом Дракона? – спросил древочеловек.

Голос у него скрипел и не походил на человеческий. Скорее на плохую граммофонную запись.

– Я хочу оставить на хранение очень ценные знания.

– Быть может, ты хочешь увидеть прошлое или познать настоящее, а быть может, открыть будущее. Здесь все возможно. А я могу показать тебе…

– Прошлое прошло. Назад его не вернуть. Настоящее я познаю сам. А будущее формируется моими усилиями. Если я где-то оступлюсь, значит, сам виноват. Так что мне нужен только Дом Дракона, – придав твердости голосу, сказал я.

Но древочеловек меня словно бы и не слушал.

– Здесь нет настоящего, прошлого и будущего. Здесь есть – сейчас. И это сейчас можно развернуть в любую реальность. Например, я могу тебя вернуть в пору твоей юности, и ты вновь увидишь свою Салли.

Я не ожидал услышать это имя, которое продолжало жить где-то глубоко внутри меня, но которое я не вспоминал уже множество лет. А ведь когда-то, когда мне было лет шестнадцать, оно многое для меня значило. Хотя для меня ли? Осталось ли во мне хоть что-то от того наивного юноши, который считал, что весь мир принадлежит ему, что он способен на все, даже перевернуть мир, подчинив его себе.

Я ничего не ответил. Просто не успел, как мир вокруг меня преобразился. Не было больше ни древочеловека, ни скал и стоунитов за спиной. Я стоял на пороге большого многоквартирного дома с маленькими балкончиками, увитыми зеленью.

Каким же наивным и смешным мальчишкой я был, когда каждый раз замирал на пороге этого дома, не решаясь переступить его. Она жила на третьем этаже, под самой крышей, с ее балкона при должной ловкости и желании можно было перебраться на черепичную крышу, чтобы прогуляться и посмотреть на реку Новчицу, что, извиваясь, рассекала городок на две части.

Салли Даунинг, дочь британского офицера в отставке, который по неизвестным мне причинам переехал в захудалый хорватский городок, где занимался какой-то коммерцией, о которой не принято было распространяться. Салли, темноволосая, бойкая девчонка, с живым ярким воображением и неуемной любознательностью, быстро стала центром притяжения ребятни всех окрестных улиц и дворов. Она придумывала игры и разные фантастические истории. Вокруг нее все время происходило все самое интересное. То они уйдут в поход на поиски Эльдорадо вдоль берега Новчицы, то отправятся выкапывать клад графа Дракулы, который непонятно каким образом оказался закопан на месте бывшего особняка помещика Деркулова. То Салли расскажет о том, что в полуразрушенном средневековом замке владетеля Джаковича, который возводил свой род к знаменитому роду Бабоничей, завелось привидение, и они отправлялись на охоту за ним. Замок и правда был жутким местом, поговаривали, что здесь за долгие годы существования не один десяток человек расстались с жизнью, а последний владетель вообще водил дружбу с дьяволом, продал ему душу, поэтому и прожил больше ста пятнадцати лет, а скончался, поперхнувшись вишневой косточкой. Так они и жили, предаваясь радости и приключениям. Родители запрещали мальчишкам водиться с этой оторвой, которая непонятно куда их может завести, но только кто в таких случаях слушает родителей? Девчонок пугали, что если они будут дружить с такой ветрогонкой, то наберутся у нее дурных манер, а потом до самой седины не смогут найти себе мужей. Но кто может остановить буйство юношеского воображения? Кто может заставить младое сердце биться спокойнее? Кто может запретить любить, когда этому чувству отданы все силы и помыслы?

Все мальчишки окрест были влюблены в Салли Даунинг. Не миновала эта участь и меня. Я оказался сражен сразу, как только увидел ее искрящиеся добротой и азартом глаза. И у меня не было никаких шансов на то, чтобы привлечь ее внимание к себе. Ко мне она относилась как к одному из ее товарищей по играм, не выделяя ничем, но и не задвигая на третьи роли. Сколько раз я приходил к этому дому, чтобы признаться в своих чувствах, сколько раз я нерешительно топтался на пороге, но так и не переступал его. Юности хватает безрассудства, но его уравновешивает робость влюбленного сердца. Я так и не переступил тогда ни разу порог дома, чтобы наедине пообщаться с Салли, открыться ей. Но множество раз бывал у нее вместе с остальными ребятами. Но то, что несвойственно юности, присуще зрелости. Я решительно толкнул дверь и вошел внутрь. Тридцать ступенек, и я оказался возле дверей ее квартиры. Я хотел было позвонить в звонок, но обнаружил, что не заперто. Я тронул дверь, и она сама открылась. Я вошел внутрь.

Переступив порог, я почувствовал, что вся моя решительность куда-то пропала. На глазах я глупел, превращаясь во влюбленного мальчишку, позабывшего, что значит быть самим собой. Я стряхнул оцепенение и прошел в гостиную, где матушка Салли угощала нас чаем с вареньем и баранками, которые продавались в лавке еврея Самуэля Каца, старого пекаря, известного своей выпечкой на весь город и его окрестности. Я оглядывался по сторонам, но нигде не было видно ни души. Я был один в этой пустой квартире, но я чувствовал ее присутствие. Она была тут, повсюду, на всем ощущался отпечаток ее жизни. Я шагнул к окну, хотел было выйти на балкон и посмотреть на улицу, быть может я увижу ее где-то там, но мелодичный бархатный голос остановил меня.

– Николас, это ты?

Я резко обернулся.

Она стояла в дверном проеме. Такая, какой я ее запомнил, полная солнца и счастья, невысокого роста, стройная, с трогательной улыбкой, совсем еще девчонка. Да и я сейчас не выглядел закаленным жизнью мужчиной. Все мои годы, испытания, опыт покинули мой внешний облик. Я был таким же юным, вперед смотрящим, восторженным юношей, как и моя Салли.

– Я, – только и смог сказать.

– Я ждала тебя, – ответила Салли.

Ждала – это слово взыграло во мне, пробуждая бурлящий водоворот чувств. Я покачнулся от накатившего волнения и ухватился рукой за спинку кресла. Она ждала меня. Все эти годы ждала. Разве такое могло быть? Разве мог я надеяться на что-то большее?

– А я искал тебя, но не мог найти, – признался я.

– Ты останешься со мной? – спросила Салли.

Я готов был ответить. И мой ответ был безоговорочным – «ДА», но вдруг тень из окна упала на комнату, на ее лицо, на ее фигуру, и я осознал и вспомнил.

Ушедшего не вернуть. Нельзя вернуться в прошлое, чтобы переписать свою жизнь набело. А даже если это было бы возможно, честно ли это к реальности, которую ты прожил? Да и мог ли я остаться с Салли? Ведь остаться с ней означало, что я должен умереть, как когда-то умерла она.

На душе стало тошно и тяжело. Я сделал шаг назад и еще, чтобы быть подальше от этой любимой комнаты и любимого образа, который уже давно растворился в Межвременье, и оказался на балконе. Легкий ветерок охладил мой пыл, остудил мою горячую кровь. Я зажмурился, пытаясь разорвать цепь воспоминаний.

Я с трудом вырвался из этого опьяняющего омута ностальгии. Время – тот крючок, на который тебя цепляет вечность, и пытается управлять тобой, играя на струнах твоей души. Я давно перестал быть таким, каким меня пытался показать древочеловек, да и Салли давно умерла от чахотки. Я решительно шагнул к древочеловеку, а он уныло зевнул, и я прочитал в его глазах приговор. Если сейчас я не пошевелюсь и не сделаю что-то важное, то он откроет мне дорогу к моей смерти. Как я смогу жить дальше, когда узнаю, где, когда и при каких обстоятельствах оборвется моя земная дорога.

– Мне нужен Дом Дракона. Если ты не покажешь его, то я тебя сделаю хранителем знаний. Подумай, нужна ли тебе такая ответственность!

Я выкрикнул ему это в лицо.

Древочеловек замер, ошеломленный такой наглостью. Еще никто и никогда не разговаривал с ним в подобном тоне. Впрочем, я очень сомневался, что с ним вообще кто-то когда-то разговаривал, а если даже такое и случалось, не было ли это игрой его воображения?

– Иди в сторону солнца. Ты увидишь Дом Дракона. Ты не сможешь пройти мимо его дыхания.

Древочеловек вновь зашевелился, поудобнее устраиваясь. Наконец он затих, и дерево, растущее из него, застыло. Он смежил глаза и вновь погрузился в вечное созерцание вечности.

Иди на солнце, это хороший совет. И я решил последовать ему. Все равно другого пути у меня не было. Не возвращаться же с невыполненным заданием к Уэллсу. Я обогнул древочеловека и зашагал вперед к лесу, сквозь который было проложено множество дорожек. Но только впереди одной висело солнце, заливая светом всю тропу. Я смело зашагал по ней, радуясь, что самое опасное, а именно искушение вариациями собственной жизни, осталось позади.

Я шагал и размышлял: а что, если бы я остался в родном селении, что, если бы эпидемия холеры обошла стороной наши земли? Как сильно изменилась бы жизнь? Что, если бы я не стал играть в карты и не познакомился с Флуменом, который стал моим персональным дьяволом-искусителем? Быть может, я смог бы стать великим ученым, таким как Уэллс, и смог бы делать научно-технические открытия, способные изменить весь мир. Но не пришлось бы при этом мне в итоге так же блуждать по Межвременью, только уже с двумя рюкзаками за спиной. Не стали бы люди, подобные Флумену или Эдисону, использовать мои изобретения в корыстных целях, которые в итоге могли бы привести к разрушению мира, к новым войнам, притеснениям и страданиям. Ведь научно-технические открытия идут рука об руку с переустройством мира, при котором страдают многие и многие. Не все способны вписаться в новую картину мироздания, и тогда такие лишние люди просто стираются с карты судеб. Быть может, сейчас я возглавлял бы какую-нибудь крупную техническую контору «Тэсла Компани» и занимался бы промышленными исследованиями, зарабатывая тысячи тысяч фунтов стерлингов, а моим главным конкурентом был бы Гэрберт Уэллс. Я сокрушенно вздохнул. Что есть человеческая жизнь, как не испытание временем? И не все это испытание проходят. Быть может, древочеловек смог бы ответить мне на вопрос, пройду ли я его.

За этими мыслями я сам не заметил, как вышел на большую поляну, по центру которой стоял большой двухэтажный дом с серыми стенами и белыми колоннами. Мне с первого взгляда стало понятно, почему это место называлось Домом Дракона. Всю оставшуюся часть поляны, на которой можно было бы провести чемпионат по игре в крикет, занимал большой дракон изумрудного окраса. Он кольцами свивался вокруг дома, морда его лежала перед крыльцом, так что пройти в дом, не побывав на свидании у дракона, не представлялось возможным.

Глава 24. Дом Дракона

Я остановился на краю поляны в нерешительности. Драконье туловище находилось в опасной близости от меня, всего каких-то несколько ярдов до блестящих в лучах солнца чешуек, и я видел, что пройти мимо невозможно. Чтобы войти в дом, надо идти вдоль дракона, который изгибами тела образовал новый лабиринт.

Я зашагал вдоль чешуйчатого массивного тела, направляясь к крыльцу с белыми каменными ступеньками, возле которого дремала голова дракона. Пар, выдыхаемый из его ноздрей, обдавал ступеньки, на время скрывая их от меня. Но до крыльца было еще идти и идти. А я вспоминал Салли, которую оставил в далеком прошлом, и Салли из настоящего, которую я также оставил, не пожелав воскрешать. Прав ли я был? Быть может, мне все же стоило оставить затею Уэллса и остаться с единственной девушкой, которую я любил? Ведь не ради ли этого мы рождены на свет, чтобы любить, и чтобы любовью строить будущее свое и человечества? Я не знал ответа, но сердцем чувствовал, что нельзя вернуться в прошлое, нельзя попробовать идти другой дорогой. Да, возможно, человек однажды, оказавшись перед выбором пути, пойдет не той дорогой, но это вовсе не значит, что, если вернуть его к точке выбора, он пойдет правильным путем. Потому что нет правильного пути, как и нет ложного. Каждый путь правильный. Ведь путь – это всего лишь выбор способа твоего развития.

Погруженный в эти мысли, я шагал к Дому Дракона, не замечая того, что дракон зашевелился, пробуждаясь. Когда же я понял, что дракон больше не спит, я уже находился неподалеку от крыльца, но в то же время до него еще было так далеко, что древний зверь мог запросто меня раздавить, растоптать, уничтожить сотней-другой способов. Я не знал, как мне теперь поступить. Я чувствовал эту дикую необузданную первозданную силу возле себя и понимал, что, пока он меня не видит, я в относительной безопасности. Но как только он почувствует чужака, то тут же попытается меня уничтожить. И перед ним я абсолютно беззащитен. Мне нечего ему противопоставить. Я был безоружен, да и какое оружие может справиться с драконом, разве что «лучи смерти», над которыми я когда-то работал, но забросил разработки, после того как Флумен сделал мне предложение, от которого я не смог отказаться.

Отступать бессмысленно. Все равно – если он меня обнаружит, то уничтожит. Значит, надо попытаться попасть в дом, обманув дракона, который спросонок может не разобраться в происходящем и запутаться в собственном хвосте. Я прибавил шагу, но осторожничал. Опасался, что если перейду на бег, то дракон заметит меня, и тогда несдобровать.

Я был возле крыльца, когда дракон обратил на меня внимание. Он все еще зевал, пытаясь очнуться после долгой спячки, и вряд ли какой-то человечек мог вывести его из себя, но вот пробудить любопытство у меня получилось. Дракон закрыл один глаз, а вторым продолжал следить за моим передвижением. Дым ритмично вырывался из его ноздрей, и я пытался угадать его частоту, чтобы, поднимаясь по ступенькам, не угодить в него. Мало ли что скрыто в этом паре, быть может, он смертелен для человека. Занятый этими мыслями, я не видел, что дракон был занят слежением за мной.

Я находился уже в двух шагах от ступенек, когда что-то массивное рухнуло сверху и преградило мне дорогу. Дракон решил поиграть с добычей и отрезал мне путь своим хвостом. Я видел сотни чешуек, аккуратно составленных друг с другом, блестящих в лучах солнца. Эти чешуйки обещали мне смерть. Я остановился в растерянности. Я не знал, что мне делать дальше. Обернулся, но путь мне преграждала часть тела дракона. Я посмотрел на его хитрую морду и увидел охотничий азарт в его желтых глазах. Надо было оставаться с Салли, тогда я, вероятно, смог бы избежать смерти. Я решил, что буду сопротивляться до конца, и если уж не сумею одолеть дракона, то смогу выколоть ему глаз, когда на пороге дома показался высокий старик в строгом костюме дворецкого и в очках с золотой оправой.

– На место, Примум! – приказал он.

И дракон с сожалением подчинился. Хвост поднялся вверх, освобождая мне дорогу. Я поспешно зашагал к крыльцу, взбежал по ступенькам и предстал перед стариком.

– Добро пожаловать, путник, – приветствовал он меня.

– Что за чертовщина здесь происходит? – спросил я, боязливо оглядываясь на дракона.

– Мы видим этот мир не таким, какой он есть, а таким, каким можем его видеть, – ответил старик и посторонился, освобождая мне дорогу.

Я вошел в дом, старик последовал за мной.

Я оказался в огромной библиотеке, заставленной стеллажами с книгами. Насколько хватало зрения, библиотека простиралась во все стороны и в высоту, теряясь где-то в облаках. А прямо передо мной стоял стол библиотекаря с изящной зеленой лампой и деревянным креслом с подлокотником и гербом, венчающим спинку, – два льва стояли на задних лапах и держали корону царя царей.

Мой путь пришел к своему завершению. Я знал, где мне спрятать архив, и как потом отыскать, если вдруг потребуется.

Старик обошел стол и сел в кресло. Взял в руки толстую книгу регистраций, сдул с нее пыль и развернул на нужной странице. Взял перо, обмакнул его в чернильницу и приготовился записывать. Все эти предметы возникали на столе по мере нужности старику.

– Зачем вы пришли, путник? – спросил он, с каким-то вызовом посмотрев на меня.

– Я принес знания, которые хотел бы спрятать от лишних людей. Мне сказали, что я могу это сделать здесь.

– Давайте посмотрим. Доставайте, что у вас есть, – потребовал старик.

Я снял со спины рюкзак, ослабил завязки, раскрыл и достал книги и тетради, все, что составляло архив Гэрберта Уэллса. Я выложил их на стол перед стариком. Он положил на верхнюю книгу высушенную миром руку, тяжело вздохнул и заявил:

– С этим все ясно. Я принимаю на хранение знания, собранные Гэрбертом Уэллсом, и обязуюсь выдать их только достойным владения.

Старик начал писать пером в книге регистрации, при этом не убирая руку с архива. Когда он закончил писать и снял руку, архив растворился у меня на глазах в воздухе. Первым моим порывом было кинуться на старика и устроить ему взбучку. Куда он дел столь ценные предметы, то, ради чего жил Уэллс, ради чего жили и творили десятки и сотни творцов, которые развивали и продвигали человеческую цивилизацию, но в то же мгновение я почувствовал успокоение. Я выполнил свою миссию. Я сдал архив на хранение в место, недоступное проходимцам. Теперь я мог быть спокойным и с чистым сердцем возвращаться назад.

Я повернулся к старику спиной и зашагал к дверям, чтобы вернуться тем же путем, каким пришел, мимо всех чудес виданных и невиданных в Межвременье, когда он остановил меня вопросом:

– Куда вы собрались?

– Домой. Через мою Дверь в стене.

– Дверь в стене там, где вы готовы ее открыть, – ответил он. – Повернитесь.

Я послушался старика, обернулся и увидел зеленую дверь, слипшуюся с ближайшим книжным стеллажом. Я протянул руку и открыл ее. А в следующее мгновение уже стоял на лужайке возле особняка «Стрекоза», а Гэрберт Уэллс в восторге обнимал меня, твердя одну и ту же фразу: «Получилось! Получилось!»

Глава 25. Визит Флумена

После моего возвращения Гэрберт настоял на серьезном отдыхе, хотя было видно, что его разбирало изнутри любопытство. Он безумно хотел, чтобы я задержался и за бокалом-другим портвейна рассказал ему обо всем, что видел в Межвременье, но по моему внешнему виду он понял, что не стоит давить и упрямиться. Слишком бледным и измученным я выглядел. Здесь, на реальной земле, прошло всего несколько секунд, в то время как мои биологические часы отсчитали несколько часов, полных напряжения и приключений.

Перешагнув дверной проем, отделяющий наш мир от изначального, я пусть и не сразу, но почувствовал дурноту, подступившую к горлу, легкое головокружение и отчего-то разочарование. Только в этот момент я смог до конца осознать необратимость своего выбора. У меня был шанс вернуться назад в прошлое, к своим истокам, чтобы зажить заново, даже, быть может, воскресить из мертвых не только свое прошлое, но и ушедших людей. В том странном мире Межвременья, где не было времени как явления, а значит и смерти, возможно было все. Я выполнил свою миссию, но в то же время в очередной раз пожертвовал своими интересами и возможностями. А главное, я больше не увижу никогда Салли. Сердце защемило, стало трудно дышать.

Таким бледным и подавленным увидел меня Уэллс, проводил в дом, предлагал остаться в «Стрекозе», но я наотрез отказался, заявил, что смогу отдохнуть и расслабиться только у себя дома, и попросил вызвать мне машину. Взять и самому позвонить Вертокрылу сил не было. Уэллс сказал, что мог бы и сам меня отвезти, только у него планы на вечер и, судя по загадочному виду и некоторому смятению в голосе, я понял, что у него назначено свидание.

В последнее время я замечал, что помимо бара «Айдлер» он стал пропадать где-то еще, после чего возвращался полный вдохновения, тайны и пряных ароматов. Я еще недостаточно хорошо знал Уэллса, но и этого мне хватило, чтобы открыть для себя, что в его жизни была какая-то загадка в прошлом, связанная с женщиной. Мне удалось разузнать, что Гэрберт ранее отличался любвеобильностью, но в последние годы целиком и полностью ушел в работу, позабыв о женском поле. Видно, все-таки не до конца. И хотя в иное время я бы попробовал разузнать, что это за дама посмела украсть сердце Уэллса, но сегодня лишь только слабая искра любопытства пробудилась в моей душе, чтобы тут же затухнуть. Я дозвонился до Вертокрыла, и он пообещал забрать меня через час. Герман сдержал свое слово. До его приезда я продремал в кресле в гостиной, не в силах даже пошевелиться, чтобы сделать добрый глоток портвейна, который Уэллс заботливо мне налил.

Покидая «Стрекозу», я сердечно попрощался с Гэрбертом, пообещав завтра утром приехать и подробно рассказать ему обо всем, что мне удалось увидеть в Межвременье. Герман отвез меня на Бейкер-стрит. Всю дорогу он бросал на меня тревожные взгляды в зеркало заднего вида. Мой внешний вид тревожил его и не поддавался никакому объяснению. Ведь еще утром я выглядел здоровым и цветущим, а сейчас напоминал каторжанина, отбывшего несколько лет на руднике. Сотни вопросов вертелись у него на языке, но мое лицо красноречиво говорило, что я не готов ничего обсуждать. Я привалился лицом к окну, которое приятно охлаждало. Мне казалось, я горю изнутри. Повышенная температура, как и общее угнетенное состояние организма, могла быть последствием своеобразной акклиматизации к родному миру после путешествия. Не хотелось думать, что я мог подцепить в Межвременье какое-нибудь редкое заболевание, свойственное экзотическим мирам, равно как и странам.

Мимо проносились деревья и дома, освещенные где газовыми фонарями, а где и электричеством. Это чередование света и тьмы сморило меня, и я задремал. Мне снился дракон Примум, с которым мне довелось познакомиться в Межвременье, и пусть знакомство оставило после себя тягостное впечатление, я опасался за свою жизнь, то сновидческий Примум выглядел весьма дружелюбным и чертовски любопытным. Он засыпал меня вопросами о моем родном мире, о том, как у нас тут все устроено. Особенно его интересовали мои политические взгляды и как я отношусь к драконам. Спрашивая о драконах, он смотрел на меня с подозрительным прищуром, словно я прославился на все миры как ярый дракононенавистник. Я заверил его, что отношусь к драконам положительно, в особенности если они умные собеседники и не хотят меня сожрать заживо. Примум остался моим ответом не удовлетворен. Он задался вопросом, как обстоят у нас в Британском королевстве дела с трудоустройством чешуйчатокрылых. Охотно ли их берут на работу, платят ли соизмеримую зарплату с белым человеком, предусмотрены ли какие-то компенсации или доплаты за долгие столетия угнетений и истреблений со стороны белой расы, а также какой продолжительности отпуск и что там с пенсией. Отчего-то меня не удивляли его вопросы, и я отвечал твердо, что драконам все двери открыты, а за соблюдением прав и свобод трудящихся следит Драконий профсоюз, который славится своим профессионализмом и кристальной честностью. Мои ответы обрадовали Примума, и он отошел от драконьей тематики, заинтересовавшись устройством Космополиса, который единственно верный и перспективный образец мироустройства. Поскольку в вопросах миростроительства я благодаря Уэллсу был подкован, я собирался уже прочитать дракону лекцию, но в этот момент Герман остановил автомобиль возле моего дома на Бейкер-стрит, и я проснулся, вероятно сильно разочаровав своим исчезновением дракона Примума.

Выбираясь из машины, я размышлял над своим сном. Мне отчаянно не верилось в то, что сны – это просто сны. По крайней мере, этот. Дракон из Межвременья не такое существо, чтобы просто сниться. Наша встреча с ним была настолько реалистична, что я поверил, пускай и в случившееся во сне. Побывав в Межвременье, я теперь связан с ним невидимыми нитями, точно пуповиной, и это позволяет обитателям изначального мира выходить со мной на связь, когда им заблагорассудится. С одной стороны, меня не могло не радовать, что я теперь такой исключительный человек, с другой – не могло не огорчать, что теперь не осталось никакого личного пространства, а на свидания меня могут дергать в любое время дня и ночи, вне зависимости от степени сознания.

Я поднялся по ступеням, открыл дверь и вошел в дом. Герман парковал автомобиль, и я знал, что через несколько минут он придет. Но меня это нисколько не волновало. Единственная мысль, стучавшаяся в голове, – добраться до постели и заснуть, желательно часов на десять. Правда, было опасение, что Примум вновь меня посетит, но дракон все-таки разумное существо, он должен понимать, что мне требуется отдых и небольшое, но личное пространство. Так что об этом я не беспокоился. И меньше всего я ожидал увидеть у себя в столовой Флумена, который с видом хозяина дома поглощал свежеприготовленную говяжью отбивную.

– С возвращением, уважаемый Тэсла. Проходите, садитесь. Будьте как дома. Правда, вы и так дома, но все же не будьте таким скованным, словно вы привидение собственной матушки увидели или живую диковинку типа дракона.

Уж лучше бы я увидел дракона, чем Флумена, которого я на дух не переносил, но не мог от него избавиться. Грехи молодости тянули к земле.

– Я вижу, вы где-то пропадали. И если бы я не знал, что сегодня утром вы покинули этот дом, предположил бы, что вы вернулись из длительного путешествия. У вас такой вид, словно вы провели несколько месяцев в Афганистане или в наших провинциях в Индии. Что же вы стоите, словно неродной. Поужинать вам не предлагаю. Я так устал вас ждать, что приготовил на скорую руку только для себя.

Я сел по другую сторону стола и задумчиво уставился на Флумена. Я усиленно размышлял над тем: Герман предал меня, перешел на сторону этого мерзкого типа и впустил его в дом или Флумен проник сам и ждет меня с утра. Осталось понять, отчего появилась такая спешка. Ведь мы совсем недавно виделись. А еще я размышлял над тем, чтобы достать револьвер из внутреннего кармана пиджака, разрядить его во Флумена, а затем отправиться спать. И я бы так и сделал, если бы не был уверен, что на шум выстрелов приедет полиция, которую вызовут бдительные соседи, да и у Флумена наверняка на улице осталось прикрытие. Так что выспаться мне не удастся.

– Что вам надо? Я плохо себя чувствую, говорите и уходите, – сказал я, отчаянно борясь с зевотой.

– Вижу, вы сегодня не в духе, – Флумен отрезал кусок мяса, окунул в острый соус и отправил в рот.

Некоторое время он жевал в молчании, явно испытывая мое терпение.

Хлопнула входная дверь. Вероятно, это Герман вернулся. Появление нового действующего лица никак не отразилось на жующем Флумене. В столовую заглянул Вертокрыл, увидел гостя, неодобрительно поморщился и беззвучно удалился. Он направился к себе, но я знал, что, если мне потребуется его вооруженная помощь, стоит только подать какой-либо сигнал. Для этих целей в столовой, как и в любой другой комнате дома, были спрятаны тревожные кнопки, приводящие в движение систему оповещения, выведенную в комнату Вертокрыла.

– Я размышляю над тем, чтобы снять вас с этого задания и перебросить на другое, с которым вы справитесь куда лучше. Есть у меня на примете одна миссия в Канаде. Вы как нельзя лучше подходите под роль исполнителя. Думаю, в течение недели оторвать вас от Уэллса и отправить навстречу новым приключениям.

Слова Флумена вырвали меня из оцепенения. Я совершенно выпустил из виду вариант развития событий, который меня никак не устраивал. Я настолько сработался и где-то даже сроднился с Уэллсом, что не собирался расставаться с ним. С Уэллсом мне было интересно. Я чувствовал себя на своем месте. И чувствовал, что во мне пробуждается сила исследователя, с которой я, как думал ранее, успел окончательно попрощаться. Если меня перебросят в Канаду, то я могу поставить крест на всем, чем сейчас горела моя душа.

И тогда я в первый раз серьезно задумался над тем, что надо разорвать свой неравноценный контракт с Секретной службой короны. Я уже отработал свой долг со всеми процентами, чтобы они могли распоряжаться моей жизнью и судьбой настолько вольно. Если бы смерть Флумена могла разорвать контракт, я бы, не задумываясь, убил его. Но я был уверен, что он предусмотрел такой вариант событий и подстраховался. И, судя по ехидной ухмылке Флумена, он знал, какие мысли роятся в моей голове.

– Если вы не хотите менять в ближайшее время место жительства, то работайте лучше. Мне нужно больше информации. Ваши отчеты пустотелы. Я недоволен ими. В течение этой недели жду от вас более продуктивной работы, иначе билет на дирижабль до Ванкувера обнаружите в почтовом ящике.

Флумен отодвинул от себя тарелку, встал и направился на выход со словами:

– Можете меня не провожать!

Глава 26. Большой Вселенский Информаторий

Ни стоуниты, ни другие обитатели истинного мира так не взволновали сердце Уэллса, как рассказ о Доме Дракона, при этом сам дракон Примум не пробудил в нем ни маленькой толики любопытства. Он отнесся к нему как к предмету интерьера, весьма экзотическому, но не выдающемуся. Старик в очках с золотой оправой заставил его на время задуматься, было видно, что он пытается осмыслить его, сопоставить с чем-то одному ему известным, но все же отложил эти мысли в сторону и взмахнул трубкой, обдав меня дымом, приглашая продолжать. Когда же я перешел к описанию хранилища, в котором очутился, Гэрберт напрягся, подался вперед и, кажется, окаменел, ловя каждое мое слово. Я подробно описал ему хранилище, стараясь не упустить ни одной детали, но я пробыл там недолго и несильно осматривался. Меня больше увлек образ дракона, который чуть было не сожрал меня на пороге, так что я был плохим свидетелем, но и этого хватило для того, чтобы Уэллс остался доволен. Он откинулся на спинку кресла и запыхтел трубкой. Какое-то время сидел молча, обдумывая поступившую информацию, затем выдохнул дым и заговорил:

– Ты никогда не задумывался, друг мой, почему век сменяется веком, а люди в основной своей массе остаются такими же, как и при царе Ироде или во времена Юлия Цезаря? Люди так же упрямы, малообразованны, малокультурны. Не все, конечно, но большая часть. Они живут в своем мире, ограниченном маленькой пирамидой потребностей, в которой духовная составляющая или путь развития стоит на самой низкой ступени. Если вообще присутствует в этом конструкте, – Гэрберт затянулся трубкой и выпустил струйку дыма.

Я отрицательно покачал головой, чувствуя, что впереди меня ждет увлекательный рассказ.

– Все дело в том, что человек способен к культурному развитию, когда он морально и нравственно подготовлен к этому. Когда мы рождаемся на свет, приходим из великого Ничто, или из Межвременья, мы изначально нацелены на развитие. Все наши информационные и энергетические каналы открыты. Даже родовая травма, которую переживает каждый младенец, не способна это разрушить. То, где вы побывали, друг мой Николас, это Большой Вселенский Информаторий, где хранятся все накопленные человечеством знания за все время существования со всеми вариациями и возможностями. Уверен, что и мой архив, пускай и в разрозненном, фрагментарном состоянии, там тоже находился. В этом месте хранятся все возможные знания обо всем на свете, там есть все изобретения, что были, что есть, что будут. Это самая ценная сокровищница, которую не купить за золото всего мира. Но вы спрашиваете меня, почему, если существует такое место, человек в основной своей массе продолжает блуждать в средневековых сумерках как разумом, так и душой? И я отвечу вам. Человек только тогда может ясно мыслить и связно выражать свои мысли, когда сможет получить доступ ко всем возможным знаниям и идеям, которыми располагало когда-либо человечество и будет располагать в будущем. Только тогда человек сможет подняться на следующую ступеньку развития и на шаг приблизиться к новому государственному образованию, единственному верному и справедливому. Как вы знаете, я называю его Космополис. В этом мире не будет места дикости, варварству, необразованности. Но что же мы видим сейчас? В очередной раз колесо изменений преобразовывает наш мир. На этот раз волна изменений идет из Азии. В Азии нет ничего плохого, но плохо варварство, необразованность, дикость. Империи гибнут под натиском варваров, которые переселяются в Империю в поисках сытой жизни и точат ее изнутри. При этом все мы при рождении имеем канал связи с Большим Вселенским Информаторием. Кто-то активно взаимодействует с ним, а кто-то просто тешит свою гордыню и себялюбие, а кто-то глух и прочно закрывается от информационных потоков. В Космополисе такого не будет. Туда войдут только те, кто достоин этого. Остальным же предстоит либо прозябать в нищете и безвестности, потому что нельзя насильно преобразовать человека и заставить его тянуться к знаниям, либо исчезнуть, как когда-то вымерли динозавры.

Уэллс затянулся дымом и некоторое время молчал, пыхая трубкой и уставившись безучастно в стену над камином.

– Теперь я получил фактическое подтверждение своей старой теории о Большом Вселенском Информатории. И если бы мы могли, пусть на базе клуба «Ленивцев», организовать прообраз, ядро общества будущего, мы смогли бы открыть сперва в Содружестве британской короны, а потом и по всему миру специальные школы, которые готовили бы будущих граждан Космополиса. Школы эти мы подключили бы к Информаторию, создав маленькие локальные Информатории, таким образом, мы с младых лет смогли бы воспитывать будущее человечество. Только в воспитании и образовании скрыт корень всех бед и всего счастья человечества. Наладив в школах каналы связи с Большим Вселенским Информаторием, мы смогли бы своими руками создать наше будущее.

– Вы оптимист, Уэллс. Вы человек идеи. Вы зажигаетесь так же быстро, как капля бензина, но сгораете еще быстрее, – неожиданно для самого себя сказал я. – Вы говорите о том, чтобы создать школы и дать им в руки доступ к тому месту, где побывал я и где теперь хранится резервная копия вашего архива, который спрятан там из-за угрозы попадания не в те руки. В руки, которые из ваших изобретений сделают оружие против всего человечества. Вы не чувствуете в этом противоречия?

Уэллс задумчиво посмотрел на меня. Было видно, что мои слова поразили его в самое сердце. Он затянулся из трубки и долгое время не выпускал дым, словно он позволял ему мыслить более ясно, видеть изъяны в своих теоретических построениях.

– Нельзя просто так дать людям в руки доступ к БВИ, – сказал я.

– БВИ? Что это? – смутился Гэрберт.

– Надоело постоянно выговаривать Большой Вселенский Информаторий. Мы не можем дать гранату в руки обезьяне. В лучшем случае она взорвет своего врага, в худшем подорвется сама. Свободный доступ к БВИ такая же граната в руках человечества.

– Что-то есть в ваших словах, Николас, – Уэллс задумчиво жевал кончик трубки.

– Какое-то время ваши школы будут работать и приносить пользу. Вероятно, они даже выпустят некоторое количество учеников, которые в будущем добьются внушительных результатов в процессе строительства Космополиса. Но только рано или поздно местные национальные правительства заинтересуются школами, в которых растят странных детей. А затем и узнают о БВИ, а дальше дело времени, когда они уничтожат школы и завладеют каналами доступа к БВИ. И начнется гонка вооружений, которая приведет либо к существенному научно-техническому прорыву, либо к гибели всего человечества. Ведь, как мы помним, грамотных, образованных людей будущего мы успеем выпустить очень мало, ничтожно мало. Мы дадим обезьяне в руки гранату и сядем рядом с ней. Разве это правильно? Разве для этого я прятал в Межвременье ваш архив?

Я пытался образумить Уэллса, хотя понимал, что и в его словах есть зерно истины. Без правильного образования и воспитания мы так и не выйдем никогда из средневековья, которое продолжает царить в душах людей. Но нельзя просто строить школы и делиться знаниями со всеми. Жители грядущего Космополиса должны быть тщательно отобраны, взвешены и признаны годными к почетной миссии стать будущим всего человечества. Только пройдя школу, избранные из них могут быть допущены к Большому Вселенскому Информаторию, знание о котором должно охраняться более тщательно, чем сокровища британской короны. Этими мыслями я поделился с Уэллсом и нашел у него поддержку.

– Верно говорите, Николас. Доступ к БВИ, как вы изволили выразиться, должны получить только тщательно отобранные и подготовленные кадры, которые составят правящую элиту будущего общества.

– Только эта элита должна быть сменяемой. Никакого застоя и поручительства. Только достойный способен стать первым среди равных, а затем равным среди первых. Только такой путь, и никакого другого.

– Мы можем открыть путь в Межвременье механически. Но к БВИ человек способен подключиться духовно, и в школах мы будем искать и находить самых одаренных детей, из которых и растить элиту. Но в то же время и не будем отказываться от Двери в стене, поскольку это прямой доступ к БВИ, – лицо Уэллса озарилось вдохновением, подобным тому, что он испытывал, когда находил ключ к неприступной задаче. – Назначьте новое собрание клуба «Ленивцев» на ближайшее время. Мы должны это обсудить с джентльменами. Время в нашем мире столь скоротечно, что мы не имеем права его расходовать на пустяки. Надо все обсудить и выстроить общую концепцию нового образования, которое приведет к постройке Космополиса.

– Сделаю, – сказал я и подумал, что вся эта концепция хомо новуса и страны будущего явно имеет антибританские черты. Флумен очень заинтересовался бы речами Уэллса и обрадовался им, поскольку мог бы надолго запереть в темницу Гэрберта за антиправительственный заговор, измену родине и подготовку к террористической деятельности. Ведь у наших псевдогосударственников любая критика деятельности правительства, предложение альтернативы уже являются предательством родины. Патриот своей страны в их понимании тот, кто, даже сидя в навозной яме, прославляет тех, кто его сюда засадил. Тот же, кто пытается понять, как он попал сюда и что сделать, для того чтобы не было больше навозных ям, а на их месте цвели сады, уже является преступником, которого надо публично расстрелять на площади. Что же говорить о Космополисе и человеке будущего! Если бы Флумен услышал идеи Уэллса, тут же принял бы решение о его ликвидации, значит, я должен сделать так, чтобы Флумен ничего не услышал. Но если клуб «Ленивцев» возобновит свои встречи, сделать это будет весьма сложно.

– Мы должны прощупать почву. Понять, на кого можем положиться. Но пока доступ к Межвременью должен быть закрыт. А ключи от Двери в стене спрятаны. Я подумаю о тайнике. Он должен быть очень надежен.

Спрятать сокровище, потом спрятать карту к сокровищам, чтобы потом замаскировать путь к карте, что ведет к сокровищам. Как же это все увлекательно, главное, чтобы Гэрберт не решил убрать единственного свидетеля для надежности. Ведь, как известно, лучший свидетель – мертвый свидетель.

Тем вечером мы еще разговаривали о Межвременье, затем обсудили расписание экспериментов и исследований на ближайшие две недели. Я же все это время думал, что моему участию в экспериментах может помешать новое явление Флумена, которому опять не понравится, что его кормят «пустышками». Но другого пути, кроме как писать липовые отчеты с разумными порциями дезинформации, я не видел. Я понимал, что долго так продолжаться не может. Я должен найти способ избавиться от поводка.

Глава 27. Джулио Скольпеари

Уэллс вдохновил меня на возобновление исследований. Долгое время я наблюдал за его деятельностью, и былая жажда научно-технических экспериментов вновь пробудилась. Я видел его азарт, непередаваемый взрыв эмоций, который он испытывал каждый раз, когда на практике доказывал или опровергал собственные теории, и я стал задумываться, что недурно было бы вспомнить былое. Забыть о том, что я променял картами жизнь исследователя, научного первооткрывателя на жизнь агента по особым поручениям. И хотя я не жаловался на судьбу, секретная служба доставляла мне удовольствие, по крайней мере в первое время, но я чувствовал, что мое предназначение в другом. И я все больше и больше задумывался о том, чтобы возобновить свои исследования.

Я внимательно следил за тем, что происходило в лабораториях Эдисона, жадно впитывал все, что печаталось в «Вестнике электричества», издании компании Эдисона. И, наконец, я понял, что должен хотя бы ради успокоения своей совести попробовать. Но я не хотел ставить в известность Гэрберта, по крайней мере до той поры, пока у меня на руках не будут первые положительные результаты опытов и я не удостоверюсь, что занимался правильным делом, а не тешил себя иллюзией собственной значимости. Но все же мне требовалась поддержка, по крайней мере с местом под лабораторию. Для исполнения того, что я задумал, требовались, по крайней мере, две экспериментальные площадки. Для одной вполне подходила квартира на Бейкер-стрит, которую я снимал, но так мало пользовался, в основном проводя время в доме Уэллса. Но вот второй площадки у меня не было. И тогда я подумал попросить у Гэрберта ключи от «Стрекозы».

Я не хотел посвящать его в подробности задуманного. Просто попросил ключи, и он выдал их мне, сказав, что в ближайшие две недели не планирует посещать «Стрекозу», и поскольку я явно замыслил что-то интересное, то он предоставляет мне отпуск с сохранением жалованья и обещанием, что, если у меня что-то получится, я первым делом ему расскажу об этом. Нет ничего проще. Тем более если возобновление моих экспериментов получит положительные результаты, я в любом случае планировал обсудить их с ним.

Правда, Гэрберт был настолько увлечен новой разработкой (или одной из старых), что вряд ли заметит мое отсутствие в течение ближайшего месяца, а когда я вернусь, будет настолько вдохновлен своим открытием, что какое-то время будет фонтанировать рассказами о нем. И что бы я там ни получил, чего бы ни добился, будет говорить только о себе.

Я принимал его. Все-таки Уэллс был гением и как гений имел право на здоровую порцию эгоизма. Я же хотел заняться электричеством, а вернее передачей его без проводов на расстояние. Была у меня одна старая разработка, которая в теории красиво складывалась, но сколько раз я в былое время ни пытался ее воплотить в жизнь, никогда не выходила. Что-то мешало, или я где-то ошибался в своих расчетах. Настала пора их проверить. Также я собирался провести эксперимент по перемещению неживого предмета на расстояние путем разложения его на составляющие части. Если электричество можно передавать по воздуху, то почему бы не попробовать передать, к примеру, птичью клетку, предварительно в точке «А» разложив ее на микроскопические составляющие, а в точке «Б» собрать воедино.

Для того чтобы провести эксперимент, требовалось соответствующее оборудование. На Бейкер-стрит, в большой гостиной, я планировал установить принимающую камеру, в то время как передающий контур собирался построить в «Стрекозе». Дело оставалось за малым – изготовить необходимое мне оборудование. Со времен службы в Континентальной компании Эдисона у меня сохранились кое-какие контакты, которые я собирался реанимировать. Хотя и знал, что эти контакты не так просты, как казались мне когда-то. Но любое оборудование стоит денег, даже если это заварочный чайник для простых чайных церемоний. Хорошо, что за прошедшие годы мне удалось скопить небольшой капитал, которым я собирался в будущем с толком распорядиться. Не лучшее ли применение денег вложить их в научный прогресс, в развитие и в приближение построения Космополиса, этой утопии Уэллса, в которую я поверил всей силой своей души?

Получив увольнительную, я первым делом отправился на Бейкер-стрит, чтобы разобраться в чертежах и наметить план работ. Каково же было мое удивление, когда я обнаружил у себя дома гостя, которому совсем не обрадовался.

– Вы входите ко мне домой как к себе, – выразил я свое неудовольствие, увидев в гостиной Флумена.

– Что поделать? Я соскучился, а добиться вашего внимания стало очень тяжело. Пришлось напомнить о себе без приглашения, – бесцветным голосом ответил Флумен. – Присаживайтесь, – предложил он мне, указывая на соседнее кресло.

Хорошо, что я отпустил Германа заранее. У него были планы на вечер. Флумен сильно раздражал его, и я опасался, как бы он не натворил чего непоправимого в порыве праведного гнева.

– Чем могу вам помочь? – спросил я.

– Да что вы. Это я приехал спросить, чем могу вам помочь. Вы так долго работаете у Уэллса без каких-либо новостей, что я забеспокоился о вашем здоровье. Вероятно, вы заболели и теперь страдаете потерей памяти. Не помните, с какой целью и зачем оказались возле Уэллса. Хотя есть другой вариант объяснения вашего молчания – Гэрберт Уэллс уехал в графство Суррей разводить пчел. Только вот уличные топтуны докладывают, что Уэллс у себя на Бромли-стрит, чем-то опять занимается. Изредка выбираясь в бар «Айдлер», где встречается с Джеймсом Кейвором и Олдосом Бедфордом. Иногда к ним присоединяется сэр Артур Конан Дойль, известный медиум и философ, и ряд других популярных в народе личностей. Но все это я почему-то узнаю не от вас. Что прикажете мне думать? Я же предупреждал. Если вы не дадите материал, я отправлю вас в Канаду пасти овец.

Флумен смотрел на меня прожигающим взглядом. Я занервничал и почувствовал тошноту. Но все-таки справился с эмоциями.

– Я не понимаю, какие у вас ко мне претензии. Я регулярно телефонирую в Дом на набережной о текущих делах Уэллса по закрытому каналу, согласно нашей договоренности, – я постарался сделать голос как можно более безучастным, но получалось плохо. – С момента вашего последнего визита прошло совсем мало времени.

Я не мог скрыть свою неприязнь к Флумену, и он чувствовал ее.

– Вы говорите о сообщениях такого сорта. Сегодня ели, пили, экспериментировали с электричеством. Гэрберт философствовал о любви. Пошли к женщинам. Все ваши отчеты словно написаны под копирку. Не отличаются разнообразием, но зато запоминаются малой информированностью. Я жду от вас другого. И вам это прекрасно известно. Чем сейчас занимается Уэллс? Чем занята его голова?

Я не торопился с ответом, пытаясь сообразить, что можно говорить Флумену, а что нельзя. И хотя Флумен постоянно заверял меня, что заинтересован в успехах экспериментов Уэллса и что всеми силами готов поддерживать его, я ему не верил. Флумен преследовал свои служебные цели, чтобы посредством моих рук контролировать Уэллса и в нужный момент взять его со всеми изобретениями под свой тотальный контроль. Флумен считал, что ученый должен работать на правительство, иначе такой ученый не нужен. Томас Эдисон придерживался мнения, что ученый должен работать на частную корпорацию, чтобы добиться ее обогащения и независимости от любых правительств. Уэллс же верил, что ученый должен работать на благо народа и процветания человечества. И я был полностью на его стороне.

Мысленно я перебрал все разработки Гэрберта, о которых мне было известно, и выдал самую безобидную идею, на мой взгляд.

– Уэллс сейчас занят изучением загробного мира.

– Что вы говорите? – не смог скрыть своего изумления Флумен.

– Уэллс сделал научное допущение, что существует загробный мир, куда переходит энергетическая составляющая человека да и любого живого существа, несущая в себе всю накопленную за жизнь информацию. В традиционных религиях эту составляющую называют «душа». Уэллс сделал предположение о наличии некоего загробного мира, или параллельной реальности, куда стекаются все души, или информация из них. Такая огромная вселенская Библиотека. Он решил найти способ установить доступ к этой Библиотеке. Последнее время занимается именно этим. Как раз для этих целей он и устраивал встречи с Конаном Дойлем, который, как вам должно быть известно, проводит известные на весь Лондон спиритические сеансы.

Я замолчал, давая Флумену возможность насладиться полученными сведениями.

Уэллс правда разрабатывал это направление, но считал его малоперспективным, а главное – скорее теоретическим, неприменимым в практике. Он рассуждал о том, что даже если такая Библиотека и существует, а в этом он не сомневался, и даже если удастся к ней подключиться, это половина дела. Самое сложное – разговорить призраков, а потом расшифровать их откровения. Библиотека должна содержать грандиозные знания в любых областях, но чтобы отделить зерна от плевел, потребуется не одна человеческая жизнь, поэтому Уэллс отложил эту разработку в сторону, занимался ею время от времени, тогда, когда скучал от всего остального. К тому же БВИ открывал куда больше перспектив для исследований, чем загробное хранилище призраков.

– Вы расстроили меня, Тэсла, хотя сами и не подозреваете об этом. Следите за Уэллсом. Не выпускайте из виду. То, чем он занимается сейчас, представляет большую опасность для нашего общества. Воскрешать прошлое, а тем более мертвецов, дурная идея. Ведь можно ненароком разбудить чуму, которая пожрет всю человеческую цивилизацию, – сказал Флумен.

Признаться честно, я мало понимал, о чем он ведет речь. О какой такой чуме, что уничтожит человечество? Но я не возражал ему, хотя и почувствовал, что с потусторонним миром явно ошибся. Надо было выбрать более безобидную тему – совершенствование породы человека для выведения лучших образцов людей, или что-то в таком духе. Где Флумен мог бы вдохновиться, загореться глазами, размышляя о совершенных винтиках в государственной машине, об идеальных солдатах.

– На какой стадии находятся эксперименты Уэллса? Удалось ли ему добиться чего-то существенного? – неожиданно спросил Флумен.

– О, уверяю вас, он пока топчется на месте, – попытался я его успокоить.

– Это и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что не могу себе представить, к чему может привести такая опасная разработка. Плохо, потому что Уэллс может впасть в отчаянье и додуматься до чего-то еще более ужасного. Держите меня в курсе, Тэсла. И если будут какие-то изменения в любую сторону, немедленно докладывайте в Дом на набережной, срочно на мое имя.

Флумен поднялся из кресла и направился на выход.

Я не стал с ним прощаться, испытав облегчение от его ухода. С одной стороны, мне удалось в очередной раз запудрить его разум, усыпить его бдительность. Но, с другой стороны, что я знаю об этом Флумене? Быть может, он еще больше насторожился и теперь станет копать, потеряв ко мне доверие.

Я запер за Флуменом дверь, вернулся в гостиную, прошел к бару, достал бутылку отличного портвейна, подаренную мне Уэллсом, наполнил бокал бордовой жидкостью и сел в кресло возле незажженного камина. Надо было поставить жизнь на паузу и подумать обо всем случившемся. Но я мог позволить себе лишь незначительную передышку, до утра, чтобы в новом дне заняться своими изысканиями. Портвейн и впрямь был превосходен. Уэллс не мог посоветовать мне дурной напиток. Он знал толк в вине.

* * *

Утро началось с легкого завтрака, за которым я размышлял над тем, как продолжать водить за нос Флумена, так, чтобы мне за это ничего не было и Уэллса при этом оставили в покое. Хотя понимал, что это утопические мечты, потому что если уж Секретная служба за что ухватилась, то хватка у нее смертельная. Но попробовать выиграть время я мог. К тому же ложный путь в виде исследования потустороннего мира на какое-то время их займет. Главное, чтобы они не решились на физическое устранение Гэрберта как человека опасного для общества и правительства.

К концу завтрака я решил, что Уэллсу пока ничего не угрожает и я могу воспользоваться своим отпуском для проведения необходимых мне экспериментов.

Джулио Скольпеари владел автомобильными ремонтными мастерскими. И все знали, что, если надо собрать необычное изделие из металла или добыть необходимые расходные материалы без лишних вопросов, обращайтесь именно к нему. Он сделает все по лучшему разряду и даст хорошую цену, так что никому не будет обидно.

С Джулио я познакомился, когда трудился на Континентальную компанию Эдисона. У нас закончились разводящие контуры, новая поставка из Штатов должна была поступить на следующей неделе, поэтому вся работа встала. Тогда руководитель Первой испытательной лаборатории Мишель Лагри отвез меня в Старый город, где я и увидел в первый раз этого кряжистого сурового мужчину с седыми висками, лысым черепом и изломанным в вечной усмешке ртом. Он представился, предложил свои услуги, а уже вечером грузовики с огромной надписью на кузове «Скольпеари» разгружались возле нашей лаборатории.

Только недавно я узнал, что Джулио является одним из криминальных авторитетов королевства. Если бы мне потребовалась его помощь как Хозяина теней, пришлось бы обращаться в «Ржавые ключи». По другим вопросам я мог поговорить с ним в Мастерских.

Можно было позвонить, предупредить о своем визите, но я решил, что с глазу на глаз будет куда вернее, и велел Герману заводить машину. Через четверть часа мы уже катили в сторону Старого города по узеньким грязным улочкам, в которых с трудом можно было распознать лондонский колорит. Но все же это был Лондон во всем своем многообразии и унылости одновременно. Я не хотел размышлять над этим разительным контрастом, как в одном и том же городе могут сочетаться традиционная серость и неизменная волшебность. Ведь именно здесь на улицах можно было встретить воющего на луну оборотня, человека-невидимку, скрывающегося от правосудия, и прочих причудливых жителей, которыми не может похвастаться ни один город в мире. Но я не успел ничего толком осмыслить, как Вертокрыл остановил автомобиль перед большим деревянным ангаром с металлической крышей, на котором огромными буквами было выведено: «СКОЛЬПЕАРИ». Я вышел из машины, попросил Германа подождать и направился внутрь.

Джулио был у себя, работал с документами, его крик раздавался на весь ангар. Он кого-то отчитывал, давал указания, вразумлял, объяснял, как надо, а, главное, как не надо делать. Я спросил у служащего, где могу найти Джулио, хотя прекрасно знал ответ, но должен же я был обозначить свои намерения. Служащий сказал мне: «Идите на голос» – и вернулся к своим бумагам. Я прошел в дальний конец ангара, который был заставлен конторскими столами, работающими станками и снующими между машинами рабочими, подошел к прямой железной лестнице, что вела на второй этаж, где находился кабинет Джулио Скольпеари. Я поднялся наверх и без приглашения вошел внутрь.

Джулио сидел на рабочем столе, заваленном бумагами. В левой руке он держал телефонную трубку, прижимал ее к уху, в правой – тлеющую сигару и напряженно слушал невидимого собеседника, время от времени вставляя реплики и ругательства. Увидев меня на пороге, он крикнул в трубку: «Иди к черту!» – и повесил ее на рычаги.

– Какие люди в Старом городе! Я думал, ты эмигрировал в Тунис или куда еще! Давно ничего не было слышно о тебе, – Джулио зажал сигару зубами.

– Я ездил по городам и странам. То здесь, то там. Деловая жизнь. Ничего больше, – расплывчато ответил я.

– Вот и хорошо. Какими судьбами в наших краях? – довольно потер руки Джулио, предвкушая интересную работу.

– Хотел посоветоваться с тобой. Мне тут кое-что нужно. Можно ли это достать.

– Показывай, – загорелся Скольпеари.

Я достал из кармана пиджака конверт и разложил на столе Джулио чертежи.

Джулио бросил на них взгляд, нахмурился, улыбнулся, хмыкнул и склонился над чертежами. Я и сам не заметил, как мы уже погрузились в работу, увлеченно обсуждая необходимые мне механизмы, из чего и как лучше их собрать, как запустить тот или иной процесс и что для всего этого потребуется. Джулио увлекся, предлагал варианты исполнения, которые тут же докручивал и совершенствовал. И ни разу он не спросил, для каких целей мне потребовались эти кабины. В конце концов он пыхнул дымом, закашлялся и предложил:

– Давай оформим все под две телефонные будки, подобные тем, что стали устанавливать в Лондоне в последние годы. Так что, если кто увидит, станет только удивляться тому, за какой надобностью тебе уличная телефонная будка в доме. Можно играть роль городского сумасшедшего или безумного изобретателя.

– Хорошая идея, – согласился я. – Мне нужно это оборудование завтра утром.

Джулио расхохотался мне в лицо, не выпуская сигару изо рта.

– Раньше среды и не жди. Тут работы до Судного дня – туда и обратно без остановок. Так что можешь даже и не мечтать.

– Я заплачу. Хорошо заплачу, – я старался придать голосу больше уверенности, хотя не был уверен в своих словах.

Что значит – хорошо заплачу? Откуда такая высокомерная самоуверенность? И откуда я возьму деньги, если он потребует правда ХОРОШО заплатить?

– Я сейчас не спрашиваю тебя, зачем тебе нужно это оборудование. Но судя по тем чертежам, что я вижу, намечается что-то интересное. И тебе наверняка потребуется толковый ассистент, который не будет крутиться под ногами, а сможет грамотно помогать при проведении экспериментов. Так вот тебе мое предложение. Завтра вечером оборудование будет у тебя. И я участвую в эксперименте.

Джулио посмотрел на меня с вызовом.

И я его принял.

– По рукам.

– Тогда оплата только за материалы и работу. Срочность в оплату не входит. Жди.

* * *

Ровно к вечеру следующего дня большой грузовик с надписями «Скольпеари» по бортам остановился возле усадьбы «Стрекоза». Из кузова выпрыгнули рабочие, которые стали разгружать оборудование. Из кабины вылез Джулио в шикарном черном пальто, костюме-тройке, котелке и с тростью, на ногах лакированные туфли, стоящие как половина моего оборудования. Он держал в зубах неизменную сигару и выглядел как сытый кот, вернувшийся с ночной охоты. Он окинул оценивающим взглядом «Стрекозу», одобрительно хмыкнул и направился ко мне.

– Мне кажется или это загородный дом господина Уэллса? Пару раз мы сюда привозили оборудование.

– Да, тебе не кажется. Так и есть, – ответил я.

– Так мы привезли оборудование для Уэллса? – уточнил Джулио.

– Нет, это исключительно для моих экспериментов.

– Очень хорошо. Уэллсу я выставляю счет в два раза дороже.

Джулио направился к дому, не обращая внимания на то, следую ли я за ним. Он вел себя как хозяин, прибывший осмотреть свои владения. И я не стал ему ничего говорить. Джулио был весь в этом. Самоуверенный, даже слишком, деятельный, но при этом душа компании и прекрасный профессионал своего дела.

Пока выгружали, распаковывали и собирали оборудование, я провел Джулио в гостиную, где предложил ему кофе, от которого он не отказался. Пока кофе варился, я позвонил Герману на Бейкер-стрит и убедился, что оборудование ему доставили и там тоже полным ходом идет сборка.

К ночи мы закончили процесс установки телефонных будок, которые заняли почетное место в «Стрекозе» и на Бейкер-стрит. Комнаты, где стояли будки, были опутаны проводами и больше всего напоминали какую-то электрическую подстанцию. Повсюду датчики, приборные панели, пульты управления. Все было готово к началу экспериментов.

Джулио внимательно все осмотрел сам, пожал мне руку и уехал, сказав, что вернется завтра утром. А я начал задумываться о том, правильно ли я поступил, что согласился на сотрудничество со Скольпеари. Быть может, правильнее было оплатить ему услуги по повышенной стоимости и не ввязываться с ним в совместное предприятие?

Проводив Джулио, я сел за руль и поехал на Бейкер-стрит, чтобы проверить, как там рабочие справились с монтажом. Они как раз заканчивали с подключением проводов к будке. Я проверил все по чертежам, принял работу и отпустил ребят. Вряд ли Джулио оплачивает им сверхурочные.

Герман выглядел недовольным. В гостиной, откуда предварительно вынесли всю мебель, теперь стояла большая телефонная будка. Пол по всему дому был устлан проводами. Ходить было неудобно. О таком понятии, как комфорт, можно было забыть. К тому же Вертокрыл не понимал, зачем его боссу требовалось так уродовать жилые помещения, делая их мало приспособленными для жизни. Я не стал его ни в чем убеждать, сказал лишь, что это временные неудобства, надо потерпеть, скоро все вернется к прежнему жизненному ритму. Герман посмотрел на меня с недоверием, но не стал возмущаться. Мог бы уже привыкнуть, что его наниматель иногда ведет себя как городской сумасшедший.

Возвращаться в «Стрекозу» на ночь глядя было бессмысленно, поэтому я решил переночевать на Бейкер-стрит. Герман накормил меня ужином. Хорошо прожаренные говяжьи стейки с гарниром из картофеля и квашеной капусты. Откуда он взял в Лондоне квашеную капусту, эту диковинку из российской глубинки, которую никто в английском обществе никогда не ел, оставалось только удивляться. Запили мы все это парой кружек английского эля и разошлись по своим комнатам.

Я долго не мог заснуть, пытаясь понять, правильно ли я поступаю, что начинаю собственные эксперименты. Быть может, мне все же остаться верным помощником Уэллса и не помышлять о научной карьере, ведь я всего лишь жалкая тень его величия. Что я могу такое открыть и сделать, что может сравниться с изобретениями Гэрберта Уэллса? Я ворочался с боку на бок и никак не мог заснуть. Мысли роились в голове. Сомнения одолевали. Я уже даже начал склоняться к тому, чтобы утром позвонить Джулио и попросить его разобрать и вывезти все оборудование, как будто никогда его и не было. Разумеется, за дополнительную плату. Но обдумать эту бредовую мысль я не успел, погрузившись в тревожный сон.

Глава 28. Песочный человек

Эксперимент пошел не так с самой первой минуты. Сначала вырубились считывающие приборы. Затем, когда мне удалось найти пробой и устранить его, заклинило дверь будки. С этим разбирался Джулио. Он громко ругался на итальянском, проклиная всех косоруких обезьян, которые работают на него. Виданное ли дело, не прошло и часа, не успели мы передать первый пакет молний из «Стрекозы» на Бейкер-стрит и принять его обратно, как начались проблемы. Разобравшись с дверью, Джулио плюхнулся в кресло и взял с журнального столика кружку с кофе.

Эксперимент состоял в том, чтобы на расстоянии зарядить пустые аккумуляторы, которые представляли собой высокие продолговатые колбы размером с книжный стеллаж. Два таких аккумулятора стояли на Бейкер-стрит и два в «Стрекозе». Их емкости хватило бы на то, чтобы питать дом в течение нескольких суток. Генераторы, установленные в подвале «Стрекозы», вырабатывали электричество, которое через Тэсла-камеры, выполненные Скольпеари в виде телефонных будок, преодолеет огромное расстояние по воздуху до Лондона и заполнит аккумуляторы. Один за другим аккумуляторы помещались в телефонную будку, и включался процесс переброса. На заполнение одного аккумулятора требовалось не менее часа. Очень емкий по времени процесс, в котором мне оставалось только следить за показаниями приборов да заносить данные в журнал экспериментов. Это было бы бесконечно скучное занятие, если бы это не был мой, выстраданный, эксперимент, за который я душой горел. Я не мог отлипнуть от приборов, внимательно наблюдал за изменяющимися показателями, мог так проторчать до самого конца отпуска без еды и питья, только громко сопящий позади меня Джулио сильно раздражал.

В отличие от меня ему было скучно. Он ничего не соображал в огоньках на рабочих панелях, смутно понимал, зачем я занимаюсь этим делом и в чем его практическое применение.

Первый аккумулятор был опустошен. Я связался с Бейкер-стрит, Герман доложил, что в принимающем устройстве аккумулятор полон. Мы оттащили пустой футляр, и Джулио принялся устанавливать новый. Я вернулся к приборам, чтобы проверить состояние перед запуском второго пакета. Я мог бы долго рассказывать и рассуждать о том, как действует «Мост Тэслы», так я назвал свое изобретение, но слушателей у меня не было, не брать же в качестве такового Джулио Скольпеари, который продолжал возиться с дверью. Похоже, она вновь заела. Я размышлял о том, что если серия экспериментов пройдет удачно, то можно будет задуматься об оформлении патента, а затем о применении «Моста Тэслы» в жизни. Сколько возможностей он давал! Сколько перспектив открывалось! Начиная от обустройства энергетических сетей до пушек Тэслы, которые способны раз и навсегда решить вопрос войны.

Мечтатель. Чертов мечтатель. Я так увлекся своими мыслями, что допустил ошибку. На приборах отразилось, что передающий контур замкнут, я запустил процесс зарядки, только после этого обернулся и увидел, что в телефонной будке остался Джулио. Он, видно, продолжал возиться с дверью и на время прикрыл ее, когда я запустил процедуру. Мост Тэслы заработал.

Я обернулся к приборной панели, застучал по ней, пытаясь отключить, но контур оказался замкнут, и процесс было не остановить. Сложно себе представить, что случится с Джулио, если телефонные будки заработают в полную силу. Его могло разобрать на молекулы и разбросать по всей протяженности от «Стрекозы» до Бейкер-стрит. Я судорожно соображал, как помешать этому, но не видел выхода. Внутри будки начало генерироваться энергетическое поле. Джулио почувствовал неладное, обернулся на аккумулятор и замолотил по двери будки. Еще чуть-чуть – и его прожарит до угольков или распылит на десятки миль. Надо было действовать решительно. Но в первое мгновение я растерялся. Анализируя потом эту ситуацию, я должен был признаться себе, что проявил непрофессионализм и непозволительную слабость. Я возился с проводами несколько минут, возможно на пару минут дольше, чем это требовалось, но наконец мне удалось разорвать «Мост Тэслы». Я тут же бросился к телефонной будке. Дверь не поддавалась, наконец мне удалось ее открыть, и в комнату вывалился Джулио Скольпеари, от которого валил пар, будто он только что побывал в русской бане.

– Ты хотел меня убить, – прорычал Джулио и вцепился мне в горло.

– Отпусти, – прохрипел я, пытаясь стряхнуть руки итальянца.

Хватка у него была железная. Еще немного – и задушит.

На столе зазвонил телефон, который заземлил обстановку. Джулио опомнился, отпустил меня. Тяжело дыша, он плюхнулся в кресло и зашарил по журнальному столику в поисках чашки кофе.

– Выпить есть? – спросил он. – Лучше чего покрепче.

Джулио достал из кармана платок и утер пот с лица. Он изрядно перепугался в телефонной будке. Думал, что ему пришел конец.

Я снял трубку и выслушал доклад Германа. По непонятным ему причинам второй аккумулятор не заполнялся. Приборы показывали обрыв на другой стороне «Моста Тэслы». Я объяснил ему, что у нас временные неполадки с оборудованием и вскоре мы вернемся к процессу. Разрешил погулять с полчаса, пока мы подготовим аппаратуру к повторному запуску. Приборы замигали, показывая всплеск энергетического поля, я сделал пометку в журнале экспериментов и отправился в бар, чтобы принести себе и Джулио по бокалу портвейна.

Когда я вернулся в комнату, то обнаружил Скольпеари, стоящего перед телефонной будкой. Он опирался на нее руками и вглядывался внутрь, словно что-то потерял и пытался найти.

– Твой портвейн. Надеюсь, не имеешь ничего против, – сказал я, приветственно поднимая его бокал.

Джулио медленно повернулся. От неожиданности я выронил бокал. Он звякнул об пол и разлетелся стеклянными брызгами. Капли портвейна попали мне на одежду и выглядели кровавыми брызгами.

Левая половина лица Скольпеари съехала вниз, так что глаз находился возле рта. Джулио улыбнулся и сказал:

– Руки трясутся? Бывает. Не переживай, все обошлось. Хотя я уже нервничать начал. Еще чуть-чуть – и поджарил бы меня, словно на электрическом стуле.

Он взял мой бокал и сделал глоток. Обогнув меня, направился к своему креслу, словно это не его глаз пытается стать закуской.

Я сходил за шваброй и аккуратно смел осколки с пола в совок. Потом наполнил себе бокал, на всякий случай прихватил бутылку и вернулся в комнату. Джулио уже допил свой портвейн и был рад обновлению напитка. Я сел, поставил бутылку на стол, сделал глоток и задумался.

Похоже, я все-таки опоздал и Джулио попал под воздействие энергетического поля, которое что-то сотворило с ним. Иначе сложно трактовать его путешествующий по лицу глаз. Я старался не смотреть на него, но тянуло разглядеть эту аномалию. А он словно и не чувствовал ничего вовсе. Зажмурился и пил портвейн.

– Признаю честно. Я чуть было не обгадился, когда почувствовал, как у меня за спиной все заурчало, заискрилось. Я даже подумал, что ты решил сэкономить на оборудовании, а для этого поджарить меня на мелком огне. Хорошо, что я ошибся.

Джулио посмотрел на меня, и в это время правый глаз начал медленно съезжать в сторону рта. Я не мог отвернуться, не мог разорвать зрительный контакт, но в то же время это выглядело ужасно. Джулио Скольпеари вряд ли будет мне благодарен за то, что я лишил его лица. Как он теперь будет вести дела, как разговаривать с заказчиками, принимать работы и отчитывать своих работников?

Я представил себе, как он орет на сотрудников за то, что они плохо справляются с заказами, не выполняют план, а в это время его лицо жонглирует глазами, которые то и дело грозят исчезнуть в бездонном провале рта.

Не успел я себе это представить, как Джулио опять начал меняться.

Я испытал приступ брезгливости в тот момент, когда его левое ухо внезапно увеличилось в размерах, растянулось и провисло до плеча. Теперь можно было не рассчитывать на то, что его сотрудники будут относиться к нему серьезно. Я с трудом сдерживался от истеричного хохота. Интересно, побочным эффектом какого процесса стал подобный распад человеческого лица? Я пытался разложить весь эксперимент на отдельные составляющие, чтобы установить, что могло пойти не так, и не видел ответа. В лучшем случае Джулио распылило бы на десятки ярдов, в худшем – изжарило. Ничто не предвещало того, что он станет клоуном.

– Я никогда бы себе не простил, если бы ты пострадал, – я сказал это только для того, чтобы поддержать разговор, поскольку Скольпеари уже пострадал и надо было понять, как вернуть ему прежний облик. Но самое важное, как донести до него тот момент, что в его внешности произошли серьезные изменения.

Джулио допил портвейн, поставил бокал на столик и встал.

– Ну, продолжим работать, – предложил он.

Я не знал, что ему ответить. Я хотел прервать эксперимент, но не готов был ему признаться в том, что кое-что пошло не так.

– Подай-ка бутылку. Чего замер? – сказал Джулио.

Я не успел отреагировать. Он рассердился и схватил бутылку, и только наполняя бокал, сообразил, что бутылка стояла слишком далеко, и чтобы ею завладеть, ему пришлось растянуть руку на несколько ярдов. От этого знания Джулио мгновенно протрезвел, поставил бутылку рядом с бокалом и посмотрел на меня. От удивления его глаза вернулись на прежнее место.

– Что происходит?

– Я не знаю, – честно признался я.

Джулио поднес руку к лицу и внимательно осмотрел ее, словно видел в первый раз. Ничего его не удивило и не насторожило. Рука как рука. Но он каким-то образом раздобыл бутылку, которая находилась на другом конце комнаты.

– Ты случайно в портвейн ничего не подмешивал? – предположил он.

– Нет. Чистый порто. У Уэллса другого не бывает.

– Может, это происки Уэллса? Один из его диких экспериментов? – спросил он с тревогой.

Я не успел ответить.

Джулио Скольпеари внезапно стал рассыпаться. Его тело превратилось в текучий песок, который решил расстаться с формой и превратиться в разноцветную кучу на полу. Такому же превращению подверглась и его одежда, которая словно стала частью его тела. Я и опомниться не успел, как Джулио Скольпеари лежал кучей морского песка на полу комнаты, которую венчали два мигающих глаза и широкий рот, выглядевший вычурно нереалистично в образовавшемся натюрморте.

– И что ты теперь будешь делать, чертов изобретатель?

Я был слишком ошеломлен. Я не знал, что ему ответить.

– Идиот, у меня же теперь нет члена. Чем я буду смущать женщин? Верни мне член, пробирка скользкая!

Глава 29. Плюсы в минусах

Я попал в весьма щекотливое положение. Каким-то образом мне удалось сделать из простого, пускай и богатого, человека песочного монстра. Я понятия не имел, каким образом это получилось, а главное – я не понимал, как это исправить. Я стоял и таращился на груду песка на полу, судорожно пытаясь представить, что мне теперь делать со всем этим добром. Собрать все в большой мешок и сбросить на дно Темзы или распылить на одном из соседних полей? Но судя по тому, что эти пухлые губы каким-то образом продолжали разговаривать со мной и сохраняли форму, Джулио Скольпеари продолжал существовать в измененном виде и к тому же еще что-то соображал. Просто так посеять его в полях или растворить в водах Темзы совесть не позволит. Живого-то человека, пускай и текучего.

– Судя по тому, что мои глаза находятся на уровне твоих коленей, эксперимент повернул не в ту сторону. Как это понимать? – спросил Джулио.

– Да что ты, все просто прекрасно. В рамках разумной погрешности, – неожиданно для самого себя сказал я.

– То есть ты изначально планировал сделать из меня кучу дерьма. Так что я могу больше не беспокоиться? – голос шел откуда-то из глубины песочного холма, и непонятно было по тембру, сердится он или доволен новым положением.

Хотя о чем это я? Как можно быть довольным тем, что случилось? На месте Джулио я бы сейчас проклинал всех на свете, начиная от матери, которая родила меня на свет, такого калечного судьбой, заканчивая горе-экспериментатором, который решил сотворить из меня эту бесформенную массу.

Судя по тому, что песочный холм нервно трясся, рассыпался, чтобы тут же собраться воедино, Скольпеари переживал весьма противоречивые чувства.

– Я не то хотел сказать, – попытался я придумать, как выкрутиться из щекотливого положения.

Чтобы вернуть Джулио исходную форму, я должен понять, где произошел сбой, в каких расчетах ошибка, но голова моя полнилась ужасом от картины, что предстала у меня перед глазами. Какой уж тут анализ, какие расчеты? С ума бы не сойти.

– А что ты тогда хотел сказать? – с угрозой в голосе спросил Джулио, и один из его глаз поднялся над кучей на тоненьком песочном стебле.

– Я сам не знаю, что я хотел сказать. Эксперимент в порядке. «Мост Тэслы» работает. А вот что ты такое? И как появился? Я совершенно не понимаю.

– Ты знаешь, я очень сильно начинаю нервничать, – сказал Джулио.

Еще бы он не нервничал. На его месте я бы был уже в бешенстве и устроил настоящую песчаную бурю. Хорошо, что Джулио еще держит себя в руках. Тут я задумался: может, вооружиться лопатой и слепить из него большой песочный замок, на вершину которого вознести глаза и рот, чтобы удобно было общаться? Но я отверг эту идею как упадническую и порочащую достоинство Джулио Скольпеари, который мог посчитать после тесного знакомства с лопатой, что его честь и достоинство порушены, и потребовать от меня сатисфакции. А каким образом я буду сражаться на дуэли с песочной кучей, я не мог себе представить даже в самом диком кошмаре.

– Не стоит нервничать. Надо искать плюсы в новом положении, – неожиданно для самого себя заявил я.

Такое чувство, что мое сознание разделилось на две равные составляющие. Одна часть отрицала все происходящее и требовала накачаться портвейном или чем покрепче ради сохранения здравости рассудка. Другая часть вела диалог с Джулио, словно ничего страшного не произошло. И мы сейчас закончим эксперимент и разбредемся по домам, как будто так и должно быть.

Песочный холм задрожал в возмущении, и неожиданно две струи выплеснулись вверх, в полете уплотнились, преобразовались в две руки, которые вцепились мне в горло и стали душить. Холм тем временем приговаривал:

– Так какие плюсы я должен искать в новом положении? Может, что могу дотянуться до всех и каждого?

Я пытался что-то ободряющее в ответ прохрипеть, но получалось сипло и неубедительно.

Наконец железный захват на моей шее исчез, и я схватился за горло и принялся судорожно глотать воздух ртом.

– Со мной опасно шутки шутить. Иначе не посмотрю на то, что ты Тэсла, отправлю кормить рыб в Темзу, и никто о тебе не вспомнит, даже твой Уэллс. Посчитает, что ты ему привиделся. Ведь он только об изобретениях своих думает и заботится, что ему какой-то человечишко!

– Джулио, взываю к твоему разуму. Какой прок тебе убивать меня? Мертвый я не могу тебе помочь, – попытался я его успокоить, тем временем прикидывая, как бы отправить эту кучу песка в печь, чтобы сделать из нее глиняный кувшин или обжечь его до состояния стекла, чтобы разбить.

Как быстро бывшие вчера союзники могут стать злейшими врагами! Тут было о чем задуматься. Ведь моя дружба с Уэллсом – это всего лишь отрезок во времени. Пройдет несколько месяцев или лет, и он потеряет меня в ворохе своих расчетов и мыслей, и я стану для него бременем, от которого нужно избавиться, чтобы двигаться дальше.

– Хорошо. Ты прав. Но, черт побери, что со мной произошло? И если ты не исправишь это, я сотру тебя в порошок.

– Скажи, ты можешь управлять своим телом? – уточнил я.

– Телом? Эту мусорную кучу ты называешь телом? Может ли песок управлять песком? – заворчал Джулио, но, похоже, мои слова заставили его задуматься. Ведь смог же он вырастить руки из песка, значит, может попробовать восстановить и все остальное.

– Представь себе, каким ты был, и заставь тело приобрести нужную форму, – порекомендовал я.

Джулио разразился витиеватым ругательством на итальянском, но все же задумался над моими словами. Песчаная куча задвигалась, перетекая из стороны в сторону, то образуя холмы, то ровняя их. Я наполнил бокал портвейном и выпил. Требовалось успокоить нервы, чтобы действовать дальше. Пока песчаная куча возилась, я осторожно опустился и, делая вид, что завязываю шнурки на ботинке, зачерпнул небольшую горсточку песка. Распрямившись, я подошел к лабораторному столу и высыпал песок на предметное стекло, положил его под микроскоп и прильнул к окулярам. То, что я увидел, поразило меня.

Молекулы этой странной субстанции, что я называл песком, хотя она песком явно не являлась, представляли собой странное и непонятное мне зрелище. Они напоминали детский конструктор, который был разделен на отдельные кирпичики, но при этом из этих кирпичиков можно было сложить любую конструкцию. Так и песок, в который обратилось тело Скольпеари, мог принять любую форму, любое наполнение. Джулио Скольпеари стал песочным человеком. В этом было много всего необычного, что требовалось исследовать. Также необходимо было понять, вследствие чего он превратился в песочного человека.

Так неожиданно для самого себя, работая над «Мостом Тэслы», я открыл «Преобразователь материи Тэслы», принцип работы которого я пока не понимал, но он был как-то связан с «Мостом». У меня на руках был живой объект для изучения, и надо полагать, что рано или поздно я смогу постичь принцип действия «Преобразователя материи Тэслы» и взять его на вооружение.

Я обернулся, чтобы сообщить о своем открытии Джулио, и обнаружил, что песчаный холм исчез, а на его месте стоит человек, вернее что-то очень на него похожее. У этого существа было две руки и ноги, только на руках он стоял, а ноги торчали вверх. И все бы ничего, можно было бы подумать, что человек решил заняться спортом и пройтись для профилактики на руках. Только безглазая человеческая голова торчала у него из живота, а глаза раскачивались на тонких стебельках, которые выходили из подошв ног.

Я с трудом сдержался, чтобы не выплеснуть выпитый портвейн себе под ноги. Выглядело это зрелище весьма жутко, что-то нечеловечески изощренное было в его облике.

– Кажется, у меня получилось, – сказала голова, торчащая из живота.

– Определенно что-то у тебя получилось, – согласился я.

Хорошо, что в лабораторной комнате не было зеркала. Уэллс по каким-то непонятным мне причинам их не любил. Иначе, если бы Джулио взглянул на свое отражение, у него мог бы случиться инфаркт. Хотя, с другой стороны, у меня тут же стало бы на одну серьезную головную боль меньше.

– Уже хорошо, что ты можешь придавать своему новому телу форму. Осталось только потренироваться в создании самой формы, – сказал я, разглядывая чудовище, которое топталось с руки на руку напротив меня.

– Тэсла, ты со мной не шути. Знаешь ли ты, что Джулио Скольпеари один из Хозяев теней? Мои ключи висят в «Ржавых ключах». Я один из тех, кто незримо управляет Лондоном. А ты вздумал надо мной издеваться. Скажи толком, что не так, – голос у Джулио дрожал. Было видно, что он с трудом сдерживается, чтобы не накинуться на меня и не порвать в клочья, вымещая весь свой страх и ярость от происходящих метаморфоз.

– Скажем так, в таком виде я не стал бы участвовать в совете Хозяев теней. Ты своим внешним обликом всех распугаешь. Хотя, быть может, это пойдет на пользу твоей репутации.

– Ты говоришь загадками, пробирка. Говори дело. Иначе я уничтожу тебя, не сходя с места. – Руки Джулио угрожающе начали расти, отчего он увеличился в размерах и уткнулся глазами в потолок. Глаза удивленно захлопали, обозревая комнату с четырехъярдовой высоты.

– Вспомни уроки анатомии и попробуй выстроить свое тело так, чтобы не походить на чудовище, – посоветовал я.

Лицо Скольпеари исказила дьявольская улыбка.

– Так бы и сказал, что я выгляжу как кусок поросячьей отрыжки. Отвернись, засранец, не хочу, чтобы ты наблюдал, как я перед тобой тут внутренности выворачиваю.

Я вернулся к микроскопу и обнаружил, что песок покинул предметное стекло, стек на стол и преобразовался в указательный палец, который ползал по столу, точно улитка, оставляя за собой мокрый след. Вид, надо сказать, ужасный. Я чувствовал, что мой «Преобразователь материи» еще наделает шуму как в научных, так и в общественных кругах. Если меня не распнут на кресте возле Тауэра, значит, мне очень повезло, потому что изобретение мое ужасное в своей сути. Если оно попадет не в те руки, сколько бед и страданий может причинить людям. Впрочем, любое изобретение в добрых руках будет служить на благо человечества, в злых же превратится в страшное оружие. Тут дело не в изобретениях, а в самой природе человека.

– Кажется, все, – сказал Джулио.

И я обернулся.

Он стоял напротив меня точно такой, каким я его видел в последний раз до песчаного происшествия. Только более правильный, с более симметричными чертами лица, с более прямым носом, без каких-либо морщинок и шрамов, что были у него когда-то на лице. Все это он подчистил, словно талантливый скульптор, желающий показать зрителю свое творение в более выгодном свете.

Скольпеари поднял руку и показал мне кулак, лишенный указательного пальца. Кажется, на этом мои приключения с песочным человеком только начинались.

Глава 30. Саркофаг Гомера

Уэллс находился в лаборатории. Только я не мог уловить его. Он постоянно перемещался, да с такой скоростью, что создавалось впечатление, что кто-то на картину бытия брызнул стакан кислоты, отчего она потекла и превратилась в движущуюся кляксу. В углу лаборатории я заметил каменный ящик, очень напоминающий погребальный саркофаг. Он был покрыт выбитыми на камне рисунками. Крышка была чуть сдвинута в сторону, и на краю повисли провода, которые уходили в глубь саркофага. На лабораторном столе лежал вытянутый металлический предмет, в который была вставлена стеклянная колба с оранжевой жидкостью. Смазанное пятно, в котором нельзя было узнать Уэллса, время от времени дергало металлическую штуковину, что-то колдовало над колбой, отчего жидкость внутри то окрашивалась в желтый цвет, то становилась пурпурной.

– Он уже вторые сутки никак остановиться не может. Очень я боюсь, что не выдержит и совсем растворится в лаборатории. Станет ее атмосферой или частью интерьера, – сокрушался Штраус. Он встретил меня на пороге и проводил к Уэллсу. – Быть может, вам удастся заставить его взять паузу на пару дней и отдохнуть. Так же нельзя. Можно совсем перегореть. А еще эта газета вчерашняя. Она очень сильно взволновала господина Уэллса.

– Что за газета? – заинтересовался я. Признаться честно, пока я находился в «Стрекозе», мне не удавалось прочитать свежую прессу.

– Сейчас. Сейчас принесу, – засуетился Штраус.

Через минуту он вернулся ко мне с газетой. Я развернул ее, встряхнул, чтобы листы расправились, и прочитал на первой странице броский заголовок:

«ПОТРОШИТЕЛЬ ВНОВЬ ВЫХОДИТ НА ОХОТУ»

Этого нам только не хватало. Либо Медведь и правда не имел никакого отношения к Потрошителю и пострадал просто так, либо у нас появился подражатель. В любом случае это было очень и очень плохо. Профессор Моро будет торжествовать и не упустит шанса отыграться. А если учесть тот факт, что он уже пытался расправиться со мной и Уэллсом, то следующие его шаги будут решительными и кровавыми. В тот раз ему требовались архивы Уэллса. Хорошо, что мы спрятали их в Межвременье. Вспомнив о нем, я подумал о своем добром знакомом драконе Примуме. После прошлого раза он мне больше не снился, но я очень сомневался, что это была наша последняя встреча.

– А свежий выпуск «Телефона» есть? – спросил я.

Мудрый Штраус знал, что я попрошу, и достал из-за спины сегодняшний выпуск газеты.

Я пролистал ее и обнаружил на третьей странице небольшую заметку о том, что полиция приступила к расследованию нового эпизода кровавых похождений Лондонского Потрошителя. А на пятой странице я увидел статью, в которой говорилось, что за последнее время на окраинах Лондона увеличилось количество диких волков и даже были замечены несколько медведей. Животные держались в стороне. На контакт не шли, но и людей не боялись. Я счел это дурным знаком. Похоже, профессор Моро стягивал к столице королевства свои войска.

Я вернул газету Штраусу и посмотрел на мельтешащий человеческий образ. Надо было каким-то образом привлечь его внимание и заставить остановиться. Только вот как это сделать? Не из заморозчика же палить. К тому же я оставил его на квартире, когда отправился в «Стрекозу».

Я подошел к лабораторному столу и аккуратно вытащил колбу из металлического держателя. Не знаю, что это такое, но она была чертовски тяжелой. Я рассчитывал, что Уэллс обнаружит ее исчезновение и тут же отреагирует. Так и случилось. Пятно стремительно смазалось к столу и замерло. Оно продолжало дрожать, перетекая цветами внутри себя, но при этом не перемещалось в пространстве, а из верхушки пятна на меня выглянули изучающие глаза. При этом их было три, потом они смазались, размножились в паучье множество, задрожали и растворились в пятне, которое начало замедляться. Через минуту мне навстречу шагнул Гэрберт Уэллс. В руках у него были часы-ускоритель, над которыми он проводил какие-то манипуляции. Наконец он оставил их в покое, и они повисли на золотой цепочке на шее.

– Рад видеть вас, Николас. Слышал, ваши эксперименты прошли совсем не так, как вы задумывали их. Были побочные явления. – Уэллс огладил усы и усмехнулся.

Откуда он мог узнать про Джулио Скольпеари и о его перерождении в песочного человека? Так недолго до того, чтобы поверить во всезнание и всемогущество Уэллса. Такое чувство, что он либо читает мысли, либо в «Стрекозе» у него установлены следящие устройства, которые записывали звук и картинку и передавали их на Бромли-стрит.

– Скажем так, были определенного рода трудности, – попытался я уклониться от ответа, но Гэрберт не сдавался.

– То есть угроза песчаной бури в Лондоне теперь называется определенного рода трудностями? Надеюсь, господин Скольпеари не сильно переживает из-за своего нового состояния тела.

– Откуда вы знаете? – не удержался я от вопроса.

– Это неважно. Впрочем, вы мне это сами рассказали, – ответил Уэллс.

– Когда это? – удивился я.

– Не далее как десять минут назад, – насмешливо улыбнулся Гэрберт и красноречиво посмотрел на колбу в моих руках.

– Машина времени? – догадался я.

– Небольшой пробный запуск. В пределах получаса. На большее пока не хватает ресурсов. Надо работать дальше. Пробить, так сказать, барьер времени.

– А почему я не помню, что встречался с вами дважды?

– Потому что вы пришли ко мне. Рассказали о том, как ваш эксперимент по передаче энергии на расстояние привел к трансформации Джулио Скольпеари в песочного человека, а затем поделились своими опасениями относительно намерений профессора Моро. По вашему мнению, он стягивает свою армию на окраинах Лондона, чтобы начать наступательную войну с короной. После этого я решил провести маленький эксперимент, запустил машину времени, вернее один ее блок, и отмотал время на пятнадцать минут назад. Тем самым я отменил предыдущее действие. Оно оказалось стерто в реальности. И когда вы пришли, отмечу вновь, вы стали писать новую картину бытия. Я затушил Ускоритель и смог поразить вас своими знаниями. Согласитесь, внешне все очень просто. Но только внешне. Чувствую, что ускорителей явно не хватает. Замедлитель барахлит. А стержни фиксации не из того материала, из которого должны быть. А тут еще вы так бессовестно испортили мне поставщика оборудования.

– Вот это немыслимо и невероятно, – оценил я услышанное.

Не верилось, что я, по сути, уже второй раз проживаю этот отрезок.

– Да что тут такого немыслимого? Всего лишь очередной закон мироздания, который мы пытаемся подчинить человеческому разуму. Тут же все очень просто. Для всего мира время течет как текло, и никаких изменений не происходило. В то время как для путешественника во времени все вокруг изменялось. Поэтому только путешественник может видеть эти изменения и запоминать.

Уэллс аккуратно взял из моих рук колбу с оранжевым веществом и поместил назад в металлические держатели. Плотно закрепил ее, взял конструкцию и отнес к каменному саркофагу, также аккуратно поместил ее внутрь и плотно закрыл крышкой. После чего накрыл саркофаг восточным ковром, который раньше висел у Уэллса в одной из гостевых спален.

– Жаль, что мощности пока не хватает вернуться в начало вашего эксперимента и не допустить появления песочного человека. Чувствую я, что эта ваша ошибка наделает в будущем больших бед. Джулио Скольпеари никогда не отличался покладистым характером. Впрочем, иначе он не смог бы стать одним из Хозяев теней. Новые возможности окрылят его, и он попробует перекроить карту влияния сначала в Лондоне, а потом во всей Англии. С новыми способностями он попробует стать всемогущим и уничтожить своих конкурентов. Уверен, что скоро мы услышим о Скольпеари. Но ничего, ещё день-другой, и я получу доступ к вечному аккумулятору. Тогда мы сможем путешествовать во времени в любом направлении.

– А что это за каменная штука?

– Ее называют саркофаг Гомера. Мошенники пытались продать через антикваров, выдавали за настоящий гроб великого поэта Гомера. Я прикупил для интерьера несколько лет назад. Как оказалось, очень хорошая штука, для того чтобы хранить машину времени. Она пока очень хрупкая. Ей требуется надежный сейф. Саркофаг идеально подошел. Я, кстати, слышал, что мошенники вновь вернулись на антикварный рынок с саркофагом Гомера. Чего только не пытаются продать наивному и глупому в основной своей массе обывателю! Гвозди из Гроба Господня, свечи с Тайной вечери, кинжал Юлия Цезаря – все это пользуется хорошим спросом. Кстати, один из псевдосаркофагов Гомера купил граф Строганов и увез в Санкт-Петрополис. Вы, кажется, там были?

– Да, доводилось. И с графом я знаком. Он славится своей любовью к старине глубокой.

– При случае огорчите его. Саркофаг Гомера, что находится у него, вовсе не принадлежал никогда Гомеру. Он такой же новодел, как и мой.

– Вряд ли я когда-нибудь его увижу.

– Быть может, тем лучше. Поскольку я уже знаю, о чем вы думаете по поводу Потрошителя и оборотней, не будем терять времени. На сегодня я закончил с работой. Предлагаю вам проехаться в бар «Айдлер». У меня там назначена встреча с Кейвором и Бедфордом.

На лабораторном столе из воздуха материализовался Портос. Изящная вытянутая кошачья мордочка обратилась к нам. Он поднял правую лапу, зашипел, выпустил когти и ударил два раза по воздуху перед собой. После чего растворился в воздухе так же, как и появился.

– Как вы думаете, что он хотел нам сказать? – задумчиво спросил Уэллс.

– Мне кажется, что он хотел нас о чем-то предостеречь, – поделился я своими размышлениями.

– Полагаю, вы правы.

Во входную дверь позвонили. Уэллс вздрогнул и посмотрел на стену в том месте, где должна была находиться снаружи входная дверь.

– К нам гости. Полиция, – сказал он.

Похоже, он видел сквозь дверь. Но как у него это получается?

Через минуту предположение подтвердилось. Сначала послышались громкие шаги, потом дверь в лабораторию открылась, и вошел старший инспектор Леопольд Муар в сопровождении двух своих сослуживцев и Штрауса, вид у которого был трогательно-виноватый.

– Я пытался их остановить, – попробовал он оправдаться.

– Ничего страшного. Можете идти, Штраус. Сделайте нам чаю. Вы будете чаю, господин инспектор? – Уэллс пробовал быть гостеприимным хозяином. Но инспектор не хотел быть добропорядочным гостем.

– Не хочу. Боюсь, что и у вас нет на чай времени. Извольте следовать за нами.

– Куда?

– В Скотленд-Ярд.

– Зачем?

– Нам нужна ваша помощь.

– О помощи не приказывают, а просят, – заметил Уэллс.

– Сейчас нет времени на дипломатию и расшаркивания. Я прошу вас.

– Едемте!

Глава 31. Допрос невидимки

Это уже стало доброй традицией – раз в несколько дней наносить визиты в Скотленд-Ярд. На этот раз мы поехали на машине инспектора. Вертокрыла я отпустил, поскольку не собирался путешествовать в этот день. Леопольд заверил, что обратно нас доставит их шофер. И это уже внушало определенную надежду. По крайней мере, мы теперь знали, что нас не арестовывают. Глупо сообщать арестанту, что его скоро привезут назад домой.

В Скотленд-Ярде нас сразу же провели в допросную комнату, которую тут же заперли. Я уже начал было думать, что обещание отвезти домой было своеобразной ловушкой, чтобы усыпить нашу бдительность и без сопротивления сопроводить в тюремную крепость. Я вспомнил про Флумена, который проявлял признаки беспокойства в связи с моим бездействием. Если в первые дни моего пребывания в Лондоне Уэллс был для меня не более чем очередным заданием, то теперь он стал не просто другом, но краеугольным камнем моего сегодняшнего существования. Я видел человека, ради которого стоило жить и творить. Человека, который своими идеями и творениями способен изменить мир, сделать его лучше, исправить системные ошибки, накопленные за годы хаотичного развития человечества. И теперь тяготился сотрудничеством с Флуменом, но я не знал, как сбросить с себя эти рабские оковы. Я был уверен: если Флумен почувствует, что я отрекся от работы и теперь служу другой идее, он приложит все усилия, чтобы раздавить меня, а вместе со мной и Уэллса. Я шел по очень тонкой веревочке над ошеломительной глубины пропастью. Мне не нравилась судьба канатоходца, поэтому я должен был во что бы то ни стало разорвать отношения с Флуменом. Но я пока не видел, как это сделать.

Все то время, что я в тревоге не мог найти себе места и шагами мерил комнату, Уэллс сохранял хладнокровие. Он сел за стол, положил руки на столешницу и неподвижно уставился в стену. Сначала я не обращал на него внимания, но потом его неподвижность и внешнее равнодушие задели меня. Я остановился и постарался взять себя в руки. В этот момент дверь допросной заскрежетала замком, распахнулась, и вошел Леопольд Муар, решительный, собранный, с прилизанными волосами.

Он подошел к столу, остановился, облокотился на него руками и уставился на Уэллса.

– Я не знаю, уважаемый господин Уэллс, что вы сделали с бывшим инспектором Чарльзом Строссом, но мы пребываем в сильном замешательстве, поскольку не можем связать концы с концами.

Леопольд умолк, подбирая слова. Гэрберт резко и властно сказал:

– Сядьте!

Муар неожиданно послушался, отодвинул стул и сел.

– Что произошло? Излагайте внятно. И помните, что вы порушили мои планы на сегодняшний день.

– Мы столкнулись с трудностями в связи с делом человека-невидимки. У нас нет никаких прямых улик его причастности к ограблению Лондонского банка и другим мелким преступлениям. Косвенных улик хоть отбавляй. Прямых нет. К тому же Чарльз не дает чистосердечного признания. В день задержания он действовал агрессивно, сопротивлялся, вел себя так, словно в него сам дьявол вселился. Мы сделали предположение, что он под какими-то наркотиками, но анализ крови не выявил присутствия посторонних препаратов. Тогда он грозился нас уничтожить, сжечь, утопить на дне Темзы. Коллеги, что знали Стросса лично, после очной ставки заявили, что не знакомы с этим человеком. Голос Чарльза, внешность, ну если можно так сказать о выкупанном в краске человеке-невидимке, Чарльза, но поведение другого человека, совершенно противоположного по всем поведенческим моделям. Однако на следующий день мы обнаружили кардинально другое поведение. Чарльз Стросс очнулся, стал вести себя как в старые добрые времена. Он искренне недоумевал, почему оказался весь вымазан красной краской и почему его держат в клетке. На новом допросе он отрицал свое участие в ограблении Лондонского банка и других преступлениях. Мало этого, он утверждал, что живет в дне, следующем за поимкой подозреваемого в преступлениях Потрошителя, этого оборотня-медведя. Время между сражением с оборотнем и его арестом словно кто-то аккуратно удалил хирургическим скальпелем. Мы думали, что он играет роль, прячется таким образом за маской от правосудия. Но два независимых криминальных психиатра дали заключения, что он искренен в своих утверждениях. Мы пребываем в растерянности. Не знаем, как действовать дальше. Доводить дело до суда? Но оно рассыплется как карточный домик. Освобождать невидимку? Но мы знаем, что это он преступник, а стало быть, на свободе он продолжит свою преступную деятельность.

– И вы обращаетесь ко мне, зачем? – спросил Уэллс.

– Чтобы вы разгадали тайну его преображения. Вернее, постарались разгадать эту тайну. Нам нужно понимать, как действовать дальше. Согласитесь: человек-невидимка не совсем обыкновенный преступник, чтобы с ним действовать привычными методами.

– Вам требуется мое экспертное мнение? – переспросил Гэрберт.

– Не скрою, оно будет решающим в судьбе Чарльза Стросса. Если мы не сможем доказать, что он преступник, а вы дадите заключение, что он опасен и совершил все преступления, в которых его подозревают, то мы определим его в Бедлам, где он пробудет либо до полного своего излечения, либо до конца дней своих.

– Значит, вы хотите переложить ответственность на меня. Ведите сюда Стросса, – распорядился Уэллс.

Леопольд чинно поднялся из-за стола, подошел к двери и три раза постучал костяшками пальцев. Дверь незамедлительно распахнулась, и два констебля ввели в комнату Чарльза Стросса.

Он был одет в коричневый простой костюм из дешевой ткани, белую рубашку с коричневым галстуком. Руки в перчатках были скреплены за спиной массивными наручниками – дарби. Но самое интересное возвышалось над плечами – красная голова со слипшимися от краски встопорщенными волосами. Только белые провалы глаз выделялись на красном фоне, отчего создавалось ощущение, что к нам в допросную привели самого дьявола.

– Добрый день, господин Уэллс. Рад видеть вас. Надеюсь, вы сможете исправить это странное недоразумение. У меня, кстати, кончились ваши пилюли временной видимости. Не могли бы вы снабдить меня очередной порцией лекарства, чтобы эти славные люди не обливали меня каждое утро краской? Поверьте, это очень неприятная процедура, после которой у меня ужасно сохнет кожа, краска трескается, и я превращаюсь в какую-то пустыню Сахару.

За торопливой речью Стросса скрывалась его растерянность и страх от непонимания событий, которые разворачивались вокруг него.

– Снимите с него наручники, – попросил Гэрберт.

Я насторожился. Я еще помнил, как мне пришлось ловить мальчишку, которого Чарльз швырнул в меня, а потом бегать за невидимкой по этажам доходного дома. Если он сейчас выкинет какой-нибудь фокус, я должен быть настороже. Хотя куда он может деться из надежно охраняемого Скотленд-Ярда, где полицейские на каждом шагу? Даже если он сумеет ввести в бессознательное состояние всех в этой комнате, то дальше коридора этого этажа не уйдет.

Леопольд кивнул, один из констеблей сделал шаг, достал ключ и расстегнул наручники. Стросс стянул с рук перчатки, бросил их на стол и стал растирать онемевшие запястья.

– Я не понимаю, Гэрберт, что я делаю здесь. И почему меня, полицейского, охраняют как какого-то преступника. Мне все это непонятно и, честно скажу, обидно.

– Мы попробуем разобраться в этом, Чарльз. Могу вас заверить, что мы сделаем все по справедливости. Поэтому соберитесь, нам предстоит долгое путешествие по волнам вашей памяти, – Уэллс говорил ровным спокойным тоном, стараясь лишний раз не нервировать Стросса.

– Хорошо. Ладно, – согласился Чарльз и сел за стол. Констебли тут же встали у него за спиной, чтобы вмешаться в случае агрессивности человека-невидимки.

Леопольд Муар сел во главе стола. Я же предпочел стоять возле стены в отдалении от всех, чтобы независимым наблюдателем составить свое мнение.

Неожиданно Стросс посмотрел на меня и спросил:

– Медведь выжил? Удалось его захватить?

– Он погиб, – ответил я.

– Жаль, – сказал Стросс и тут же потерял всякий интерес к этой теме и моей персоне.

Начался допрос. Вернее, это было сольное выступление Гэрберта Уэллса. Он задавал вопросы, на которые Чарльз неохотно, но отвечал, проявляя время от времени признаки беспокойства. Он ерзал на месте, потирал запястья, чесал голову, словно там его беспокоили насекомые, да раскачивался на стуле.

– Скажите, Чарльз, откуда вам стало известно об оборотне? И почему вы решили, что он и есть Потрошитель?

– Как вы понимаете, убийства наделали большой шум, поэтому все уличные осведомители были настороже, смотрели в оба да крутили на ус. В общем, один из них передал, что в районе «Ржавых ключей» был замечен очень подозрительный тип. Я отправил на разведку двух констеблей в штатском. Они принесли информацию, что тип и правда есть, и ведет себя подозрительно. Днями не высовывает нос из дома. Ночами же уходит на прогулку.

– Что же так заинтересовало вашего осведомителя? Чем объект его насторожил? – спросил Уэллс.

– Образом жизни. И еще тем, что от него постоянно пахло псиной, но он в то же время не держал дома собаку. Иначе бы квартирная хозяйка вышвырнула его на улицу.

– Любопытно. Дальше.

– Констебли доложили, что объект и правда вел странный образ жизни. Непонятно, где работает, зато много гуляет по ночам. Я принял решение проследить за ним ночью. Для этого были организованы три патруля в связке – констебль в штатском и местный осведомитель. Нам удалось установить факт оборотничества. Что удивительно, поскольку до того момента оборотни скорее проходили по разряду мифов и городских легенд.

– Что вы сделали, когда узнали, что ваш подозреваемый – оборотень? – спросил Уэллс.

– Констебль и осведомитель бежали с места преображения. Постыдный поступок, – нахмурился Стросс.

– Вы бы так не поступили? – уточнил Гэрберт.

– Я бы покривил душой, сказав, что нет, никогда. Но если вспомнить, что именно я сошелся в схватке с медведем, то все не так просто. Первая встреча с оборотнем могла меня и шокировать, и заставить позорно отступить.

– Почему вы решили, что оборотень и есть Потрошитель? – продолжал допрос Уэллс.

– Потому что наши люди оставили его в том месте, где спустя сутки был найден обезображенный труп женщины. Согласитесь, не бывает таких совпадений. Это просто немыслимо.

– И что было дальше?

Я сначала не понимал, почему Уэллс все расспрашивает Стросса о Потрошителе и оборотне. Ведь мы здесь по другой причине. Нам нужно понять, правда ли человек-невидимка ограбил Лондонский банк и что его толкнуло на это преступление. Но с каждым новым вопросом для меня раскрывался замысел Гэрберта. Он опутывал Стросса словами, пытаясь разобраться в его миропонимании. И ведь причина преображения инспектора Скотленд-Ярда в преступника лежала в последнем расследовании и в том, что случилось сразу после схватки с медведем.

– Когда стало известно про новое тело, я принял решение о задержании оборотня. А дальше вы все знаете. Ваш человек присутствовал при этом, – Чарльз показал рукой на меня.

– Да, я знаю. Но я не понимаю, что было после того, как вы свалились с крыши. Оборотень погиб, но вы каким-то чудом выжили, – сказал Уэллс.

– А потом я очнулся здесь, в камере, в красной краске. И я не понимаю, почему меня арестовали? По какому такому обвинению? – возмутился Стросс.

– Вы считаете, вас не за что задерживать? – спросил Гэрберт.

– Если за честную и самоотверженную службу надлежит бросать в тюрьму, то да, я заслужил это, – с вызовом заявил Чарльз.

Уэллс откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Некоторое время он сохранял молчание, размышляя о чем-то. Леопольд хотел было вмешаться, но я сделал шаг в сторону стола и поднял палец к губам, призывая его не тревожить мыслителя.

Наконец Уэллс открыл глаза и посмотрел на старшего инспектора.

– У меня есть к вам предложение. Если вы будете согласны, я предлагаю провести небольшой эксперимент, только прошу серьезно отнестись к этому и быть настороже. Это уже касается вас, господа.

Гэрберт обратился к констеблям. Те сразу же вытянулись в струну, хотя и до этого стояли по стойке «смирно». Я даже не подозревал, что нет предела совершенства в выправке.

– Слушаю вас, – насторожился Леопольд.

– Я задействую один из своих приборов, чтобы увеличить скорость течения индивидуального времени. Это позволит нам немного посмотреть в будущее. Я вместе с Чарльзом Строссом запущу Ускоритель, а потом остановлю его. Посмотрим за цикличностью изменения в поведении Чарльза. У меня есть одна мысль. Хотелось бы получить ее подтверждение.

– Пожалуй, я согласен с этим, – подумав, дал добро Леопольд.

– Тогда я попрошу вновь надеть наручники на Стросса. Только закрепить их спереди, так, чтобы он мог держать руки на столе. Для безопасности его и всех окружающих. Не переживайте, Чарльз, и поверьте, это необходимо, – сказал Уэллс.

– Если это позволит разобраться в ситуации, то я согласен, – Стросс выглядел невозмутимым, но я догадывался, какие бурные процессы протекают в его душе. Он прямо кипел изнутри, так что требование Гэрберта о наручниках было вполне обоснованно.

Констебль защелкнул наручники. Уэллс взял руку Чарльза, другой взял Ускоритель и запустил его.

В считаные секунды фигуры Гэрберта и Стросса расплылись в смазанные пятна, которые дрожали, словно от невидимой вибрации, но в то же время оставались на месте. Леопольд смотрел на эту картину с удивлением, но достойным джентльмена хладнокровием. В то время как констебли не могли скрыть своего испуга. Хорошо, что не сбежали из допросной, показав, что недостойны носить мундиры лондонских полицейских.

Внезапно фигура Стросса задергалась в стороны, пытаясь вырваться из хватки Уэллса. Гэрберт тут же остановил Ускоритель, и Чарльз все-таки вырвался. Он смазался в сторону стены, опрокинув стул, и уже возле стены замедлился, вернувшись к привычному течению времени. Констебли тут же бросились к Строссу. Я увидел, что из ускорения вышел другой человек, тот самый человек-невидимка, в дом которого я вошел на задержание. Он рычал и бился в наручниках, точно пойманный в сети дикий зверь. Он ударил сложенными в замок руками одного констебля в живот, второго припечатал в лицо. Но первый констебль сориентировался в происходящем, выхватил дубинку и успокоил невидимку ударом по голове. Стросс упал. Констебли его тут же подхватили и вздернули на ноги.

– В камеру его! В камеру! – распорядился Леопольд.

Констеблей дважды упрашивать не пришлось. Они выволокли Стросса из допросной. Уэллс с жалостью проводил Чарльза взглядом.

– И что вы на это скажете? – спросил негодующий Леопольд Муар.

– Чарльз Стросс не виноват в выдвинутых против него обвинениях. Он не грабил банк и не совершал ничего противоправного. Кроме разве что помочился в неположенном месте, находясь в подпитии. Но за это я ручаться не могу, – невозмутимо заявил Уэллс.

– Что?!! – взревел старший инспектор.

– Успокойтесь, господин Муар. Возьмите себя в руки. Сейчас я все объясню. У меня сразу появилась определенная версия, которая могла бы объяснить все события. Но я должен был ее проверить. А для этого мне требовалось понаблюдать за Строссом в течение минимум двух-трех дней. Но у нас не было такого времени, поэтому я воспользовался Ускорителем, и моя гипотеза подтвердилась.

– Слушаю вас. Что это за гипотеза?

Я, как и старший инспектор, сгорал от нетерпения и ненавидел в этот момент Гэрберта за то, что он театрально затягивал сцену разъяснения.

– Чарльз Стросс и человек, ограбивший банк и совершивший все те преступления, что ему приписывают, два разных человека, но каким-то образом живущие в одном теле. Первый не помнит, что делал второй. Второй, быть может, знает, что делал первый.

– Первый, второй? Совсем меня запутали!

– Первый – Стросс. Он ни о чем не догадывается. Второй – грабитель. Думаю, что он владеет памятью Стросса, потому что сидит невидимым наблюдателем в его мозгу.

– Вы говорите о синдроме Стивенсона? – спросил я.

– Именно так. Если помните, то это первый задокументированный случай в психиатрической практике. Господин Роберт Льюис Стивенсон утверждал, что в его теле живут мистер Джекил и доктор Хайд. Один – добропорядочный гражданин, второй – исчадие ада. Стивенсон же наблюдал за ними, изредка контролировал свое тело, но в конце концов эти две личности полностью поглотили его и растворили.

– Я что-то такое припоминаю, – сказал Леопольд, задумавшись.

Я прямо-таки видел, как он, словно перемазанный сажей кочегар, раскапывает лопатой ворох ненужных воспоминаний и знаний с целью докопаться до истины.

– Громкое дело было несколько лет назад, – сказал Уэллс. – В нашем случае мы также имеем дело с синдромом Стивенсона. Чарльз Стросс невиновен, но этого нельзя сказать о втором человеке, что живет в его теле.

– Как вы считаете, он всегда был таким расщепленным? До этого времени он также совершал преступления? – спросил Леопольд.

– Думаю, что нет. Я долго работал со Строссом и не замечал ничего подобного. Предполагаю, что первым спусковым крючком стал его переход в состояние человека-невидимки. А окончательная трансформация произошла после боя с оборотнем и падения с крыши дома. Эта стрессовая ситуация выпустила на волю монстра, преступника, и он смог победить оборотня, выжить, а потом сбежал, чтобы обрести свободу.

– Что нам делать? – кажется, старший инспектор был полностью растерян. С делом подобного толка он никогда не работал, поэтому не знал, что предпринять.

– Понаблюдайте за ним. Постарайтесь установить по часам, что Стросс делал после побега до задержания. Как я понимаю, деньги так и не нашли?

– Нет пока.

– Вот. Это позволит вам установить, где деньги. Пусть все это время психиатры наблюдают за Строссом. А дальше, я думаю, нет другого выхода, кроме перевода его в Бедлам. Если его там вылечат, будет замечательно. Я искренне желаю, чтобы это удалось. Но мое чутье подсказывает мне, что Чарльз Стросс никогда не покинет стен лечебницы.

– Как мы будем контролировать нахождение человека-невидимки в лечебнице? – спросил Леопольд. – Не обливать же его все время краской. Это какой расход бюджета.

– Я дам вам нейтрализатор, который позволит сделать на некоторое время его видимым. А потом покройте его тело татуировками, которые будут всегда видны, в отличие от его тела.

На этом мы попрощались со старшим инспектором. Он сдержал слово, и нас отвезли на Бромли-стрит.

По возвращении домой нас ждала посылка, которую привез нарочный курьер. На посылке значилось имя отправителя – Чарльз Спенсер Чаплин. Штраус распаковал ее. Внутри лежало два новеньких котелка из последней коллекции фирменной марки «ЧАПЛИН» с дарственной карточкой от великого актера.

Глава 32. Схватка теней

Мне было жалко Чарльза Стросса. В сущности, он был хорошим парнем, профессионалом сыскного дела, которому не посчастливилось встретить на своем жизненном пути Гэрберта Уэллса. Быть может, если бы этого не произошло и он никогда не стал бы человеком-невидимкой, то и не открыл бы в себе синдром Стивенсона, который навсегда изменил его жизнь. Судьба – коварная злодейка, она играет людьми, как безвольными куклами, которые призваны в этот мир, чтобы ее увеселять. Думаю, и моя встреча с Уэллсом была не случайна. Хотелось бы верить, что она не приведет к столь плачевному результату, как бедного Чарльза Стросса.

Гэрберт тоже винил себя в его падении. Он ничего не говорил, но было видно по его потухшим глазам и пропавшему интересу к исследованиям, которые он отложил на несколько дней. Даже к машине времени он не приближался, хотя мне было безумно интересно понаблюдать за этими экспериментами. Уэллс дал мне увольнительную на несколько дней, посоветовал провести их с пользой для общего дела, и если мне нужна «Стрекоза» для моих исследований, то она в полном моем распоряжении. Он только попросил меня больше не плодить песочных людей и другие побочные эффекты научных изысканий.

Я не хотел возвращаться к экспериментам. События последних дней изрядно меня вымотали, к тому же я постоянно размышлял о Флумене, который хранил подозрительное молчание. Жди беды. Поэтому первый день я провел в доме на Бромли-стрит, занимаясь словесными перепалками со Штраусом, который любил поворчать обо всем на свете.

Мы поспорили о молодом поколении, которое, по мнению Штрауса, в подметки не годится его школьным товарищам. Вот тогда были времена, люди, а сейчас так, слякоть весенняя. Я возражал ему, что люди всегда одни и те же, независимо от научно-технического прогресса. Штраус горячился, размахивал руками и негодовал, как будто своими рассуждениями я отбирал у его поколения все заслуженные регалии.

На шум наших споров в кухню заглянул Портос, окинул нас недовольным взглядом, потерся о ножку стола, прошел к подоконнику, разлегся под ним, а через мгновение, когда мы посмотрели на место лежки кота, там была только дождевая лужица, в которой плавала долька лимона.

Привычный к подобным волшебным превращениям, Штраус убрал дольку лимона и вытер лужицу, все это время продолжая меня воспитывать.

После поколенческого спора Штраус завел разговор о пчеловодстве, которым он мечтал заняться после того, как выйдет в отставку. Я возражал ему, что даже если ему и суждено выйти в отставку, то дальше «Стрекозы», где ему уготована почетная пенсия и место на деревенском кладбище, ему ничего не светит.

Не знаю, почему мне так нравилось спорить со Штраусом, но и он, кажется, получал от этого процесса удовольствие. Таким образом мы коротали время, пытались отрешиться от тех тягостных мыслей, что крутились вокруг несчастной судьбы Чарльза Стросса, который, несмотря на то что был невидим, теперь еще к тому же и был обречен провести остаток дней своих в Бедламе.

Время от времени мы отвлекались, пили вкусный цейлонский чай. В это время Штраус рассказывал мне о правильном меде и о том, какие пчелы его дают.

Пару раз к нам заглядывал Уэллс, хмурился, но ничего не говорил. Он делал вид, что ему нужен тростниковый сахар, холодный чай и зачем-то оливковое масло. Вечером мы со Штраусом решили играть в шахматы, но очень скоро углубились в споры о сакральной функции королевы на игровом поле, в образе которой древние индусы зашифровали значение праматери для народов земли. Я настаивал, что королева является шахматным воплощением богини Кали, в то время как Штраус утверждал, что королева – это просто королева, и не стоит заострять на ней внимание.

Разошлись мы поздно вечером, когда в окнах Уэллса уже не горел свет, довольные проведенным временем. Я отправился к себе на Бейкер-стрит. На следующий день у меня были небольшие планы. Я собирался нанести визит Джулио Скольпеари и проведать его физическое состояние. Все-таки не каждый день на дневной свет появляется песочный человек. Это интереснейшее научное явление требовалось тщательно изучить и запротоколировать. Я ожидал, что встречу у Джулио сопротивление, все-таки непривычно да и неприятно быть подопытным кроликом, но я не был готов к тем боевым действиям, свидетелем которых стал.

* * *

Все-таки удивительный человек Джулио Скольпеари. Он начинал как подсобный рабочий в ремонтных мастерских, в которых в ту пору собирались и ремонтировались частные конные коляски, а также по специальным заказам восстанавливались городские омнибусы, которые решали транспортные проблемы на улицах Лондона, но вследствие большого количества перевозимых пассажиров быстро приходили в негодность и ломались. Два десятка лет он учился всем особенностям профессии у мастера Огюста, а потом постепенно стал его правой рукой и обучался управлять мастерской. Прошло время, и Джулио выкупил мастерские у своего наставника, когда тот одряхлел, потух взором, перестав интересоваться чем-либо, кроме вечернего пива в соседнем пабе «Бычий хвост», а затем и утреннего пива, поскольку до вечера ждать было долго. Несмотря на то что мастерские больше не принадлежали мастеру Огюсту, Джулио продолжал заботиться о нем, выплачивал ему пожизненную ренту, а в пабе «Бычий хвост» мастер Огюст имел неограниченный кредит, который полностью покрывался благодарным учеником. Когда мастер Огюст умер на девяностом году жизни, в мастерских уже вовсю ремонтировались автомобили, собирались по частным заказам различные механизмы и детали для таких безумцев, как я и Уэллс.

Я отправился в мастерские Джулио Скольпеари, решив, что утром я могу застать его только там.

Подъезжая к мастерским, я услышал грохот, который раздавался где-то в районе ремонтных ангаров. Мне почудилось, что это подъехали грузовые вагоны с металлическим ломом и неутомимые грузчики разгружают их, но откуда здесь взяться железной дороге, да к тому же с трезвыми грузчиками, не страдающими от голода и тремора рук? Я прислушался, и грохот расслоился на несколько десятков звуковых дорожек, записанных каждая в отдельной звуковой бороздке граммофонной пластинки. Похоже, возле мастерских кипела заварушка, одна из тех бандитских разборок, о которых с придыханием рассказывали в пабах подвыпившие работяги, а полиция всегда приезжала к завершению стрельбы. Очень хотелось повернуть назад и утопить педаль газа до упора, чтобы уличная война не нагнала меня волной. Но я все-таки с собой справился и решил подъехать поближе, посмотреть, что там происходит. На всякий случай я притормозил, чтобы достать револьвер, который положил себе на колени. Не знаю уж, почему я так поступил. Ведь участвовать в чужих разборках я совсем не собирался. Но одного револьвера мне было мало, и я достал заморозчик, который лег рядом. Теперь в случае необходимости я мог стрелять с двух рук.

Я сразу оценил расстановку сил на игровой карте, стоило мне только свернуть к ремонтным ангарам. Мастерские Джулио Скольпеари были осаждены вооруженными людьми. Прибыли они на трех грузовых автомобилях, которые теперь служили им укрытием и огневыми точками. Люди Скольпеари закрылись в ангарах, откуда через окна и двери вели ответный огонь. Кто бы ни напал на Джулио, они не спешили штурмовать укрепления, заняв выжидательную позицию. Долго в окопах они не просидят. На полноценную блокаду им не хватит ни времени, ни сил. Нападавшие были в коричневых твидовых пальто, из-под которых выглядывали твидовые пиджаки, черные ботинки на высокой подошве, головы их прикрывали кепки-восьмиклинки. Вооружены они были револьверами, из которых хаотично палили в сторону ангаров, не сильно прицеливаясь и не жалея патронов, которых у них было в избытке. Из грузовиков на землю сбросили несколько ящиков с патронами, и бойцы время от времени подбегали к ним, чтобы перезарядить оружие, да распихивали бумажные пачки с боеприпасами по карманам.

Если я правильно все понял, то кто-то решил прощупать Джулио Скольпеари на предмет слабых мест. Этот кто-то был явно из его конкурентов, которым не нравилось высокое положение Хозяина теней, вот он и решил укоротить ему полномочия. Налицо чистой воды бандитская разборка, влезать в которую мне не было никакого интереса.

Я уже хотел уезжать, когда полог одного из грузовиков откинулся. Я увидел картечницу Гатлинга, возле которой крутились двое бойцов. Один что-то подносил, второй поудобнее устраивался возле орудия. Вот он закрутил ручку, картечница завращалась стволами и разразилась очередями. Пули застучали по стенкам ангара, пробивая в них дыры. Если у нападавших хватит патронов, то они превратят мастерские Скольпеари в дуршлаг.

Первая кассета с патронами закончилась, и боец тут же ее поменял, пока стрелок зачем-то дул на руки в перчатках с обрезанными пальцами. Через минуту картечница снова заработала, а под ее прикрытием к ангарам побежали бойцы с твердыми намерениями их штурмовать. Обороняющихся настолько сильно прижали, что они не могли показать носа на улицу, чтобы отбить атаку. Того и гляди нападавшие захватят ангары, и тогда Джулио Скольпеари будет разбит. Мне очень не понравилась подобная перспектива, тем более Джулио был моим экспериментом. Я бы хотел сначала изучить песочного человека, понаблюдать его во всех проявлениях, задокументировать все должным образом, а уж потом пусть он лезет под пули, развязывает бандитские войны, рискует своей жизнью как его душе угодно.

Я должен был как-то помочь осажденным. Если Скольпеари внутри, то я бы спас его от шальной пули. В этот момент я очень пожалел о том, что Уэллс не поделился со мной Ускорителем темпа жизни. Перейдя в ускоренный режим, я мог бы в одиночку перебить всех атакующих, не пролив ни одной унции своей крови. Сейчас же мое вмешательство в бой выглядело утопичным. Что я мог в одиночку сделать, чтобы спасти Джулио?

Бандиты уже добрались до стен ангара, потеряв по дороге трех человек. Одного задела шальной пулей своя же картечница. Второй получил пулю в грудь в тот момент, когда бойцы меняли в картечнице кассету с патронами. А третьего срезал из винтовки человек Скольпеари. Он неосторожно высунулся из окна, успел убить врага, но тут же получил пулю в грудь и, выронив винтовку на улицу, повис в оконном проеме.

Единственное, что мешало осажденным отбить атаку, это картечница, которая подавляла огнем любое их сопротивление. Нужно вывести ее из строя, а еще лучше захватить и перенести огонь на атакующих, и это может решить исход сражения.

Но это хорошо сказать, а исполнить трудно. Я находился в тридцати ярдах от грузовика с картечницей. Между нами стоял автомобиль «Ровер», за которым прятались двое бандитов, палящих по ангару, и открытое пространство, простреливаемое со всех сторон. Надо было добраться до грузовика незамеченным, устранив бандитов у машины. И все сделать бесшумно, чтобы самому не стать целью.

Все были так увлечены сражением, что не обращали на меня никакого внимания. Подумаешь, еще одна машина. Много их тут сейчас собралось.

Я открыл дверцу и аккуратно, стараясь не привлечь внимания, выбрался наружу. Пригнувшись, я выглянул из-за кузова. Никто меня не замечал. Все были увлечены своим делом. Бандиты возле черного «Ровера» могли меня увидеть, стоило только хотя бы одному озаботиться перезарядкой револьвера. Тогда он сядет возле машины спиной к полю боя, и будет смотреть в мою сторону. Я решил рискнуть. В правой руке – револьвер, в левой – заморозчик. Я побежал к «Роверу», низко пригибаясь, чтобы не словить случайную пулю и не попасться никому на глаза.

Я был уже почти у цели, когда у одного из бандитов закончились патроны. Как я и предполагал, он сел за машину, прислонившись к ней спиной и, откинув барабан револьвера, вытряхнул стреляные гильзы на землю. Он уже шарил левой рукой в кармане, когда поднял глаза и увидел меня.

Я бежал к ним, оставалось всего каких-то несколько ярдов. Бандит ничего не мог мне сделать. Он был беспатронным, но мог привлечь внимание своего напарника, и тот с радостью нашпигует меня пулями. Я не колебался ни секунды. Я вскинул заморозчик и выстрелил. Вокруг меня мгновенно похолодало, а человек возле машины превратился в ледяную статую с отведенной правой рукой с револьвером, и левой, навечно застывшей в кармане пальто. Прекрасная художественная работа, достойная быть выставленной в Лондонской национальной галерее.

Я не успел насладиться своим творчеством, когда второй бандит увидел, что произошло с напарником. Мы выстрелили практически одновременно, и все же я был первее и попал ему в живот. Сам же почувствовал, как пуля пролетела в нескольких дюймах от моего лица. Бандит выронил револьвер и сполз по автомобилю на землю.

Я добежал до «Ровера» и присел за ним, чтобы перевести дыхание. Остался последний рывок, и я буду возле грузовика. Я выглянул из-за машины. Никто не заметил моего появления. Бандиты возле картечницы были увлечены расстрелом ангара и не обращали внимания на свои тылы. Тем лучше, я накажу их за такую самонадеянность.

Я стянул с застреленного бандита пальто и кепку. Раздевать мертвеца – сомнительное удовольствие. Я отбросил в сторону свой котелок, надел кепку и влез в пальто. Теперь хотя бы в первое мгновение я буду похож на одного из атакующих. По крайней мере, если стрелки у картечницы обернутся, они увидят своего и хотя бы на пару минут засомневаются, а мне большего и не надо. Я успею их устранить.

До грузовика я добрался быстро. Никто меня не увидел даже тогда, когда я забирался в кузов. Только когда я уже был внутри, возле ящиков с кассетами патронов для картечницы, бандиты почувствовали мое присутствие. Но было поздно. Одного я заморозил, второго пристрелил и завладел картечницей. Маленькая победа на фоне тех поражений, что одно за другим несли Джулио Скольпеари и его люди.

Атакующие не смогли взломать замок, поэтому раскладывали на земле динамитные шашки, намереваясь взорвать ворота. В этот момент я закрутил ручку картечницы, перенеся огонь на атакующих. Я срезал нескольких человек возле динамитных шашек. Они не успели их поджечь. Но надо было быть осторожным, чтобы случайной пулей не подорвать ворота. Затем я аккуратно зачистил всех бандитов, что стояли возле ангара.

Теперь меня заметили. Бандиты, что засели возле своих машин, перевели огонь на меня. Пули застучали по борту грузовика в опасной близости от меня. Я выпустил ручку картечницы и распластался по полу, чтобы не получить пулю. Но я дал осажденным короткую передышку и возможность перейти от обороны к атаке. Двери ангара открылись, и на улицу выплеснулась людская волна, вооруженная винтовками и револьверами. Они бросились в наступление, а вслед за ними из ангара появился песчаный смерч.

Я выглянул из-за картечницы.

Джулио Скольпеари решил лично принять участие в бою.

Песочный человек – ужасная сила, к появлению которой никто из бандитов не был готов. У них, может, и был шанс отбить атаку людей Скольпеари и все-таки завладеть ангаром, но песчаный смерч, налетевший внезапно, посеял в них страх. А когда смерч преобразился в человека, которого они пришли убивать, бандиты обратились в бегство. И никто не мог обвинить их в трусости, поскольку даже самый отважный герой спасовал бы при таком раскладе.

Бой закончился в считаные минуты. Нападавшие, кто успел, запрыгнули в машины и ударили по газам, но многие из них остались на поле боя.

Я медленно выбрался из кузова грузовика, отряхнул штаны и пиджак и снял с себя чужое пальто, в котором меня бы сейчас могли без зазрения совести прикончить, приняв за врага. Я чувствовал, как сердце бешено колотится, а руки вспотели от нервического возбуждения, но я не хотел признаваться себе в том, что готов провалиться сквозь землю, чтобы ни с кем не разговаривать, никого не видеть. У меня начался откат, который всегда бывает после того, как эмоции и чувства раскаляются до предела.

Меня окружили люди Скольпеари, а через несколько минут подошел сам Джулио.

– Вот уж кого я не ожидал сегодня видеть у себя в гостях, так это тебя, Николас. Какими судьбами ты у нас оказался?

– Решил осведомиться о твоем здоровье, – тихо произнес я, чувствуя на себе десятки взглядов, в которых были смешаны любопытство, отчуждение и вражда. Бандиты ждали только команды своего предводителя, чтобы решить мою судьбу.

– Мое здоровье – отменное. Чего не скажешь о моих врагах, – Джулио бросил красноречивый взгляд на мертвецов, лежащих на мостовой.

– Тогда я, пожалуй, поеду.

– Это ты стрелял из картечницы, Николас? – спросил Джулио.

– Я.

– В таком случае приношу свою благодарность. Ты переломил ситуацию. Пойдем ко мне в кабинет, нам есть что обсудить.

Я почувствовал злой взгляд и повернулся. Это был Блекфут, но он тут же сделал вид, что ему безразличен наш разговор.

– Приберитесь на улице, – приказал Джулио и направился к ангару.

Глава 33. Моро ищет союзников

– Он был у меня два дня назад. Пришел такой весь важный. В черном плаще в пол, в огромном капюшоне. Я никогда не видел таких капюшонов. Черт, да я никогда и не думал до того момента, что существуют такие капюшоны. Кому пришло бы в голову их шить? Это же, дрянь такая, не капюшон, а чехол для слоновьей задницы, – в ладони Джулио подрагивал стакан с виски и двумя кубиками льда, которые смешно стукались о стенки стакана.

Его рука расплывалась, затем фокусировалась и снова расплывалась. Он никак не мог прийти в себя после отгремевшего боя. Я видел, каким он был в сражении, и теперь не мог отделаться от этого воспоминания. Я видел, что создал чудовище, способное в мгновение уничтожить десятки людей. И хорошо, что это чудовище пока находилось на нашей стороне, хотя есть ли тут чья-либо сторона? И главное, что все может перемениться. У меня не было оснований доверять Скольпеари. Сегодня он наш союзник. Завтра же может стать врагом.

– Я не хотел его принимать. Только определенный круг людей я принимаю в мастерских. Остальные деловые вопросы я решаю в «Ржавых ключах», но что-то заставило меня изменить решение. Вероятно, все дело в капюшоне. Уж очень меня интересовало, что за кочан капусты он таскает под ним.

Джулио осушил стакан виски, потянулся за бутылкой и налил себе еще.

– Я потом дважды пожалел о своем решении, когда эта тварь стянула капюшон. У него было две головы, которые к тому же были дурно воспитаны и сквернословили. Правда, сквернословила только одна голова.

– К вам приходил Айэртон и Монтгомери Никольби? – удивился я.

– О! Смотрю, этот урод и вам знаком. Тогда, я думаю, вы разделите мои чувства. Я хотел пристрелить его уже через минуту после начала разговора. Рука так и тянулась к «смит-вессону». Сперва дырку в голову одному, потом другому. Но сдержался. Как же тяжело мне это далось!

Джулио выпил виски и снова потянулся за бутылкой, когда вспомнил обо мне, поднял бутылку, потряс ею в воздухе и предложил:

– Будешь?

Я отказался. Он пожал плечами, из которых выросли над головой два шипа и тут же опали.

– Отлично, – он налил себе и снова выпил.

Было видно, что он искал успокоения в бутылке, только он пил виски будто воду.

– И зачем к вам приходил Двуглавый?

– О! Хорошо вы его назвали. Точно Двуглавый. Он приходил как посол от некоего профессора Моро. Я никогда не слышал об этом человеке, но по моей просьбе навели справки, и оказалось, что это весьма уважаемая личность в научных кругах. Впрочем, профессор давно удалился от дел, переехал в какую-то глухомань и стал жить отшельником. Мне сказали, что он выращивает пчел и ничем больше не интересуется. Но, как я понял из рассказа Двуглавого, мои информаторы сильно ошибались. Профессор Моро сделал мне деловое предложение, которое я с негодованием отверг. Какая-то чернильная крыса осмеливается мне диктовать свои условия!

Дверь в кабинет открылась, и вошел Блекфут. Увидев меня, он недовольно поморщился, но быстро справился с эмоциями и обратился к Джулио:

– Послания Хозяевам отправлены. Через два часа объявлен общий сбор в «Ржавых ключах».

– Как думаешь, придут все? – спросил Джулио, с интересом изучая содержимое своего стакана, словно он в виски уронил золотую песчинку и теперь пытается ее найти.

– Если предположить, а я думаю, мы не ошибемся, что мистер Никольби приходил ко всем Хозяевам с известным вам предложением…

Блекфут бросил на меня недовольный красноречивый взгляд – лишний человек, нечего место здесь занимать и серьезным людям мешать обсуждать дела, – но я сделал суровое лицо и отвернулся. Меня таким не проймешь.

– …То, думаю, придут в лучшем случае половина Хозяев. Остальные попробуют сыграть свою игру. Тот, кто получит преимущество от союза с этим Моро, сможет стать Королем теней. Ему не нужно будет и снимать свой ржавый ключ с гвоздя.

– Дело говоришь, – оценил Джулио. – Собирай людей. К «Ржавым ключам» заранее отправь пару отрядов. Пусть прочешут окрестные кварталы, займут выгодные места. В случае заварушки будут готовы вступить в бой. Пока я Старый Хозяин, я не отдам «Ржавые ключи» никому.

– Будет сделано, – Блекфут направился к двери, но на пороге остановился и спросил: – Вы понимаете, что Ржавые ключи скоро не будут играть роли? Наше братство, существовавшее столетиями, стоит на грани распада.

– Если я правильно прогнозирую ситуацию, то сейчас на грани распада стоит не только наше братство, но и королевство, и весь мир. Так что если мы будем сохранять единство и решимость, то можем спасти все.

Блекфут вышел.

Джулио сделал глоток виски и пристально посмотрел на меня.

– Двуглавый предложил мне заключить союз и поделился планами профессора по захвату власти в королевстве. В течение этого месяца он планирует начать войну за власть в королевстве. У него своя армия, есть свои механизмы, которые способны причинить массу неприятностей правительству. Сначала я слушал его с усмешкой, как слушает деловой человек безумца, который предлагает с двумя фунтами стерлингов в кошельке купить Лондонскую товарную биржу. Но потом я убедился, что Двуглавый был абсолютно серьезен. Он продемонстрировал мне кое-что из их механизмов, и я понял, что профессор Моро – это неизвестная и непредсказуемая сила, которая способна переписать ход истории, изменить политическую карту мира, да всю нашу привычную жизнь перевернуть с ног на голову.

– Что он вам продемонстрировал? – спросил я, чувствуя, что совсем не жажду услышать ответ.

– Стиратель. У него была с собой небольшая пушка с большим аккумулятором. Он навел эту пушку на мой шкаф, и он просто исчез. Растворился в воздухе без шума и пыли. Если бы у меня был такой инструмент, то я бы давно стер с лица Земли всех своих конкурентов и стал бы править Лондоном единолично.

Джулио тяжело вздохнул. Было видно, что Стиратель произвел на него впечатление.

– Что хотел Двуглавый от вас?

– Он хотел чистых улиц. Чтобы мы впустили его на улицы и оказали всяческое содействие. Он хотел, чтобы мы беспрепятственно провели его боевые отряды к парламенту, к Букингемскому дворцу и к Скотленд-Ярду. Профессор хочет тремя точечными ударами срубить головы ныне существующего государственного порядка, а затем завладеть Лондоном, через который получить власть над всей Британией. Без нашей поддержки ему придется воевать за каждую улицу, за каждый дом, за каждый квартал. При нашей помощи он овладеет тремя рычагами власти в считаные часы.

– Со Стирателем он может осуществить захват власти и без вашей помощи.

– Моро нужна не пустыня, а живой город. Он будет применять его в крайнем случае.

Джулио плеснул себе виски, отхлебнул и с шумом поставил стакан на стол.

– Я отказал ему. По ряду причин.

– И что это за причины? – полюбопытствовал я.

– Сейчас в Лондоне и во всем королевстве существует сложившаяся, развивающаяся столетиями система. Эта система подразумевает справедливое распределение сил и влияния. Мы пролили в прошлом очень много крови, чтобы добиться такого положения дел. Не могу сказать, что у нас все чисто и прозрачно. Случаются и у нас маленькие восстания и попытки переделить карту, только все это крохотные всплески в огромном озере. Они малозначительны и незаметны. Когда же профессор Моро переделает эту страну под себя по своему усмотрению, начнется великий передел. Нам придется заново строить систему договоренностей с новым правительством. А это, поверьте мне, очень сложная задача. Кто знает, что в голове у этого Моро. Быть может, через какое-то время он захочет избавиться от бывших союзников. Предполагаю, что именно так все и произойдет. Лучше жить и работать при старом правительстве, чем подвергнуться риску полного уничтожения при новом. Поэтому я отказал Двуглавому. Я даже не стал встречаться с профессором Моро, хотя Двуглавый меня зазывал весьма охотно.

– Судя по тому, что я сегодня видел, не все Хозяева теней думают так же, как вы, – сказал я.

– Кое-кому не дает покоя желание стать Королем теней, уничтожив всех остальных Хозяев. Единолично править Лондоном и королевством. Ради этого они готовы рискнуть. Ведь у нас сейчас как? На несколько лет выбирается Хранитель теней, который становится старшим на совете Хозяев. Он вершит суд, распределяет ресурсы. Сейчас я Хранитель. Но мне остается всего полгода до новых выборов, на которых я собирался отказаться от этого звания. Правда, теперь, в сложившейся ситуации, я думаю, это преждевременно.

– Вы знаете, кто предал вас? – спросил я.

– Догадываюсь, поэтому я собираю Большой совет. Там мы разберемся, кто верный делу теней, а кто гниль подзаборная. Кстати, не хотите своими глазами увидеть наш совет?

Дела теней всегда покрыты тайной, поэтому я с радостью принял предложение Джулио Скольпеари.

– А в каком статусе я буду на совете? – уточнил я.

– Моего личного консультанта по научно-техническим вопросам. Быть может, вам придется что-то даже рассказать о профессоре и его изобретениях. Насколько они опасны для общества. Я не знаю, чем закончится Большой совет. Вероятно, прольется кровь. Но судя по тому, как вы вели себя сегодня, кровь вам не страшна. Так что будьте настороже и готовы, если что, отразить огонь.

– Я всегда готов.

– Замечательно.

Джулио Скольпеари медленно поднялся из кресла. Вся нестабильность его внешнего облика, которая напрямую зависела от его внутренней уравновешенности, пропала. Он больше не дрожал и не расплывался в воздухе, а выглядел уверенным и решительным человеком.

Я тоже встал из кресла.

Джулио прошел мимо меня и вышел из кабинета. Я шел за ним.

По металлической лестнице мы спустились в ремонтные мастерские, где работы из-за нападения бандитов были остановлены, прошли мимо автомобилей, больше всего напоминающих выбросившихся в приступе отчаянья на берег китов, и вышли из ангара.

Ярко светило солнце. Порыв ветра швырнул пригоршню песка мне в лицо. Я поднял воротник пальто и надвинул котелок глубоко на глаза. Погода была сегодня ужасная, как и сам день, несмотря на то что светило солнце, столь редкое для туманного острова. На улице нас ждали четыре автомобиля, возле которых стояли люди. Я узнал только Блекфута, который увидел меня и страшно удивился. Интересно, почему он меня так недолюбливает?

Он шагнул нам на встречу:

– А этот что здесь делает?

– Он мой научный консультант. Объяснит вам, необразованным, что такое катод и в какой анод его надо вставлять.

Блекфут не нашелся что сказать Джулио в ответ.

Я только хотел спросить, сколько заплатят мне за консультации, но в последний момент передумал.

Глава 34. Совет теней

Полный комплект «Ржавых ключей» – двенадцать человек. Каждый из них влиятельней любого пэра королевства. За каждым стоит маленькая армия, способная устроить большую заварушку на улицах городов. Но при этом простые обыватели догадывались, но не знали об их существовании, поэтому они называли себя Хозяевами теней. Если они объединятся и сольют свои силы в единый кулак, то способны устроить государственный переворот, и королевская армия не способна им помешать, потому что каждый камень, каждое окно, каждая дверь городов встанет против военных, которые всего лишь выполняют свой долг.

Тем удивительнее было то, что Джулио Скольпеари привел меня на Большой совет, где мне было совсем не место. Блекфут был прав. Я не должен был видеть их лица. Я не должен был ничего знать об их существовании. Посторонний, узнавший лицо хотя бы одного Хозяина теней, был обречен на вечное плавание в холодных водах Темзы. Но я не думал об этом, пока ехал на эту встречу. А потом было уже поздно – я переступил порог секретного помещения в «Ржавых ключах», где уже стоял большой стол, за которым восседали серьезные люди в дорогой одежде.

Я насчитал четырнадцать человек, но, как потом выяснилось, из них только семеро владели Ржавыми ключами. Каждый пришел со своим личным помощником, который полагался им по статусу и в то же время служил телохранителем, готовым жизнь положить, но спасти хозяина. И только Скольпеари пришел в сопровождении амбала охранника, Блекфута и меня. Такое поведение Хозяевам теней не понравилось, поднялся шум, послышались недовольные крики с мест. Еще чуть-чуть – и высокое собрание превратится в шумный восточный базар, где степень агрессии и алчности зашкаливает все мыслимые пределы.

– Тишины! – приказал Джулио, и неожиданно люди послушались его.

Он медленно подошел к столу, обошел его и сел во главе. Место по правую руку занял Блекфут. Амбал встал за его спиной, внимательно следя за залом. Для меня же места не нашлось, но я не растерялся, взял один из стульев, что предназначался для гостей, которые не пришли, придвинул его к столу по левую руку от Скольпеари и сел.

– Приветствую всех и рад видеть здесь самых храбрых и смелых из нас, для которых честное теневое слово важнее, чем сиюминутная выгода. Рад видеть здесь достопочтенных Лучина Грэя, Джонатана Кинга, Сэмерсэта Джонса…

Когда Джулиан называл имя, один из высоких господ склонял голову в приветствии. Было видно, как напряжение и раздражение последних минут растворялось в них, словно голос Скольпеари обладал каким-то чудодейственным расслабляющим эффектом.

– Брайн Кравитц, Говард Дикон, Аарон Смак и Мартин Баррет. Вот семь достойных человек, которые чтят память наших предшественников, для которых так же священен наш союз, прошедший через столетия, как и для наших отцов. Мне очень жаль, что четверо из нас отступили от союза и не пришли с гордо поднятыми головами. Конечно, хочется верить, что они не предатели, а жизненные обстоятельства оказались выше и сильнее их. Понимаю, что так может быть, хотя и не принимаю это. Наш союз важнее и превыше любых жизненных вывертов. Хотя Питеру Фарту сегодня очень не везет. Ведь он потерял большое количество людей.

Серьезные люди за столом сильно напряглись, но не спешили лезть с расспросами. Было видно, что некоторые из них уже слышали что-то о перестрелке возле ремонтных ангаров Скольпеари, и никто из них не хотел первым попасть под раздачу. Они выжидали, но Джулио было плевать на это. Он играл в свою игру, нисколько не заботясь об остальных игроках.

– Быть может, кто-то не знает, но некоторые явно в курсе. Не правда ли? Аарон, ты же в лучших друзьях у Фарта. Он должен был рассказать тебе о своих планах. Вероятно, зазывал поддержать его. И что ты? Не пошел? Не протянул руку помощи товарищу? Не посмел против меня выступить? Просвети меня, Аарон, что тебя остановило?

– Я ничего не знал до последнего, Джулио. Клянусь тенями. Питер ничего не говорил до сегодняшнего утра, когда его люди уже выехали к твоим ангарам, – стал оправдываться худой мужчина с тонкими усиками над презрительно изогнутой губой.

– Можешь не трудиться. Уже не столь важно, когда ты узнал. Важно только одно: почему, как только ты узнал, не отправился ко мне со своими бойцами, чтобы поддержать? Ты выжидал. Ты наблюдал за тем, кто победит в этом бою, чтобы тут же сделать вид, что ты всегда поддерживал победителя. При этом тебе совершенно плевать, кто именно это будет. Хотя, думаю, ты все же втайне надеялся, что это будет Питер.

– Да что ты такое говоришь?! Я всегда был на стороне нашего союза, – возмутился Аарон Смак.

Его взгляд забегал по лицам сидевших в поисках поддержки, но никто не торопился идти ему на помощь. Хозяева теней понимали, что Джулио прав в своих претензиях, но они и не спешили высказываться в пользу Скольпеари. То, что происходило сейчас, было исторически важным событием не только для союза «Ржавых ключей», но и для всего Британского королевства. Привычный мироуклад был под угрозой полного уничтожения, каждый из здесь присутствующих хотел быть лишь наблюдателем, но никак не активным участником этих событий, поэтому многие понимали, хотя и не одобряли действия Аарона Смака.

– Ты был на своей собственной стороне, Смак. Будь честен хотя бы с самим собой, – приказал Джулио, и Аарон умолк.

– А остальные – Арман Хор, Дуглас Крик и О’Хара? Где они? Они, так же как и Питер, поддались на лживые обещания Двуглавого? – при упоминании правой руки профессора Моро господа за столом сильно напряглись. И вскоре один из них, полный мужчина с красным одутловатым лицом и маленькими поросячьими глазками, заговорил:

– Он приходил к нам. Этот страшный и уродливый человек с двумя башками. Он предлагал нам деньги. Много денег. И новое влияние, новые территории.

– И вы польстились на это? Правильно я понимаю, Джонатан Кинг? – спросил Скольпеари.

– Если бы мы польстились, ты не видел бы нас за этим столом. Мы бы отсиживались в своих крепостях да скупали бы оружие для грядущей битвы, – возразил толстяк. – А мы пришли, чтобы обозначить свою позицию. Для нас союз «Ржавых ключей» – единственная форма существования и ведения бизнеса, и другой быть не может.

– Двуглавый просил вас поддержать его, взамен предлагал власть и деньги. А он говорил вам, в чем заключается эта помощь? Он говорил, что вам надо осуществить государственный переворот? Что профессор Моро, от лица которого говорил Двуглавый, собирается свергнуть правление королевского дома, чтобы самому возглавить королевство.

– Джулио, мы не маленькие дети, чтобы нас отчитывать, – набрался смелости один из теневиков.

– А кто вы, Лучиан Грэй? Вы позволили впустить в свой дом плесень, которая разъест не только наш союз, но и все королевство. До последних дней наше существование было секретным. Все знали, что есть «Ржавые ключи», но никто не знал, кому они принадлежат. И тут совершенно посторонний человек, пусть и с двумя головами, приходит к каждому из нас так, словно наши имена и адреса были напечатаны на первой полосе «Мэйли ньюс». Уже один этот факт поставил наш союз под угрозу уничтожения.

– Может, не все так страшно, Джулио? Кто такой этот профессор? Что он может, жалкая научная крыса? – произнес насмешливо Аарон Смак.

– А об этом лучше расскажет мой научный консультант, господин Николас Тэсла. Ему лучше всего известно, кто такой профессор Моро и на что он способен.

Я не ожидал, что мне предстоит выступать, поэтому оказался в неловком положении, когда сидишь перед большим количеством незнакомых тебе людей, каждый из которых считает себя хозяином жизни, и нужно убедить их, что у них появился серьезный конкурент, который может, не задумываясь, их сожрать. Несколько секунд я собирался с мыслями, не зная с чего начать, а потом просто рассказал то, что я видел в Резервации и на Острове. Особенно на Хозяев теней произвели впечатление треножники, способные уничтожать технику и живых людей лучами на расстоянии. Я закончил говорить, и некоторое время в зале царило молчание.

– Все это весьма и весьма интересно. Но откуда мы знаем, что господин Тэсла говорит правду? – осторожно спросил Аарон Смак.

– За правдивость его слов я ручаюсь, – смерил его презрительным взглядом Джулио.

– В таком случае у нас нет оснований не доверять его словам, – отступил Аарон.

– Каждый из вас встречался с Двуглавым, но при этом только Питер Фарт осмелился открыто принять его предложение. Я пока не знаю, какую сторону заняли Хор, Крик и О’Хара. Мне очень хочется верить, что они сделают правильный выбор. Здесь присутствуют люди, которые наиболее близки к этим господам, и я призываю вас поговорить с ними и призвать к разуму. Если профессор Моро все-таки осмелится выступить против короны, а кто-то из них поддержит его, то нас так или иначе всех свяжут с антиправительственной деятельностью, направленной на уничтожение государственных устоев. Вы все умные люди и не надо вам говорить, чем это для нас может грозить. Если до этого корона просто не замечала нашего существования официально, а на деле мирилась с нашей деятельностью и часто договаривалась с нами, то после этого нас сотрут в порошок. Против нас будут брошены все полицейские и военные силы. Если же профессор Моро выступит против короны, а мы его не поддержим, но он все равно одержит победу, то он уже поставит себе цель полностью нас уничтожить. Третий вариант развития ситуации – если мы поддержим и поможем профессору Моро завладеть королевством. Первое время мы будем пользоваться влиянием, потому что он будет опираться на нас, пока в королевстве не будет наведен порядок. Но затем он уничтожит нас, потому что мы будем представлять для него опасность. Так что, с какой стороны ни посмотреть на это уравнение, нам в нем места нет. Поэтому я делаю вывод, что наша первоочередная задача – остановить профессора Моро, разрушить его планы и желательно полностью уничтожить его и его армию. Я все сказал. Думайте, господа. Через час я жду вашего решения. А пока не покидайте «Ржавые ключи». А я, чтобы не мешать вам, перейду в другое помещение.

Джулиан Скольпеари встал. Вслед за ним поднялись я и Блекфут. Мы покинули зал для совещаний, а амбал остался на месте наблюдать за большим собранием.

Когда мы вернулись, решение было принято единогласно.

«Ржавые ключи» объявили войну профессору Моро.

Глава 35. Скандал с левитацией

Утренние газеты вышли с броскими заголовками:

«Летающие слоны над Лондоном»

«Ковровые навозометания парализовали городской транспорт»

«Летающий жираф напугал королеву»

«Мир над пропастью: как смириться с тем, что ваш ребенок научился летать»

Пока Герман вез меня к дому Уэллса, я несколько раз наблюдал высоко в небе подозрительные объекты, которые мало чем напоминали дирижабли или аэростаты. Как я ни прищуривался, но никак не мог разобрать, что это. В результате я перестал смотреть в окно и погрузился в чтение газет – новости с первых полос мне весьма не понравились. За ночь в Лондоне произошло множество непонятных происшествий, которые повергли в недоумение и страх жителей. Власти Лондона пока воздерживались от комментариев, но для увеличения мер безопасности и на благо граждан усилили полицейские патрули и поставили под ружье всех, кто находился в отпуске или в увольнительной. Складывалось впечатление, что город готовился к переходу на осадное положение.

На Клемент Инн Герман вынужден был остановить автомобиль, потому что образовалась настоящая пробка из транспорта, которая закупорила улицу. Шоферы жали на клаксоны, будто звуковой сигнал способен был пробить закупорку транспортной артерии. Улица пронзительно квакала, словно на ней все лягушки Соединенного королевства собрались на партийное собрание, чтобы выразить вотум недоверия парламенту. Я крутанул ручку, опуская стекло, и выглянул наружу, но впереди виднелись только стальные покатые корпуса машин и головы водителей и пассажиров, которые, так же как и я, пытались разглядеть, что происходит там впереди.

– Сиди здесь. Если начнется движение, подберешь меня, – сказал я и выбрался из машины. Не знаю почему, но я инстинктивно проверил револьвер, в плечевой кобуре.

Я вышел на тротуар и зашагал вдоль машин, пытаясь разглядеть, что же помешало им двигаться дальше. Но улица сворачивала влево, и причина затора пряталась за поворотом.

Я обратил внимание, что многие из уличных зевак, да и пассажиры авто и шоферы проявляют больше внимания к чему-то на небе. Я задрал голову, так что пришлось придерживать котелок, чтобы он не свалился на мостовую, и попытался разглядеть, что же так заинтересовало всех.

Сначала я ничего не понял, а потом заметил стаю летающих обезьян, которые носились за огромным летающим комодом, вернее так мне сперва показалось, но потом, приглядевшись, я разобрал, что это что-то большое, рогатое и парнокопытное, вероятно, одна из разновидностей быков.

Бык не понимал, почему мир вокруг него так сильно изменился, где привычная копытам почва, желудку – трава и что от него хотят эти наглые рыжие бестии, что кружились вокруг, то напрыгивая сверху, то ускользая в сторону, когда он, разозлившись, пытался укусить их за бока. Быку было не до веселья. Он никогда в жизни не летал, а эти визжащие мельтешащие мартышки ужасно его раздражали. Нелепо растопырив ноги в разные стороны, он пытался бежать вперед. Не имея точки опоры, ноги разлетались в стороны.

Бык несколько раз обильно обделался на головы глазеющих на него прохожих. Это вызвало разбегание толпы врассыпную, визг и улюлюканье зевак. Но народ не расстроился тем, что кто-то пытался нагадить им на головы, наоборот, лишь приободрился и с большим воодушевлением стал смотреть на небо в ожидании чего-то интересного.

В сером, скучном городе, погруженном в свои торгово-фабричные дела, погрязшем в ежедневной гонке на выживание, происходило мало развлечений, доступных забесплатно, поэтому горожане с таким интересом примерили на себя роли активных зрителей. Кто-то даже принес раскладные стульчики и установил прямо на тротуаре, чтобы с удобством наблюдать за представлением. Подсуетились и рестораны, и пабы. Официанты вынесли столы и стулья на улицы и теперь предлагали с удобством и любимыми напитками, за скромную плату, получить удовольствие от воздушного представления. Некоторые автолюбители, умученные стоянием в уличном заторе, бросили свои машины, чтобы присоединиться к зрителям. Другие, более стойкие и оптимистично настроенные, заказывали напитки и еду прямо в машины. Я даже подумал, что на этом можно было бы сделать хорошие деньги, если рестораторы додумаются оборудовать сервис подачи еды из окошка раздачи прямо в автомобиль. Идея-то лежит на поверхности, главное – только правильно ее воплотить в жизнь.

Я не стал задерживаться, хотя небесное представление завораживало. К тому же на небе появились новые действующие лица. Из густых облаков, словно древнее чудовище Левиафан, выплыл огромный бегемот, который абсолютно индифферентно отнесся к изменению своего статуса передвижения. Он словно и не замечал того, что теперь не бродит переваливаясь по земле, а летает. Да и густые облака над Лондоном он воспринял как родную болотную лужу, из которой очень не любил выбираться. Бегемот с видом скучающего самурая направился к стае летающих обезьян с явным недружелюбным намерением задать наглецам трепку. Зрителей ожидал новый поворот в сюжете представления. Они уже сбились по группам для удобства обсуждения за кружкой-другой портера небесного зоопарка.

Я наконец добрался до угла, из-за выставленных на тротуар столиков и зевак передвижение был сильно затруднено, и тут же увидел, что послужило причиной транспортной пробки. По центру мостовой, преграждая машинам движение, лежал преогромный банковский сейф, который, казалось, был сброшен прямо с неба. От удара он на треть ушел в асфальт, вздыбив его вокруг себя. Признаться честно, я не ожидал такого поворота событий. Я готов был увидеть что угодно: столкнувшиеся машины, перевернутый омнибус, обрушившееся соседнее здание, но только не банковский сейф. Выглядел он посреди мостовой чужеродно и абсурдно.

– Уважаемый, не подскажете, что здесь произошло? – спросил я у пожилого господина в сером котелке, внушающего доверие внешним видом.

Он посмотрел на меня туманным взглядом, отчего я сразу определил, что господин прохожий отзавтракал парой кружек неплохого портера:

– С неба упал сейф, – сказал он очевидное.

– Это я и сам вижу, – раздраженно заметил я. – Но что он там делал? И кто его сбросил?

– Я этого не видел, – сказал пожилой господин, пожимая плечами.

– Зато я все видел, – вынырнул из-за его спины уличный мальчишка, у которого был голодный взгляд, но в то же время и пройдошливый. Было видно, что живет он в семье с небольшим достатком, но все же имеет крышу над головой, хотя и воспитан улицей.

Я где-то уже видел этого пройдоху.

– Как тебя зовут, мальчик? – спросил я.

– Фрике, – ответил он.

Точно, один из мелких порученцев теневиков.

– Так откуда взялся сейф? Кто его уронил?

– Это вам обойдется в пару фунтов, – задорно заявил Фрике.

Я присвистнул. Мальчишка был не из робкого десятка, юный уличный делец, достойный уважения. Я порылся в кармане пальто и достал пару монет, которые тут же исчезли в его кармане.

– Тут такое дело. Я крутился возле булочной, когда на небе показались три огроменных слона, прямо с дом размером, такие они огроменные были. К ним был привязан вот этот сейф, они медленно плыли с ним в непонятном направлении. А потом ремни, которыми сейф был привязан, видать, не выдержали, лопнули, и сейф рухнул. Ну и зрелище было! Он как впентюрится в мостовую, как выпучит ее наружу! Тут машины ехали, так одна с трудом разминулась с сейфом. Шофер так руль завернул, но въехал в витрину булочной, возле которой я слонялся.

Рассказ Фрике был исчерпывающий. Свидетельством правдивости его слов служил черный круглый багажник машины, торчащий из витрины булочной, и сидящий рядом на мостовой потрясенный случившимся шофер в кожаных перчатках, коричневой кепке и круглых очках. Похоже, летающие над Лондоном животные взялись не просто так. Кто бы ни стоял за этой акцией, он явно рассчитывал на ней поживиться. Купить или нанять дирижабль, для того чтобы вырвать из-под носа у банковских служащих сейф, практически невозможно. Стоит безумных денег, да и даже если удастся провернуть такую сделку, все равно это дурно пахнущий след, который полицейские ищейки распутают в считаные дни. А тут весь лондонский зоопарк поднялся в воздух, хорошо хоть не со служителями, под такую шумиху можно было и Букингемский дворец обнести, никто бы не заметил, да и следов никаких.

Я увидел, как из-за крыши соседнего дома показался человек в синей униформе служителя лондонского зоопарка. Похоже, под раздачу попали не только животные. Но это только на руку безымянным террористам – чем больше хаоса в воздухе и на улицах, тем легче будет замести следы. Только вот их план все-таки пошел не в ту сторону. Крепления не выдержали сейф, и он рухнул на город как авиационная бомба.

Я увидел все, что хотел, и уже собирался вернуться к своей машине, когда в толпе прозвучали возгласы удивления и ужаса. Фрике тут же обернулся на звук, невольно и я посмотрел в ту же сторону.

На крыше пятиэтажного дома, в котором располагался паб «Ворона на мосту», стояли четверо: двое мужчин и две женщины. По распущенным волосам можно было судить, что они из тех новомодных эмансипированных дам, которые борются с окружающим миром за право быть свободными от всех мужчин. Вся четверка стояла на самом краю, высоко задрав головы, разглядывали что-то в небе. Можно было подумать, что они из зевак, что выбрали место в первых рядах, поближе к представлению. Но тут один из мужчин сделал шаг вперед и отчаянно замахал руками, в тщетной попытке взлететь. Он камнем рухнул на мостовую, вызвав слаженный вздох ужаса у толпы. Человек махал руками как крыльями, но несся не вверх, а вниз, к мостовой. И, несмотря на свою святую веру в то, что он все же взлетит, впечатался в мостовую, превратившись в кожаный мешок с раздробленными костями и кровью. Толпа слаженно выдохнула. Несчастный безумец верил, что взлетит, но я-то знал, что одной веры недостаточно, ему не хватало самой малости – ампулы с кейворитом. Но неудача единомышленника не остановила безумцев на крыше. Следующей сделала попытку взлететь женщина, но и она потерпела неудачу, расплескав свои мозги по мостовой.

– Экие идиоты! Чего все стоят, надо же остановить дураков! Они же сейчас все поубиваются, – возмутился пожилой господин, достал из кармана фляжку, открутил колпачок и сделал добрый глоток. Судя по запаху, во фляжке был налит коньяк, любимый напиток сэра Черчилля.

Словно отвечая на его возглас возмущения, к дому устремились с десяток констеблей, которые до этого занимались безуспешной попыткой наведения порядка на улице. Они скрылись в доме, а тем временем третий человек отправился в последний в своей жизни полет. Его участь ничем не отличалась от остальных разбившихся. На крыше осталась женщина. Она растерянно посмотрела вниз, потом наверх. Сложно было понять, что творится у нее в голове. Религиозные фанатики, а на крыше без сомнения они, не поддаются логическому осмыслению. Она колебалась, наблюдая за тем, как трое ее товарищей расплывались кровавыми кляксами по мостовой. Этого колебания хватило для того, чтобы ее спасти. Выбравшиеся на крышу констебли набросились на нее, оттащили от края и связали бельевыми веревками, реквизированными у местных жителей. Теперь ей предстояло небольшое, но продолжительное по времени путешествие в Бедлам. Я в этом не сомневался.

Ничего интересного вокруг больше не было, и я направился назад к машине.

Герман откровенно скучал за рулем, раздраженно ерзал в кресле и время от времени переругивался с водителем соседней машины, который от нечего делать задирал Вертокрыла дурацкими вопросами и обидными прозвищами. Герман практически не понимал, что тот говорит, но по тону догадывался, что ничего хорошего, и отвечал ему русскими ругательствами с подвывертами. Это развлечение доставляло обоим несказанное удовольствие. Я вынужден был их прервать.

– Здесь не проехать. Поворачивай назад. Попробуем объезд.

Герман заметно оживился и пробудил мотор. После чего стал разворачиваться.

За счет объезда и петляния по Лондону дорога заняла на три четверти часа больше, чем полагалось. Но мы наконец добрались до Бромли-стрит.

– Что вы думаете обо всем этом, друг мой? – спросил Уэллс, встретив меня на пороге и потрясая той же подборкой газет, что я успел изучить в дороге.

– Такое чувство, что кто-то либо похитил наш кейворит и применил его в качестве орудия массового поражения, либо сделал аналогичное открытие. Другого объяснения у меня нет, – ответил я, пристраивая котелок на вешалку.

– Но кто и когда мог похитить у меня кейворит? Мы тщательно следили за исследованиями. А запас вещества у меня находится всегда под замком. Немного здесь в сейфе, основной запас в «Стрекозе» и контрольные дозы в хранилище Баркли-банка. Я могу поручиться, что это надежные места, и никто не мог похитить у нас препараты, – задумчиво произнес Уэллс.

– А вы также можете поручиться за рецептуру? – спросил я.

– Рецептура находится в моих документах с множеством других исследований. К ним не имеет доступ никто, кроме вас.

– Хорошо, а эти ваши друзья по клубу «Ленивцев», вы имеете привычку делиться с ними своими изысканиями. Вы даже кейворит назвали в честь одного из них. Не могли ли они каким-то образом поспособствовать утечке информации? – попробовал я зайти с другой стороны.

– Джеймс Кейвор и Олдос Бедфорд! – всплеснул руками Уэллс. – Да что вы, это кристально честные люди. К тому же они придерживаются тех же политических взглядов, что и я. Они также стремятся к созданию единого идеального общества будущего. Некоего Космополиса, в котором все будут равноправны и в основу угла будет положена не погоня за прибылью, а погоня за новой научной мыслью. Эти люди вне всякого подозрения.

– Мало ли что могло изменить человека. Сегодня он думает и голосует за одно. Завтра идет на баррикады против собственного выбора. В этом соль человеческой природы, – заметил я.

– Вы, конечно, правы, если говорить в общем. Но если рассуждать о частностях, а в данном случае это Джеймс и Олдос, то это невозможно. Они не такого склада люди. И целиком и полностью поддерживают мою философию и мои убеждения. Это скорее похоже на почерк анархистов, которые в последнее время сильно проявляют большую активность. Вспомните хотя бы попытку выпустить опасный бактериологический вирус, который удалось похитить одному анархисту в медицинской лаборатории. Он его, кажется, выпил и пытался утопиться в Темзе.

– Вы правы, дорогой Гэрберт, это очень похоже на дело рук анархистов. Я помню эту историю. Кажется, того безумца застрелили, а потом выяснилось, что он похитил не тот флакон. Доктор разыграл перед ним умозрительный спектакль, подтолкнув его к преступлению и обнажив тем самым его намерения, – я и правда вспомнил эту запутанную историю, которая произошла, когда я был в Санкт-Петрополисе, и освещалась даже в российских газетах.

Помнится, история эта сильно напугала людей во власти, как в Российской империи, так и на берегах Туманного Альбиона. Если до этого они относились к анархическим кружкам как к сообществу философов, которые обсуждали пускай и важные для переустройства мира вопросы, но все же умозрительные, без применения к практике. Пускай кто-то из среды анархистов и отправлялся в самостоятельное плавание в политических водах, система не быстро, но планомерно исправляла подобных идеалистов, делая их верными и послушными винтиками в государственной машине. Но теперь они испугались, что рано или поздно кто-то из философствующих выйдет на улицу с целью если не свергнуть, то пошатнуть государственную власть.

– Но даже если это анархисты, то все равно остается вопрос, каким образом к ним в руки попал кейворит, – задумался Уэллс.

И я тоже погрузился в размышления. Несколько недель назад Флумен потребовал от меня раздобыть образцы кейворита. Попытка отвертеться, сославшись на то, что у Уэллса ничего не готово да и сама идея полета живого объекта путем разрыва силы притяжения кажется нежизнеспособной, не увенчалась успехом. Флумен не хотел меня слушать. У него были свидетельские показания преподобного О’Рэйли и почтальона Джона Уотсона, которые засвидетельствовали, что были очевидцами успешного проведения эксперимента. Тогда я взял одну из ампул с кейворитом, правда предварительно разбавил ее спиртом, и отдал Флумену. Неужели им удалось очистить кейворит и применить его? Но зачем было выпускать его на волю? В чем смысл применения его в лондонском зоопарке? Что правительственные чиновники пытались доказать летающими и гадящими на головы прохожих экзотическими животными? Признаться честно, у меня не было ответа на этот вопрос.

– Я проверю домашний сейф. Потом надо съездить в «Стрекозу» и банк. Мы должны убедиться, что никакой утечки не было. По крайней мере, с нашей стороны, – засуетился Уэллс. – Герман ждет вас, или вы его отпустили?

– Он в машине возле дома. Я решил пока подержать его. Мало ли у нас изменятся планы, – ответил я.

– Вы предусмотрительны, дорогой Николас. Ждите меня. Я проверю сейф.

Уэллс поднялся на второй этаж, где в кабинете был вмонтирован в стену сейф. Пока он проверял наличие образцов, я подошел к окну и выглянул на улицу. Небо было хмурым, но чистым, ни одной летающей твари, обезумевшей от собственных полетов, ни одного зеваки или даже простых прохожих. Я заметил полицейские машины, появившиеся в начале улицы. Три черных автомобиля, которые уверенно блокировали обе стороны Бромли-стрит.

Интересно, что понадобилось полицейским от Уэллса? Я нисколько не сомневался, что они прибыли по его душу. Первой мыслью было бежать. Флумен слишком часто упоминал в последнее время, что положение Уэллса шаткое. Ключевые фигуры в правительстве недовольны его изобретениями и политической позицией, поэтому размышляют о том, чтобы устранить опасного ученого с игрового поля. Быть может, вся эта история с летающими слонами и сфабрикована, чтобы скомпрометировать Уэллса. Но если он сбежит, то, таким образом, дело всей его жизни будет разрушено.

Я бросился наверх к Уэллсу. Он как раз выходил из кабинета. Я рассказал ему о том, что полиция скоро постучится к нам в дом и надо срочно принимать какое-то решение. Гэрберт сначала даже не понял, о каком решении я говорю. Посмотрел на меня с удивлением, отодвинул в сторону и поспешил вниз. По дороге он сообразил, что я предположил возможность его бегства, и удивленно ответил:

– К чему мне бежать? Я не сделал ничего предосудительного. Все мои исследования направлены на благо общества Англии и человеческой цивилизации в целом.

– Полиции, весьма вероятно, не нравятся летающие слоны за окном и писающие макаки с неба, – резонно заметил я.

– К этому прискорбному событию я не имею никакого отношения. И сам заинтересован в том, чтобы источник утечки был обнаружен и виновные понесли наказание. В таком случае сотрудничество с полицией является обязательным пунктом.

В дверь позвонили. Гэрберт открыл сам, даже не интересуясь, кто почтил его своим визитом. В комнату вошли четверо. Двое в штатском, двое в форме констеблей. Один из штатских был нам знаком:

– Чем могу быть вам полезен, господа? – учтиво спросил Гэрберт, смерив взглядом инспектора, выглядевшего измотанным.

– Нам поручено доставить вас для доверительного разговора на набережную принца Альберта, – сказал Леопольд Муар.

– И что же могло потребоваться секретной службе Его Величества от скромного изобретателя? – спросил с вызовом Гэрберт.

– Я не уполномочен давать разъяснения по каким-либо вопросам. Уверен, что в Доме на набережной удовлетворят ваше любопытство, – с деланым спокойствием ответил инспектор Муар.

Уэллс обернулся ко мне, словно испрашивая совета. Но что я мог посоветовать ему, когда он уже отказался бежать? Хотя в этом случае это было вовсе не бегство, а стратегическое отступление.

– Я поеду с вами, – сказал я.

– Насчет вас не было никаких распоряжений, – заступил мне дорогу второй джентльмен в штатском.

– Господин Николас Тэсла мое доверенное лицо. И если он хочет ехать со мной, я не вижу этому препятствий, – сказал Уэллс.

Я ожидал, что полицейские возмутятся и придется вступать с ними в словесную перепалку, но Леопольд посмотрел осуждающе на второго в штатском. Тот пожал плечами, показывая, что ему все равно, кто будет сопровождать задержанного ученого, пускай хоть все подопытные обезьяны, главное, чтобы никто не оказывал сопротивления.

Мы первыми вышли из дома и направились к полицейской машине. Я бросил осторожный взгляд в сторону своего автомобиля. Герман внимательно следил за нашим передвижением. Увидев, что я смотрю на него, он кивнул и завел мотор. Вытащить из Дома на набережной он нас не сможет, но зато у нас будут колеса, когда мы покинем секретную службу.

Глава 36. Секретная служба короны

Я никогда не был в Доме на набережной, где располагалась Секретная служба Соединенного Королевства, несмотря на то что в некотором роде состоял в ее рядах. Но не многое потерял. Дом на набережной был типичным офисным зданием с армией чиновников и вечной суетой, которая называлась деловой жизнью.

Нас провели на третий этаж, где располагался большой зал для переговоров, и оставили одних. Уэллс держался гордо и независимо. Он сел за длинный стол из красного дерева, удобно откинулся в кресле и закрыл глаза в ожидании. Я сел подле него. Хотя на душе у меня было неспокойно. События развивались стремительно, и хаос, в который погрузился Лондон благодаря летающему зоопарку, должен быть немедленно ликвидирован. Но можно было не сомневаться, что городские власти будут искать и, безусловно, найдут ответственного за все сумасшествия, что сейчас творились на улицах, и они попробуют взвалить эту ответственность на Уэллса, чтобы раз и навсегда закрыть все его изыскания. Я был уверен, что они не преминут воспользоваться столь удобно подвернувшимся, а может тщательно отрежессированным случаем.

Когда дверь в переговорную открылась и я увидел Флумена, внутри у меня все сжалось. Я чувствовал, что близок к разоблачению. За все время работы с Уэллсом я ничем ему не навредил, старательно отводил от него любые выпады Флумена, но в то же время сам факт, что я завербован Секретной службой, мог поставить под угрозу наше дальнейшее сотрудничество и дружбу с Гэрбертом.

Флумен сел во главе стола, окинул взглядом Уэллса, мельком посмотрел на меня, виду не подал, что мы знакомы, и произнес:

– Рад видеть вас, господин Уэллс. Признаться честно, я давно являюсь поклонником вашего гения и внимательно слежу за всеми публикациями, которыми время от времени вы балуете публику. Вот жаль только, что познакомиться нам пришлось при таких сумбурных обстоятельствах. Думаю, вы обратили внимание, что в Лондоне сегодня стало очень неспокойно. Быть может, вы просветите меня, а в моем лице британскую корону, что за чертовщина творится на улицах?

– Думаю, вы и сами прекрасно знаете ответ на свой вопрос, – уклончиво заметил Гэрберт.

– О, мне хотелось бы услышать вашу версию событий, после этого я поделюсь с вами своей. Если, конечно, они не будут совпадать, – лукаво улыбнулся Флумен и тут же спохватился: – Но что это я, веду себя как негостеприимный хозяин. Быть может, вы хотите чая, или любимого вами портвейна?

– Нет. Благодарю вас. Не время наслаждаться чаем, а уж тем более портвейном. Что же касается затронутого вами вопроса, то я могу только предположить, что кто-то каким-то неизвестным мне способом раздобыл вещество, называемое кейворит, или один из возможных его аналогов – мне о них неизвестно – и применил его в действии. Как я понимаю, этот человек или группа лиц действовали с каким-то умыслом. Они могли бы поднять на воздух обитателей Букингемского дворца или весь парламент в полном составе, могли даже Дом на набережной отправить летать, но они избрали объектом своей атаки лондонский зоопарк. Почему именно его, я не берусь утверждать, но мне видится в этом какая-то насмешка, вызов. Кто-то очень хотел утереть вам нос, показать, что не вы правите в городе, и даже в стране, а невидимая сила. И у них получилось весьма убедительно продемонстрировать свои возможности.

Слова Гэрберта Уэллса очень не понравились Флумену. Я видел это по его абсолютно непроницаемому лицу, с которого ничего нельзя было считать. Но это могло обмануть только тех, кто был с ним незнаком. Я же успел изучить моего злого гения, что всюду следил за мной и держал под колпаком.

– Да, вы во многом правы, господин Уэллс. Люди, которые начали эту игру, избрали странный и хулиганский путь, но в этом и была их цель. Показать, что они способны на многое, внести на улицы хаос, поселить его в головах горожан. Знаете ли вы, что вот уже третий час, как вся полиция Лондона и соседних земель стянута в город и занимается отловом летающих животных. Задача, надо сказать, весьма не по силам нам. Поскольку наши полицейские летать не умеют, а дирижабли в черте города слишком неповоротливы да и весьма опасны, любая летающая мартышка может повредить оболочку, вызвав крушение небесного исполина. По моему приказу на крышах домов расположились дозоры, вооруженные ружьями со снотворным. При любой возможности мы усыпляем несмертельной инъекцией животных и ловим их сетями. Но мы хотели бы знать, сколько продлится эффект полета?

Флумен умолк, пронзив Уэллса взглядом, от которого айсберги таяли, а извергающиеся вулканы замерзали, но Гэрберт ничего не заметил.

– Я не берусь ответить вам на этот вопрос. Кейворит – экспериментальный препарат. Эффект полета может длиться от одного часа до нескольких суток, в зависимости от дозировки.

– Плохо. Стало быть, снотворное лишь временная мера, которая не решит наших проблем. Есть ли какой-то антидот, блокирующий действие вашего кейворита?

– Я не работал в этом направлении. Думаю, что мог бы его синтезировать, но на это потребуется время от тех же нескольких часов до нескольких дней, – ответил Уэллс.

– Удивительный вы человек. Вы готовы, кажется, к любому повороту событий. А как вы будете готовы к такой новости? Сразу после окончания нашего разговора вас препроводят в тюрьму Брикстон для выяснения обстоятельств вашей причастности к сегодняшнему террористическому акту. Иначе назвать это безумие на улицах я не могу, причем направленный на подрыв государственных устоев.

Произнося эти слова, Флумен внимательно следил за лицом Уэллса. Он ловил каждый его жест, каждое движение, испытывал его, проверял на прочность. Но Гэрберт был чертовски крепким орешком. Ни один мускул не дрогнул на его лице. Он смело выдержал взгляд Флумена.

– Если вы считаете, что мой арест поможет разобраться в этой ситуации и ликвидировать ее, я готов отдать себя в руки правосудия, – спокойно произнес он. – Однако в таком случае я настаиваю на участии в данном процессе моего адвоката, а также на выдвижении официальных обвинений, которые мы могли бы оспорить в суде.

– Скажите, господин Уэллс, как давно вы работаете над веществом кейворит? – спросил Флумен.

– Последние несколько лет я вел кабинетные исследования. Время от времени проводил полевые испытания. К серьезным экспериментам я приступил несколько месяцев назад.

– Хорошо. Как вы считаете, к злоумышленникам мог попасть ваш кейворит? Или кто-то еще параллельно работал над препаратом, похожим по своим действиям и функционалу на ваш кейворит?

– Я не могу исключать, что кто-то еще мог взяться за эксперименты в области полетов живых объектов, но и утверждать подобное не стану. Мои же запасы кейворита предположительно на месте. Я не успел проверить все запасы, ваши люди прервали меня. Но я очень сомневаюсь, что кто-то мог похитить у меня кейворит, потому что широкой публике о нем ничего не известно.

– Как же, как же, позвольте. Но вот у меня тут, – с этими словами Фулмен извлек откуда-то из-под стола толстую кожаную папку, раскрыл ее и прочитал с верхнего листа, – свидетельские показания преподобного отца О’Рэйли, который утверждает, что был свидетелем ваших экспериментов с левитацией. Также у меня имеются показания почтового служащего Джона Уотсона, отставного полковника медицинской службы, который свидетельствует, что сам стал объектом вашего эксперимента. Вы заставили его взлететь, цитирую. Так что ваши утверждения, что публике о кейворите ничего не известно, можно считать необоснованными.

Флумен закрыл папку и отодвинул в сторону от себя.

– Что вы скажете на это?

– Мне нечего сказать. Могу лишь подтвердить, что преподобный и почтальон правда были свидетелями моих экспериментов, но они не знали и не могли знать, в чем состоит их суть. Поэтому их знания и свидетельства ничтожны.

– Хорошо. Значит, вы пока не можете засвидетельствовать неприкосновенность своих запасов кейворита. Тогда вы не будете против, если в присутствии моих людей проверите их. Чтобы убедиться, что утечка произошла не с вашей стороны.

– Не имею никаких возражений, – хладнокровно ответил Уэллс.

– Скажите, хочу узнать ваше мнение, а как вы относитесь к работам господина Эдисона? Не могли ли его специалисты изобрести препарат, сходный по характеристикам с кейворитом?

– Я с уважением отношусь к господину Эдисону. Хотя его политические взгляды не разделяю, – холодно ответил Уэллс.

– Политические взгляды… кхм… это интересно. Почему вы заговорили о политике? Уж не считаете ли вы, что за всем этим летающим зоопарком стоит какая-то политическая сила?

– Кажется, это вы некоторое время назад сказали, что теракт направлен на разрушение основ британской государственности, – парировал Уэллс.

– Вы правы, – широко улыбнулся Флумен. – И еще вопрос, надеюсь, вы позволите. Люди, стоящие за этими полетами наяву, могли ли черпать вдохновение в ваших идеях идеального общества в единой планетарной стране Космополисе?

– Не вижу никакой связи, – Уэллс весь подобрался.

Свои философские идеи об обществе будущего он высказывал в присутствии самых близких людей, которые входили в негласный дружеский клуб «Ленивцев». Только люди, которым он доверял, как себе самому, могли слышать о Космополисе, а тут Флумен ясно дал понять, что ему все известно. Мне и самому было любопытно, откуда. Ведь я ни словом не обмолвился о баре «Айдлер», где любили заседать члены клуба «Ленивцев», в число которых я также был посвящен. Меня также интересовало, кому был направлен этот вопрос. Отчего-то мне казалось, что он больше адресовался мне, чем Уэллсу. Флумен, хитрая лиса, таким образом давал мне понять, что ему все известно о «Ленивцах» и моем участии в клубе, и, стало быть, о том, что я не все о деятельности Гэрберта Уэллса докладываю ему.

– Что вы, а мне, напротив, связь кажется весьма прозрачной. Вы утверждаете, что чтобы добиться идеальной государственности, которую вы видите в Космополисе, требуется избавиться от понятий наций и государств. Таким образом, границы между странами будут стерты, и человечество может стать единым целым, как это было задумано Творцом до Вавилонской башни. Я верно вас цитирую?

– Даже чересчур, – недовольно произнес Уэллс.

– И вы до сих пор не видите никакой связи?

– Нет.

– Попробую вам объяснить. Цель данной летающей акции – показать хрупкость государственной власти, неспособность оперативно реагировать на меняющуюся политическую и общественную обстановку, в том числе и под влиянием научных изобретений. Еще никто не взял на себя ответственность за эту акцию, но уже по почерку можно сказать, что за ней стоят анархистские организации, которые в последнее время подняли голову и набирают обороты. И которые вы своими работами и рассуждениями о Космополисе питаете. Высказывая неудовольствие сложившейся традиционной формой управления государством, вы тем самым питаете врагов этого государства. Не создав ничего нового и не предложив реальной альтернативы, вы уже разрушаете то, что имеется и работает, быть может не так эффективно, как бы хотелось. И такие люди, как анархисты, с большим удовольствием воспользуются вашими мыслями, словами, истолковав их по-своему. Поэтому я вижу прямую связь сегодняшних событий с вашими философскими высказываниями. Но, впрочем, у нас не судят философов. Пока не судят.

Флумен сделал многозначительную паузу.

Уэллс тоже предпочел промолчать. Отвечать на обвинительные высказывания Флумена он считал ниже своего достоинства.

– Я не смею вас задерживать больше, господин Уэллс. Очень рад нашему знакомству. Надеюсь, оно в будущем продолжится. Но я все же попросил бы вас быть предельно осторожным впредь. Мы следим за вами. И если ваша деятельность станет опасной для Англии и для остального мира, мы ее остановим, какую бы цену за это ни пришлось заплатить.

Флумен поднялся и, не прощаясь, пошел на выход. Уэллс остановил его вопросом:

– Вы будете проверять мои запасы кейворита?

– Не стоит. Мы верим вам. И очень советую впредь при экспериментах с веществами иметь препараты, которые могли бы обращать эффекты ваших изобретений вспять. Вас проводят.

Флумен покинул комнату для совещаний.

Выйдя на улицу, Гэрберт поежился, словно от холода, поправил воротник своего пальто и заявил:

– Ну и неприятный этот ваш господин Флумен.

Я ничего не ответил, хотя и обмер. Почему он назвал Флумена моим господином?

Глава 37. Внезапный обыск

После памятной встречи с Флуменом прошло три дня, и ничто не предвещало проблем. В городе после бандитских разборок и скандала с левитацией воцарились тишина и спокойствие, которые скорее напрягали и настораживали, чем позволяли вздохнуть с облегчением. Зная о той подрывной деятельности, которую вел профессор Моро в Лондоне, Уэллс не находил себе места. Он даже начал подозревать, что за скандалом с левитацией стоит профессор, который либо синтезировал кейворит в отрыве от его разработок, либо каким-то образом похитил образцы вещества, которые смог воспроизвести.

Я рассказал Гэрберту, что Двуглавый посещал Хозяев теней и пытался заручиться их поддержкой, и это сильно его встревожило. Он углубился в размышления, оторвавшись от экспериментов со временем. Над лабораторным столом повисла белая мышь. Вернее, только передняя часть ее туловища, в то время как задняя часть отсутствовала. Мышь шевелила усами и пучила глаза-бусинки, ничем не проявляя чувство боли и страха. В том месте, где тело ее обрывалось, не было ни крови, ни ужасной дыры, открывающей вид на внутренности, только серый дымок клубился, скрывая место разрыва.

– Одно я могу сказать точно, профессор настроен серьезно. То, что он внес раскол в «Ржавые ключи», говорит о многом. Он ищет пути в город. И скоро мы услышим о нем, причем говорить будут ружья, а не ученые на научных диспутах.

– Если бы я верил в дьявола, я сказал бы, что профессор одержимый человек, который утопит весь мир в крови во имя своей идеи.

– Не важно, во что вы верите, главное – кто верит в вас. Могу вас утешить, дьявол в лице профессора очень верит в вас, поэтому он присылал к вам оборотня, как и ко мне. Мы для него главные конкуренты и опасные противники. И он боится меня. Хотя я не знаю, чем могу помешать ему на том уровне, которого он достиг.

Мышка на столе громко чихнула и умыла мордочку лапками.

– Профессора надо остановить, но я не знаю, как это сделать. Если он введет свою армию на улицы Лондона, что мы можем ему противопоставить? Вступить в союз с полицией и передать им… но что мы можем им передать? Технологию криогенного пистолета? Так на внедрение технологии и выпуск изделия в промышленном масштабе потребуется очень много времени. Профессор раньше захватит власть. Попробовать договориться с господином Флуменом, рассказать ему все, что мы знаем о профессоре? Это может быть, конечно, выходом, только где гарантия, что этот Флумен не попробует сделать из меня козла отпущения, повесив соучастие? Ведь это так удобно. Когда-то мы состояли вместе в клубе «Ленивцев» с профессором, а там еще состоял иностранец, стало быть можно разыграть карту измены родине. Впустив в свою жизнь Секретную службу, мы уже никогда не сможем разорвать этот кабальный контракт. Вот тут уже можно смело говорить о сделке с дьяволом. Я всегда мечтал о свободе творчества, о независимости науки и техники. Вступив в сговор с Флуменом, я никогда не верну себе свободу, – Уэллс размышлял вслух, не обращая внимания на заскучавшего мыша, которому надоело неподвижное половинчатое состояние, он отчаянно скреб лапками и пытался спастись бегством. Но безуспешно.

– В то же время мы должны остановить профессора, потому что его приход к власти ничего хорошего нам не обещает, – заметил я.

– В этом нет никаких сомнений, но как мы можем его остановить? – Уэллс задал вопрос самому себе.

Он замолчал, предаваясь размышлениям. А я стоял без дела, поскольку уже давно ломал голову над этой проблемой и не видел ответа. В то время как Уэллс все свои изобретения направлял на созидание, профессор Моро готовился к разрушениям. Нам нечем было ему ответить.

– Как думаете, Джулио Скольпеари сможет остановить профессора? – прервал молчание Уэллс.

– Я думаю, он приложит все силы, чтобы это сделать, но вот хватит ли у него на это сил… кхм, я бы не сделал на это ставку, – сказал я.

– Тогда я буду думать дальше, хотя чувствую, что времени у нас все меньше и меньше. Быть может, его совсем нет, – сказал Уэллс и, посмотрев на мышку, добавил: – Бедный, бедный мистер Арчибальд, совсем мы про него забыли. Давайте вернем ему целостность. Где же ты забыл свой хвост, мистер Арчибальд? Ты не пробовал его поискать во вчерашнем дне?

Гэрберт склонился над механизмом, представляющим собой небольшую металлическую коробочку с несколькими кнопками, двумя рычажками и колесиком. От этого прибора тянулись провода к двум металлическим шайбам, лежащим на небольшом расстоянии друг от друга, достаточном, чтобы между ними помещалась белая мышь. Гэрберт крутанул колесико и потянул за один из рычажков. Из пустоты стала проявляться задняя половина мышиного туловища. В это время во входную дверь позвонили.

Я посмотрел на часы. Девять утра. Кого могло принести в такую рань? Я сделал шаг к приоткрытым дверям и прислушался к коридору. Штраус спустился со второго этажа и подошел к входной двери.

Раздался его голос.

– Кто вы? Господин Уэллс никого не принимает.

Он не торопился открывать. Из-за входной двери послышались приглушенные голоса, которые я не мог разобрать, как ни прислушивался, но Штраус помог мне.

– О каком обыске идет речь? Я ничего не знаю об обыске.

Штраус нарочно говорил громко, пытаясь нас предупредить. Меня словно электрическим током пронзило от головы до ног. Я обернулся к Гэрберту и сказал:

– Обыск!

В следующее мгновение я уже открывал саркофаг Гомера, стоявший в углу лаборатории, а Уэллс прятал прибор, при помощи которого только что мы разделили мистера Арчибальда на две части. Больше мы ничего не успели. Штраус впустил непрошеных гостей. Он больше не мог держать их на пороге. Иначе они ворвались бы сами, вынеся входную дверь при помощи специальных таранов, с которыми пришли на наш порог. Эти ребята серьезно подготовились. И я нисколько не удивился, увидев Флумена, который распоряжался прибывшими на правах старшего по званию.

– Дорогой наш господин Уэллс, мне очень не нравится то, что сейчас происходит, но у меня нет другого выбора. Ситуация с летающими над Лондоном слонами и зазевавшимися гражданами очень сильно встревожила королевский дом, и мне было поручено призвать вас к порядку и провести обыск на предмет вашей причастности к этим прискорбным событиям, – снял шляпу Флумен. – Я сделал все, что мог, чтобы вас не тревожить.

– Что вы хотите у меня найти? – спросил Уэллс.

– Все, что может представлять угрозу обществу, – с вызовом заявил Флумен.

– Что ж, в таком случае ищите.

– Спасибо за приглашение, – язвительно поблагодарил Флумен.

Дом наводнили господа в одинаковых серых костюмах и пальто. Их было человек восемь, точное количество я не мог сосчитать, поскольку все они были для меня на одно лицо. Они разбрелись по дому и стали методично дюйм за дюймом осматривать комнаты. Штраус громко возмущался, пытаясь одновременно проследить за каждым из них, чтобы «эти варвары», не дай бог, чего-нибудь не разбили, не потоптали, не испачкали и не порвали. Но у него не получалось одновременно быть во множестве мест, это его сильно расстраивало, и он возмущался еще сильнее.

Двое агентов в штатском приступили к планомерному обыску лаборатории. При этом их нисколько не смущало наше присутствие. Они открывали дверцы шкафов, переставляли посуду, заглядывали в каждую заполненную баночку. Один принялся листать лабораторный журнал. При этом они действовали осторожно, стараясь ничему не навредить.

Уэллс смотрел на их действия с улыбкой. Что могли агенты понять в его научных выкладках или в содержимом лабораторной посуды без должной подготовки и научного образования? Он понимал, что этот обыск был скорее театральным представлением, цель которого показать ему, что он находится под колпаком у секретной службы.

– Мы всячески приветствуем свободные научные изыскания, в особенности если они направлены на благо процветания родной нации. В США есть Томас Эдисон, который уже внес большой вклад в развитие родной страны. У нас есть вы. Только вы скорее работаете на самого себя. Корону это не устраивает, поэтому мы хотим вас предупредить, что отныне, господин Уэлсс, вы работаете не на самого себя, а на нас. Теперь вы человек короны, а соответственно интерес к вам будет повышенный. Мы не можем себе позволить, чтобы такое серьезное оружие, как вы, господин Уэллс, обладало свободой выбора, кому служить. Вы понимаете меня, господин Уэллс?

– Смутно, – ответил Гэрберт.

Он не смотрел в сторону саркофага, но я видел, как вокруг него засуетился агент. Ему очень понравился наш исторический артефакт, и он пытался поднять крышку, чтобы заглянуть внутрь.

– Теперь каждое ваше исследование, каждый эксперимент, каждый опыт должны быть тщательно задокументированы, и этот отчет должен быть предоставлен нашему человеку.

Запорные механизмы, секрет которых знали только мы с Уэллсом, не поддавались агенту.

– Что за ваш человек? – хладнокровно поинтересовался Уэллс.

Я похолодел. Я почувствовал нехорошее. Уж очень недобрая комедия разворачивалась вокруг.

Флумен не ответил. Он отодвинул стул и сел, после чего положил на стол портфель.

– Вам есть что сказать мне, господин Тэсла? – Флумен расстегнул портфель, достал папку с бумагами, положил ее на стол, развязал тесемки, раскрыл папку и достал несколько листов сверху. – Согласно вашему последнему отчету, господин Уэллс занимается научными опытами в области исследования потустороннего мира. Господин Уэллс пытается построить врата, которые соединяли бы мир живых и мир умерших.

Уэллс пристально посмотрел на меня, но ничем не выдал своего возмущения. Он вообще не произнес ни слова и вернулся к наблюдению за агентом, который пытался проникнуть внутрь саркофага.

Флумен, видя, что его стрела не попала в цель, убрал папку с бумагами назад в портфель.

– С этого момента господин Николас Тэсла официально приставлен к вам в качестве сотрудника Секретной службы Его Величества. Он будет информировать нас о ходе ваших исследований. И первое, что я жду от него, это подробный список ваших открытий и проводимых экспериментов. Мне многое известно: и о невидимости, и о невесомости, и об ускорителях времени. Так что не думайте что-либо скрыть от меня. А пока мы изымаем лабораторные журналы. Мы снимем с них копии, после чего они будут возвращены вам.

Мне стало ужасно не по себе. Я понимал, что сам виноват в том, что Флумен решил раскрыть все карты перед Уэллсом. Я слишком долго игнорировал его и водил за нос. Ему надоело быть обманутым, и он перешел к активным действиям. И я понимал, что теперь, когда я раскрыт, былого доверия между мной и Уэллсом больше не будет. Но я решил, что во что бы то ни стало продолжу помогать ему, и пока я жив, никакой Флумен не сможет помешать Уэллсу работать.

Когда чужие ушли, забрав с собой папки с лабораторными журналами, несколько колб с веществами и зачем-то мыша Арчибальда, а Штраус закрыл дверь, Уэллс смерил меня раздраженным взглядом и сказал:

– Вы думаете, я не знал, что вы работаете на этого Флумена? Вы жестоко ошибаетесь, Николас. Положим, первые две недели я ничего не подозревал, но потом по моей просьбе господин Олдос Бэдфорд, имеющий серьезные связи в правительстве, навел справки. Было непросто, но в конце концов он смог заполучить копию вашего личного дела, в котором вы проходите под кодовым именем «Игрок». Я изучил эту папку. Я хотел уволить вас, но решил немного понаблюдать. И мои наблюдения привели меня к выводам, что вы не очень торопитесь исполнять приказания вашего начальства. Вы скорее невольный игрок, чем заядлый картежник. А еще немного позже я понял, что вы водите Флумена за нос и помогаете мне работать. Я мог бы вас уволить, но тогда Флумен прислал бы ко мне нового агента, более исполнительного. И я решил продолжить работать с вами, а через некоторое время убедился в вашей преданности. Уверен, что сегодняшний обыск был скорее следствием вашей бездеятельности, которая сильно разозлила Флумена.

Уэллс внимательно посмотрел на меня.

– Хорошо, что этот идиот оставил вас при мне, а не назначил нового человека. Надо же быть таким самонадеянным болваном!

Уэллс улыбнулся.

– Бросьте хмуриться, Николас. Я знаю, что вы преданы делу науки больше, чем какому-то надутому индюку Флумену.

– Я предан вам, Гэрберт, – признался я.

– Тем лучше. Но рано или поздно они доберутся до меня. Эх. Я мог бы принять препарат и стать невидимым. Так проще жить в этом мире. Невидимый не несет никакой ответственности ни перед кем. Государство его не видит. Частные корпорации его не замечают. Он существует как бы вне времени и пространства. Соблюдая законы Божьи, он может игнорировать законы людские. Для невидимки не существует границ ни по суше, ни по воде. Никто меня не найдет и не сможет устранить или посадить в Бедлам. Но чем я тогда буду отличаться от миллионов других людей, которые также, оставаясь видимыми, живут невидимо для мира? Они не хотят ничего знать, ни в чем участвовать. Их кредо: мой дом – моя крепость, а остальное меня не интересует. Они и живут тихой, мирной жизнью, когда вокруг бушуют войны и катастрофы, когда политики раздирают на части власть и ресурсы, и этих самых людей, которые для них пусть и невидимые, но их собственность. А потом вдруг выясняют в одно прекрасное утро, что за окном полощутся другие флаги, что их свободы уже нет, и сами они чья-то собственность, которую можно продать и купить. Они так ничего и не поймут, пока в дверь не постучат. Они откроют, а на пороге люди в черной форме, которые потребуют от них освободить жилое помещение и отправиться на войну, на убой, в резервацию, в гетто, куда угодно, куда определят их новые хозяева. А все потому, что когда они могли говорить, когда их голос еще чего-то стоил, они молчали, считая или делая вид, что это не их дело. Когда они могли что-то изменить в окружающем мире, они предпочли сытую, размеренную, спокойную жизнь здесь и сейчас, не задумываясь о будущем. Я не хочу становиться человеком-невидимкой, чтобы быть таким, как они. Будущее – вот единственное, ради чего стоит жить и бороться. Будущее, в которое мы рано или поздно перешагнем, которое мы сейчас вершим своими деяниями или недеяниями. Человек приходит в мир не ради того, чтобы есть, пить, совокупляться и спать. Он приходит для того, чтобы по образу и подобию Творца творить, продвигая человечество вперед. Но большинство боятся изменений, потому что боятся потерять то, что у них есть. А по факту у них из собственности за душой – цепи зависимостей и ограничений, которые они принимают за стабильность в жизни. Зачем им полеты к Марсу, если у них в доме не прибит последний гвоздь? Зачем им Декларация прав человека, если у них дома детей воспитывают розгами? Зачем им свобода слова, если сквернословить дома они могут беспрепятственно? Человеческая цивилизация представляется мне огромным болотом. Оно раскинулось в разные стороны, насколько хватает взгляда. Из болота торчат людские головы, а между ними расхаживают треножники, которые управляются сильными мира сего. Им очень удобно и выгодно, чтобы головы не покидали уровня болота, потому что так легче управлять своей плантацией.

– И чем вам невидимость помешает? Став невидимым, вы сможете оставаться неуязвимым для правительств, но в то же время заниматься своими исследованиями. Вы сможете создать компанию, которая будет внедрять ваши исследования в мир, – сказал я.

– Тем, что тогда я уже не буду самим собой. Я потеряю себя, став невидимым. Но можешь не беспокоиться. У меня уже есть план. Я знаю, что нам делать.

Глава 38. Война в Лондоне

Один безумец способен развязать войну, которую тысячи разумных не смогут остановить.

Утром в Лондоне прогремели три взрыва.

Первым взорвались Старые доки в Канэри-Уорф на Собачьем острове. Как потом рассказывали очевидцы, в сумерках рассвета в доки пришел странный человек, у которого не было лица. Оно постоянно изменялось, словно состояло из жидкой кожи. Усталые докеры уходили со смены. Они были настолько измождены работой, что им не хватило любопытства рассмотреть хорошо одетого джентльмена, не вязавшегося с обликом района. Торопящиеся на смену докеры еще не до конца проснулись и готовились к тяжелой работе. Им было не до чужака, уверенно шагавшего к докам.

Через несколько минут взрыв сровнял с землей несколько зданий, убив на месте несколько десятков людей. Кого-то разметало взрывом, кого-то раздавило обломками, кого-то посекло осколками. Были и такие, кому оторвало руки и ноги. Одному сорвало голову с плеч и выбросило в воду. Она еще долго покачивалась на волнах, пока ее не подобрали коронеры, прибывшие на Собачий остров через полтора часа вместе с местной полицией и представителями Скотленд-Ярда. Странного человека с незапоминающимся лицом так никто больше и не видел. Следствие постановило, что подрывник погиб во время взрыва.

Второй взрыв прозвучал в Королевском театре Ковент-Гарден. В этом случае очевидцев взрыва было много.

Торопящиеся на службу клерки, сотрудники администрации театра, трое священников, что прогуливались неподалеку в обсуждении философско-теологических вопросов, а также завсегдатаи круглосуточного паба «Сальто-Мортале», где любили кутить оперные и балетные артисты, если не были заняты в ближайшее время в спектаклях.

Исполнитель партии Шута из оперы Джузеппе Верди «Риголетто» как раз посмотрел в окно и увидел огромного мужчину с косматой головой, на которой котелок смотрелся как чайная чашка на большом муравейнике. Он шел, переваливаясь на ходу, в сторону театра и нес под мышкой толстый портфель, из которого торчали газеты. Шут заинтересовался косматым человеком и обратил на него внимание исполнительницы партии Джильды, дочки Риголетто. Джильда и Шут состояли в любовной связи, поэтому в компании друзей-актеров пили всю ночь, празднуя день рождения одного из них. По их словесному описанию был составлен портрет предполагаемого подрывника, в течение нескольких дней этим портретом была обклеена половина Лондона. Под портретом косматого мужика красовалась надпись «РАЗЫСКИВАЕТСЯ! Награда – 1000 фунтов стерлингов» и телефон Скотленд-Ярда. Но за несколько последующих месяцев никто так и не позвонил.

Третий взрыв сотряс здание моего дома на Бейкер-стрит. Это разорвалась бомба, которую пронес на станцию метро «Бейкер-стрит» неизвестный смертник. Взрыв произвел обрушение станции, из-под обломков никто не выбрался живым, поэтому портрета предполагаемого преступника не было. Никто не мог припомнить ничего странного и нелепого на входе в метро, за что могла бы ухватиться полиция для продвижения следствия.

Взрывы, как потом выяснилось, служили целью отвлечения внимания как простых жителей Лондона, так и полиции, которая настолько ушла с головой в эти преступления, что оказалась не готова к следующим событиям. А именно они в результате и привели королевство к катастрофе, устранять которую пришлось нам с Уэллсом.

Пока все основные силы полиции были стянуты к местам терактов, спасательные службы устраняли последствия взрывов, помогали раненым и извлекали из-под завалов мертвецов, с трех сторон в Лондон началось вторжение армии профессора Моро.

По телеграфу в Скотленд-Ярд было передано, что в районе Брентвуда, Эшера и Борхамвуда появились скопления вооруженных полулюдей-полуживотных и странные пятиярдовые конструкции на трех железных ногах, которые шагают, не разбирая дороги, в город. Треноги разрушили все на своем пути, что не разрушили, заливали огнем. Во множестве мест начались пожары, устранять которые отправились десятки пожарных экипажей. Если вовремя не остановить это бедствие, оно имело все шансы составить конкуренцию Большому Лондонскому пожару 1666 года, который уничтожил большую часть города, навсегда изменив образ жизни горожан и страховой бизнес. Треноги не только поливали огнем окружающее пространство, но и выпускали тонкие лучи, которые обращали здания, мостовые, фонари, автомобили и людей в пыль. Свидетели этого чудовищного явления окрестили их «лучами смерти».

Одновременно со вторжением на окраинах несколько вооруженных отрядов, состоящих преимущественно из людей, но среди них были замечены пятифутовые волки и огромные медведи, напали на парламент. Завязалась ожесточенная битва, которая оказалась весьма скоротечной. Через четверть часа парламент перешел под управление заговорщиков. Британский флаг был спущен, а над зданием парламента поднялся красный флаг с геральдическим изображением человека и медведя, стоящих спиной друг к другу. Медведь был вооружен секирой, а человек винтовкой. Такой флаг избрал для себя профессор Моро.

К обеду королевская семья в спешном порядке покинула Лондон. Под строгой охраной они выехали в сторону Виндзорского замка, за неприступными и хорошо вооруженными стенами которого собирались укрыться до завершения государственного кризиса. Из стен Виндзорского замка король Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии Георг V сделал обращение к нации. В нем он заявил о беспрецедентной наглости революционеров неизвестного толка, чьей целью является разрушение столетиями созидаемого союза между дружественными нациями англичан, шотландцев, ирландцев и валлийцев. Много чего было сказано в той речи, которую транслировали по всем радиочастотам, в то время как в Лондон входили правительственные войска, которые тут же вступили в уличные бои с треногами и хорошо вооруженными отрядами Моро.

В то же время в районе «Ржавых ключей» завязались серьезные уличные бои, в которых схлестнулись многочисленные отряды захватчиков, отряды оборотней и отряды Хозяев теней.

В том хаосе и смертоубийстве, что творились на улицах, простые горожане прятались по своим квартирам. Остановилась работа заводов и фабрик, уличные магазины и торговые центры открылись утром, но после взрывов и начавшегося хаоса тут же закрылись. Очень скоро появились банды мародеров. Они били витрины и выносили из магазинов все, что плохо лежало. Хозяева торговли оставались в своих заведениях и пытались оказать им сопротивление, но мародеры стреляли. Несколько владельцев бизнеса были убиты на пороге своих магазинов, остальные посчитали, что расстаться со своим имуществом лучше, чем с жизнью, и отступили.

Еще вчера Лондон был одним из крупнейших и относительно безопасных городов мира. Сегодня он стал самым опасным для проживания городом. Привычный мир для лондонцев изменился в считаные часы и уже никогда больше не будет прежним.

Букингемский дворец был захвачен к шести часам вечера. Над ним также поднялся красный флаг с медведем и человеком, а ночью в него въехал профессор Моро в окружении своей многочисленной свиты.

Но к этому времени нас уже не было в Лондоне. Мы двигались в сторону Апшира к «Стрекозе». И нас преследовали агенты Секретной службы Его Величества во главе с Флуменом, Двуглавый с отрядами оборотней и Джулио Скольпеари с Блекфутом и своими самыми преданными бойцами. Фантастический спектакль под названием «Жизнь Уэллса» приближался к драматическому финалу, который должен был начаться в «Стрекозе», а завершиться в Межвременье.

* * *

Когда мой дом на Бейкер-стрит вздрогнул от прозвучавшего неподалеку взрыва, я пил утренний кофе и ел сэндвич с индейкой и сыром. Герман Вертокрыл сидел напротив, читал газету и прихлебывал по старой петропольской привычке чай. Одновременно с этим он курил трубку, и по гостиной распространялись сизые клубы дыма и ароматный запах табака.

Дом вздрогнул, зазвенели оконные стекла. Герман поперхнулся чаем и выронил газету.

– Что это было?

Он вскочил, побежал к окну и выглянул на улицу.

Я допил кофе, понимая, что в ближайшее время мне не то что кофе, даже воды, вероятно, не доведется попить.

– В паре кварталов от нас большой пожар. Люди бегут. Там что-то случилось. Если пожарные не затушат, то огонь может и до нас добраться, – сообщил Герман.

– Собирай все самое необходимое и заводи машину. Через пять минут мы выезжаем, – приказал я.

– Куда едем? – уточнил Герман, хотя и без этого знал ответ.

– К Уэллсу.

Вертокрыл вышел из гостиной, ворча что-то себе под нос.

Тем временем я позвонил Гэрберту, чтобы предупредить его о нашем приезде. Трубку поднял Штраус и, услышав мой голос, тут же заявил, что на улице творятся беспорядки и даже стреляют. Определенно мир сошел с ума и надо поберечь себя, когда вокруг стало так опасно жить. Я не мог с ним не согласиться и попросил передать Уэллсу, что через четверть часа, самое позднее через полчаса, я буду у него, и чтобы до моего приезда он ничего не предпринимал и не открывал никакие шкатулки Пандоры, даже в целях самообороны. Штраус сказал, что передаст, а за остальное не ручается.

Как оказалось, когда я пообещал, что буду через полчаса, я очень сильно переоценил свои силы и транспортные возможности улиц Лондона, которые парализовало деятельностью революционеров профессора Моро.

Через пять минут я уже сидел в машине. Вертокрыл заводил мотор, когда мимо нас пробежали несколько человек, вооруженных железными прутами. Они не обратили на нас внимания, но стоящим рядом машинам досталось. Один из бегунов на ходу разбил прутом лобовое стекло в машине. Другой смял двумя точными ударами капот, после чего запрыгнул на него и ногой выбил лобовое стекло.

– Что происходит? Куда смотрит полиция? – удивился Герман.

Наша машина взяла резкий старт с места, чуть было не сбила одного из вандалов, который избивал прутом чужую машину, и взяла курс на Бромли-стрит, к дому Уэллса.

– Только мне одному кажется, что с этим миром что-то не так? – спрашивал Вертокрыл.

Но я не спешил отвечать на его вопрос. Я пытался вспомнить, все ли необходимое взял с собой. В портфель, который стоял на сиденье рядом, я положил сменную одежду, зубную щетку с порошком, бритвенный станок со сменными лезвиями, помазок и ванночку для пены, а также заморозчик. Я оглянулся и проводил взглядом мой дом на Бейкер-стрит. Почему-то я был уверен, что больше никогда не вернусь сюда, по крайней мере в этом времени.

В городе, охваченном пламенем революции, первой встала транспортная проблема. Дорога, что занимала до вторжения полчаса, сейчас оборачивалась в несколько часов виртуозного плутания по городским улочкам и проспектам. Но благодаря этому я смог увидеть уровень катастрофы собственными глазами. Нет лучшего очевидца и судьи, чем ты сам. А когда все события происходят на расстоянии вытянутой руки за окошком проносящегося автомобиля, то никогда потом не сможешь сказать: «Газеты все врут. Это политические домыслы. Либеральные фантазии буржуазии. По-настоящему все было не так». Нет, все было именно так. На улицах стреляли. На улицах убивали. На улицах лилась кровь и творилось насилие. Профессор Моро мог и не догадываться, что, отправив в Лондон своих верных детей, выпустит джинна из бутылки. Хотя, зная профессора, я считаю, что он не просто догадывался, он надеялся на подобный исход событий.

У каждого горожанина имелся личный кровный враг. Один благопочтенный джентльмен отобрал у другого не менее благопочтенного джентльмена долю в торговле. А здесь мачеха, обозленная на предательство своего мужа, выместила всю свою боль и обиду на падчерице, поселив в ее сердце жажду мести. Глава большого некогда процветающего, а ныне обнищавшего семейства попал к соседу-ростовщику в долговую кабалу и вынужден был несколько лет жить впроголодь, чтобы выплачивать по векселям огромные проценты. Жизненных историй было великое множество на любой вкус и цвет, но все они объединялись единым фактором свершившейся несправедливости и желанием восстановить status quo. И когда на улице началась неразбериха, лишившийся бизнеса торговец вооружился револьвером и отправился за извинениями к своему бывшему компаньону. Когда прозвучали первые выстрелы, выросшая и успешно вышедшая замуж падчерица надела самую модную свою шляпку, прихватила в сумочку дамский пистолет и отправилась навестить свою мачеху, которая проживала в нескольких кварталах от ее дома. Она хотела подарить ей маленький подарок на новоселье в виде двух пуль в сердце, выпущенных с близкого расстояния. Когда на улице раздался звон первой разбившейся витрины, пожилой отец семейства обрадовался, выглянул на улицу и, убедившись, что там начались форменный хаос и безобразие, схватил котелок и саквояж, в котором хранился футляр с набором хирургических скальпелей, и бросился бегом к своему ростовщику аннулировать векселя. Во время революционных взрывов и социальных потрясений люди пытаются вершить свою справедливость, так, как они ее понимают, обосновывая это формулой «война все спишет».

Я видел этих борцов за справедливость на улицах. Их выдавало сосредоточенное выражение лица, торопливая походка, временами переходящая на бег, и обязательная сумочка или саквояж, где они несли инструменты своей социальной справедливости. Их не волновало ничто вокруг. Они были сосредоточены на своей миссии, которую обязаны были выполнить, пока хаос вокруг не упорядочится. Когда же он закончится, то застреленного купца и одинокую вечно всем недовольную женщину можно объяснить беспорядками на улицах, как и зарезанного старого ростовщика, которого ненавидела половина района.

Первый треножник я увидел в парке Адмирала Нельсона. Металлическая нелепая конструкция с огромной кабиной возвышалась над деревьями и мерно раскачивалась, вальяжно передвигаясь по парку. Складывалось впечатление, что треножник патрулирует парк, заботясь о безопасности горожан, но это было обманчивое впечатление. Башня машины медленно повернулась, вперед выдвинулись орудийные стволы, из которых выплеснулись огненные потоки. Они понеслись к деревьям и к вооруженным людям из стихийных отрядов сопротивления, что пытались подобраться к машине с целью ее уничтожить. Пламя объяло деревья, и вот уже через несколько мгновений в парке начался пожар. Тут же застучали оружейные выстрелы. Люди с земли атаковали треножник, но их огневой мощи не хватало, чтобы покончить с ним. Чем закончился этот бой, я не увидел, потому что Вертокрыл уже обогнул парк и свернул на новую улочку, которая уводила нас прочь от сражения.

Я откинулся на спинку сиденья и только тут почувствовал, в каком сильном нервном напряжении нахожусь. Я вспотел, хотя в машине было далеко не жарко. Впереди маячила голова Германа в шерстяной кепке. Почему-то она вызывала во мне сильное раздражение. Может, потому, что Вертокрыл очень резко и неаккуратно управлял сегодня автомобилем. Хотя о каком качестве езды можно говорить, когда на улицах города идет война всего со всем? Я задумался об этом, расслабился и оказался не готов к новому резкому повороту. Герман, не сбрасывая скорость, повернул налево, чтобы объехать препятствие, неожиданно появившееся на дороге. Это была часть обвалившегося на тротуар фасада. Резким поворотом руля вправо Вертокрыл вернул машину назад на дорогу. Меня швырнуло сначала в одну сторону, я неприятно ударился головой о дверцу, затем в другую. Я хотел уже высказать все, что думаю о неуклюжем вождении Вертокрыла, но не успел.

На перекрестке прямо перед нами появилась группа людей, в которой все смешалось воедино, так что было не различить, где один человек, где другой. Сколько их там вообще? Какой-то огромный цветной шар, который пребывал в движении.

Герман резко затормозил, и автомобиль остановился в ярде от этой толпы. Приглядевшись, я обнаружил, что ядро этого человеческого образования составлял огромный медведь, которого спеленали сетями, накинули несколько арканных петель, сделанных из бельевых веревок, на шею и пытались удержать. Он рвался на свободу, пытался высвободить могучие лапы, сети трещали, но держали его. Люди, поймавшие медведя, старались близко не подходить, но все время оказывались вовлечены в сферу буйства животного, отчего и создавалась иллюзия, что вся эта толпа – единый человеческий шар.

Оборотню не нравилось, что его заарканили и связали сетями. Он отчаянно сопротивлялся. Никаких сомнений не оставалось, что это был оборотень. Где вы видели в Лондоне свободно гуляющего по улицам медведя? Он боролся с людьми, вкладывая в эту борьбу все свои силы, всю свою ненависть и отчаянье. Такой решимости у людей не было. Поймав зверя, они не были готовы отдать свою жизнь на то, чтобы удержать его. Вот он напрягся, сеть жалобно затрещала и порвалась. На свободе оказалась одна его лапа с острыми хищными когтями. Он взмахнул ею, и стоящий рядом пузатый бородач упал на мостовую, пытаясь зажать руками рассеченную шею, из которой била кровь. Медведь поднял лапу, ухватился за край одной из веревок и разрезал ее, затем так же избавился от второго аркана. Люди, которые еще минуту назад праздновали победу, в ужасе побежали. Он не оставил им шансов на спасение. Медведь прыгнул, подмял под себя двух ближайших мужиков и сломал им спины.

Я нащупал на полу саквояж, который свалился под сиденье. Достал его, раскрыл и вытащил заморозчик. На капот машины упал отброшенный медведем поломанный мертвец. Вертокрыл пытался сдать назад, но мотор заглох. Я выскочил из машины, вытянул руку с заморозчиком, укрепил его второй рукой, постарался прицелиться и выстрелил. Рука в последний момент дрогнула, поэтому выстрел смазался, но все же попал в цель. Я пытался поразить туловище медведя, но попал в ноги. Они мгновенно проморозились и превратились в ледовые статуи, но медведь продолжал бесноваться и рваться вперед, вслед за посмевшими его оскорбить людьми. Ноги не послушались его, оставшись на месте, и он упал мордой в мостовую. Послышался хруст ломаемых костей.

Я запрыгнул назад в машину и крикнул Вертокрылу:

– Гони!

Оставшаяся часть пути до дома Уэллса прошла без происшествий.

Глава 39. Пляска смерти

Дверь открыл Штраус. Он был одет по-дорожному, выглядел встревоженно и грустно.

Я спросил его:

– Где хозяин?

– У себя в лаборатории.

Что он делал в лаборатории, когда я недвусмысленно дал понять по телефону, что пора уезжать из города? Я спросил Штрауса, но он ответил, что хозяин его не послушался, заперся у себя.

Я ворвался в лабораторию, настроенный решительно.

Уэллс разгребал какие-то папки с бумагами, вытряхивал их содержимое на стол, а потом сгребал в кучу и забрасывал в горящий камин.

Увидев меня, он обрадовался:

– Вы должны помочь мне, Николас.

– Нам нужно как можно быстрее уезжать. Времени совсем нет, – возразил я.

– Поверьте мне, если мы оставим это здесь, то все может быть намного хуже, чем есть сейчас. Так что срочно хватайте эти папки и кидайте в камин, да кочергой энергичнее вращайте. Все должно сгореть. Не остаться ни единого листочка.

– Да что такого не терпит отлагательств? – возмутился я. – Ведь на кону наши жизни.

– На кону судьба всей человеческой цивилизации, – возразил Уэллс.

– Но не вы ли хотели уничтожить человеческую цивилизацию, чтобы дать дорогу новому витку эволюции – хомо новусу?

– Вы жестоко ошибаетесь. Я хотел, чтобы человечество путем эволюции, то есть развития, пришло к хомо новусу, а не уничтожить все, чтобы на пепелище строить новое. К тому же если эти документы попадут в руки профессора и его приспешников, боюсь, что пепелища может уже не быть, как и всей земли.

– Что же это такое? – проникнувшись обеспокоенностью Уэллса, я схватил первую попавшуюся папку, развязал тесемки и вывернул содержимое в огонь.

– Здесь все теоретические выкладки и конструкторские обоснования построения ядерной бомбы.

– Чего?

– Бомбы. Невиданной по мощности и разрушительной силы. Одного маленького заряда хватит на то, чтобы от Лондона осталась выжженная пустыня.

– Зачем вы ее изобрели?

– Я изобретал не ее, а источник энергии. То, что способно разрушить, способно и созидать. Поменяйте знаки в уравнении.

– Почему же вы заранее не избавились от всех записей, ведь архив уже находится в надежном хранилище? – удивился я.

– Потому что я продолжал работать над этим проектом. Я предполагал, что это единственный проект, который способен остановить профессора. Я смогу альтернативный мощный источник энергии выменять у правительства на свободу жизни для детей профессора Моро, а с ним смогу договориться, чтобы начать строить Космополис без кардинальных изменений мира. Построил же он свою Резервацию.

– Это звучит очень наивно и глупо.

– Думаю, что вы правы, Николас. Жгите бумаги. У нас совсем не осталось времени.

Окно разлетелось мелкими брызгами, и в комнату ворвался большой волк с белой косматой гривой. Он кувыркнулся через голову, приземлился, задрал морду, оскалил пасть с огромными желтыми клыками и жутко завыл. В следующее мгновение он прыгнул ко мне. Его появление для нас оказалось большим сюрпризом. Мы управились со страшными бумагами, спалив их до сажи, и как раз решали, что нам делать с саркофагом Гомера, транспортировка которого существенно ограничит нас во времени и мобильности. Мы задержались. Мы проявили преступное замешательство и позволили врагу настичь нас.

Перед моим лицом промелькнули когти. В лицо пахнул смрад из пасти. Я с трудом уклонился от удара, схватил со стола колбу с какой-то жидкостью и ударил ею волка по морде. Колба разлетелась, жидкость плеснула в глаза. Волк жутко взвыл, морда задымилась, и что-то потекло из глаз. Волк заметался по лаборатории, сметая все на своем пути, и был успокоен выстрелом. В дверном проеме стоял Штраус с дымящимся револьвером.

– Напоминаю вам, что машина подана, – заявил он с таким видом, словно ничего сверхъестественного вокруг не происходило, а он только что не монстра убил, а принес свежезаваренный кофе.

Уэллс кивнул, обогнул стол и направился к дверям.

– Что будем делать с саркофагом? – спросил я.

– Оставьте его здесь. Саркофаг сам по себе не представляет ценности. Его попросту не заметят, – отозвался Уэллс.

– Люди профессора устроят здесь обыск, – возразил я.

– И ничего не найдут. Саркофаг покажет им свое пустое дно. Они быстро успокоятся. А вы вернетесь и заберете его. Только вы знаете, как открыть его.

– Я вернусь?

Признаться честно, я был очень удивлен таким поворотом событий.

– Обязательно вернетесь. У вас есть незаконченные дела, о которых я сообщу вам в свое время.

– Вырваться из мышеловки, в которую превращается Лондон, это трудная задача, но вернуться назад в мышеловку задача невозможная, – не смог удержаться я от неверия.

– Не расстраивайте меня, Николас. Невозможно вернуться, если дверь открывается только в одну комнату, а если дверь открывается в любые комнаты в любой точке времени и пространства, то невозможное становится реальностью.

– Вы говорите о Межвременье, – догадался я.

Сколько раз в приключенческих книгах я читал, как в минуту крайней опасности, когда все нервы звенят как струны, а изо всех окон и дверей вот-вот хлынут враги, главные герои начинают рассуждать о судьбах мироздания, делая вид, что у них еще есть время, чтобы выпить чашечку кофе и выкурить последнюю сигару. Всегда сокрушенно качал головой и говорил про себя: «Не верю!» Но никогда не думал, что сам окажусь в подобной ситуации. Но мы не могли покинуть дом, не решив судьбу Саркофага. Теперь же, когда ситуация прояснилась, я со спокойной душой направился на выход.

Возле крыльца стояли два автомобиля. За рулем одного сидел Герман и нервно выстукивал костяшками пальцев «Боже, царя храни» по рулевому колесу. К другому спешил Штраус с большим чемоданом в руках. Можно было бросить одну машину, но мы рассудили, что иметь запасные колеса на непредвиденный случай очень полезно.

Я первым заметил Двуглавого, который стоял на противоположной стороне улицы и с деланым равнодушием наблюдал за нами. Его появление на Бромли-стрит не предвещало ничего хорошего. Если здесь появился Двуглавый, значит, нас окружили и все пути отступления отрезаны. Профессор все-таки смог дотянуться до нас. Оставалось только надеяться, что основные его силы увязли в уличных боях и он не смог бросить на наше задержание достаточное количество людей и оборотней. Только это слабое утешение, но обреченный на падение с высоты дирижабля хватается за любую ниточку, пускай даже и вымышленную, нафантазированную.

Айэртон и Монтгомери смотрели на меня пристально и одинаково, так что две головы сливались воедино, становясь причудливой, исковерканной маской триумфатора. Он поднял руку и указал на меня. Или мне только так показалось. Но в то же мгновение мир вокруг нас завертелся. Из соседних домов, из боковых улиц, отовсюду повалили люди вперемежку с оборотнями. Они бежали к нам, с явным намерением нас остановить. Профессор стянул к дому Уэллса все свободные резервы, не занятые в уличных боях с правительственными войсками.

Я родился в семье священника и хотя и вырос в детском приюте, где мне приходилось драться, отстаивая свое право на жизнь, но меня не готовили к войне, пускай и уличной. Я мечтал посвятить свою жизнь науке, и хотя жизненные обстоятельства внесли свои коррективы и я стал секретным агентом, но все же не был подготовлен к прямым боевым столкновениям с превосходящими силами противника. Мое дело – тайная закулисная игра, к которой меня тоже не готовили, но душа лежала к авантюрным приключениям.

Уэллс застыл на месте. Его парализовал вид катящейся навстречу людской массы, больше напоминающей разбойничий сброд, нежели регулярные боевые революционные отряды. Одетые каждый во что попало, они были вооружены кто винтовками, кто револьверами, а кто и палашами и мясницкими тесаками. Я даже заметил двух бородатых мужиков в простых рабочих костюмах из коричневого твида, но при этом вооруженных фламбергами, которые на лондонских улочках среди автомобилей смотрелись диким анахронизмом.

Островитяне, так с легкой руки мы называли солдат профессора Моро, выглядели как труппа бродячего театра. Стильные котелки, помятые цилиндры, ковбойские шляпы, неизвестно каким образом откочевавшие с земель Дикого Запада на Туманный Альбион, шерстяные кепки с вшитыми в козырьки остро отточенными бритвами, красные шейные платки, повязанные на голову на лихой корсарский манер, – затопили Бромли-стрит. И среди них виднелись огромные косматые медвежьи шкуры да всплывали среди человеческих лиц волчьи оскаленные морды. Вся эта живая масса неслась в нашу сторону, грозя снести с места, сровнять с мостовой, размазать тонким кровавым слоем по стенам, разорвать на лоскуты. Похоже, профессор Моро потерял надежду на союз с Уэллсом, и теперь решил просто раздавить нас.

Вся эта хаотичная толпа двигалась слаженно, словно ей кто-то управлял. Я заподозрил неладное и окинул быстрым взглядом площадь. Я увидел Пастухов, которые стояли в стороне с отрешенным видом. Глаза закрыты, губы шевелятся, словно в молитве. Не было никаких сомнений, что они силой мысли управляли этой толпой, направляли ее, заставляли делать невообразимое. Что-то похожее, но в более простой форме мы видели в Резервации у профессора Моро.

Первым очнулся Герман. Он выхватил из кобуры револьвер и выстрелил в набегавшего на него бородача со столярным топором. Получив пулю в грудь, столяр словно поскользнулся на мостовой, которая под его неуклюжими ногами превратилась в ледяной каток, и упал на спину. В это время Вертокрыл уже прицельно стрелял по другим мишеням. Штраус поддержал его огнем, в его руках словно по волшебству появились два пистолета «Вулканик Смит энд Вессон», и он с двух рук, как заправский американский охотник за головами, стрелял без промаха.

Уэллс отступил к машине. Он первым достал заморозчик, и только вслед за ним я вытащил свой экземпляр, но выстрелили мы одновременно. Гэрберт создал ледяную статую из прыгнувшего к нам волка. Он поймал его прямо в полете, и уже тяжелая ледяная глыба упала на головы островитян, разбивая их, ломая ребра, руки и ноги. Я заморозил безусого паренька. Он был вооружен пистолетом, но, похоже, сам не понимал, как оказался на улице и зачем размахивает оружием, словно праздничным факелом на ночь Гая Фокса. Он даже не успел удивиться, как превратился в ледяную статую.

Долго мы на улице не продержимся. Островитян слишком много. Они просто сомнут нас своей массой. У нас было два выхода. Один нереальный – забраться в автомобили и пытаться уехать, но вероятный исход подобного прорыва – они перевернут наши автомобили, заберутся на них и будут танцевать свои дикарские торжествующие танцы, а потом просто подожгут. Другой вариант – отступить в дом, там забаррикадироваться и держать оборону. Отстреливаться, пока не кончатся патроны. Лить на головы осаждающих кипящую воду и масло, если в хозяйстве Штрауса оно найдется. Но и тут долго мы не продержимся, островитяне просто подожгут дом, если не найдут другой, более изящный, способ выкурить нас на улицу. Но во втором варианте у нас хотя бы появлялся призрачный шанс, что, пока мы сдерживаем островитян огнем, Уэллс сможет подготовиться и открыть дверь в Межвременье, через которую мы сбежим.

Пространство вокруг заполнилось треском. Резко запахло порохом. Мне на голову посыпалось оконное стекло. Я пригнулся к мостовой и в таком скрюченном состоянии добежал до машины. Путь к дому отрезан. Нас расстреляют, пока мы будем пытаться открыть дверь.

Я обернулся, чтобы посмотреть, как обстоят дела у Уэллса. Гэрберт вместе со Штраусом последовали моему примеру и также спрятались за машиной. Только вот Герману не повезло.

Он сидел на мостовой, широко расставив ноги. Левой рукой он скручивал серую рубашку на груди, словно таким образом пытался запечатать смертельную рану. Из-под его пальцев расплывалось алое пятно. Оно расширялось, расползалось, и он ничего не мог с этим сделать. Эта картинка – смертельно раненного Германа Вертокрыла – навсегда запечатлелась в моей памяти. Еще почему-то я запомнил, что левая туфля у него была стоптана сильнее, чем правая. Герман посмотрел на меня. В его глазах я увидел осознание неотвратимости собственной смерти. Он знал, что умирает, что это произойдет с ним в ближайшие несколько мгновений. Изо рта показалась тоненькая струйка крови. А в следующее мгновение его и без того вытекающую жизнь оборвала случайная пуля, что угодила прямо в голову. Финальная точка.

Такая злость и отчаянье охватили меня, что захотелось броситься вперед под пули, чтобы погибнуть глупо, но героем. При этом забрать с собой парочку мерзавцев из этой своры профессора Моро. Герман – вечно всем недовольный ворчун. Я успел привыкнуть к нему. Он стал для меня другом, верным соратником, родным человеком. Сердце сдавило. Я закусил губу, чтобы не заорать во всю глотку.

Я с трудом справился с собой, понимая, что промедление смерти подобно. Удивительное дело, что островитяне еще до сих пор не схватили нас. Я выглянул из-за машины и выстрелил, не целясь, из заморозчика. Островитяне почему-то задержались, но вот уже несколько уличных солдат перемахнули через мой автомобиль. И один из них обрушил на меня удар дубины, от которой я с трудом уклонился, вырвал ее из его рук и обратным концом пробил ему в живот. Его скрючило, а я уже отбивал, как заправский игрок в мяч, второго солдата, посылая его в глубокое бессознательное состояние. Следующего бойца я заморозил, но на крышу машины приземлился громоздкий белый волк с черным воротником и кровавыми жадными глазами.

Мы были обречены. Все, о чем мечтал Уэллс, грозило превратиться ни во что в этом последнем уличном сражении. И мир вокруг преобразится и станет таким, каким его сконструирует профессор Моро, вывернув мечту об идеальном мире Космополиса наизнанку. Я не мог этого допустить, но что я мог противопоставить им в одиночку?

И снова раздался оружейный залп. К моему удивлению, волка с крыши снесло. Сразу с десяток пуль он принял в черный воротник и морду. Одна из них вынесла ему глаз.

Я не успел этому удивиться, как из мостовой пророс песчаный вихрь, который собрался в знакомую мне фигуру Джулио Скольпеари. Он предстал перед бешенствующим медведем и отшвырнул его с дороги, словно невесомую песчинку.

Расклад сил изменился. Мы получили помощь, откуда ее совсем не ждали.

«Ржавые ключи» вступили в игру.

Солдаты Хозяев теней наводнили улицу и с ходу перешли в рукопашную с островитянами. Завязалось оживленное сражение, где трещали выстрелы, блестели клинки, лилась кровь, ломались кости и крошились зубы. В этом единообразии одежной пестроты сложно было разобрать, кто есть кто. Где благочестивый лондонец, который еще сегодня утром не подозревал, что выступит на стороне безумного профессора Моро, а где воспитанный улицами профессиональный боец, отдавший свою душу и тело одному из Хозяев теней, чтобы его семья жила, ни в чем не нуждаясь. Из всего этого хаоса, в который обратилась некогда одна из самых спокойных и презентабельных улиц Лондона, выделялся песчаный вихрь. Он носился из стороны в сторону, нанося разящие удары в самые проблемные точки, где Ржавые ключи были близки к поражению. В тех местах со стороны островитян солировали оборотни. Они выделялись дьявольской силой и неуязвимостью, но против песчаной бури были слюнявыми щенками. Даже могучие медведи, способные непоправимо перекорежить автомобиль в приступе животной ярости, ломались под сокрушительными ударами Песочного человека. Время от времени песчаный хаос преображался в человеческую фигуру. Джулио Скольпеари окидывал поле битвы взглядом полководца-триумфатора и тут же рассыпался в новый песчаный вихрь, отправляющийся к новой цели.

Все позабыли о нашем существовании в этой пляске смерти. Для бегства лучшей возможности может и не представиться. Никто и не заметит, как мы заведем моторы и спасемся. Ведь главное – спасти Уэллса и не попасть в руки к профессору и его сподвижникам, но, с другой стороны, мы не могли бросить Песочного человека и его армию. Только мы знали, с кем он воюет, с чем столкнулся и как с этим справиться.

Я посмотрел на Уэллса. По взгляду Гэрберта я понял, что его посетили те же мысли. Мы должны были помочь Джулио Скольпеари. Но что мы могли сделать? Вот в чем вопрос.

И тут меня осенило.

Уничтожить Пастухов. Только так можно было остановить слаженное действие островитян, сломать их наступление, заставить их захлебнуться в собственной силе и тут же расписаться в собственной беспомощности. Обратить силу в бессилие – великое искусство фокусника. Но как добраться до Пастухов? Они держались в стороне от сражения. К тому же подступы к ним надежно охранялись островитянами, которые костьми лягут, но не пропустят меня к своим мыслительным центрам. Можно было попробовать снять их издалека прицельным выстрелом, но я сомневался в своих способностях стрелка. Если бы я подольше пожил бы в Америке да перебрался бы на перевоспитание на Дикий Запад, быть может, у меня бы получилось. Я заозирался по сторонам, пытаясь найти выход.

Глава 40. Сезон охоты на Пастухов

Чтобы добраться до Пастухов, надо пройти сквозь весь сражающийся строй. При этом выжить и желательно не получить ранения, чтобы после всего этого вступить в бой с людьми, которые при помощи силы мысли способны заставить двигаться скалу. Эта идея выглядела абсурдной и обреченной на поражение изначально. Прямой контакт с Пастухом приведет только к быстрой и мучительной смерти. Пастуху ничего не стоит заставить меня выгрызть себе вены из руки или приставить револьвер к голове и устроить ритуальное вынесение мозгов наружу. Значит, бить их нужно на расстоянии.

Я пригнулся к мостовой и перебежал от своей машины к машине, за которой прятались Уэллс и Штраус. Я поделился своими наблюдениями с Гэрбертом. Он согласился с выводами и вслух пожалел о том, что также не является метким стрелком. В последний раз на стрельбище был несколько лет назад вместе с членами клуба «Ленивцев», да и то больше увлекался умными беседами за рюмкой ароматного портвейна. Но неожиданно Штраус сообщил, что был прекрасным стрелком, когда служил в Афганистане в войсках Его Величества, и даже имеет награды за меткую стрельбу, так что если они раздобудут ему винтовку, способную сносно стрелять, то он с удовольствием откроет сезон охоты на Пастухов.

Уэллс посмотрел на Штрауса с удивлением. Какие еще бездны таланта он скрывает, столь скромный и молчаливый, что иной раз без соответствующего реквизита способен сыграть человека-невидимку. Я, признаться честно, тоже был удивлен, поскольку привык видеть Штрауса в роли безукоризненного дворецкого, но никак не отчаянного убийцы моджахедов. Это все еще никак не укладывалось в моей голове.

Найти винтовку на поле боя, где павшими была усеяна мостовая, задача выполнимая, но при этом надо ухитриться не угодить под пулю или выпад мясницкого тесака. Тут уже дело посложнее. Я приказал Гэрберту не высовываться, а Штраусу – держать оборону. Сам же выглянул из-за машины, чтобы оценить ситуацию и присмотреть трофейное оружие.

Бой и не думал стихать. Складывалось ощущение, что он будет длиться вечно. Стороны потеряли большое количество бойцов, но при этом и не думали останавливаться и отступать. Они питались свежей человеческой кровью. На место каждого павшего тут же вставали двое новых бойцов. И если солдаты Хозяев теней были профессиональными воинами, воспитанными в уличных битвах, то в рядах островитян уже встречались старики и даже дети, которых призыв Пастухов выдернул из привычной безопасности квартир, заставил вооружиться столовыми ножами и каминными щипцами и броситься на улицу. Тем больше у меня было причин остановить это кровопролитие.

Повсюду было полно брошенного оружия. Винтовки и пистолеты, револьверы и топоры. В Лондонском музее я видел однажды картину, которая называлась «Уцелевший». К сожалению, я не запомнил имени автора. Там к деревянной стене дома была приставлена ржавая винтовка, под которой скопилась застывшая лужа крови. В войне уцелеть может только оружие. Те же, кто способен его держать, рано или поздно поубивают друг друга.

Я увидел винтовку. Она лежала в нескольких ярдах от меня возле павшего горожанина с проломленной головой и стеклянными глазами, через которые смерть высосала его душу. Возле него вился на месте серый волк, обороняясь от наседавших на него теневиков. Те кололи его мечами, стреляли, но оборотень с виртуозностью балетного артиста уклонялся от пуль, а мечи оставляли на его шкуре лишь кровавые полосы, но не причиняли особого вреда. Вот он сделал быстрый выпад. Солдаты не ожидали ничего подобного, и один из них поплатился за свою самонадеянность, рухнул на мостовую со сломанным позвоночником. Второй солдат отскочил в сторону, бросил быстрый взгляд на своего товарища, увидел, что ему может помочь разве что только чудо. Но чудес, как заверяла жестокая правда городского дна, на свете не бывает. Он вскинул пистолет и оборвал страдания товарища поцелуем пули в лоб. Это сомнительное милосердие чуть было не стоило ему жизни. Когти оборотня пролетели в опасной близости от его шеи.

Я бросился за трофеем. Моя задача была метнуться туда и обратно, не задерживаясь и не ввязываясь ни во что постороннее. Главная цель – Пастухи. Как оказалось, поставить задачу легко, выполнить намного сложнее. Оборотень уже успел расправиться со вторым солдатом, и мое появление воспринял как подарок судьбы. Одним прыжком он преодолел разделяющее нас расстояние и оказался как раз между мной и заветной винтовкой. Я очень пожалел о гибели теневых солдат, которые отвлекали эту тварь. Теперь же ничто не сдерживало ее, поэтому мне пришлось принять бой. Я вскинул руку с заморозчиком и дал залп. Тварь плавно сместилась в сторону, и энергетический импульс прошел мимо, расплескавшись по спине бородатого мужика в красной головной повязке с топором наперевес. Тело его неожиданно сковал арктический холод, и он никак не мог защититься от дубины, что в следующее мгновение упала на его голову.

Волк ударил раз, другой, и уже настал мой черед проявлять чудеса изворотливости. От первого выпада я ушел, второй же прошелся по касательной. Я почувствовал, как меня разворачивает ударом. Мое тело уже мне неподвластно. Оборотень заставил меня танцевать пляску смерти. Если я сейчас не разрушу эту формулу боя, то через мгновение окажусь мертвой оболочкой на мостовой. Оборотень слишком силен, слишком искусен. Я ему не противник. Я так… сахарная косточка, оставленная на десерт.

Я не успел развернуться. Сильный удар пришелся мне в спину. Я упал лицом вниз на мостовую, расплющив нос о камни. Потекла кровь. Жуткая боль сковала тело, вырвав его из моего подчинения. Но я все же заставил себя двигаться. Промедление, быть может, заняло пару секунд, но я все же откатился в сторону, а в то место, где я только что лежал, впечаталась волчья лапа. Я выстрелил из заморозчика. Первый залп обратил волчью ногу в лед, второй проморозил его голову насквозь. Оборотень свалился на мостовую, а я уже был на ногах и мчался к заветному оружию. Я не замечал боли, схватил винтовку, прижал ее к груди и побежал назад. Я уже был возле машины, когда случайная пуля пробила мне живот, выплеснув спереди маленький фонтанчик крови. Я завалился за машину на руки Уэллса. Я уже прощался с жизнью, радуясь только тому, что успел выполнить свое задание. Я раздобыл оружие, которое, быть может, остановит Пастухов.

Штраус выхватил из моих рук винтовку.

Мне было тяжело дышать, словно я проглотил булыжник. Я метался взглядом по улице. Эта лихорадочность была первым признаком наступающей панической атаки, с которой я не справлюсь в сложившихся обстоятельствах. Мой взгляд скользнул по мертвому телу, находящемуся в нескольких шагах напротив, и зацепился за него. Я узнал Германа Вертокрыла, который сидел на мостовой, привалившись к стене дома. Стеклянные глаза с равнодушием взирали на поле битвы. Неожиданно вид покойника отрезвил меня. Камень в груди будто растворился. Я нормально задышал. В это время Гэрберт разорвал в районе раны рубашку и внимательно рассматривал выходящее отверстие. Вид раны ему понравился. Он одобрительно хмыкнул. Приподнялся, открыл дверцу машины и стащил с сиденья саквояж. Раскрыв его, он достал пузырек со спиртом и бинт. Вытащив пробку, он залил рану и вернул пробку назад. Мой живот охватило огнем. Я зло зарычал, хотя хотелось кричать во весь голос. А в следующее мгновение Уэллс уже бинтовал меня и говорил, что рана не страшная, пуля прошла навылет, ничего жизненно важного не задела. Эти слова и невозмутимость Уэллса придали мне сил.

Пока Уэллс занимался оказанием первой помощи, а я изображал из себя страдальца, Штраус ловко проверил винтовку на предмет патронов и исправности. Довольный осмотром, он заозирался по сторонам, пытаясь найти подходящее место под гнездо стрелка. Но ничего толкового не увидел. Требовалось небольшое возвышение, да так, чтобы не угодить под чужой огонь. Не найдя ничего подходящего, он вдруг проворно забрался на крышу автомобиля, распластался по ней, так что ноги свешивались нам на головы, удобно устроил винтовку в руках и стал целиться.

Мне казалось, что Уэллс вновь применил Ускоритель темпа жизни, потому что время вокруг словно бы замедлилось. Я выглянул из-за машины. Рана тут же отозвалась вспышкой боли от неосторожного движения, но я не обращал внимания. Я видел песчаный торнадо, носящийся по улице между сражающимися сторонами. Я видел мельтешение людей, в отчаяньи пытающихся убить друг друга. Я рассмотрел Двуглавого, который полководцем взирал на битву с высоты своего величия.

Выстрел прозвучал неожиданно.

Я увидел, как один из Пастухов резко дернулся, схватился за грудь и упал.

И в то же мгновение прозвучал новый выстрел, оборвавший жизнь второго Пастуха.

Оставалось еще трое Пастухов, но и то, что двоих уже нет, сыграло свою роль. На поле битвы наступил переломный момент. Островитяне вдруг один за другим стали останавливаться. Их лица, которые еще минуту назад пылали яростью сражения, вдруг искажались в недоумении. Они смотрели растерянно друг на друга и на теневиков, искренне не понимая, как они оказались тут, что забыли, почему в их руках оружие. Разум освобождался от подчинения чужой воле, и вот уже оказывалось, что они вовсе не хотели сражаться за профессора, проливать кровь и умирать. Это была чужая война, на которую их затащили насильно.

Но солдаты Хозяев теней и не думали останавливаться, то, что противник вдруг перестал оказывать сопротивление, придало им сил. И они с воодушевлением принялись уничтожать его. Началось настоящее истребление. Островитяне не понимали, что происходит. Сначала они просто растерянно смотрели на врага, который убивал их. Они пытались заслониться, пытались спрятаться друг за друга, но это не помогало. Когда же их товарищи один за другим начали падать замертво, островитяне стали огрызаться. Но ментального поводка очень не хватало. Он вселял им силы и уверенность, заставлял их действовать смело и профессионально. Сейчас, лишившись ментального управления, их сопротивление было вялым и неубедительным, пропитанным страхом. Этого было недостаточно, чтобы одержать победу. Этого было недостаточно, чтобы продержаться до того момента, когда в сражение вступят новые Пастухи. Больший ужас наводил на островитян песочный человек, который носился вихрем с одного фланга на другой, сея вокруг хаос, разрушения и смерть.

К тому же Штраус не терял даром времени и пристрелил последних Пастухов.

Островитяне дрогнули. Их ряды прогнулись. Смешались. И вынужденная армия профессора Моро обратилась в бегство.

Я увидел Двуглавого, который садился в машину, при этом Айэртон и Монтгомери отчаянно спорили и проклинали друг друга. Но на их пути уже вырастал песчаный гигант с огромными кулаками. Они тут же впечатались в капот автомобиля, сминая его.

Нам здесь тоже было нечего больше делать. Пускай мы и выиграли это сражение, но война продолжалась. И профессор Моро еще возьмет свой реванш, восстановит status quo[3] и выиграет эту войну. У меня в этом не было никаких сомнений. Мы были обречены, если только не вернемся назад во времени и не переиграем всю партию сначала.

Я сидел на заднем кресле. Штраус уверенно крутил руль, выворачивая с Бромли-стрит на соседнюю улицу. Уэллс что-то бормотал, но слов было не разобрать. То ли слова молитвы, то ли сожаления. Он не понимал, как все могло выйти из-под контроля. Битва уже затихала. Мы оставляли ее за спиной. Я обернулся и проводил взглядом улицу, которая стала местом последнего вздоха для многих людей, в том числе и для Германа Вертокрыла, моего напарника и верного товарища, который за годы службы стал мне другом. В груде мертвых тел и покореженного железа я не мог разглядеть его, но знал, что он там, на свое несчастье связавший свою судьбу со мной, что и привело его к гибели.

Штраус уверенно управлял машиной. Он вновь превратился в привычного нам дворецкого. Но время от времени правой рукой он оглаживал винтовку, которая вертикально стояла между креслом водителя и рукояткой переключения скоростей. Похоже, Штраус вспомнил, кем был раньше, и больше не хотел забывать этого.

Мы покидали Лондон: полуразрушенный, горящий, озлобленный. Я знал, что еще вернусь сюда, но Уэллс прощался с ним навсегда.

Глава 41. Война в Межвременье

Мы прибыли в «Стрекозу» в то время, когда половина людей уже отобедала, а другая часть еще только садилась за ланч. Но, несмотря на столь тихое время, предназначенное для отдыха и приема пищи, возле усадьбы столпилось большое количество местных жителей, среди которых я разглядел старых знакомых – почтальона Джона Уотсона и преподобного Дэймонда О’Рэйли. Появление наших машин на подъездной дорожке не осталось без внимания. Люди зашумели. Из толпы зазвучали оскорбительные выкрики и угрозы, которые, после всего того, что мы пережили на Бромли-стрит, звучали детским лепетом. Преподобный О’Рэйли поднял руки вверх, и тут же голоса смолкли, но было видно, что люди с трудом сдерживают себя, и не хватает только крохотной искры, чтобы пламя бунта воспылало, и уже тогда ни преподобный, ни полицейский инспектор не смогут сдержать толпу, жаждущую крови. Люди в основной своей массе не хотят изменений. Им важна стабильность и покой, поэтому все потрясения, которые навалились за последние несколько недель на Англию, они связывали с деятельностью Уэллса. Немалую роль в этом сыграл преподобный. Он многие месяцы потратил на то, чтобы рассказать своим прихожанам о злодее ученом, который своими открытиями приближает конец света и пришествие дьявола на Землю. Можно не сомневаться, что ответственность за подрывную деятельность профессора Моро преподобный возложил на Уэллса, сделав его главным сообщником мятежника.

Штраус несколько раз надавил на клаксон, призывая толпу расступиться, но люди не спешили пропускать машину. Они расходились медленно, так что мы могли рассмотреть лица местных жителей, искаженные гневом и злобой. Они лезли к автомобилю, липли к окнам, стучали по крыше и по дверям.

За этим действием с торжествующей улыбкой наблюдал преподобный О’Рэйли. Он воздел руки к небу и призвал нас покаяться в греховных изобретениях, что разрушат этот мир. Штраус заглушил его обращение новым ревом клаксона. Наконец мы оказались возле ворот. Штраус выбрался из машины, прихватив с собой винтовку. Толпа хлынула к нему, но наш дворецкий был вооружен. Он выстрелил в воздух и пообещал, что если найдется такой смельчак, что попробует нам помешать, то получит пулю в грудь. Я на всякий случай вытащил из пиджака заморозчик и приготовился стрелять. Бунт, в особенности если он подстрекается духовными лидерами, непредсказуем и беспощаден. Мы можем столкнуться с сильным сопротивлением. И хорошо, если обойдется без крови. Преподобный пускай и был противником прогресса, но все же не оставлял о себе впечатления религиозного фанатика.

Штраус открыл ворота под гневными взглядами толпы и вернулся к машине. Мы заехали на территорию усадьбы, и Штраус отправился закрывать ворота. Ему что-то крикнули, он ответил, и в следующее мгновение в него полетели камни. Штраус успел запереть ворота и отступил к машине. Как мало нужно людям, чтобы из цивилизованного человека превратиться в дикаря, вооруженного ненавистью и камнями! Штраус уже вскинул было винтовку, чтобы остудить самые горячие головы, но Уэллс приказал ему не стрелять. Дальше ворот они не сунутся, все-таки право частной собственности, несмотря на все революционные изменения в обществе, пока еще нерушимо.

Межвременье – спасительный изначальный мир, в котором никто нас не сможет найти и откуда мы сможем спасти мир реальный от профессора Моро, господина Флумена и даже от Хозяев теней, от любой черной плесени, что разъедает его. Мир, в котором все можно исправить, как в черновике, чтобы потом чистовик не грешил непоправимыми ошибками. Путь в него Гэрберт Уэллс открыл, когда экспериментировал со временем. Он обнаружил, что наша вселенная подобна мыльным пузырям. Их бесчисленное множество, и каждый мыльный пузырь – мир – уникален со своими законами, проблемами и миропостроением. Но в центре всего этого гнездовья находится Межвременье, тот самый изначальный пузырь, из которого произошли все остальные миры.

Уэллс заметался по комнатам, собирая необходимые ему инструменты. Основную часть машины, которая откроет Дверь в Межвременье, он собрал заранее на поляне перед «Стрекозой», но он и не подозревал, что у его нового эксперимента окажется так много зрителей. Впрочем, его сейчас это волновало меньше всего. Пока зеваки не перешли к активным действиям и не перелезли через ограждение, Гэрберт игнорировал их присутствие, с головой уйдя в работу.

Я помню, как в прошлый раз появилась Дверь в пустоте. Она вела в новый, неизведанный мир. Помню, как, увидев ее, испытал трепет и в то же время щемящее чувство восторга от такой близости к одному из чудес мироздания. Сейчас же, когда Дверь появилась во второй раз, от тех чувств не осталось и следа. Я испытывал только легкий приступ тревоги с крохотными вкраплениями страха. А что, если мы не успеем, что, если зеваки вдруг наберутся храбрости и бросятся на приступ Межвременья, что, если нам кто-то помешает осуществить задуманное? Мысли роились в голове, так что я даже пропустил мгновение, когда из пустоты прямо по центру поляны появилась желтая Дверь.

– Отлично. Получилось, – выдохнул Уэллс.

Только сейчас я догадался, какое дикое напряжение он испытывал, когда работал над открытием Двери. Ведь он проводил этот эксперимент всего лишь второй раз в жизни. Он мог не получиться или пойти не так. Уэллс, так же как и я, испытывал страх, но теперь его страх отступил, а мой только усилился.

Когда над поляной появилась Дверь, которая висела сама по себе, ни к чему не пристроенная, толпа за ограждением изумленно выдохнула и заговорила с новой силой. Завязались споры, понеслись в нашу сторону проклятия, вдалеке послышался вой полицейских сирен. И над всей этой какофонией прогремел голос преподобного О’Рэйли:

– Дьявол во плоти! Дверь в преисподнюю! Сокрушить!

Люди словно ждали его приказа, и пошли на приступ «Стрекозы». Они полезли по ограде вверх, пытались протиснуться сквозь прутья. Откуда-то появился грузовик, который на полном ходу протаранил ворота, открыв им дорогу, и толпа хлынула на территорию усадьбы.

У нас совсем не осталось времени. Уэллс взялся за ручку двери и потянул на себя. Он первым вошел в Межвременье. Я последовал за ним. Наш уход прикрывал верный Штраус, готовый пристрелить каждого и любого, кто посмеет сунуться к Двери и помешать нашему уходу. Когда мы уже были в безопасности, Штраус вошел в Дверь и захлопнул ее.

Перед самым закрытием он произвел один выстрел в прибор, который открывал путь в Межвременье, тем самым запечатывая проход. Но кто бы мог подумать, что один непрошеный гость, безбилетник, все же сумеет проникнуть к нам! Человек, которого я уже надеялся никогда в жизни не увидеть. Он ворвался по следам Штрауса, запрыгнул в последний вагон уходящего поезда. Он схватил за ствол винтовки, задрал ее кверху и резко ударил кулаком в нос Штраусу. Раз, другой. Затем крутанулся, выдирая винтовку из его рук. И вот уже обезоруженный Штраус получил сильный удар прикладом в живот и потом в голову. Он упал на землю. Дверь за спиной непрошеного гостя закрылась и растворилась в пустоте. И только теперь я узнал безбилетника.

Флумен стоял напротив меня, зловеще улыбался, а винтовка смотрела мне в живот.

– Вот мы и встретились, господин Тэсла. Я же говорил вам, что от меня не избавиться. Я всегда добиваюсь своего. Я ожидал вашего приезда. Ждал, что вы откроете эту Дверь. И теперь я здесь. Господин Уэллс, рад вас видеть. Теперь-то вы уж точно от меня не отделаетесь. Я заставлю вас исполнять мои приказы. И первым делом вы расскажете мне, что это за место. А потом вы дадите мне в руки оружие, над которым работали все последнее время. Машину времени. С ее помощью я смогу переиграть Вселенную. Я стану управлять миром.

– Машины времени не существует, – глухо произнес Уэллс.

– Бросьте обманывать меня, Гэрберт. Я прекрасно знаю, что она есть. И хотя мой тайный агент оказался безнадежным простаком и предателем и толку от него было мало, но косвенно он убедил меня в существовании машины времени. А волк, который совершил ночную вылазку в ваш дом, добыл для меня последние доказательства. Он сам видел ее.

– Так оборотень – это ваших рук дело, – удивился Уэллс.

– Не совсем. Он работал и на профессора Моро, и на меня. Ему очень были нужны деньги. Так что в ту ночь, когда он пробрался в вашу квартиру и к вам, господин Уэллс, он выполнял два поручения сразу. Подозреваю, что если бы ему удалось вынести что-то стоящее, он организовал бы между нами с профессором аукцион. Жалко, что нам пришлось с ним так расстаться. Пуля в голову. Серебряная. Специальная. А толковый был бы сотрудник. Но я ни о чем не жалею. Нет. Нет. Ни о чем. Даже моя комбинация с реанимированием Джека-потрошителя пускай и пошла не в ту сторону и привела к глобальным и нежелательным последствиям, но все же сыграла свою роль. Я разбудил это сонное царство.

– Потрошитель – это ваших рук дело? – удивился я.

– О да. Я хотел подвести под удар профессора Моро, который со своей Резервацией и Островом давно мешал нам. Нет ничего хуже вольнодумного ученого, который не ограничен рамками морали, нравственности и закона. Профессор Моро и вы, Уэллс, были главными занозами в короне нашей империи. Но если вас я мог заставить работать на себя, – для этого мне нужен был такой человек, как Тэсла, – то профессора не могло заставить ничто. Его можно было только убить. Или заставить действовать, чтобы показать его силу, его сумасшествие и опасность для общества и короны. Вы думаете, профессор долго продержится? Или у него получится захватить и удержать власть? Вы ошибаетесь, друг мой. Профессор Моро сейчас поможет нам справиться с другой старой головной болью. Он уничтожит Ржавые ключи. Хозяева теней навсегда уйдут в тень. А после этого мы раздавим профессора. Мы уничтожим его вместе с семьями оборотней и его идеей о Космополисе. Войска уже готовы. Они ждут только приказа, чтобы начать операцию «Большой Лондонский пожар». Профессор Моро обречен. Таким образом, я, как обычно, остаюсь в выигрыше. Профессор мертв. Вы у меня в руках и будете выполнять мои приказы. Я стану новым королем Британии. А затем и властелином мира. Согласитесь, скучно быть королем всего одного королевства, когда под ногами огромная круглая земля.

– Вы сумасшедший и недостойный человек. Пошлая личность. Любые открытия и научные изобретения должны идти на благо всего человечества. Во имя его процветания. А не для возвеличивания одного индивидуума, – возмутился Уэллс.

– Очнитесь, Гэрберт. Эдисон давно доказал, что наука должна работать на благо бизнеса и обогащения отдельной горстки людей. Все, что нельзя заставить приносить деньги, бессмысленно. Каждое изобретение должно приносить доход.

– Доход людям, человечеству.

– Людям требуются Пастухи. Без Пастухов человечество быстро вымрет, перегрызет друг друга. Поэтому наука должна служить Пастухам, только им видно, как и куда должна развиваться цивилизация. Остальное все мифы, фикция, блеф, дурно разыгранный спектакль.

Мы стояли под прицелом винтовки. Весь наш замысел держался на тонком волоске, который вот-вот оборвется с первым выстрелом. Флумен зло смотрел на нас, переводя ствол винтовки с одной цели на другую. Какие странные и страшные ощущения оттого, что ты неожиданно перестал быть человеком, а превратился в живую мишень, при этом я еще и осознавал абсолютную свою беспомощность. Что бы я ни сделал, как бы ни поступил, пуля будет быстрее.

– Вы все мне не нужны. Только Уэллс. Так что без обид.

Флумен нацелился на меня и выстрелил.

Я напрягся, предчувствуя, как пуля прилетает мне в живот и я падаю, захлебываясь кровью, но вместо этого я увидел, как из ствола винтовки распустилась большая алая роза.

– Что за дьявольщина? – вытаращился на розу Флумен.

Он перевернул винтовку и пристально осмотрел цветок, который теперь рос из ствола. Он не мог поверить в реальность происходящего. Это было невозможно, и в то же время это случилось. Оружие смертоубийства превратилось в клумбу.

Я с радостной улыбкой ударил его в лицо справа и закрепил успех мощным ударом в челюсть снизу. Флумен растерянно клацнул зубами и упал на землю, которая вокруг него тут же поросла колючками.

– Что это было? – спросил Уэллс.

Я не знал ответа. И неожиданно почувствовал незримое чужое присутствие, которое было доброжелательным и теплым. Это старый знакомец дракон Примум приветствовал мое возвращение в Межвременье.

– Дракон Примум не может допустить пролитие крови на вверенной ему территории, – ответил я.

– Что будем делать с этим дурным господином? – спросил Штраус.

– Я бы больше не беспокоился на его счет.

Бессознательное тело Флумена оплетала дикая колючка, впивалась в него, сжимала, но он, упокоенный моими ударами, похоже, ничего не чувствовал. Еще несколько минут, и колючка полностью оплетет его, а еще через некоторое время то, что когда-то называлось господином Флуменом, строило планы по преобразованию мира, подчинению его своему единоличному правлению, превратится в колючее перекати-поле и покатится по Межвременью, отдавая ему всего самого себя.

– В таком случае пойдемте. Не хотелось бы попусту тратить время, – сказал Уэллс.

На что я тут же возразил:

– Здесь нет времени.

– Все равно. Нам пора. Веди нас к Архиву, – приказал Уэллс.

На этот раз путь к Дому Дракона занял у меня меньше времени, потому что теперь я знал дорогу. И хотя я просто шел вперед, не выбирая пути, дорога сама подстраивалась под меня, ложилась в нужном направлении, так что, куда бы я сейчас ни пошел, хоть задом наперед, все равно бы вышел к Дому Дракона. Направление не имело значения, как и сама дорога. Только в конечной цели содержался смысл всего.

Мы проходили через поляны с поющими растениями, которые нараспев исполняли чудесную музыку. В ней не было слов, но при этом я знал, о чем они поют. Они пели о мирах, где цветут цветы и порхают бабочки, где нет смерти и нет страданий, где все могут творить и наслаждаться своими творениями. Они пели о безоблачном небе, в котором порхают миллиарды беспечных и счастливых цветов, распуская в разные стороны свои лепестки, которые затем прорастали в другие цветы. В этом месте так хотелось остановиться и замереть, чтобы в полной мере раствориться в чудесных звуках, порождающих новую жизнь! Но мы прошли мимо.

Мы проходили сквозь лес железных деревьев, опутанных проводами, по которым проносились сгустки электрической энергии. Небо в этом странном месте было черным с белыми облаками, похожими на плесень. Здесь было настолько чужеродно и недружелюбно, что мы ускорились, чтобы только побыстрее выбраться отсюда. К тому же я заметил, что у нас появились преследователи. Размером с комнатную собачку железные сороконожки заинтересовались нами и теперь бежали в небольшом отдалении. Когда мы задерживались, они тоже сбавляли ход. Когда мы останавливались, они тоже замирали. Они не хотели идти с нами на контакт. Страшно было даже подумать, к чему могло привести такое желание. Им были просто любопытны непонятные существа, которые забрели в их уголок Межвременья. Наконец они отстали, а мы оказались в новом мире, который сперва нас напугал, но потом мы привыкли, поскольку никто вокруг не замечал нашего появления.

Физически присутствуя в этом мире, мы оставались невидимыми для его обитателей. И нам не нужно было принимать для этого эликсир невидимости, разработанный Уэллсом. Мир просто не замечал нас. А вокруг творилось удивительное. Мы оказались в большом городе, застроенном деревянными двух- и трехэтажными домами. По улицам этого города резво бежали существа, похожие на черепах, на панцирях которых в удобных седлах сидели мохнатые псоглавцы. Они были повсюду. Разъезжали на черепахах, с которыми при этом во время поездки вели увлеченные беседы на своем, непонятном нам языке. Разгуливали по улицам, закутанные в разноцветные туники, из которых выглядывали безволосые, вполне человеческие руки и ноги.

Уэллс с восхищением рассматривал все, что окружало нас. Он молчал, но по его горящим глазами было видно, какой глобальный мыслительный процесс сейчас происходит в его голове. Он видел то, чему все скептики мира отказывали в существовании. Он видел живое проявление многообразия мира и то, что планета Земля, с ее государствами и правительствами, не единственно возможная форма существования разумной жизни. Были и другие альтернативные формы развития как самой жизни, так и общества, и мы проходили сквозь них, наблюдая со стороны чужую жизнь, познать которую могли лишь сторонними безучастными наблюдателями.

Мы прошли еще несколько причудливых мест, полных неразгаданных тайн, прежде чем я увидел знакомые очертания дремлющего дракона Примума, который все так же возлежал возле большого двухэтажного дома с колоннами и балконом, в прошлое мое посещение его не было. На балконе сидел, свесив ноги сквозь прутья решетки, знакомый мне старик Хранитель и кидал камешки в голову Примуму. Дракон же не обращал на них внимания, мирно посапывая и раздувая ноздри.

Наше появление на поляне перед Домом Дракона сначала заметил старичок Хранитель. Он перестал кидать камешки в дракона, замахал приветливо руками, встал и скрылся в здании. И только после этого дракон проснулся, почувствовал, что ему чего-то не хватает, обернулся, посмотрел на пустой балкон и неодобрительно хмыкнул. После этого он вновь обратился к лесу, из которого мы вышли, и увидел нас.

– С возвращением, друзья. Рад вас видеть. Проходите. Старик давно вас заждался. Он ждет вас с того момента, как пришел сюда впервые.

Мы вошли в здание. На пороге нас встречал старик Хранитель. Сложив руки на груди, он смотрел на нас с хитрым прищуром, словно что-то такое знал, о чем мы сами не догадывались. То, что происходило после, оказалось для меня полной неожиданностью. Уэллс подошел к старику и замер, напряженно вглядываясь в него. Они стояли и смотрели друг другу в глаза. Я не понимал смысла этой немой сцены, пока Уэллс не протянул руку к старику. Старик в ответ тоже протянул руку. Они соприкоснулись, и дальше началось настоящее волшебство. Я видел, как старик на моих глазах задрожал и стал расплываться в бесформенное человекоподобное пятно. При этом они продолжали держать друг друга за руки. Безликий старик продолжал преображаться, словно кто-то лепил из него, как из мягкого пластилина, новое существо. И вот уже из безликого дрожания стали проявляться черты лица, которые показались мне знакомыми до боли в сердце. Напротив Уэллса стоял второй Уэллс. Старик потерял свою индивидуальность и отзеркалил своего гостя, став им. В следующее мгновение оригинальный Гэрберт Уэллс сделал шаг, его зеркальная копия шагнула навстречу. И они слились воедино. Старик Хранитель оказался поглощен Гэрбертом Уэллсом, который сам стоял, потрясенный случившимся, так еще до конца не осознав того, что произошло.

В двери заглянул довольный глаз Дракона Примума. Он подмигнул мне и заявил:

– Дом Дракона избрал нового Хранителя Межвременья.

Уэллс обернулся и спросил:

– Простите, что вы сказали?

– Поздравляю. Теперь вы новый Хранитель Межвременья. Дом Дракона принял вас и признал достойным нести эту службу.

– А куда делся прежний Хранитель? – спросил я, обеспокоенный судьбой старика.

– Он отправился к другим перерождениям. Его ждут новые приключения.

Дракон Примум снова подмигнул.

Уэллс почувствовал слабость в ногах и стал оседать на пол. Я бросился к нему, но моя помощь не потребовалась. Под ним выросло из пола удобное кресло, в которое он и опустился.

– Вы искали укрытие в Межвременье. Межвременье предоставило его вам. Теперь вы можете ждать своего нового воплощения столько, сколько потребуется. Пока народы Земли не смогут вас принять, не используя корыстно ваш гений, – сказал дракон Примум, и большой глаз мигнул и пропал.

Дверь закрылась.

Мы остались одни.

– Что мы теперь будем делать? – спросил я.

Штраус выглядел невозмутимо, словно все, что произошло за последнее невременье, было таким же будничным и обыденным, как поход в табачную лавку.

Уэллс сидел и смотрел безучастно в одну точку на книжном стеллаже. И с каждой минутой из взгляда его уходили растерянность и удивление, их место занимало знание.

Дом Дракона принял его, а теперь он принимал Дом Дракона.

– Теперь ты можешь не беспокоиться обо мне или о моих изобретениях. Мы в надежном убежище, которое я покину, когда человечество дорастет до принятия меня. Но тебе здесь не место. Ты должен вернуться, чтобы закончить дело, подчистить все хвосты, позаботиться о машине времени. Николас, ты должен исполнить последнюю миссию, – сказал Уэллс.

– А как же Штраус? – растерянно спросил я.

Прощаться с Уэллсом, который за столь краткое время нашего сотрудничества стал моим другом и семьей, не хотелось.

– Он нужен мне здесь. А ты должен стать моим Хранителем и проводником в реальном мире. Так что нам предстоит расстаться.

Уэллс посмотрел на меня. И в его глазах было столько мудрости и уверенности, что я сразу поверил в то, что он знает, о чем говорит. Он полностью прав и делает единственно правильный выбор.

– Мне уже уходить? – спросил я.

Голос предательски дрогнул.

– Еще нет. Осталось два последних дела. Где они?

Уэллс привстал из кресла, вытянул шею и стал осматриваться в поисках чего-то, о чем я не знал. Неожиданно он произнес подряд несколько звуков, которыми обычно зовут кошек. И из глубины Библиотеки прибежали три большие кошки. Они были мне знакомы. Я много раз видел их дома у Уэллса. Они имели привычку появляться из ничего и уходить ни во что. Никто никогда не видел, где живут эти кошки, чем они питаются. Они были словно призраки-хранители дома Уэллса на Бромли-стрит.

– Я так и знал, что вы не просто кошки. И не просто так приходили ко мне. Хотя формально вы еще и не приходили, потому что только что появились на свет. Я призвал вас, чтобы вы отправились на Землю и служили мне. Каждая из вас будет появляться в особое время, чтобы стать мне сигнальным маячком. Тебя я нарекаю Миледи.

Дымчатая кошка выгнула спину и довольно замяукала.

– Ты будешь служить мне предостережением против неправильных поступков и действий.

Мне показалось, что кошка Миледи кивнула, словно приняла свое назначение.

– Тебя будут звать Портос. Ты будешь символом будущего.

Все три кошки были большими, но этот кот ориентальной породы и среди двух своих родичей выделялся размерами. Он был просто огромным, размером с большую собаку.

– Ты будешь служить мне маяком знаковых событий, которые изменят будущее как мое, так и всего человечества. Поскольку будущее предопределено и в то же время неопределенно, ты будешь моим надежным проводником к Межвременью, в которое я однажды приду и стану его Хранителем.

Портос принял свое предназначение с достоинством. Этот кот держался так, словно был как минимум принцем крови.

– А тебя я назову Пиратом.

Третий кот, большой, черный, с зелеными глазами и рваным ухом, и правда больше всего походил на Пирата.

– Ты будешь появляться в минуту опасности, чтобы предупредить нас. Идите и не мурлычьте понапрасну. Служите мне и всему человечеству.

Уэллс властно взмахнул рукой, и кошки растворились в воздухе, словно их никогда и не было.

– Теперь я знаю, откуда появлялись эти мяукающие создания, – сказал Гэрберт. – Я сам же и отправил их к себе, чтобы они помогали нам жить. Осталось еще одно дело. Я хочу вместе с тобой увидеть своими глазами мир моего Космополиса. Мир, к которому я так стремился всю свою жизнь. Но, прежде чем мы туда отправимся, я хочу, чтобы ты выслушал мое последнее указание. После того, как мы посетим Космополис, ты вернешься в реальный мир в тот день, когда мы его покинули, перевезешь машину времени в надежное укрытие. Я предоставлю тебе подробные инструкции по всем вопросам. После этого ты соберешь машину времени и при ее помощи вернешься назад во времени и убьешь меня.

– Что?!! – не смог сдержать я изумленный возглас возмущения.

– Ведь эта история о том, как Николас Тэсла убил Гэрберта Уэллса. Она изначально была об этом. И как бы мы ни хотели обмануть самих себя, она останется такой.

– Но зачем? – спросил я.

– Затем, чтобы в реальном мире я и мои изобретения прекратили существовать. И в таком случае исчезнут профессор Моро и другие опасные для человеческой цивилизации явления.

– Но если я убью вас в прошлом, то и в настоящем, здесь, вы исчезнете.

– Совсем нет. Я здесь уже не Гэрберт Уэллс. Я здесь Хранитель Межвременья. Я останусь. И когда человечество достигнет того уровня самосознания, при котором безграничный источник энергии будет использован ради отопления и освещения городов, а не ради уничтожения миллионов людей и всего живого в окрестностях нескольких сотен ярдов, я вернусь.

– Но зачем же вы отправили кошек, чтобы они вас там предупреждали? Если в реальном мире я вас убью.

– О, реальных миров может быть великое множество. К тому же кто-то должен помочь мне открыть Дверь в стене и привести меня в Межвременье. И этими проводниками будут они: Портос, Миледи и Пират. Но хватит об этом. Настала пора отправиться в Космополис. Как я уже говорил, по возвращении ты получишь инструкции касательно моего убийства и вернешься домой, в Лондон, в тот день и час, когда мы покинули его.

Уэллс решительно поднялся из кресла и шагнул ко мне навстречу.

Глава 42. Космополис

Только в Межвременье возможно совершить путешествие в несуществующий мир нереализованного будущего, и только Гэрберт Уэллс мог открыть мне дорогу в этот мир, став моим Вергилием в странном и до невероятности увлекательном путешествии.

Сколько я помню дни, проведенные с Уэллсом за научными опытами, экспериментами и философскими беседами, мы все время обсуждали, каким будет будущее человечества, и неизменно приходили к моделированию Космополиса как идеальной формы существования людей. Конечно, привычный нам хомо сапиенс не способен в силу своей эгоистической сути свободно развиваться в Космополисе, поэтому людям предстоит сделать следующий шаг по лестнице эволюции к хомо новусу. Мы тысячу раз обсуждали это, мечтали и проектировали, пытаясь детально представить этот земной рай, но я никогда не думал, что мне посчастливится увидеть его своими глазами.

Почувствовав новые возможности, которые открылись после того, как он стал Хранителем библиотеки, Уэллс предложил прогуляться в Космополис, чтобы посмотреть, ради чего мы рискнули всем и пожертвовали столь многим. Я не мог поверить, что это возможно. Мне казалось, что это несмешная шутка, тогда Гэрберт молча подошел к ближайшему книжному стеллажу, протянул руку, взял книгу в зеленом переплете с золотым тиснением и потянул на себя. Стеллаж разделился на две части и преобразился в дверь, которую Уэллс открывал за книжку-ручку.

Дверь открывалась мучительно медленно, словно не хотела пускать нас в несуществующий мир. По напряженному лицу Гэрберта было видно, каких усилий ему стоит это открытие. Он нахмурился, брови сошлись к переносице, губы сжались, отчего усы образовали готическую арку надо ртом, а глаза блестели от азарта первооткрывателя. Наконец он справился, дверь открылась, и в библиотеку хлынул золотистый поток света, который на мгновение ослепил меня. Я зажмурился и отвернулся.

Уэллс оценил это как признак нерешительности, протянул руку и неожиданно произнес:

– Иди за мной, и в вечные селенья из этих мест тебя я приведу.

Я обернулся и увидел необычный город, который виднелся в дверном проеме. Свет больше не слепил меня, я взял Гэрберта за руку, и вдвоем мы шагнули за дверь, переступили границу реального и нереального.

Я очутился в большом городе, заполненном светом и различными звуками, которые в первые несколько минут слились у меня в единое какофоническое звучание. Я замер, боясь сделать хотя бы один шаг. Голова закружилась, и я схватился за первое, что попалось под руку, – фонарный столб, на котором висел странный круглый предмет, разделенный на множество секций. Предмет этот был очень похож на гнездо омелы, которые любят паразитировать на деревьях, то ли убивая природную естественную красоту дерева, то ли, наоборот, дополняя и украшая ее. Стоило мне коснуться столба рукой, как этот омелоподобный шар осветился изнутри, словно пробудился, по его поверхности пробежали цветовые волны. Он оторвался от фонарного столба, слетел вниз и повис перед моим лицом.

– Приветствую вас в Космополисе, путешественник. Я ваш личный МОБПУТ–1301134, готов сопроводить вас в любую точку города, рассказать обо всем на свете и сделать ваше путешествие незабываемым, – изнутри омелы раздался приятный мужской баритон.

– Позвольте полюбопытствовать, а что такое МОБПУТ? И что означают эти цифры? – спросил Уэллс, которого не удивило появление этого шара. Он отнесся к нему как к чему-то само собой разумеющемуся. Если бы омела не слетела с фонарного столба, он, вероятно, был бы поражен этим обстоятельством, обхватил бы столб поудобнее и стал бы его трясти, чтобы картина мира приобрела целостность.

– МОБПУТ – МОБильный ПУТеводитель. Цифры означают серию и дату выпуска. 13 – серия, 01 – месяц, 134 – год от основания Космополиса. Я буду сопровождать вас на время всего путешествия по городу.

– Сколько это будет стоить? – спросил Гэрберт.

– Я не понимаю вашего вопроса, – тут же отозвалась омела.

Уэллс нахмурился и попробовал переформулировать вопрос:

– Чем я могу компенсировать потраченное на нас время?

– Вероятно, вы имеете в виду архаичную форму товарно-информационного обмена под названием «деньги». В Космополисе не существует денег. Все услуги, товары и информация предоставляются безвозмездно.

– Что значит безвозмездно? Тогда на какие средства все это существует и работает? – изумился я вслух.

– Не понимаю вашего вопроса, – отозвался МОБПУТ.

Уэллс посмотрел на меня как на неразумного ребенка и сказал:

– Мой друг удивлен, как может существовать такая большая и сложная система, как город, если отсутствует стимул к труду. Ведь человек трудится, чтобы получать за это оплату, на которую он может осуществить свои желания. Даже если человек трудится на любимой работе, его интересы этим не ограничиваются. Здесь же, если я правильно понимаю, каждый человек может получить все, что хочет, без малейших усилий, словно по взмаху волшебной палочки. Тогда откуда появляется желание трудиться, человек может лениться и проживать жизнь в праздности, ведь ему доступно все.

– Человек воспитывается от рождения как человек полезный. Вся система направлена на то, чтобы в процессе воспитания и обучения выявить, какими талантами человек наделен, реализация каких способностей может принести человеку максимальное счастье. Когда потенциал счастья определен, все направляется на обучение и реализацию этих возможностей. Человека изначально воспитывают с магистральной линией – трудиться и реализовываться. При этом большая часть профессий связана так или иначе с творчеством.

– Но ведь есть же люди, не способные ни к чему, неталантливые от природы. Обыкновенные, – сказал я.

– Обыкновенных людей не бывает. Бывают лишь невыявленные или несвоевременные таланты. Вот если у человека врожденный талант добывать огонь при помощи камней или трения палками, то это талант из прошлого. Где-нибудь в каменном веке он мог бы реализоваться максимальным образом, принося его обладателю счастье. Но в современном обществе он устарел и не имеет возможности реализации.

– И что происходит с этим человеком? На фоне остальных успешных людей он загибается и спивается? – спросил Уэллс.

– У нас нет несчастных людей. Для архаично-талантливых мы организовываем тематические парки полного присутствия, где воссоздается идеальная для таких людей социальная обстановка. Но у нас не так много подобных архаиков. Со временем их рождается все меньше и меньше. В основном мы можем правильно уловить и развить талант, который применим в современных условиях. Все люди в Космополисе ужасно талантливы.

– Получать удовольствие от работы, когда ты делаешь научные открытия, пишешь книгу, снимаешь фильм, создаешь новые механизмы, – это вполне понятно и естественно. Но как же люди, которые должны трудиться на заводе по производству продуктов питания или там по обработке заказов по предоставлению товаров и услуг? – продолжал расспросы Уэллс.

– Все эти функции у нас исполняют автоматы. Люди трудятся на более творческих работах, самая простая из которых – координатор роботизированных матриц, – ответил МОБПУТ.

– И что, у вас нет ни одного лентяя, который отказался бы от труда ради постоянных развлечений, как это делали многие люди в нашем времени, что могли себе это позволить по финансовому положению в обществе? – изумился я.

– У нас нет бесцельников. Ведь человек, не имеющий любимого дела и цели в жизни, обречен на несчастное существование и, как следствие этого, развитие целого букета физических и психических заболеваний, таких как алкоголизм, наркомания, военизированная агрессия. Всего этого нет в Космополисе.

– У вас нет алкоголя? – спросил я.

– Он есть во множестве различных комбинаций, но нет алкоголизма. Человек может позволить себе расслабиться, приятно провести время, чтобы на следующий день с новыми силами вернуться к любимому делу, – отозвался МОБПУТ.

– Вы хотите сказать, что у вас нет заболеваний? – спросил Уэллс.

– Человек – живой организм, а живому организму свойственно болеть. Но в первые недели после рождения в организм внедряются микмехи, микроскопические биомеханизмы, которые бдительно следят за его здоровьем, отслеживают все изменения и предотвращают развитие заболеваний, а если оно все же случилось, то оперативно излечивают его. Поэтому у нас могут быть люди, заболевшие простудой на пять минут, или сломавшие ногу на три минуты. В остальном люди здесь так увлечены делом, что им некогда болеть.

– Вы хотите сказать, что вы победили старость и теперь человек может жить вечно? – спросил Уэллс.

– Человеческая оболочка изнашивается, несмотря на все действия микмехов. Микмехи могут предотвращать болезни, следить за гармоничным развитием тела человека, устранять негативное влияние среды, но они не могут сделать человека бессмертным. В среднем человек в Космополисе живет больше, чем в ваше время.

– Какая средняя продолжительность жизни в Космополисе? – спросил я.

– Триста лет, – ответил МОБПУТ.

– Но как это возможно, если, по вашему же утверждению, Космполис существует всего лишь 134 года? – нашел логическую нестыковку Уэллс.

– В Космополисе пока нет ни одного старца. Но на основании показаний микмехов каждому человеку рассчитан КОПРОЖИЗ, КОэффицент ПРОдолжительности ЖИЗни, который, впрочем, можно откорректировать путем введения определенных алгоритмов обновления, но глобальным образом увеличить его нельзя. Да, у нас нет пока ни одного старейшины, и все население Космополиса молодо, но мы можем спрогнозировать демографическую ситуацию на столетия вперед.

– Хорошо. Веди нас по городу. Если у нас будут вопросы, мы попросим у тебя разъяснений, – приказал Уэллс.

Омела МОБПУТа крутанулась вокруг своей оси и поплыла вперед, указывая нам дорогу.

Это был не город, а огромный человеческий муравейник, но не тот, где человек становился всего лишь деталью, винтиком в социуме, а тот, где каждый человек был самодостаточной, значимой для окружающих личностью. Здесь не человек трудился ради города и общества, а город и общество трудились ради человека. Вокруг меня простирались пересечения улиц, и десятки высотных домов в сотни этажей возносились к небу, и там, в вышине, они соединялись друг с другом гирляндами закрытых лестниц и переходов, по которым гуляли люди и ездили механизмы.

Я видел раньше небоскребы во время моего пребывания в Америке, но и помыслить не мог, что они могут быть настолько высокими и величественными. В Америке это были массивные здания, своеобразный вызов человека небу, они загромождали небо, старались оградить человека, стоящего на тротуаре, от солнца и облаков. В то время как небоскребы Космополиса скорее символизировали союз человека с небом. Они были настолько воздушными и изящными, что оставляли впечатление нерукотворного создания.

Между небоскребами курсировали летательные аппараты. Они были разные по размерам, какие-то управлялись пилотами, в каких-то не наблюдалось никого, но были и такие, где пилот просто не мог поместиться.

Десятки тысяч леталок размером с воробьев наполняли небо, сновали по своим делам, ведомым только им самим и программам, которые управляли их полетами. Они забирали с распределительных складов товары и развозили их по клиентам. Они осуществляли множество разнообразных операций, вникать в которые у нас не было ни времени, ни желания.

Тысячи леталок размером с орлов лавировали между зданиями, контролируя их жизнедеятельность. В случае, если они обнаруживали аварийную ситуацию, отправляли сигнал тревоги на центральный городской мозг, по которому к месту аварии высылались ремонтные воробьи.

Сотни воздушных медуз изящно с ускорением взмывали от тротуаров к самым вершинам небоскребов и медленно опускались назад к мостовым. В их полупрозрачных куполах, опутанных искрящимися жгутами и переливающейся огнями бахромой, двигались люди, которым срочно требовалось подняться на самый верх небоскребов или вернуться с небес на землю.

Десятки леталок размером с дельфинов, управляемые пилотами, развозили пассажиров между небоскребами и за пределы города. Они же и поднимали их в самую небесную вышину, где высоко-высоко над крышами всех жилищ плыли два небесных левиафана, которые, несмотря на свои размеры, не затмевали солнце, а отражали его свечение, наводняя свежестью и яркостью мир на земле.

Почему-то мне не хотелось сравнивать эти леталки с привычными в моем времени дирижаблями, аэростатами и планерами. При условии их функциональной схожести, они не имели ничего общего в дизайнерском исполнении с местными летающими аппаратами, как, впрочем, и все здесь разительно отличалось от привычных для нас предметов, словно эволюция технической мысли пошла по совершенно иному, неведомому нам пути.

МОБПУТ повел нас вперед по мостовой к посадочной площадке, к которой опускалась воздушная медуза. Возле нее стояли люди, одетые, в отличие от лондонцев нашей эпохи, которые предпочитали строгую однотипную практичную одежду, разнообразно и вычурно, словно через свои платья и костюмы люди пытались выразить свою индивидуальность. В то же время их одежда была практичной и функциональной, каждый элемент ее был тщательно продуман и удобно воплощен. Двое мужчин о чем-то увлеченно разговаривали, но я не мог разобрать ни слова из-за защитного купола, который их экранировал от окружающего мира. Рядом стояла девушка и листала руками что-то невидимое в воздухе. Она работала в своем собственном смоделированном мире, который был недоступен посторонним, в то же время, продолжая передвигаться по городу, ведомая личными автоматическими помощниками. Еще несколько мужчин терпеливо, без намека на раздражение, ожидали прибытия медузы. В их поведении не было ничего необычного и любопытного, поэтому они тут же потеряли для нас интерес.

Медуза плавно опустилась на посадочную площадку и подняла покровы купола, выпуская людей. После того как все вышли, мы вошли внутрь. Не было никакой толчеи, раздражения или торопливости. Все было сдержанно и величественно, точно мы были на каком-то великосветском приеме. Купол закрылся, и медуза плавно оторвалась от площадки, стремительно набирая скорость. Мы воспарили над землей, и опомниться не успели, как оказались на самой вершине одного из небоскребов. Медуза выпустила нас, и мы пошли вслед за МОБПУТом, который следовал одному ему известным маршрутом.

Он привел на панорамную смотровую площадку, где кроме нас не было ни одного человека. Увлеченным повседневными делами и работой, людям не оставалось времени, чтобы предаться созерцанию города из одной с самых высоких точек.

МОБПУТ замер в воздухе у края площадки и заговорил. Он начал рассказывать об истории сотворения Космополиса, но Уэллс перебил его:

– Скажи пожалуйста! Каждый занимается своей любимой работой. Но есть ли какие-то глобальные общечеловеческие проекты, идеи, цели, над которыми сейчас трудятся граждане Космополиса?

МОБПУТ радостно заиграл огнем и тут же заговорил:

– Все помысли людей сейчас устремлены в космос, который активно осваивается и завоевывается. Человеческий разум направлен на открытие и познание космических законов. Космические корабли землян на постоянной основе летают между планетами Солнечной системы и осваивают трассы дальнего космоса. Готовится отправка первой космической экспедиции для колонизации одной из планет земного типа.

Я хотел задать вопрос, который волновал меня больше всего, но Уэллс опередил:

– Удалось ли людям установить контакт с инопланетными цивилизациями?

– Первый контакт состоялся восемь лет назад. Подробнее об этом вы можете узнать по специальному запросу. На сегодняшний момент человечество находится в дипломатических отношениях с восемью инопланетными цивилизациями, и список этих цивилизаций с каждым годом расширяется. Космополис подал заявку на вступление в Союз Разумных, который объединяет разнопланетные цивилизации. В следующем году состоится собрание Союза, на котором будет принято решение о нашем включении в Космическое братство.

Размах деятельности Космополиса поражал. Как и его внешний вид, что открывался с обзорной площадки. Космополис распространялся во все стороны и уходил далеко за горизонт, так что я не видел ни начала, ни конца. Складывалось впечатление, что на Земле не осталось ни одного свободного места, которое бы не занял Космополис. Но в то же время он состоял не только из городских кварталов, застроенных домами и дорогами, но также из парков и водоемов, которые зелено-голубыми оазисами вносили разнообразие в городской пейзаж.

– А как управляется Космополис? Кто стоит во главе города? – спросил Гэрберт.

– Город управляется Советом, в который входят ученые и профессионалы своего дела.

– Вы имеете в виду политиков? – переспросил я.

– В архаичное время была такая профессия – политик. Но сейчас с развитием Космополиса она утратила свое значение. Поскольку общество направлено на саморазвитие и научное постижение мироздания. Нет потребности в профессиях-паразитах, – ответил МОБПУТ.

– А как же дипломатические контакты с инопланетянами?

– С этим прекрасно справляются ученые ксенопсихологи и социоматики. Этот мир управляется учеными и художниками, чья деятельность нацелена на процветание всего общества, а не процветание отдельных индивидуумов, которым посчастливилось присосаться к государственной машине, – произнес МОБПУТ.

– Это потрясающе! – не смог сдержать возглас восхищения Уэллс.

– Какие у вас пожелания по посещению Космополиса? – спросил МОБПУТ.

– Покажи нам людей, которые живут и гордятся своей профессией, которые получают удовольствие от своей работы, – попросил Уэллс.

– Я не могу показать вам каждого человека в Космополисе. На это уйдет большое количество времени. Если вы хотите, я могу произвести точный расчет, но уже сейчас могу сказать, что требуемое время для проведения этой операции в десятки раз будет превышать мой рабочий ресурс, – ответил МОБПУТ.

– Отменяется. Я неверно задал задание. Я прошу тебя показать одного-двух человек, которые получают удовольствие от своей работы, – поправил запрос Уэллс.

МОБПУТ крутанулся вокруг своей оси, замер и через мгновение выдал решение:

– Чтобы не тратить время на перелеты, я покажу вам профессионала, обитающего в этом жилом конгломерате. Моделятор реальности живет двумя этажами ниже этого уровня.

– Наш визит будет уместным? Мы не помешаем ему? – спросил Уэллс.

– Сейчас сделаю запрос, – отозвался МОБПУТ. – Господин Юсов ждет нас.

Для спуска мы воспользовались скоростным лифтом, который вызвал МОБПУТ. Прозрачная кабина поднялась из крыши, распахнула перед нами двери, и мы вошли внутрь. Спуск мы даже не заметили, потому что через мгновение кабина остановилась на залитом светом этаже. Здесь практически не было мебели, только огромные выпуклые экраны висели в воздухе. На них транслировалось видеоизображение, которым управлял человек в серебряном костюме, сидящий в стальном коконе. Он даже не обратил внимания на наше появление, так был увлечен своим делом. Никакой мебели, ничего лишнего на этаже не было, что могло бы отвлекать и смущать владельца.

МОБПУТ подплыл к серебряному человеку и завис рядом. Мы подошли и увидели, что глаза человека скрывали большие черные очки. Он обернулся, посмотрел слепо на нас и помахал приветственно.

– Поступил запрос, что вы хотите увидеть работу Моделятора реальности. Вероятно, вы, ребята, собираетесь сменить профессию. Похвально. Попробую показать вам на паре примеров, что я делаю. Загружаем мир. Коротко. Моделятор реальности создает с нуля новый мир, в котором могут действовать как земные социально-общественные и научно-технические законы, так и отличные от земного аналога. Мир может создаваться для личных целей. В таком случае он будет иметь статус закрытого, и попасть в него можно будет только по индивидуальному приглашению, высланному лично Мастером. Также мир может быть создан для общественного использования. И тогда он будет иметь статус открытого. После процесса его формирования любой гражданин Космополиса может войти в такой мир, жить в нем и пользоваться им. Сейчас я покажу, что это такое. Для удобства демонстрации я покажу вам элементы разработанных мной миров. Приятного погружения.

На этих словах перед нашими лицами в воздухе материализовались очки, подобные тем, что были на серебряном человеке. Мы надели их, и мир вокруг перестал существовать. Мы оказались в другом мире, который чем-то был знаком мне.

Модель первая

Укрывшись за заводским экипажем с тяжелым револьвером в руке, когда над головой свистят пули, а рядом лежит тело несчастного, которому не повезло этим утром оказаться не в том месте и не в то время, Туровский испытал давно позабытое чувство азарта. Он, словно старый охотничий пес, списанный на пенсию, вдруг опять унюхал лисий след, вокруг трубят рожки, грохочут выстрелы, но ему все нипочем, главное – след и цель. Он будто во времени провалился и вновь оказался на своем первом деле, когда, еще вчерашний сержант полиции Санкт-Петрополиса, занялся частной практикой и оказался под перекрестным огнем бандитов, которым все равно, какой формы у тебя значок и что написано у тебя в лицензии.

Стреляли кучно, так что даже голову из-за капота не высунуть. По всей видимости, у Серых доков организовали засаду, только вот непонятно, каким образом эти наглые стрелки втравили в авантюру Гонзу Кубинца. В его преданной дружбе Туровский никогда не сомневался. Он с ним столько всего вместе хлебнул, что доверял ему больше, чем самому себе. Стало быть, кто-то умудрился перехватить звонок с завода и проявил чудеса оперативности, прибыв к Серым докам первым. А это приводит к неутешительным выводам, что на «Туровской» пивоварне завелась крыса. И Даг нисколько не сомневался, что за этой крысой и засадой стоит господин Лерман, владелец «Волчьей пивоварни», которому изысканные пенные сорта «Туровского» как кость в горле. Ведь сколько бы он ни пыжился, ни боролся по правилам, вытеснить Туровского с рынка никак не получалось. Вот и решил разыграть мокрую карту. А что? Пуля в голову, тело под пристань, «Туровская» пивоварня уходит с молотка, и приобретает ее господин Лерман, чтобы сделать частью своей «Волчьей» империи. Не выйдет, не на того напали.

Даг дождался затишья между выстрелами и осторожно выглянул из-за капота. В такой темени стрелка точно не разглядеть. Громыхнули два выстрела, он нырнул назад в укрытие, ругая стрелка последними словами из жаргона уличного плебса, но стрелок был неважнецкий, пули ушли куда-то в сторону.

Туровский попытался определить, откуда стреляли, но сделать это одним глазом, рискуя получить пулю в лоб, оказалось крайне затруднительно. Судя по звуку, стреляли из пистолета, значит, бандит находится где-то неподалеку. Даг изловчился несколько раз выстрелить в том направлении, откуда, по его предположению, палили, но результата это не принесло. С тем же успехом он мог с завязанными глазами стрелять по комарам. Ой, какие же они дикие, мелкие и голодные были в этом году! Хорошо, что с наступлением холодов прекратили докучать, чего нельзя сказать об этом стрелке, который его достал. Нельзя же все оставшееся утро заниматься вялой перестрелкой друг с другом. Во-первых, холодно, не август месяц все-таки, а вполне себе такой октябрь. Во-вторых, мокро, а синоптики обещали проливной дождь, хотя они еще те гадалки на кофейной гуще.

Стрелок явно засел вон за той синей будкой причального сторожа. Больше ему деваться некуда. А это могло означать одно из двух: или старика Дубова уже нет в живых, или он сам и есть стрелок. В последнем Туровский сильно сомневался, так что на горизонте маячило два свежих трупа, а это изрядно омрачало ему настроение. Он решил попробовать сперва рвануть до того фонарного столба, за которым может укрыться разве что обгоревшая спичка, а потом, если ему повезет, одним рывком допрыгнуть до будки сторожа, а там жизнь покажет, у кого кулаки крепче и чей хук справа более эффективен. Но стрелок, видно, умел читать мысли, потому что он сделал пару выстрелов, на шляпу Дага посыпался стеклянный дождь, и затих. «Может, у злодея патроны кончились?» – родилось предположение. Туровский осторожно выглянул. Для острастки продырявил будку сторожа в трех местах и вновь спрятался, но в ответ не стреляли. А через минуту чуть дальше по набережной взревел мотор катера. Сомнений не оставалось – бандит пытается улизнуть.

Туровский выскочил из-за укрытия и бросился бегом в сторону отчаливающего катера. Он его не остановит – не прыгать же на борт с проворством молодой мартышки из зоопарка, это только в фильмах про агента Петровича срабатывает, но вот модель агрегата и номер стоит попытаться запомнить. Пробегая мимо будки, он заметил старика Дубова. Он лежал лицом на столе, и из спины его торчала рукоять ножа. Спи спокойно, старый ворчун, ты поймал свой страховой случай, сгорел на работе, где, по логике мироздания, должен был досидеть до гробовой доски. Впрочем, так и получилось, только лет на десять раньше ожидаемого. Туровский затормозил у края пирса, увидел уходящий черный катер модели «Ласточка», неприметная, повседневная машина, на таких полгорода катается, номерные знаки замазаны какой-то дрянью. Даг не удержался и сделал пару выстрелов по катеру, но с тем же успехом мог просто высыпать патроны в канал.

Контакт разорвался, и мы вернулись в покои Модулятора реальности. Он не дал нам перевести дух и загрузил в новую модель.

Модель вторая

Раздался раздирающий слух скрежет и вслед за ним ритмичный лязг. Десантную капсулу основательно тряхнуло. Она стала заваливаться набок, но включившиеся стабилизаторы выровняли падение. Где-то в стороне уныло ухнуло, и тут же прозвучал взрыв. За ним последовала оглушающая канонада. Шлемофон десантной брони приглушил звуки, но не убрал полностью. Капитан Курц Дон Горн продолжал слышать грохот взрывов, понимая, что каждый разрыв несет в себе гибель кого-то из братьев. И его жизнь также висит на волоске.

Жизнь солдата – игра со смертью в прятки. Чуть зазеваешься – и готовься к слиянию с вечностью в чертогах Универсума. «Миллиарды станут единым целым. Один станет как миллиард», – говорили Верховные Братья. Сколько Курц помнил себя, он все время слышал эти слова, которые звучали как мантра. С детства, которое он практически не помнил, за исключением редких эпизодов, им втолковывали, что жизнь в Миру – это испытание, ниспосланное Универсумом, чтобы определить место каждой единицы в грядущем слиянии. И каждый должен показать себя с лучшей стороны, выложиться по полной, положить свою жизнь на построение Храма Универсума, стать кирпичиком в его целом. Чтобы все народы обитаемых миров смогли выйти из тьмы заблуждений и встроиться в Универсуме. Тот, кто откажется принять веру, поднять знамя Храма, заслуживал уничтожения. Так говорили Верховные Братья. Так учили они в Инториумах, куда попадали все дети по достижении шестилетнего возраста и где жили они до совершеннолетия.

В Инториумах из сырых живых заготовок делали граждан Храма. На последнем году обучения они получали специализацию. Те, кому повезло, становились солдатами Экспедиционного корпуса. Они отправлялись на освоение новых территорий, нести свет истины диким необразованным народам, для которых учение Универсума – тьма черной дыры. Но дикари не способны принять учение на веру, поэтому требовались солдаты, пушечное мясо, которые готовы пожертвовать собой, чтобы занять достойное место в Универсуме. Курцу Дон Горну повезло. Он сразу получил распределение в боевое братство. Повезло ему и в том, что не пришлось долго ждать Похода. Иные выпускники Инториума, бывало, годами ждали отправки Экспедиционного корпуса, проводя в виртуальных тренировочных сражениях месяц за месяцем.

Новая встряска. На этот раз взорвалось где-то рядом. Десантную капсулу подбросило. По корпусу пошла нарастающая вибрация. Стабилизаторы пытались ее заглушить, но не справлялись. Десантная капсула предназначена для эксплуатации в экстремальных условиях, но и у нее есть предел прочности. Если долго и упорно долбить в одно и то же место, рано или поздно образуется дыра.

Солдат имеет право видеть, как гибнут его товарищи, а также имеет право посмотреть в глаза своей смерти. Поэтому любой член экипажа мог включить изображение, поступающее с внешних камер, и наблюдать реконструируемую картину боя. Но обычный выбор солдата – нестись в капсуле навстречу неизвестности, молиться и надеяться на благополучный исход. Их готовили к тому, чтобы они не задумываясь отдали жизнь на благо Универсума. И время нахождения в десантной капсуле они тратили на то, чтобы подготовиться к тому, что начнется там, на поверхности планеты, к тому, для чего их готовили в Инториумах. Пускай и не все доживут до этого. Наблюдение за боем могло рассеять внимание, снизить решимость, посеять страх в сердцах слабых духом. Но Верховные Братья не запрещали этого, несмотря на все риски.

Курц Дон Горн недолго думал, прежде чем включить картинку. Он чувствовал, что готов к возложенной на него миссии. Только не хватало какой-то маленькой детали, чтобы запустился механизм воина. Поэтому он отдал мыслеприказ, и перед глазами развернулось объемное изображение. В мгновение он перестал быть человеком, а стал десантной капсулой, что неслась сквозь пространство, огонь и смерть, что кружили вокруг нее, к выглядывающей далеко внизу голубой планете.

Их было несколько сотен, десантных капсул, что высеял Исподрун, огромный экспедиционный крейсер, что висел высоко над ними, отчаянно прикрывая высадку из всех бортовых орудий. Вокруг кружили тучи терцев, истребителей. Они держались звеньями по шесть машин. Хаотично бороздили космос, рассыпаясь в разные стороны, чтобы тут же собраться вместе и слаженно ударить по кораблям врага. Их было несколько десятков крейсеров, не идущих ни в какое сравнение с Исподруном. Защитники Квантума, планеты, на которую сейчас проводилась высадка Храмовников, сопротивлялись отчаянно, не щадя себя. Они не были готовы к появлению врага и теперь стягивали со всех концов системы боевые силы, чтобы отразить нападение и прекратить высадку Экспедиционного корпуса на планету. Только у них не было никаких шансов. Пограничные крейсера не способны сдержать их натиск. К тому же к планете подходил второй Исподрун. На границе системы его продвижение задержали боевые станции Квантума, которые он уничтожил, разложив на атомы, и продолжил путь.

Насколько позволял обзор – вокруг плясал огонь. В оранжевых всполохах, разрывающих черноту космоса, летели десантные боты. Квантумцы отчаянно их отстреливали. Корабли планетарной обороны прицельно били по вражеских спорам, что высеивал Исподрун. Боты горели, взрывались один за другим. Страшное зрелище, способное подорвать боевой дух нестойких. Лишь один из десятка доберется целым до поверхности планеты. Столь высокую цену платили Храмовники во имя идеи великого Универсума.

За несколько часов до входа в чужую планетарную систему по всем палубам Исподруна прозвучал громкий голос брата Кована. Он входил в число трех Верховных Братьев, что возглавляли Экспедиционный корпус. Брат Кован рассказал бойцам о том, что ждет их на планете Квантум. Во вводной лекции говорилось об инфраструктуре планеты, о ее жителях, о том сопротивлении, что возможно они встретят при десантировании. Также ставились боевые задачи, обозначались наиважнейшие цели, которые требовалось выполнить в течение первого часа после десантирования. Брат Кован не предупредил их о том аде, что развернется вокруг во время высадки. Подразумевалось, что они должны быть к нему готовы.

Но Курц Дон Горн не был готов. То, что он увидел вокруг, чуть было не уничтожило его. Он впервые в жизни почувствовал страх, который грозил перерасти в леденящий, уничтожающий разум ужас. Как бы ни велика была идея Универсума и как бы ни сильна была вера в него, не каждый был способен вот так просто смириться со своей смертью. Как бы ни старались Верховные Братья в деле воспитания Храмовника, но полностью стереть человеческое у них не получилось. В каждом оставалась, пусть и крохотная, частичка того первобытного человека, что когда-то разводил костер возле пещеры и отпугивал огнем диких животных, защищая свою семью. Кто с мечом и щитом сражался против врагов, оберегая свои земли от захватчиков. Кто впервые вышел в космос на примитивном исследовательском корабле, чтобы облететь планету и вернуться домой с уникальными данными. Кто впервые отправился в полет длиною в жизнь к отдаленным планетарным системам, еще до изобретения Пробойников и прокладки подпространственных туннелей. Этот человек делал свое дело, но в то же время боялся. И как бы ни пытались Верховные Братья уничтожить в них чувства, оставив только чистый разум, рациональный, лишенный всей наносной шелухи, у них не получалось довести это до конца.

Теперь, оказавшись в стальной скорлупке, сброшенной на чужую планету, Курц Дон Горн понял отчетливо, что он хочет жить во что бы то ни стало. Он не готов умереть во имя Универсума, во славу Храма Его. Он не хочет так бездарно расходовать свою жизнь. Несмотря на распределение, участь простого солдата его не устраивает. Он хочет большего. Он хочет сам распоряжаться чужими жизнями. Он хочет стать одним из Верховных Братьев, что сейчас в безопасности сидели в Исподруне, решая, кому умереть, а кому жить. Но что он мог сделать, находясь в вибрирующей от перегрузок десантной капсуле?

Отчаянье затопило его разум. Находись рядом кто-то из Верховных Братьев, живым бы он не ушел. Курц разорвал бы его в клочья голыми руками, даже бронекостюм бы не помог. Отчаянье сменила ярость, которая на мгновение ослепила его. Курц готов был броситься на братьев, что испытывали с ним одну и ту же судьбу в десантной капсуле, но он не видел их. Только бескрайний космос, чье спокойствие оскверняли стальные корабли, поливающие друг друга огнем из всех бортовых орудий.

Курц Дон Горн увидел, как крейсер Квантума выплюнул сгусток энергии, который понесся навстречу капсуле, в которой он падал к планете. Он видел, словно в замедленной съемке, как луч энергии тянется к нему. Еще несколько мгновений – и он сотрет десятки человеческих жизней из реальности, в том числе и его. И Курца совсем не утешала мысль, что тем самым он воссоединится с Универсумом, где «миллиарды станут единым целым, а один станет как миллиард». Ярость, игравшая его разумом, не позволяла ему смириться с этой участью.

Курц Дон Горн увидел, как пространство вокруг сплелось в гигантскую сеть, миллионы голубых энергетических нитей связали корабли, капсулы, истребители, планеты, светило и даже самую крохотную мельчайшую частичку, что болталась миллионы лет в космосе. Ничто здесь не происходило просто так. Все имело свою причину и последствия, все было взаимосвязано, и, увидев эту связь, Курц Дон Горн смог воздействовать на реальность. Силой мысли он потянулся к синим нитям и дернул одну из них. Звено терцев соединилось вместе и тут же атаковало крейсер Квантума. Курц дернул другую нить – и на пути вражеского луча, который должен был распылить его капсулу, оказался квантумский истребитель, который словно нарочно вылетел ему навстречу. В то мгновение, когда предназначенная им смерть изменила свои планы, Курц почувствовал, как силы покинули его. Он стал слабым, как ребенок. Перед глазами поплыли красные круги, и он потерял сознание, разрывая мысленную связь со следящими системами десантной капсулы.

Курц Дон Горн не знал, что то, что он сейчас испытал, квантумцы называли «поймать молнию», а людей, способных на это, искали по всем Двенадцати мирам Содружества эмиссары «Золотого корпуса», чтобы воспитать из них элитных гвардейцев, которые были бы способны не только поймать молнию, но и укротить ее, и в итоге стать ей.

* * *

– Хорошо. Но скажи, а есть ли в вашем мире проблемы? – спросил Уэллс, как только мы покинули Моделятора реальности Юсова.

– Конечно, как и в любом другом городе, в Космополисе каждый день возникают проблемы, которые мозги районов и центральный мозг решают в круглосуточном режиме, – ответил МОБПУТ.

– Нет. Я имел в виду другое. Как бы правильно сформулировать? А есть ли в Космополисе несчастные люди? Если есть, то покажи нам.

МОБПУТ неподвижно завис в воздухе, что выглядело очень неестественно, поскольку до этого он ни на мгновение не останавливался. Он летал, вращался вокруг своей оси, переливался огнями. Теперь же он просто висел, как будто его отключили от источника питания.

– Кажется, вы его испортили, Уэллс, – заметил я.

Гэрберту, видно, тоже так показалось. Он протянул руку и постучал кончиком указательного пальца по корпусу МОБПУТа. Это не произвело никакого впечатления на прибор. Он молчал.

– Вероятно, включился какой-то протокол, который блокирует ответы на неудобные вопросы, – задумчиво произнес Уэллс. – Что позволяет мне сделать вывод, что не все так просто в Космополисе, хотя, надо признаться, то, что мы увидели, производит изрядное положительное впечатление.

МОБПУТ вздрогнул, поднялся на два фута вверх, налился оранжевым светом и заговорил:

– Для выполнения вашего запроса мне пришлось связаться с центральным мозгом города. Как и в любом человеческом обществе, есть здоровые люди, а есть временно больные. Если человеческое тело мы научились лечить до наступления заболевания путем ежедневного контроля и профилактики при помощи микмехов, то душевное состояние человека – куда более сложный процесс, который, с одной стороны, зависит от корректной жизнедеятельности мозга. С другой стороны, от точной настройки более сложного конструкта, который именуется душой.

– Кажется, он пытается нам сказать, что у них тут есть свой вариант Бедлама, – сказал я, и МОБПУТ тут же мне ответил:

– Бедлам – архаичное учреждение для лечения душевнобольных. В какой-то степени это определение может подходить под наш случай. Только у нас нет таких массовых заболеваний, чтобы для этого потребовалось целое учреждение. Наши случаи скорее локальны и единичны и быстро устраняются. Позвольте продемонстрировать. Для демонстрации данного явления я покажу вам учебный фильм, который сделан для корректоров сознания. Демонстрация вживую, как вы изволили выразиться, несчастных людей запрещена.

При слове «запрещена» Уэллс недовольно поморщился. Даже здесь, в мире, где царила полная свобода личности, оказалось что-то запрещенное. Это было так же неприятно, как во время романтической прогулки с девушкой ясным летним днем угодить под снегопад.

МОБПУТ еще немного поднялся вверх и раскрылся на две половинки, как раскрывается книга. Из его центра протянулся луч света, который развернулся и образовал в свободном пространстве на крыше картинку. Она мгновенно заполнилась вращающимися геометрическими фигурами, которые выглядели объемно и очень реалистично, словно находились вживую здесь на крыше. Проекция расширилась. Из МОБПУТа зазвучала приятная музыка, которая сменилась дикторским басом. Одновременно с этим мы увидели парк с густыми зелеными насаждениями, в которых прогуливались довольные и счастливые люди.

– Космополис – крупнейшее городское образование планеты Земля. Здесь выстроены все условия, чтобы человек мог саморазвиваться и реализовываться, но, к сожалению, и в условиях максимально благоприятных для жизни индивидуума случаются сбои. В поиске счастья человек находит любимый род занятий, который позволяет ему обрести его. Но бывают случаи, когда человек настолько увлечен своей работой, что доводит себя до несчастья и саморазрушения.

Перед нами появилась уютная светлая комната, в которой из мебели стояла только большая кровать с постельным бельем с изображением парусных кораблей, письменный стол с большим экраном компьютера – о его существовании мы узнали в Библиотеке Межвременья – и книжный стеллаж со множеством аккуратных неброских томов. Затем мы увидели человека. Это был ничем не примечательный внешне мужчина средних лет, худой, гладко выбритый, с ухоженными ногтями и аккуратной стрижкой. Он выглядел счастливым и вполне здоровым.

– Перед нами человек обыкновенный. Один из миллиона жителей Космополиса. У него есть замечательная работа, которую он выбрал сам и которая приносит ему удовольствие. Перед нами гражданин СМИТ. Имя выбрано условно из обширной картотеки имен жителей Космополиса. Смит работает историком-архаиком. Он изучает архаичные времена и специализируется на Викторианской эпохе Земли, век девятнадцатый, начало двадцатого, вплоть до эпохи большого помешательства, названной Второй мировой войной. Смит счастлив. Он успешен, перспективен. Работа приносит ему удовольствие, и он доволен результатами своей деятельности. Теперь посмотрим развитие его личности во временной проекции.

Мужчина из проекции задергался. Мы наблюдали за его жизнью, словно он надел на себя Ускоритель темпа времени и запустил его. Он просыпался в пять часов утра, варил себе кофе, одновременно с этим уже запускал компьютер и обкладывался книгами. В районе семи утра в окно доставки прибывала леталка, которая привозила продукты. Следом за ней появлялась леталка со свежими книгами из центральной библиотеки. Смит выпивал кофе, отправлял продукты в холодильник, запускал режим приготовления обеда и погружался в работу. В обед он питался, читая первую попавшуюся, как нам казалось, хаотично выбранную книгу. Во второй половине дня он продолжал работать, потом становился на беговую дорожку, помещал перед собой книгу и за приятным чтением бегал полтора часа. Комната при этом преображалась, превращаясь в уютный парк, заполненный пением птиц и шелестом листьев. После пробежки Смит возвращался к работе или уходил из дома для встречи с друзьями или с девушкой, о которой нам так любезно сообщил диктор. Возвращался Смит не позднее девяти часов вечера и ложился спать, чтобы утром встать в пять утра и вернуться к работе.

Со стороны подобный распорядок дня казался обыденным, банальным и скучным, но какой богатый и невообразимо интересный мир разворачивался перед воображением Смита, когда он читал о викторианской Англии, когда находил все новые и новые интересные факты, когда строил смелые предположения и делал интересные открытия, способные перевернуть привычное представление об архаичной истории! В то время как внешне мы видели скромную тихую жизнь человека, внутри него кипела богатая духовная жизнь, полная разнообразия, ярких красок и впечатлений.

Но вот произошел какой-то сбой. Мы не заметили, что же все-таки произошло, но жизнь Смита начала меняться. Сначала он стал сокращать время пребывания на беговой дорожке. Накануне первого такого инцидента Смит получил доступ к модели викторианской Англии конца девятнадцатого века, создание которой заказал Моделятору реальности. Смиту очень хотелось побыстрее сбежать в полюбившийся отрезок времени, чтобы наглядно изучить то, что он так долго изучал по книгам. Сначала он сократил время пребывания на дорожке на десять минут, потом на двадцать минут, потом на час, а затем и вовсе перестал на нее выходить. Потом он перестал встречаться с друзьями и выходить из дома. Вскоре в доставке продуктов он стал больше заказывать кофе, который теперь пил в огромном количестве, и разнообразные энергетические напитки, призванные поддерживать бодрость тела во время бодрости духа.

Невозмутимый голос диктора продолжал рассказывать:

– Мы видим, как работа, которой увлечен и всецело предан Смит, стала занимать все больше и больше его времени. Работу Смит любит. Она приносит ему удовольствие. Она делает его счастливым, и в то же время он начинает задумываться о том, что у него полно времени, и он тратит его не на ту деятельность, которая делает его счастливым. И он начинает сокращать сторонние занятия, чтобы добиться максимального погружения в любимое дело. И вот он уже отказывается от обязательных физических упражнений, которые держат его кабинетное тело в тонусе, затем отказывается от социализации, а дальше начинает отказываться от сна.

В проекции Смит стал сокращать время пребывания во сне. Сначала он стал ложиться все позже и позже, потом стал просыпаться посреди ночи, чтобы поработать, а потом снова лечь спать. Потом он перестал ложиться спать после ночной работы, потом он перестал ложиться спать вовсе. Количество энергетических напитков стало катастрофически расти. При этом их негативное влияние на организм устранялось при помощи микмехов, но и они через какой-то промежуток времени перестали справляться. Смит стал выглядеть все хуже и хуже. Глаза ввалились внутрь головы, тело высушилось, взгляд стал безумным и отрешенным.

– В погоне за счастьем Смит стал изнурять себя этим счастьем, в результате его душевное состояние пошатнулось, а затем и физическое состояние также нарушилось. Микмехи перестали справляться со сбоями, которые накапливались в организме, и отправили сигнал тревоги в центральный мозг Космополиса. Бригада медиков выехала к Смиту. Было установлено сильное физическое истощение и угнетение счастьем. Смит был госпитализирован в клинику Космополиса, где прошел курс реабилитации. Как потенциально опасный трудоголик, Смит был поставлен на контроль. Его тело было снабжено дополнительным количеством микмехов, которые теперь относились к нему как к больному человеку. Контроль над его телом был увеличен. К тому же Смит теперь вынужден был два раза в неделю работать с психологами. Одно индивидуальное занятие и одно групповое.

Диктор смолк. Мы на мгновение увидели Смита после прохождения курса реабилитации. Он выглядел сильным, здоровым, посвежевшим, но в то же время в его глазах больше не горел азарт первооткрывателя. Он был сосредоточен, спокоен, уравновешен – усреднен.

Проекция свернулась. МОБПУТ закрылся, крутанулся вокруг своей оси и заиграл огнями.

– Явление, показанное в данном учебном фильме, скорее исключение из правил. Сейчас мы научились заранее диагностировать и выявлять потенциальных трудоголиков и оказывать им предварительную психологическую и медицинскую помощь.

– И это все? – спросил Уэллс.

– Не понял вашего вопроса, – отозвался МОБПУТ.

– Больше у вас нет несчастных?

– Нет, у нас только один тип несчастных людей. И то статистический показатель по выявленным случаям – один-три процента от общего числа населения Космполиса.

– Если у вас всего три процента несчастных, то зачем вам медики и целая клиника? Ведь количество таких людей статистически мало, – спросил Уэллс.

– В клинике производят и программируют микмехов. Разрабатывают новые виды микмехов, производят диагностику и сервесное обслуживание микмехов. К тому же медицинское призвание никуда не исчезло. Если больных практически нет, а у человека призвание быть врачом, мы же не можем его сделать несчастным, запретив заниматься любимым делом, – ответил МОБПУТ.

– Интересно, если жители работают дома, а продукты питания им доставляют леталки, то выходят ли они хоть когда-нибудь? И зачем им это? – задался я вопросом, на который тут же получил незамедлительный ответ от МОБПУТа.

– Конечно, выходят. Люди любят гулять и посещать увеселительные заведения. Хотя большинство из них можно посетить, не выходя из дома. Я говорю о кинотеатрах, театрах, музеях и разнообразных концертах, но это будет индивидуальное посещение. Люди же любят выбираться из дома, чтобы совместно с друзьями, коллегами, просто случайными знакомыми весело и приятно провести время. К тому же рабочий процесс не всегда проходит в домашних условиях. Есть необходимые выезды из дома по работе. Например, для посещения научного симпозиума или производства, для чтения лекций вживую, да много для каких нужд.

– Спасибо, МОБПУТ. Кажется, мы видели все, что нам необходимо. Теперь нам пора возвращаться, – сказал Уэллс.

– От лица Космополиса благодарю вас за визит, и позвольте вам показать обратную дорогу.

МОБПУТ выстрелил световым лучом в свободное пространство на крыше, и из пустоты проявилась зеленая дверь. Она открылась. Не раздумывая, мы вошли в нее и оказались в Библиотеке Межвременья.

Наше путешествие в Космополис закончилось.

Глава 43. Возвращение

Я вернулся из Межвременья в дом Уэллса на Бромли-стрит спустя несколько минут, как мы покинули его, спасаясь бегством. На полу неподвижно истекало кровью тело оборотня. Медленно сквозь волчье обличье проступали человеческие черты. Происходила посмертная трансформация. Оборотень может жить сколько угодно в теле волка, но хоронить его будут человеком.

С улицы доносились звуки затихающего боя. Значит, Штраус уже успел убить Пастухов, и мы покинули Бромли-стрит. Надо торопиться. Промедление смерти подобно. В любой момент профессор Моро перегруппирует свои силы и вернет островитян на Бромли-стрит. Тогда он захватит меня и саркофаг и доберется до машины времени.

Я помнил наставления Уэллса, которые он отдал мне в Библиотеке Межвременья. Он подробно объяснил мне все, что я должен сделать, и пускай душою я был не согласен с его решениями, но ничего не мог изменить. Я подумаю об этом чуть позже. Сейчас нужно вывезти из дома саркофаг Гомера и спрятать его в надежном месте. Возвращаться на Бейкер-стрит я не мог. Этот адрес прекрасно известен соратникам профессора Моро. И если меня будут где-нибудь искать, то в первую очередь там, но, как оказалось, Гэрберт предусмотрел и это. По его указанию Штраус снял квартиру в нескольких кварталах от Бромли-стрит и оставил мне ключи в лаборатории, спрятав их на полке с ключами от дома. Оставалось только решить, как мне перетащить саркофаг в грузовик, на котором прибыли солдаты Хозяев теней. Я не сомневался, что мне удастся договориться с Джулио Скольпеари. Он всегда помогал Уэллсу, да и свои сверхъестественные способности он приобрел благодаря мне.

Пока я размышлял о том, кто и как мне поможет погрузить саркофаг в грузовик, хлопнула входная дверь, и послышались шаги в коридоре. Я вытащил револьвер из кармана и приготовился встречать гостей. Неужели профессор все-таки переиграл нас, или Флумен, погибший в Межвременье, оставил на Земле наследника своей миссии? Кто бы он ни был, я убью любого, кто встанет у меня на пути.

В лабораторию вошел Джулио Скольпеари. Он приветливо улыбался, но улыбка его выглядела зловещей в окружающих декорациях.

– Я вижу, что ты вернулся, – сказал он. – У вас получилось выполнить задуманное?

– Почти. Остались последние штрихи. И для этого мне нужен твой грузовик и рабочая сила, чтобы кое-что перенести.

– Это мы мигом организуем. Блекфут, идите ко мне! – позвал он, и тут же на пороге возник помощник Скольпеари.

Он смерил меня раздраженным взглядом, но ничего не сказал.

– Пригони сюда четырех самых крепких парней. Пусть они погрузят то, что укажет Тэсла, в один из наших грузовиков. И помогут с транспортировкой. Да поторопитесь.

Блекфут вышел.

Джулио посмотрел на меня и сказал:

– Это сражение мы выиграли. Но профессор Моро слишком силен, и боюсь, что войну мы проиграем, если только вы не вытянете козырь из рукава. У вас он есть?

– Можете не сомневаться, – ответил я.

– Тогда идите и побеждайте. Мы будем сопротивляться профессору до последнего солдата. Таким образом, мы выиграем для вас немного времени. Но не рассчитывайте на недели или месяцы. Быть может, у вас осталось всего несколько дней.

– Я буду иметь это в виду.

Блекфут вернулся в сопровождении рослых солдат, которые под моим руководством подняли саркофаг и перенесли его в припаркованный возле крыльца грузовик.

Блекфут посмотрел на саркофаг, потом на меня и сказал:

– И это все было ради того, чтобы вы открыли антикварную лавку?

– Лавку древностей, если быть точным, – ответил я.

Блекфуту ответ не понравился, но он ничего больше не сказал.

Выходя из дома, я увидел усеянную мертвыми телами улицу. Здесь были как островитяне, так и солдаты теней. Я вроде все это видел совсем недавно, участвовал в этом сражении, только это было уже очень давно, в другой реальности. Я посмотрел налево и увидел Германа Вертокрыла. Он сидел, привалившись спиной к стене. Мертвый и умиротворенный. В Межвременье я и забыл об этой потере, но, увидев сейчас Германа, вновь испытал чувство невосполнимой утраты. Заныла рана на животе. Горло сжалось. Стало трудно дышать.

Я должен все исправить, все переиграть. Я должен вернуть Вертокрыла к жизни. Он ведь так любил жизнь. Я решил, что запущу машину времени сразу же, как только мы ее доставим на новый адрес. Нельзя откладывать. Любое промедление – это риск попасться в руки профессора Моро и его банды.

Солдаты бережно погрузили саркофаг в кузов грузовика, забрались внутрь и расселись возле него. Я забрался в кабину к водителю. Из дома Уэллса вышел Джулио Скольпеари.

– Удачи, – сказал он. – Иди и победи.

– Благодарю. Сделаю все возможное, – ответил я, и грузовик тронулся с места.

Глава 44. История о том, как Николас Тэсла убил Гэрберта Уэллса

Утро выдалось хмурым и дождливым. Лучше и не придумаешь для той миссии, которую мне предстояло сегодня исполнить. Я проснулся рано, на часах было половина шестого. Голова сильно болела, словно накануне вечером я много и усердно пил, мешая различные напитки, но похмелье не имело никакого отношения к моему состоянию. Я знал, что сегодня я должен исполнить задачу, которую поставил передо мной Уэллс, но всеми силами своей души сопротивлялся этому и откладывал ее изо дня в день, хотя понимал, что некуда больше тянуть. Скоро молодой Уэллс из этого времени подойдет к календарной дате, указанной мне Уэллсом из Межвременья.

В этот день 1895 года молодой Гэрберт Уэллс натолкнется на идею машины времени и начнет работать над новым проектом. Пройдет еще лет двадцать, прежде чем он построит первый прототип машины времени, но параллельно с этой работой он сделает множество открытий, которые изменят картину мира от прототипов первых гусеничных танков до эликсира невидимости и кейворита. Я должен был убить его до этой даты, потому что если он ее перешагнет, то будущее так или иначе начнет развиваться по разработанному им сценарию. И даже если мы сведем открытия к минимуму, те, что останутся, прорастут спорами и подтолкнут следующее поколение ученых-экспериментаторов.

– Есть те научные открытия, которые должны быть совершены своевременно. Если человечество не готово к ним, то нельзя открывать шкатулку Пандоры, – говорил Уэллс.

– Но если мы уничтожим… – я хотел было сказать «Уэллса», но посмотрел на живого Уэллса и смутился, – изобретателя до того, как он изобретет машину времени, то в таком случае и у меня пропадет это изобретение. Я не смогу воспользоваться ей, чтобы вернуться в свое время. Я не смогу открыть в нужное время врата в Межвременье.

– Уничтожив меня в прошлом, вы создадите новую альтернативную реальность, а прежняя будет стерта, кроме вас и тех предметов, что будут с вами, которые станут артефактами нереализованного будущего. Таким образом, машина останется у вас, как и ключ от Двери в стене, только я бы посоветовал вам как можно глубже спрятать их, чтобы никто не наткнулся. Вы можете спрятать все в саркофаге Гомера, который провезете с собой, а затем просто похороните его, желательно не на берегах Англии, а где-нибудь подальше. Может быть в России, в Санкт-Петрополисе, о котором вы так чудесно рассказывали.

Этот разговор состоялся у нас с Уэллсом за два дня до поспешного бегства в Межвременье, откуда Гэрберт не хотел возвращаться. Но я помню каждое слово, каждую интонацию, каждое движение Уэллса. Он говорил о своем убийстве, которое же мне и заказал, как о чем-то очень важном, но в то же время для него несущественном. Ведь он уже жил в другом времени, в другой реальности, в других возможностях.

– Но саркофаг такая громоздкая вещь, к тому же старинная. Она привлечет внимание исследователей и любителей старины. Машину найдут, – возразил я.

– Разберите ее, спрячьте по частям. К тому же саркофаг изготовлен таким образом, что в нем есть потайные места, которые, не зная секрета, никто не найдет. Да и ценители старины никогда не купятся на этот саркофаг, потому что знают ему истинную цену. Саркофаг – это для любителей кича, для любителей пустить пыль в глаза. Так что нет лучшего места для тайника машины, чем он, – объяснил Уэллс.

Я вынужден был с ним согласиться.

Я сказал ему, что после того, как совершу то, о чем он меня просит, постараюсь тут же вернуться назад в свое время. Но он возразил мне, что я ни в коем случае не должен возвращаться. Поскольку когда я убью Уэллса, то тем самым уничтожу родную для себя ветку реальности. Если я вернусь в нее, то произойдет восстановление, и все будет напрасно. Я возмутился, что разве нет других вариантов, почему я должен быть заперт в далеком прошлом, ведь это по меньшей мере на целых двадцать лет отодвигает приближение построения Космополиса и осуществление нашего плана. Но Уэллс был непреклонен. Мне хотелось спорить с ним, возражать, отстаивать с пеной у рта право на свое время, но я неожиданно для самого себя отступил и смирился. Произошло это как-то легко и буднично. Больше мы не возвращались к этому вопросу.

В тот момент я думал, что все это просто разговоры, что ничего такого не будет. Я лишь пофилософствую с Гэрбертом, а потом жизнь наладится и все будет хорошо. Мы уедем либо в Австралию, либо в Россию, где Уэллс откроет Академию экспериментальной физики, о которой давно мечтал, и сможет свободно заниматься научным творчеством, что мы многого достигнем вместе и тем самым приблизим построение Космополиса, о котором так мечтал Уэллс. Я не мог даже на мгновение подумать, что буквально через пару дней мы вынуждены будем сражаться за свою жизнь и с боем отступать в Межвременье, где нас продолжат преследовать не ради уничтожения, а ради похищения творческого наследия Уэллса.

Я еще много-много раз буду проигрывать в голове события тех дней, пытаясь понять, был ли у нас другой выход? Могли ли мы поступить по-другому? Мог ли я спасти тогда Уэллса от окружающего мира и человеческой цивилизации? Как смешно звучит – спасти человека от человечества. Но боюсь, что мой вердикт будет неутешительным и навсегда останется неизменен. У нас не было выхода, кроме как Дверь в стене.

Даже если бы мы приняли приглашение русского посла и уехали в Петрополис, то рано или поздно история бы повторилась. Нашлись бы дельцы от науки, которые захотели бы нажиться на изобретениях Уэллса, и стали бы использовать их не по назначению, не во имя созидания, а во славу разрушения. Государственные власти стали бы присматриваться к деятельности Академии и наводнили бы ее стены шпионами, которые рано или поздно вытеснили бы Уэллса из его творения, заняв все управляющие посты. Государственная машина не любит, когда кто-то живет и работает вне ее сферы влияния. И нам пришлось бы открыть Дверь в стене, только мы бы сделали это несколькими годами позже.

Я ходил по улицам Лондона и не мог узнать их. Вроде бы все старое, доброе, знакомое, но в то же время совершенно другое, чужое, более серое и блеклое, не такое, каким я запомнил это время, этот город. Я пил пиво в пабах, даже заглянул в «Ржавые ключи», где видел мельком Джулио Скольпеари, еще не Хранителя теней, а всего лишь ученика мастера Огюста, владельца ремонтных мастерских в Ист-Энде. Они пили вместе пенное и что-то горячо обсуждали, склонившись над чертежами. Со своего места я не видел, что это за чертежи, но был уверен, что какой-то машины, которую они либо ремонтировали, либо конструировали. Я хотел было к ним подойти, но, когда допил пиво и решился, они уже расплатились по счету и ушли. А над барной стойкой висели все двенадцать Ржавых ключей. На улицах Лондона царил мир.

Гуляя по Лондону, я несколько раз приближался к Бромли-стрит, но всякий раз разворачивался и уходил, ни разу не подойдя близко к дому Уэллса. Я не хотел видеть его до того момента, как пущу пулю ему в лоб. Потому что я был твердо уверен, что если увижу его заранее, то растеряю всю решимость, забуду клятву, которую дал Уэллсу будущего. Проходя мимо Бромли-стрит, я будто судьбу испытывал, умоляя ее послать мне навстречу Гэрберта. Случайная встреча могла сыграть свою роль. Я мог отступить, дрогнуть, смалодушничать, но при этом имел бы замечательное оправдание. Не я так решил, так решила судьба. Ведь я мог не встретить Уэллса, а встретил. Но я так ни разу и не увидел его.

Стоя на границе с Бромли-стрит, я размышлял о том дне, когда смогу запустить машину времени, открыть дверь в стене и выпустить Уэллса в этот мир. Наступит ли вообще такой день? Ведь для этого человечество должно измениться. А оно остается неизменным на протяжении долгих веков своего существования.

Меняются средства передвижения и оружие, мода и орудия производства, но человек в сущности своей остается прежним. Им все так же управляют чувства и эмоции, он страдает от неразделенной любви и зависти к ближнему своему. Он все так же мучается от голода и в поту и крови добывает себе пропитание и зарабатывает на кров и воду. Человек все так же, как и всегда, остается зависимым от общества и государства, в котором живет.

Будет ли когда-нибудь такой момент, когда человек сможет стать воистину свободным, станет хомо новусом? Ведь только тогда, когда вокруг будут жить и творить хомо новусы, я смогу открыть дверь в Межвременье и выпустить его Хранителя на свободу. Почему-то мне не хотелось думать о том, что я просто могу не дожить до этого дня. Тогда мне казалось, что это все дело нескольких лет, быть может десятилетий. Я и думать не хотел о том, что рано или поздно мне придется искать наследника, которому я смогу передать свою тайну, а также саркофаг Гомера на хранение. Ведь я не вечен, а человечество подобно черепахе, которая вечно ползет к своему раю, да все никак не доползет. Но, думаю, Уэллс догадывался об этом, и когда я покидал Межвременье, он прощался со мной, как будто видел меня в последний раз.

Сегодня утром я решил, что больше ну буду откладывать неизбежное. Ведь если привязать автомобиль к последнему вагону поезда и ехать в противоположную сторону, то все равно, сколько ни прикладывай усилий и ни пережги топлива, поезд поедет по своему маршруту, но, быть может, сначала с куда меньшей скоростью, чем должен.

Я наскоро позавтракал холодной овсянкой, оставшейся с вечера, застелил постель и оделся в уличное. После чего сел за стол и на вечерней газете разложил револьвер, который я также протащил с собой из будущего. Я разобрал оружие, тщательно проверил его и смазал все нуждающиеся в этом детали, после чего собрал снова. Я должен быть уверен в том, что оружие не подведет меня в самый ответственный момент. Потому что один раз я решусь это сделать, но если произойдет какая-либо осечка, то на второй раз я точно не отчаюсь. Сильно болела голова. Я хотел было выпить лекарство и запить его виски, но решил, что голова моя может раскалываться, но не имеет права быть замутненной алкоголем. Я должен знать, что совершаю этот поступок в трезвом уме и ясной памяти. Я должен прочувствовать этот день и этот выстрел.

Я надел шляпу и пальто, положил во внутренний карман револьвер и вышел из дома по Бейкер-стрит, где снимал комнату на этот раз один, без моего верного друга и помощника Германа Вертокрыла. Я вспомнил о нем, и накатила волна щемящей грусти. Мне вдруг стало остро его не хватать. Оставалось только радоваться тому обстоятельству, что в этом времени он все еще жив и будет еще долго крутить руль автомобиля, за который он еще даже, наверное, ни разу не сел.

Я зашагал по улице в сторону Бромли-стрит. Мне почему-то было важно проделать весь путь до дома Уэллса пешком.

– Быть может, тебе придется сделать это еще раз, – сказал Уэллс. – Ты должен внимательно следить за развитием науки и техники, и если увидишь след моих изобретений, значит, я ошибся в выборе даты. В таком случае ты должен снова запустить машину времени и вернуться в более ранний отрезок времени и совершить выстрел. Я не знаю, с какого раза у тебя получится исправить ткань реальности. Но ты должен довести дело до конца.

Я был не согласен с Уэллсом. Я считал, что мы должны были сопротивляться. Он не должен был сдаваться и спасаться бегством. По крайней мере, можно было отсидеться в Межвременье, не занимаясь такой радикальной перестройкой мироздания. Но Гэрберт не знал, как ему остановить профессора Моро, который словно раковая опухоль расползался в Лондоне, захватывая все стратегически важные объекты и структуры. Даже Ржавые ключи не могли остановить его. В результате сошлись в грандиозной уличной битве, которую, по всем видимым признакам, проигрывали. Но я верил, что мы могли бы найти другой способ устранить профессора. В конце концов, я мог бы убить его вместо Уэллса. Чем не выход? Но Гэрберт был категорически против. Он утверждал, что без идей, которые Уэллс принес в клуб «Ленивцев», где они развились и пустили корни в умных головах почетных членов клуба, профессор бы никогда не смог сделать ни одного открытия, ни построить Резервацию, ни запустить проект «Остров». В основе всего этого лежали разработки Уэллса, от дальнейшего развития которых Гэрберт отказался по разным соображениям, начиная от этических, заканчивая финансовыми. Но профессор Моро не побрезговал подобрать объедки с чужого стола, лелея тайную мечту добиться всемирного признания и власти. Не будет профессора Моро, найдется кто-то другой. Мир пока не готов к открытиям Уэллса.

Заблудившись в воспоминаниях, я не заметил, как дошел до Бромли-стрит. Кажется, я сел на конный омнибус, и часть пути провел на втором этаже, созерцая улочки Лондона, но при этом не видя их. Я медленно шел по улице и с каждым шагом, который приближал меня к знакомому до боли дому, сердце начинало стучать все сильнее и сильнее. Я переложил револьвер в карман пальто и теперь сжимал рукоять настолько сильно, что, боялся, выстрелю сам в себя. Руки вспотели, да и лицо уже покрывали бисеринки пота, выглядевшие неестественно в столь промозглую погоду.

Я перешел на другую сторону улицы и остановился напротив дома Уэллса. Сколько волшебных воспоминаний связано было у меня с этим домом! Здесь я наконец-то смог стать самим собой, забыть о своем темном прошлом, обрести цель в жизни. Здесь я познакомился с самым чудесным человеком на Земле, которого мне предстояло убить.

В доме горел свет. Кто-то расхаживал по комнатам. Я очень надеялся, что в доме никого не будет, кроме Уэллса. Почему я не спросил его, когда Штраус поступил к нему на службу? Что, если он сейчас дома и откроет мне дверь? Как поступлю в таком случае? Попрошу его позвать хозяина, после чего на глазах у верного дворецкого пущу Уэллсу пулю в голову? Штраус сейчас молод и полон сил. Он и в будущем мог с легкостью спустить непрошеного наглеца с лестницы. Что же говорить о дне сегодняшнем, когда он на двадцать с лишним лет моложе. Но я подумал, что Уэллс не стал бы отправлять меня на дело, зная, что я могу столкнуться с нежелательным свидетелем. Значит, он знал, что Штрауса не будет в доме.

Я переминался в нерешительности с ноги на ногу на тротуаре и понимал, что выгляжу глупо со стороны. Праздный зевака или, чего хуже, человек, замысливший преступление. Я не могу торчать здесь вечно. Рано или поздно я привлеку нежелательное внимание местных жителей, и они вызовут полицию, которая заберет меня в участок для дальнейшего разбирательства. Тем самым я провалю свою миссию, а я не имел на это права.

Я решительно шагнул с тротуара и, оглядываясь по сторонам, не приближаются ли экипажи, снова перешел улицу, как Юлий Цезарь перешел Рубикон. Теперь назад пути не было. Я поднялся по знакомым ступенькам, выглядевшим слишком юно, не такими, какими я их запомнил, – со щербинами, сколами и пробивающейся сквозь трещины травой, которую добросовестный Штраус выдирал по понедельникам. А вот дверной звонок остался прежним. Я дернул за деревянную ручку, подвешенную на толстом витом кожаном шнуре, и в доме раздался громкий звон колокольчика. Я повторил эту процедуру три раза и спрятал руку в карман, сделав один шаг назад. Не знаю, зачем я его сделал.

Я стоял, сгорбившись, обе руки в карманах, шляпа глубоко надвинута на глаза. Коммивояжер-неудачник, который совсем уже отчаялся продать подписку на Британскую энциклопедию, или набор чугунных сковородок, или твидовую ткань прямо с фабрики для пошивки нового костюма. Я не вызывал подозрения, потому что был обычным, ничем не примечательным человеком, а главное, неопасным.

Время тянулось чудовищно медленно. Мне казалось, что оно вообще остановилось. Я уже решил, что в доме никого нет, а хождение по комнатам мне только почудилось. Я трусливо помыслил отступить, чтобы прийти через день-другой-третий, а быть может никогда, но за дверью послышались шаги, заскрежетал замок, и дверь открылась.

– Чем я могу вам помочь? – послышался учтивый знакомый голос.

На пороге стоял Гэрберт Уэллс – молодой, усатый, улыбающийся незнакомцу, который скоро оборвет его жизнь. В практичном твидовом пиджаке, готовый к предстоящему длительному путешествию, к новой жизни, к неизведанному, к тому, чему не суждено было состояться.

– Простите, господин Уэллс, – сказал я, пытаясь вытащить руку с пистолетом из кармана.

Она стала вдруг неподъемно тяжелой и отказывалась слушаться меня. К тому же пистолет за что-то зацепился стволом.

– Мы знакомы? – удивился Гэрберт.

Я резко рванул руку из кармана и практически в упор выстрелил в сердце Уэллса.

Я старался не думать о том, что я только что совершил. На меня напало какое-то странное чувство отчужденности. Я стоял на крыльце напротив изумленного от неожиданной встречи с собственной смертью Уэллса. И в то же время меня здесь не было. Я находился где-то за тысячи миль отсюда и сторонним наблюдателем смотрел за происходящим из чужих глаз. Я не знаю, кем была эта кукла, застывшая на пороге дома Гэрберта. Я видел, как пуля ударила Уэллса в грудь. Он попытался вздохнуть, но не смог. На белой рубашке расползалось багровое дурно пахнущее пятно. Он устоял на ногах, но всего лишь на какие-то несколько секунд. Затем Гэрберт потерял контроль над телом, ставшим для него чужой разрушенной оболочкой, и упал на пороге своего дома. Я видел, как жизнь покидала его тело, как стекленели глаза, а изо рта потекла тоненькая струйка крови на безвольно повисший подбородок.

Я убил своего друга. Я убил самого близкого человека на Земле. Я не знаю, как я смогу жить дальше с этим. И то, что где-то в Межвременье живет Гэрберт Уэллс, продолжая заниматься своим излюбленным делом – постижением мироздания, являлось для меня слабым утешением.

Где-то вдалеке послышались крики и свист констеблей. Это отрезвило меня, вырвало из тупого оцепенения, я сбежал по ступенькам с крыльца и бросился вправо по улице. Мне требовалось убраться подальше от места преступления и с центральных улиц, где я был словно театральный актер на подмостках. Я чувствовал на себе сотни тяжелых осуждающих взглядов, которыми меня провожали зрители из окрестных домов. Я бежал, потому что мне ни в коем случае нельзя попасться в руки закона. Я должен был залечь на дно, но у меня оставалось еще одно дело, перед тем как я разберу машину времени и спрячу ее в саркофаге Гомера.

Я должен вернуться в тот день, когда я в первый раз сел за игровой стол и подцепил эту жуткую болезнь, которая сгубила мою карьеру ученого и исследователя, и заставить себя не играть. Я должен всеми доступными мне способами предотвратить грядущую катастрофу. Я не знал, как смогу сделать это, у меня не было готового рецепта излечения, но я знал, что никто не сможет меня остановить. Я помогу сам себе. Я найду весомые слова, которые заставят Николаса Тэслу из прошлого изменить будущее самого себя. Возможно, если я смогу вернуть молодого себя к исследованиям, то я приближу мир Космополиса и освобождение Уэллса из плена Межвременья.

Отбежав от дома, я запустил Ускоритель темпа жизни, подаренный мне Уэллсом, перед тем как я покинул Межвременье. Только он мог спасти меня от ареста. Горожане уже выбегали из соседних домов. Они были добропорядочными соседями и хотели задержать преступника, чтобы потом передать его в руки полиции. Ускоритель заработал, и мир вокруг меня замедлился.

Я плохо помнил, как добрался до комнаты, которую снимал на Бейкер-стрит. Только за несколько кварталов от дома я отключил Ускоритель и вернулся к прежней скорости жизни. Я постарался это сделать в безлюдном месте, чтобы не оставить свидетелей. Остаток пути я прошел пешком. Я поднялся к себе, вытащил Ускоритель, бросил его на пол и разнес в крошево каблуком ботинка. Тем самым я исполнил просьбу Гэрберта.

Я взял в руки бутылку виски, которую приготовил с вечера, зная, что сегодня мне отчаянно захочется напиться. Откупорил ее и прямо из горлышка сделал первый глоток.

Мой взгляд упал на письменный стол, где стояла черно-белая фотография, подаренная мне Уэллсом. Еще один артефакт из уничтоженной параллельной реальности. На этой фотографии были запечатлены первые члены клуба «Ленивцев»: Томас Эдисон, профессор Моро, Гэрберт Уэллс и Константин Циолковский. Еще молодые, наполненные счастьем и кипучей энергией исследователей, готовые перевернуть весь мир. Они еще ничего не знали о том будущем, которое уготовила им судьба.

Я взял фотографию в руки, поднес к глазам и всмотрелся в радостное, улыбающееся лицо Уэллса. Я сделал добрый глоток виски и поставил фотографию обратно на стол. А вслед за ней и бутылку. Мне нужно было собраться с мыслями и решить, что теперь делать дальше, помимо короткого визита в прошлое ради спасения самого себя.

Теперь, когда Гэрберта Уэллса больше нет, равно как и его чудесных открытий, а память о нем жива только во мне, я приступаю к своим исследованиям. Я ставлю себе цель своим познанием мира приблизить то время, когда Земля будет готова к чудесным изобретениям Гэрберта Уэллса.

Но сначала я напишу книгу. Книгу о том, что пережил, живя и работая рядом с таким замечательным человеком и ученым, как Гэрберт Уэллс. И начну я книгу словами:

«Есть люди, которые умеют смотреть в будущее.

Есть люди, которые умеют смотреть в прошлое.

Есть люди, которые умеют смотреть в настоящее.

Но мало кто умеет смотреть и в будущее, и в прошлое, и в настоящее одновременно.

Таким человеком был Гэрберт Уэллс, опередивший свое время и пространство. Человек, которого при жизни признавали то гением, то безумцем, то виртуозным мошенником.

Я убил этого человека.

Я – Николас Тэсла – начинаю свою исповедь…»

Декабрь 2020 – август 2021

Примечания

1

Избыточное уничтожение (англ.).

2

ЖОС – Женский общественно-политический союз – женское политическое движение и организация, проводившая агрессивную кампанию за избирательное право женщин в Соединенном Королевстве с 1903 по 1917 год. Получившие с 1906 года именование суфражистки, члены организации и ее политика жестко контролировались Эммелин Панкхёрст и ее дочерьми Кристабель и Сильвией (которая была в конечном итоге исключена). Члены ЖОС стали известны после случаев гражданского неповиновения. Они издевалась над политиками, устраивали демонстрации и марши, нарушали закон, чтобы добиться арестов, разбивали окна в общественных зданиях, поджигали почтовые ящики, совершали ночные поджоги незанятых домов и церквей, а когда их отправляли в тюрьму, объявляли голодовку и подвергались принудительному кормлению.

3

Статус-кво (лат.) – возврат к исходному состоянию; оставить все так, как есть.

Content

Дмитрий Даль
Уэллс. Горький ветер

Глава 1. Вербовка

Глава 2. Петрополис

Глава 3. Знакомство с Уэллсом

Глава 4. Игры невидимок

Глава 5. Мистер Чаплин

Глава 6. Знакомство с человеком-невидимкой

Глава 7. Человек-невидимка и оборотень

Глава 8. Двуглавый

Глава 9. Клуб «Ленивцев» – история

Глава 10. Резервация

Глава 11. Остров профессора Моро

Глава 12. Островитяне

Глава 13. Нападение на Резервацию

Глава 14. Уэллс летает

Глава 15. Горький ветер

Глава 16. Скандал в деревне

Глава 17. Деревенские предрассудки

Глава 18. Ограбление по-английски

Глава 19. Хозяин теней

Глава 20. Нападение оборотней

Глава 21. Поймать невидимку

Глава 22. Дверь в стене

Глава 23. Межвременье

Глава 24. Дом Дракона

Глава 25. Визит Флумена

Глава 26. Большой Вселенский Информаторий

Глава 27. Джулио Скольпеари

Глава 28. Песочный человек

Глава 29. Плюсы в минусах

Глава 30. Саркофаг Гомера

Глава 31. Допрос невидимки

Глава 32. Схватка теней

Глава 33. Моро ищет союзников

Глава 34. Совет теней

Глава 35. Скандал с левитацией

Глава 36. Секретная служба короны

Глава 37. Внезапный обыск

Глава 38. Война в Лондоне

Глава 39. Пляска смерти

Глава 40. Сезон охоты на Пастухов

Глава 41. Война в Межвременье

Глава 42. Космополис

Модель первая

Модель вторая

Глава 43. Возвращение

Глава 44. История о том, как Николас Тэсла убил Гэрберта Уэллса

Примечания