Леонид Спивак

Одиночество дипломата

(сборник)

© Л. Спивак, 2021

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021

* * *

Ревекке, Анне, Виктории, трем поколениям моей семьи

Иуда

Judah P. Benjamin, the dapper Jew,

Seal-Sleek, black-eyed, lawyer and epicure,

Able, well-hated…

Stephen Vincent Benét

«John Brown’s Body»

Иуда Бенджамин, щеголь-еврей,

Гладкий, как тюлень,

Черноглазый адвокат, эпикуреец,

Умелый, ненавидимый крепко…

Стивен Винсент Бенé

«Тело Джона Брауна»

Место под солнцем

На юге небо всегда кажется выше. Когда опускаются сумерки и верхушки кипарисов застывают на фоне глубокой синевы, кажется, что воздух напоен бархатистым ароматом вечнозеленой тропической растительности. «Добрый старый американский Юг», край резких контрастов под ярким солнцем, давно уже стал легендой. Ушла в небытие размеренная и утонченная жизнь старых усадеб. Унесены ветром балы и дуэли, южные традиции и предрассудки. Стали героями исторических романов плантаторы и генералы, салонные красавицы и светские львы, а в каждом американском городе, большом или малом, есть памятник погибшим в годы жестокой войны, расколовшей страну на Север и Юг.

Иуда Филипп Бенджамин

В эпицентре этого крупнейшего в американской истории шторма оказался человек, судьба которого и по сей день вызывает разноречивые отклики. Он был одной из ключевых политических фигур XIX века. Ныне имя его нечасто упоминается даже в самых кропотливых трудах американских историков. Иуда Филипп Бенджамин — блистательный юрист, сенатор США, известный предприниматель, незаурядный государственный деятель — коллизий его жизни хватило бы на несколько человеческих судеб. Однако даже для близких ему людей «Принц Конфедерации» так и остался загадкой.

Мальчика-первенца назвали Иудой. Имя было традиционным для патриархальной религиозной семьи. В память Иуды (Иегуды), родоначальника одного из двенадцати колен Израилевых, были названы многие герои древней еврейской истории. Но в христианском мире с этим именем ассоциировался совсем другой библейский персонаж.

Иуда Филипп Бенджамин появился на свет 6 августа 1811 года. Звезда удачи не сияла над его головой. Он был одним из шестерых детей Филиппа Бенджамина, хозяина небольшой лавки на острове Сент-Томас, принадлежавшем в ту пору британской Вест-Индии, а ныне — Виргинским островам, протянувшимся узкой полоской в Карибском море. Лежащие на пересечении морских торговых путей между Европой и Америкой, эти острова издавна манили к себе людей, по разным причинам не ужившихся в Старом Свете.

Когда-то Филипп Бенджамин держал крошечный магазинчик в еврейском квартале Лондона. Наполеоновские войны сильно ударили по всей английской торговле. Разорившийся коммерсант решил попытать счастья за океаном, в Вест-Индии, где у родственников его жены, Ребекки Мендес, неплохо шли дела.

Отец Иуды оказался не самым удачливым бизнесменом: нужда по-прежнему следовала за ним по пятам. Через несколько лет угроза очередного разорения заставила семейство перебраться в Соединенные Штаты. Здесь они несколько раз переезжали с места на место, пока не осели в 1821 году в Чарльстоне, тогдашней столице штата Южная Каролина. Отсюда и начал свое восхождение один из самых ярких и загадочных американских политиков XIX столетия.

Чарльстон был первым городом в Новом Свете, который предоставил право голоса нехристианам. В колониальные времена Южная Каролина управлялась согласно хартии 1669 года, составленной великим английским философом Джоном Локком. Хартия гарантировала свободу совести всем поселенцам, среди которых были отдельно упомянуты «язычники, евреи и сектанты». Во время Войны за независимость США большинство иудеев-южан сражалось на стороне генерала Вашингтона, многие были офицерами его армии. Со временем в Чарльстоне образовалась самая крупная еврейская община на юге страны.

Впоследствии, в кругу вашингтонских друзей, Иуда Бенджамин с радостью вспоминал свои детские годы в Чарльстоне. Семью по-прежнему кормил небольшой магазинчик в районе порта. Запах сушеных тропических фруктов, специй и кокосового масла в лавке, шум порта с боцманскими свистками и многоязыкой матросской речью, неповторимое дыхание южного моря составляли аромат детских воспоминаний сенатора. Вероятно, отсюда берет начало глубокая привязанность к старому американскому Югу, на долгие годы определившая его жизненный выбор.

Подлинной главой семьи была Ребекка. Иуда никогда не упоминал отца, но бережно относился к матери. Дальние родственники вспоминали ее как женщину с сильным характером, которая, невзирая на бедность, умела высоко держать голову. Однажды, как пишет первый биограф Бенджамина П. Батлер, более обеспеченная сестра Ребекки прислала ей из Вест-Индии сундук с дорогим постельным бельем. Нераскрытый сундук был тотчас отослан обратно с уверением в полном благополучии.

Будущий член кабинета министров Конфедерации учился в школе для бедных детей. Мальчик демонстрировал несомненные способности. Иуда запоминал книжный текст страницу за страницей и с легкостью цитировал огромные поэмы. Но много ли было в Чарльстоне возможностей для бедного иммигранта, пусть даже и с искрой Божьей?

Все изменилось в тот день, когда на пороге лавки появился Мозес Лопес, богатый и уважаемый в еврейской общине предприниматель, известный своей благотворительностью. Он предложил Филиппу и Ребекке отправить мальчика в Йельский университет и дал существенную сумму для поступления. В это было трудно поначалу поверить: в Йель посылали учиться своих сыновей аристократические семьи Юга. Вступительный экзамен в университет включал проверку знания греческого, латыни и математики, а также осведомленности в трудах древних — Вергилия, Цицерона, Саллюстия. Но четырнадцатилетний Бенджамин справился с первым в жизни серьезным испытанием. Часть необходимой платы за его учебу внесло еврейское общество помощи сиротам. Ради сына Ребекка проглотила свою гордость.

Когда низкорослый Иуда Бенджамин надел черно-белую форму студента Йеля, он оказался самым младшим среди учащихся. Единственный в те времена иудей в одном из старейших университетов Америки был фигурой экзотической — иммигрант и провинциал среди отпрысков плантаторских семей Юга и денежной аристократии Севера. Университет, расположенный в сердце Новой Англии, оставался цитаделью пуританского консерватизма. Все студенты были обязаны к последнему удару колокола успеть на утреннюю службу, которая начиналась зимой в шесть часов утра, а летом — в пять. Программа первого года включала изучение античных историков Геродота, Тита Ливия, Тацита, а также географии, астрономии, тригонометрии. О трудностях науки говорит одна из тогдашних традиций йельских студентов: в конце учебного года хоронить одну из пяти книг Евклида.

«Бенджамин многое выучил вне классных стен Йеля. Наблюдая вблизи богатых мальчиков, он усваивал манеры высших классов. Он упорно работал, чтобы опередить их в учебе, превзойти в дебатах с помощью логики и остроумия. Он подражал их лучшим качествам, отбрасывая фатовские манеры, он погружался в искусство, музыку и поэзию, чтобы скрыть свое скромное происхождение. Юноша с ограниченными возможностями среди американской элиты, неотесанный провинциал с еврейскими манерами, он страстно подражал лучшим образцам йельского сословия», — писал о нем историк И. Эванс.

К середине второго года обучения Иуда стал одним из лучших в классе. Об этом свидетельствуют сохранившиеся письменные отзывы классных наставников. Юношу ожидало прекрасное будущее. Но в Чарльстоне случилось непоправимое — отец бросил семью. Обстоятельства семейной драмы остались нераскрытыми: Филипп Бенджамин уехал из Чарльстона, и Иуда никогда больше не упоминал о нем. Ребекка была не в состоянии платить за учебу сына — один год в университете стоил немыслимые для иммигрантской семьи деньги: шестьдесят четыре доллара тридцать два цента. Со слезами на глазах, никому не объясняя причин, юный Бенджамин покинул Йель.

В его жизни будет много потерь и разочарований. Однако в шестнадцать лет Иуда принял окончательное и одно из самых важных в своей судьбе решений: он задумал уехать в Луизиану, в Новый Орлеан — город, где его никто не знал и где он мог начать все сначала, без оглядки на прошлое. Ребекка тайком положила в вещи сына истрепанный молитвенник.

Законы и сахар

Бенджамин приехал в Новый Орлеан в 1828 году с пятью долларами в кармане. Деньги на пароход были взяты в долг у мужа старшей сестры. Ребекку этот город страшил своей сомнительной репутацией, но она понимала, сколь тяжело будет сыну обретаться в Чарльстоне, вернувшись к рутине маленькой фруктовой лавки.

Новый Орлеан был самым колоритным местом в тогдашней Америке, где буквально из воздуха делались состояния, которые затем, случалось, просаживались за одну ночь в карточной игре или терялись в рискованных морских предприятиях. Здесь находили пристанище путешественники, торговцы, авантюристы, коммерсанты. На рынках Нового Орлеана продавались пряности из Китая и тиковое дерево из Африки, китовый жир из Северной Атлантики и ром из Ямайки. Отсюда вверх по реке Миссисипи протянулись пароходные линии, столь ярко описанные Марк Твеном и Майн Ридом. Здесь не слишком интересовались религиозной принадлежностью, и человек с умом и способностями мог рассчитывать на удачу.

Основанный французскими колонистами в 1718 году, город был назван в честь герцога Филиппа Орлеанского, тогдашнего регента Франции при малолетнем Людовике XV. На протяжении последующих ста лет город переходил от французов к испанцам и обратно, что обусловило своеобразие его культуры. Правительство Наполеона продало Соединенным Штатам огромные территории Луизианы в 1803 году. Но еще долго европейцы, посещавшие город, не могли отделаться от ощущения, что находятся в Старом Свете. Узкие улочки Нового Орлеана, застроенные домами французского типа с черепичными крышами и узорчатыми балконами, служили прекрасным обрамлением цветущей утонченной культуры выходцев из латинских земель.

Все это совсем не походило на пуританский Йель: иллюзию южного города Франции усиливали наряды и манеры женщин, а также особый «раблезианский» дух Нового Орлеана. Здесь не закрывались по воскресеньям лавки, салоны и увеселительные заведения. Ни в одном американском городе не существовало в те годы такого обилия частных театров, казино и притонов. Новый Орлеан даже не пытался скрыть свои пороки: здесь любили, танцевали и дрались на дуэлях.

Бенджамин, поселившийся в крошечной каморке, поначалу перебивался случайными заработками — от нескольких дней до нескольких недель. В конце концов, он нашел не слишком хорошо оплачиваемую, но постоянную работу в одной из нотариальных контор. Тут он впервые познакомился с основами делопроизводства, ведения бизнеса, страхования имущества. Ему предстояло изучить не только американское законодательство, но и действовавшее в Луизиане римское право в виде старинного испанского законодательства и французского Гражданского кодекса. Молодой человек, схватывавший на лету сложности коммерческого права, мог вполне рассчитывать на успешную юридическую карьеру. Пока же приходилось подрабатывать репетиторством в зажиточных семьях Нового Орлеана.

Огюст де Сен-Мартин, один из представителей франкоязычной городской элиты, нанял юношу с хорошими рекомендациями для занятий английским со своей дочерью. Обучение должно было быть обоюдным: согласно договору между молодыми людьми, мадемуазель Сен-Мартин в свою очередь обучала будущего адвоката французскому. Иуда делал несомненные успехи, впитывая, как губка, вместе с языком, новый для него рафинированный мир французской культуры.

В Новом Орлеане в ту пору, согласно историку М. Райвеллу, было всего семьсот жителей еврейского происхождения при общем населении города в 50 тысяч. Всего четыре семьи соблюдали религиозную традицию кашрута и лишь две — Субботу. Местный раввин был женат на католичке. Ребекка не зря опасалась за увлечения сына в «городе греха».

Натали Сен-Мартин было шестнадцать лет, возраст замужества по старой французской традиции. Невысокая, великолепно сложенная темноволосая красавица с голубыми глазами, обладала, по словам современников, живым нравом и «голосом примадонны». Родители вполне могли рассчитывать на выгодную партию среди новоорлеанского высшего общества.

Двадцатилетний Бенджамин засиживался в нотариальной конторе глубоко за полночь. Здесь пахло чернилами и пыльными переплетами старых законодательных фолиантов. Откуда-то издалека доносился аромат цветущих магнолий и звуки ночной фиесты, а совсем рядом светились окна в доме на улице Конде, где жила Натали, первая красавица Нового Орлеана. Между ними лежала глубокая пропасть, которую он надеялся преодолеть, изучив эти многотомные правоведческие труды.

Встревоженные Огюст и Франсуаза не раз обсуждали проснувшийся у дочери интерес к занятиям английским, не подкрепленный к тому же успехами в грамматике и чтении. Бенджамин был иноверцем и плебеем без связей и состояния. Но в Натали заговорило ее врожденное упрямство. Она умела настоять на своем: этот молодой человек небогат и ниже по положению в обществе, но он, как никто другой, подает большие надежды.

В конце 1832 года Бенджамин успешно сдал экзамен по юриспруденции и был принят в коллегию адвокатов Луизианы. Спустя два месяца, 12 февраля 1833 года, состоялось бракосочетание Иуды Бенджамина и Натали Сен-Мартин. Родители невесты поначалу хотели, чтобы Бенджамин перешел в христианскую веру, но тот отказался. Ребекка в свою очередь не одобрила брака с католичкой и на свадьбу не приехала.

Карьера Бенджамина начиналась вместе со стремительным ростом и развитием страны. Его молодость совпала с исторической молодостью американской республики, ее становлением и триумфом. С 1812 по 1850 годы площадь доступных для заселения земель к западу от реки Миссисипи увеличилась почти до размеров европейского континента. Эта земля обетованная, как никогда раньше, казалась огромной театральной сценой, где предстояло развернуться грандиозным событиям. В «Философии истории» Гегель еще в 1823 году писал об Америке, как о «стране будущего, в которой впоследствии раскроется смысл мировой истории».

Политическая карта страны менялась на глазах одного поколения — в первой половине XIX столетия в Союз были приняты пятнадцать штатов. Сюда зачастили путешественники-иностранцы: еще вчера казавшаяся тихой колониальной заводью, молодая республика стала примером быстрого прогресса в сельском хозяйстве и торговле, в развитии политических институтов. В Новом Орлеане росли, как на дрожжах, коммерческие фирмы, верфи, конторы, банки. Население города удваивалось каждые десять лет. За кипами хлопка, тюками табака, мешками риса, бочками сахара и патоки в американских портах угадывалась будущая экономическая мощь Соединенных Штатов. Новый Орлеан все более становился «воротами Юга» в его экспансии на запад — в Техас, Нью-Мексико, южную Калифорнию.

Молодой адвокат Бенджамин по-прежнему много работал ночами. Он выигрывал в суде дела, которые другие адвокаты даже не принимали к рассмотрению. Стремительно росла его юридическая репутация, чему способствовал выход в свет первой книги Бенджамина. Два года напряженного труда потребовали анализа более шести тысяч судебных дел: «Свод законодательных решений Верховного суда Луизианы», вышедший в 1834 году, стал настольной книгой для юристов штата. В ту пору Иуде было всего двадцать три года.

Обаятельная и беспечная Натали была истинной южанкой — с врожденной грацией, элегантностью и умением подчинять себе мужчин. Она не ошиблась в выборе супруга, готового удовлетворять ее запросы. Успешная практика Бенджамина — одного из лучших специалистов Луизианы в области коммерческого права — позволяла ей не отказывать себе в нарядах из Парижа, драгоценностях и увеселениях. Натали мало интересовалась делами мужа. Так, стремление Бенджамина заниматься местной политикой представлялось ей больше как возможность присутствовать на балах у губернатора и флиртовать с поклонниками из «золотой молодежи».

Франкоязычная элита Луизианы гордилась своим эпикурейством, изысканным этикетом и верностью традициям. Весь Новый Орлеан ходил в оперу. В вечер открытия сезона вдоль Странд-стрит, где находился оперный театр, выстраивалась вереница экипажей. В знаменитом Французском квартале все было близко, и в обычные дни прогулка пешком вдоль бульвара, доставляла большое удовольствие. Но неписаным правилом высшего света считался выезд на премьеру в экипаже. Лакированные кареты с впряженными породистыми лошадьми подолгу простаивали в очереди на подъезде к театру.

Войти в мир политической элиты Луизианы означало, прежде всего, быть успешным плантатором. Годовой доход Бенджамина превышал сто тысяч долларов, что позволило ему купить одну из самых больших сахарных плантаций штата. К этому времени зрение его стало сильно сдавать — сказались многолетние ночные сидения с книгами. Но теперь Иуда мог позволить себе иной образ жизни.

Имение Бельшас в нескольких милях от Нового Орлеана вниз по течению Миссисипи казалось воплощением мечты. Старый дом с великолепным садом и подъездной аллеей из вековых дубов был окружен бескрайними зеленеющими лугами высокого тростника с белыми султанами. Сахар из него получали в жидком виде, а затем сироп перерабатывали в рафинад. Побочным продуктом была патока, идущая на производство рома и тростникового вина, которое приготовлялось из смеси забродившего сиропа с ананасным и апельсиновым соком.

Новый хозяин без колебаний снес старый дом, чтобы на его месте возвести просторный особняк, достойный будущих наследников рода Бенджамина. Квадратный в плане усадебный дом с опоясывающей его по периметру верандой насчитывал двадцать комнат с великолепной отделкой. На кухне никогда не знали, сколько ожидать гостей к воскресному столу. Иуда Бенджамин регулярно давал званые обеды, а то и балы, и тогда распахивались двери, соединявшие гостиную со столовой, на лестницу выходили слуги со струнными инструментами, зажигались все канделябры, и среди этого изобилия ароматов и музыки царила первая красавица Натали.

К новому делу своей жизни Бенджамин отнесся с не меньшим энтузиазмом, чем к юриспруденции. На его плантации работало сто сорок чернокожих рабов и восемь белых европейцев, специально приглашенных руководить производством сахара. Сам Иуда штудировал научные издания и периодику по сельскому хозяйству и даже совершил вояж во Францию для встречи с химиком Рилье. Молодой плантатор внедрил принципиально новую технологию получения чистого сахара — выпаривание сиропа в вакууме.

Иуда Бенджамин не в первый раз сталкивался с рабовладельческой системой, глубоко укоренившейся на американском Юге. В качестве приданого от родителей жены к нему перешли две служанки-мулатки. Отношения между белой и черной расами на Юге представляли собой запутанный клубок политических, религиозных и этических установлений и предрассудков: от традиционной патерналистской модели «родители — дети» до животного ужаса перед «варварской расой», практикующей каннибализм, языческий культ Вуду и человеческие жертвоприношения.

Среди самых сильных детских воспоминаний Иуды — ряды виселиц с мятежными рабами. В 1822 году в Чарльстоне, совсем неподалеку от дома Бенджаминов, был обнаружен тайник с оружием. В заговоре под руководством освобожденного раба Денмарка Веси участвовало несколько сотен чернокожих. По условному сигналу они должны были захватить арсенал и начать «убивать всех белых в городе, насиловать женщин, грабить банки и сбежать на корабле в Сан-Доминго, предварительно предав город огню». Тридцать девять рабов были повешены в Чарльстоне в назидание остальным, и эта сцена осталась в памяти одиннадцатилетнего Иуды. В Новом Орлеане проживало много беженцев с островов Вест-Индии, и у всех на слуху были жуткие истории о восстании чернокожих в Сан-Доминго, где зверская расправа постигла белое население острова.

В 1842 году Бенджамин участвовал в качестве защитника в одном из самых известных судебных процессов того времени — деле о бриге «Креол». Этот корабль перевозил партию рабов из Вирджинии в Новый Орлеан. В море невольникам удалось поднять мятеж, ранить капитана и силой заставить его и команду взять курс на Вест-Индию. Судовладельцы из Вирджинии возбудили иск о возмещении ущерба к одной из страховых компаний Нового Орлеана. Дело слушалось в Верховном суде штата Луизиана. Речь, произнесенная тогда Бенджамином, вошла в судебные анналы Америки. Он обвинил судовладельцев в жестокости по отношению к невольникам. Один из его пассажей впоследствии был опубликован и циркулировал по всей стране: «Что есть раб? Это человеческое существо. У него есть чувства и разум. Его сердце, как и сердце белого человека, переполняется любовью, сгорает от ревности, ноет от печали, тоскует от стеснений и неудобств, жаждет мщения и лелеет мечту о свободе. Его чувства и эмоции могут не быть столь яркими и тонкими, как у белого человека, и его разум не так остр, но у него есть чувства и страсти, которые более неистовы и, поэтому, еще более опасны, ибо ум его сравнительно слаб и не просвещен. Он склонен к мятежу, принимая во внимание характер раба и те особые страсти, порождаемые его природой, усиленные образом его жизни; он даже готов завоевать свою свободу, где представится такая возможность».

Тогдашний мир плантаций был во многом схож с укладом русской усадьбы первой половины XIX века, его утонченной дворянской культурой — и крепостным правом. Иуда Бенджамин правил на своей плантации широко и гуманно. Американский историк Пирс Батлер, выпустивший в 1906 году биографию Бенджамина, разыскал в те годы двоих последних бывших рабов с плантации Бельшас. По словам Батлера, они сохранили лишь «добрую память» о своем хозяине и множество «романтических легенд» вроде истории о двухстах серебряных долларах, которые Бенджамин добавил в медь для колокола, оповещавшего о прибытии в Бельшас каждого гостя. Просвещенный южанин, либерал — большего вряд ли можно было требовать от выходца из рабовладельческих штатов США, где уклад жизни и мораль сформировались еще в колониальные времена, поддерживались почти всеми слоями общества и освящались законами и церковью.

Имение Бельшас, детище Иуды Бенджамина, было подобно миру грез. Он любил замирающий вечер, когда из-за темнеющих вдали деревьев поднималась луна, и свет ее серебрил ленивые воды реки. Воздух был неизменно благоуханным: в саду высаживались всевозможные цветы и ароматные кусты чайной оливы. Но Натали скучала в этом раю. Ни рождение дочери, ни местные увеселения не могли удовлетворить ее тягу к светской жизни. Она не была создана для жизни в деревне, среди сахарного тростника. Капризы французской моды и последние парижские сплетни интересовали ее гораздо больше, чем агротехника и дренажные системы, цены на патоку, виды на погоду и урожай. Натали по-прежнему видела себя в центре кружка красивых мужчин, каждый из которых молил вписать его имя в ее бальную книжечку.

В 1843 году Иуда Бенджамин получил первый приз сельскохозяйственного общества Луизианы. Со всех концов штата к нему приезжали плантаторы, чтобы ознакомиться с новыми методами производства и очистки сахара. Невиданный доселе в сельском хозяйстве Юга паровой двигатель приводил в движение отжимный пресс и систему вакуумных бойлеров. В те времена сахар выпускался в виде больших «голов». Затем, уже на кухнях, их раскалывали специальными инструментами (отсюда пошло выражение «битый сахар»). Бенджамин опубликовал серию статей по агротехнике и агрохимии в научно-популярных изданиях Луизианы, получившей в ту пору прозвище «сахарный штат». Впоследствии историк Р. Остервайс несколько высокопарно охарактеризовал деятельность Иуды в Бельшасе: «За популяризацию научных знаний и большой вклад в огромную индустрию Бенджамин заслуживает почетное место в сельскохозяйственной истории Соединенных Штатов».

«Маленький еврей», как называли его некоторые из современников, увлечен и политикой, этим традиционным для джентльмена-южанина занятием. В 1842 году он был избран в палату представителей штата, где смог провести закон, запрещавший тюремное заключение за долги. Он был среди учредителей государственного университета Луизианы. Вряд ли Иуда Филипп Бенджамин мог предположить тогда, что стезя политика спустя два десятилетия сделает его государственным преступником, «Иудой Америки», который, как беглый раб, будет скрываться под чужим именем в болотах американского Юга.

Дуэль в Сенате

Маленький человек остался один в пустом громадном доме. В зеркалах отражались предметы роскоши, которые еще больше напоминали хозяину о его унизительном поражении. Где-то за вечерними лугами запел пересмешник и вскоре из ветвей магнолии отозвался другой. Натали больше не вернется в Бельшас. Стены еще хранили воспоминания о том сладком упоении, скоротечном, как цветение жимолости и пряном, как запах духов в ее спальне. В 1844 году Натали покинула Бенджамина и отправилась с дочерью Нинет во Францию. Светское общество свято соблюдало правила хорошего тона: никто не спросил мистера Бенджамина, когда супруга вернется из Парижа.

Иуда постарался заполнить пустоту, возникшую после отъезда семьи. Он пригласил в Бельшас мать и овдовевшую старшую сестру с дочерью, чтобы скрасить свое одиночество и вдохнуть новую жизнь в усадьбу. Но за первым ударом последовал второй. Сильнейшее наводнение на Миссисипи в 1846 году погубило весь урожай, запасы семян и подпортило дом. Вода плескалась на ступенях усадьбы. Все многолетние вложения погибли. В довершение к этому, деловой партнер объявил о банкротстве. Из дружеских чувств Иуда поставил свою подпись на долговом поручительстве на шестьдесят тысяч долларов, которое его партнер оказался не в состоянии оплатить. Бенджамин снова терял почву под ногами. Глядя на разрушенный Бельшас, он знал, что сюда уже никогда не вернется.

Трудности как будто делали Иуду сильнее: так было в Чарльстоне и Йеле; так было и в Луизиане. Бенджамин продал плантацию и снял жилье для своих близких в пригороде Нового Орлеана, а сам перебрался в холостяцкую квартирку во Французском квартале. Жизнь предстояло начинать сначала.

Он вернулся к адвокатской практике. В Луизиане в то время не было недостатка в квалифицированных специалистах по коммерческому праву: Новый Орлеан, четвертый по величине город в США и крупнейший порт Юга, стал центром деловой активности «страны Дикси», как южане называли свои земли. Но именно в этой сфере — торговые счета и страховки, контракты и кадастры, рента и аккредитивы, векселя и коммерческие иски — Иуде не было равных. Французский язык, которым Бенджамин владел в совершенстве, использовался в законодательстве Луизианы в той же мере, что и английский. Испанский, который он также знал блестяще, был не менее важным языком коммерции на юге и западе континента.

В 1848 году Иуда Филипп Бенджамин получил право представлять дела в Верховном Суде Соединенных Штатов. Его первым оппонентом на слушании в Вашингтоне оказался адвокат Дж. Блэк, один из самых известных юристов страны, будущий генеральный прокурор США. Очевидцы запомнили высказывание секретаря суда после выступления Бенджамина: «Блэк может снять лавры. Маленький еврей из Луизианы вышиб его дело».

От былого мальчишеского облика Иуды почти ничего не осталось — преуспевающий юрист, не лишенный вкуса в одежде, гурман и тонкий ценитель креольской и европейской кухни, он заметно прибавил в весе. Современники отмечали его блестящие светские манеры, интеллект и удивлявшие многих хладнокровие и выдержку, которые не изменяли ему ни при каких обстоятельствах.

Он вновь показал себя незаурядным предпринимателем. Теперь Бенджамина привлекла идея развития сети железных дорог, столь необходимых для экономического процветания Юга. Страна Дикси, привыкшая к патриархальному, размеренному образу жизни, заметно отставала от мануфактурного Севера в строительстве железных путей. Первым удачным проектом группы бизнесменов, в которую входил Иуда, стала прокладка колеи от Нового Орлеана до Джэксона, столицы штата Миссисипи. Последний рельс был уложен в 1858 году, и аристократы-плантаторы, привыкшие к неторопливым и комфортным путешествиям на пароходе по Миссисипи, с недоверием взирали на свистящий чугунный локомотив, выбрасывавший снопы искр вместе со столбом дровяного дыма.

Сам Бенджамин жаждал куда большего. Во главе группы акционеров он вынашивал идею железнодорожной магистрали, которая начинаясь в долине Миссисипи, прошла бы через Техас и узкий мексиканский перешеек Теуантепек. Этот проект одно время соперничал с идеей строительства Панамского канала. В 1850 году Иуда выступил перед собранием акционеров: «Эта дорога перебрасывает нас сразу же через Мексиканский залив, через узкую полоску земли, которая отделяет Тихий океан от Атлантического… и если мы пересечем этот перешеек, что мы видим перед собой? Мир Востока! Торговля с ним делала из стран империи, и когда они лишались ее, то были словно пустая сума, бесполезные, ничего не стоящие. Эта торговля принадлежит Новому Орлеану».

1852 год стал вершиной его политической карьеры в Луизиане. Бенджамин принял самое активное участие в конституционном Конвенте в Новом Орлеане, выработавшем новую конституцию штата. Тогда же, опередив на выборах опытного луизианского политика С. Доунса, он был избран в Сенат США. Иуда Филипп Бенджамин стал первым в американской истории сенатором-евреем. Ребекке не суждено было порадоваться за сына — она ушла из жизни в 1847 году.

Посещавшие Америку в середине XIX века европейцы не раз отмечали, что Север и Юг в то время выглядели как две нации в состоянии глубокого конфликта. История регионального противостояния, расколовшего страну, иногда упрощенно сводится лишь к вопросу о рабстве. В основе «войны штатов» лежал обширный комплекс политико-экономических проблем. В обострявшейся схватке за власть промышленная и финансовая элита Севера явно одерживала верх. Аграрный Юг все острее чувствовал свое превращение во «внутреннюю колонию янки».

Страна Дикси производила в ту пору львиную долю национального богатства Соединенных Штатов. Табак, индиго, рис и сахар составляли немалую часть валового дохода. Но правил страной «Король Хлопок». Две трети мирового сбора хлопка приходилось на американский Юг. «Белое золото» доминировало и во внешней торговле США. Все текстильные мануфактуры Европы — от Манчестера до Москвы — работали на сырье, производимом в долине Миссисипи.

Юг растил хлопок, Север им торговал. Предприниматели Нью-Йорка клали в свой карман сорок центов прибыли с каждого «хлопкового доллара». При этом «земля Дикси» несла особое налоговое бремя. Промышленный Север вступил на путь протекционизма, устраняя европейских конкурентов высокими таможенными тарифами. Нуждавшийся в импорте Юг настаивал на свободной торговле. «Тарифы абсурда», как прозвали их южане, разоряли Дикси, зато служили интересам финансовой олигархии Севера.

Украшенный ложноклассическими драпировками зал Сената США превратился в арену регионального противоборства, самого длительного и ожесточенного за всю американскую историю. Юг нуждался в сильном голосе. Иуда Бенджамин, низкорослый провинциал среди «голубокровых» патрициев Капитолийского холма, постепенно завоевывал репутацию искусного оратора. Сохранились мемуары супруги сенатора-южанина Джефферсона Ф. Дэвиса: они встретилась с Иудой весной 1853 года на обеде в Белом доме, данном в честь новых конгрессменов. Столичная леди отметила, что поначалу Бенджамин «разочаровал» ее: невзрачный луизианец с сильно выраженными семитскими чертами лица. «Однако было бы трудно передать то впечатление, которое произвел на меня его голос, — вспоминала она, — словно серебряная нить вплелась в шумы в гостиной… С первой фразы, которую он произнес, он приковал к себе внимание аудитории».

История, не торопясь, расставляла главные фигуры будущей военной драмы. Через восемь лет сенатор Джефферсон Дэвис возглавит мятежные Конфедеративные Штаты и, после краха Юга, окажется в кандалах в крепостном каземате. Иуда Бенджамин в молодости мог встречать на улицах Нового Орлеана высокорослого Авраама Линкольна, перегонявшего плоты с грузами по Миссисипи. Оба плебеи с библейскими именами, познавшие нужду, сумевшие упорством и трудом выучиться юриспруденции, не слишком счастливые в браке с южанками, разными путями попали в Вашингтон. Одному выпадет стать президентом Соединенных Штатов и погибнуть в последние дни Гражданской войны. Другому — оказаться «Иудой Америки», которого обвинят в убийстве президента Линкольна.

В стенах Капитолия Бенджамин впервые столкнулся с Уильямом Генри Сюардом, который на годы стал его политическим визави. В сравнении с Иудой, Сюард был многоопытным государственным мужем: бывший губернатор штата Нью-Йорк, он в течение 12 лет занимал кресло сенатора в Вашингтоне. В нем видели наиболее вероятного кандидата на пост президента США. Умный и очень амбициозный политик, Сюард выражал интересы промышленного лобби Севера и, в первую очередь, большого бизнеса Нью-Йорка. И он был одним из немногих политиков, к кому Иуда питал плохо скрываемую неприязнь.

Схватка двух сенаторов, Бенджамина и Сюарда, начиналась с полемики по поводу прав штатов. Юридически этот принципиальный спор выглядел как различное толкование федеральной Конституции. Американский Союз возник в 1776 году как добровольное объединение республик-штатов. Согласно «южной» точке зрения, штаты сохраняли за собой все те права, которые они не делегировали центру. Федеральная власть не могла нарушать фундаментальное право штатов на самоуправление — именно эту точку зрения отстаивал южанин Бенджамин со всем свойственным ему красноречием.

Политическая философия Дикси взросла на аграрной экономике. Юг, родина большинства «отцов-основателей» США, продолжал жить наследием века Просвещения. В частности, идея постепенной отмены многовекового института рабовладения — без развала экономики и социальных катаклизмов — занимала умы либеральных политиков Старого Юга. Консерваторы же в ответ вспоминали имя каретника Тревиса и 1831 год: в то лето страна с ужасом узрела кровавый призрак грядущих потрясений.

Небогатое семейство Джозефа Тревиса, каретных дел мастера из южной Вирджинии, содержало ферму, где бок о бок с несколькими чернокожими трудились и сыновья хозяина. Сами рабы признавали, что «мастер» был по-христиански милосерден. Его особым расположением пользовался тридцатилетний Нат Тернер, сын африканки и беглого раба, надзиравший за работами на ферме, если хозяин был занят. Рабы звали Тернера «Проповедником» — он был глубоко набожен и имел влияние на своих собратьев. Хозяин разрешил ему обзавестись семьей и поощрял его религиозное образование. В воскресенье 21 августа 1831 года, с наступлением темноты, «Проповедник» собрал «учеников» на очередное моление. Дух укреплялся не только проповедью, но и разрешенным по воскресеньям яблочным бренди. Нат Тернер поведал своим товарищам, что ему было видение в небесах, и Голос возвестил: «Кто был последним, станет первым». После чего семеро негров, вооруженных топором, проникли через окно в дом хозяина. «Проповедник» нанес первый удар, затем к расправе присоединились его «ученики». Джозеф с супругой даже не успели проснуться. Такая же участь постигла их сына, обучившего «Проповедника» грамоте, и шестнадцатилетнего подмастерья, жившего с детьми Тревиса. Последним живым в доме оставался годовалый сын хозяина. Нат Тернер часто играл с ним, и рука его дрогнула. Другой раб размозжил голову младенца об угол камина.

Мятежники захватили несколько мушкетов, переоделись в одежды хозяев и украсили себя боевыми красными лентами. Когда в доме закончилась красная ткань, восставшие изготовили ленты из простыней и окрасили их кровью убитых. Затем отряд «Проповедника» отправился на соседнюю ферму, где жил шурин Тревиса с единственным слугой. Там им хватило несколько минут для расправы. Следующим на пути был дом вдовы Риз с сыном. Дверь в их доме не запирали на ночь. Единственным белым, кто смог уцелеть, оказался управляющий фермой. Искалеченный, он сумел сбежать под покровом ночи. На рассвете еще две близлежащие фермы превратились в кровавую баню. Здесь повстанцам удалось раздобыть виски и декорировать свою одежду серебряными украшениями. В отряде «Проповедника» было уже полтора десятка чернокожих.

К тому времени, как весть о мятеже стала распространяться по округе, Нат Тернер «навестил» еще несколько ферм на своем пути, оставив после себя обезглавленные и обезображенные трупы хозяев, главным образом женщин и детей. Лишь одной из девочек удалось спастись в лесу благодаря помощи чернокожей служанки. Некоторые из хозяев успели покинуть свои фермы и их рабы начали грабеж имущества. Капитан Бэрроу оборонял дом до последнего, дав возможность своей молодой жене со служанкой бежать через задний двор. Из уважения к его мужеству «Проповедник» с друзьями не осквернили тело — они лишь по очереди пили его кровь.

Банда на несколько часов задержалась на местной винокурне, что позволило белому населению эвакуировать сотни женщин и детей и организовать ополчение. Встретив вооруженный отпор, «ученики» Тернера пали духом и разбежались. Сам «Проповедник» поначалу избежал пленения и был пойман в лесах лишь через месяц.

Восстание Ната Тернера стоило жизни восьмидесяти белым фермерам (почти половина из них не имели рабов). Семнадцать мятежников были отправлены на виселицу. В стране Дикси предпринимались чрезвычайные меры безопасности. Все взрослое белое мужское население поголовно вооружалось. Запретили или сильно ограничили существовавшие ранее формы социальной жизни чернокожих. Идеи либерализма больше не были в чести на Юге. Многим тогда приходила на ум знаменитая фраза Т. Джефферсона: «Рабовладение сходно с удерживанием волка за уши; это опасно, но еще страшнее его отпустить».

Покуда южане тешили себя патриархальными иллюзиями, «страна янки» переживала невиданный всплеск реформаторства. Истеричные утописты на Севере вели борьбу за бесконечные реформы: общества трезвости добивались введения «сухого закона» (закон был одобрен в 13 штатах), другие общества ратовали за пацифизм и брачную реформу. На Севере возникли и получили заметное влияние многочисленные религиозные секты и течения, вроде антимасонской партии или националистической партии «ничего не знающих». В 1857 году Фридрих Зорге (дед известного советского разведчика Рихарда Зорге) основал в Нью-Йорке Пролетарскую лигу. Но особой, фанатичной непреклонностью отличались радикалы-аболиционисты (от латинского слова «abolitio» — «отмена», «уничтожение»), вкладывавшие в идею «немедленного освобождения рабов» весь нерастраченный пуританский пыл.

Сенатор Бенджамин вместе с другими лидерами Дикси, по сути, держал «интеллектуальную оборону». Его политические противники, исчерпав в ходе сенатской дуэли «парламентские» доводы, позволяли себе замечания в адрес его еврейского происхождения. Чаще всего он игнорировал подобные выпады с «постоянной улыбкой сфинкса». Известен лишь один случай, когда Иуда резко ответил на язвительную реплику сенатора Б. Уэйда, ярого аболициониста из штата Огайо. В накаленной атмосфере споров о рабстве Уэйд, намекая на древнюю историю евреев, назвал противника «израэлитом с египетскими принципами». Ответ Бенджамина звучал так: «Это правда, что я еврей, и когда мои предки получали свои Десять заповедей из рук Всевышнего на горе Синай, предки моего оппонента бродили стадом в британских лесах».

Много лет спустя сенатор Джордж Вест вспоминал, как он однажды спросил Денниса Мерфи, официального репортера в Капитолии в течение 40 лет, кто, по его мнению, был наиболее ярким оратором в Сенате. Мерфи ответил без колебаний: «Иуда Филипп Бенджамин из Луизианы». Отрывки из речей Бенджамина часто печатали столичные газеты. Даже недоброжелатели признавали логическую силу его аргументации. Его имя вошло в известное издание «Лучшие ораторы мира». Все чаще Бенджамина стали упоминать в качестве кандидата на различные влиятельные посты. Ему прочили кресло в Верховном Суде США.

8 июля 1858 года Сенату предстояло обсудить текущие вопросы, связанные с финансированием армейского вооружения. На замечания коллег отвечал глава военного комитета, сенатор от штата Миссисипи Джефферсон Ф. Дэвис. Дискуссия выглядела вполне рядовой и будничной, пока не подошла очередь Бенджамина задавать вопросы. Профессиональный военный, герой мексиканской компании Дэвис с трудом сдерживал раздражение, отвечая дотошному «непрофессионалу». Взрывной темперамент Дэвиса, подогретый подчеркнуто невозмутимой манерой Иуды вести дискуссию, привел к обмену колкостями. Сенатор Дэвис, возвращаясь на свое место, назвал Бенджамина «заказным адвокатом». Тот взял листок бумаги и набросал несколько строк. Для окружающих смысл его действий был очевиден: неписаные законы того времени требовали, чтобы джентльмен защищал свою честь на дуэли. Сенатор Дж. Байярд, секундант Бенджамина, передал Дэвису в конце дня письменное требование сатисфакции.

XIX столетие в США с полным правом можно назвать «веком дуэлей», несмотря на то, что поединки почти повсеместно находились под запретом. В среде плантаторской аристократии Юга культивировался особый «кодекс чести», строго регламентировавший правила поведения в высшем обществе. На дуэлях дрались конгрессмены и юристы, офицеры и газетные издатели. Губернатор Южной Каролины Джеймс Гамильтон был знаменит тем, что четырнадцать раз выходил на поединок и всегда наносил ранение сопернику. Излюбленным местом для дуэлей столичных политиков было поле в Блейденберге (штат Мэриленд), в пяти милях от Вашингтона. Так обходили формальный запрет на поединки в столице.

Трудно представить, о чем думал Иуда Бенджамин, ожидавший ответа Дэвиса. Многим тогда приходила на ум историческая параллель с другой известной американской дуэлью. В 1804 году на берегу Гудзона стрелялись первый американский министр финансов, один из «отцов-основателей» страны Александр Гамильтон и вице-президент США Аарон Бэрр. Они были почти ровесниками — Гамильтон и Бенджамин — оба безродные выходцы с Виргинских островов, сделавшие блистательную политическую карьеру в Соединенных Штатах. Первый же выстрел Бэрра оборвал жизнь «финансового гения Америки».

Особый драматизм сенатского конфликта заключался в том, что Иуда Бенджамин был близорук и никогда не держал в руках пистолета или шпаги. Полковник Дэвис слыл прекрасным наездником и стрелком. За ним, согласно дуэльному этикету, осталось право выбора оружия и условий поединка. Сценарий дуэли нетрудно было предугадать: самым благоприятным ее исходом могло стать публичное унижение Бенджамина. В Вашингтоне кто с сочувствием, кто со злорадством представляли поединок между гигантом Дэвисом и коротышкой из Нового Орлеана. Однако герой Буэна-Висты Джефферсон Дэвис также был южанином-джентльменом. На следующем же заседании в Капитолии он попросил слова, встал и принес публичные извинения сенатору Бенджамину. Иуда поднялся со своего места и протянул Дэвису руку. В Сенате раздались аплодисменты.

Несостоявшаяся дуэль позволила двум политикам оценить личное мужество друг друга. С этого дня зародилась взаимная симпатия, переросшая позднее в дружбу будущего президента Конфедеративных Штатов Америки и его государственного секретаря, дружбу, оказавшую столь значительное влияние на ход американской истории.

Разрушенный дом

К концу первого сенаторского срока Иуда Бенджамин сделал попытку восстановить семью. Он был однолюбом — историки не смогли обнаружить никакой другой, близкой ему женщины. Вновь и вновь шли письма во Францию — там жили по-прежнему прекрасная и легкомысленная Натали, и дочка Нинет, его маленький парижский ангел, не знавшая ни слова по-английски. Только в течение одного месяца в году, во время летних каникул в Сенате, Бенджамин мог навещать жену и дочь за океаном, но все эти годы он их обеспечивал матер иально.

Свою корреспонденцию Иуда впоследствии полностью уничтожил. В руки историков попал лишь не сгоревший клочок письма из Парижа с единственной фразой Натали. Впрочем, эта фраза, написанная по-французски, выглядит красноречивее многих длинных посланий. «Не говори со мной о моих больших тратах, — писала Натали, — это слишком скучная для меня тема».

Все предшествовавшие годы Бенджамин доказывал этой женщине, как много он был способен сделать для нее и дочери — совладелец одной из самых авторитетных юридических фирм, перспективный бизнесмен и восходящая звезда американской политики. Натали, в конце концов, оценила его усилия и согласилась переехать в Вашингтон. Кресло мужа-сенатора на Капитолийском холме открывало перед «столичной дамой» заманчивые перспективы.

Новый семейный очаг Бенджамина должен был удовлетворить самый взыскательный вкус. Трехэтажный особняк на площади Лафайет, неподалеку от Белого дома, считался одним из лучших зданий в городе. Построенный в 1819 году по проекту Б. Латроба — первого архитектора Капитолия США, — дом служил в прошлом резиденцией нескольких государственных секретарей и послов европейских стран. К приезду жены и дочери Иуда Бенджамин истратил тысячи долларов на украшение особняка. В доме сенатора появились английское серебро и фарфор, голландская живопись, французская мебель, бронза и гобелены и, конечно, слуги, говорившие по-французски и знакомые с парижской кухней и этикетом.

Столица Соединенных Штатов в те времена вызывала у европейцев снисходительную улыбку. Непролазная грязь повсюду и строительные леса были первым впечатлением приезжающих в Вашингтон. Молодой нации едва исполнилось восемьдесят лет, и еще живы были многие, кто помнил на месте федеральной столицы обширное болото. На плохо вымощенной Пенсильвания-авеню, проложенной от Капитолия к Белому дому, добротные особняки соседствовали с жалкими лачугами. Мраморные постройки в стиле классицизм стояли бок о бок с коровниками и свинарниками. Тридцать семь церквей различных конфессий состязались с еще более многочисленными кабаками и притонами. Здесь звучали все американские диалекты, бывшие в ходу на территории от Луизианы до Мэйна, — протяжная южная речь, гнусавый говор янки, грубоватый жаргон Запада.

Вашингтон оставлял впечатление чего-то незаконченного, особенно Капитолий, с его темным деревянным куполом и недостроенными крыльями. Еще большее ощущение незавершенности и неустойчивости являла картина политической жизни страны. Два несхожих общества, две культуры и два различных видения будущего противостояли друг другу в рамках Союза штатов. Север, опираясь на банковский капитал, центральную власть и прикрываясь лозунгом борьбы против рабства, стремился к экономическому подчинению Дикси. Юг боролся за свои права и, в конечном счете, за свою политическую независимость. Дальновидный У. Сюард даже произнес слова о «неразрешимом конфликте».

Сенатор из жаркой Луизианы принадлежал к умеренному крылу политиков Дикси: он стоял за урегулирование конфликта на конституционной основе, чтобы избежать раскола страны. Но радикалы с обеих сторон не желали компромисса. Все чаще аболиционисты призывали к «крестовому походу» против Юга. Горячие головы среди южан все настойчивее требовали сецессии — выхода из федерального Союза.

Тем временем образ жизни Натали Сен-Мартин стал излюбленной скандальной темой среди высшего вашингтонского общества. Сплетни об «экстравагантном поведении» супруги сенатора Бенджамина быстро поползли по столице. История о ее связи с молодым красавцем-офицером из прусского посольства охотно обсуждалась на каждой вечеринке, концерте или спектакле. В итоге, спустя всего несколько месяцев после возвращения в Америку, неверная жена, теперь уже навсегда, уехала с дочерью в Париж.

Бенджамин бросил дом и переехал к друзьям. Все недавно купленное имущество он выставил на аукционную распродажу. Даже видавшие виды эксперты-искусствоведы были поражены качеством представленных художественных произведений. Весь столичный бомонд ходил на площадь Лафайет прицениться или просто поглазеть на полный диковинок особняк, покинутый своими хозяевами.

Иуда как мог залечивал рану. В то время он был частым посетителем Библиотеки Конгресса (сохранился формуляр с длинным списком его заказов). Лучшими собеседниками сенатора в ту пору стали античные философы и историки. Из современной ему английской литературы он предпочитал элегии А. Теннисона.

29 ноября 1859 года Иуда Бенджамин был переизбран на второй срок в Сенат. Спустя три дня в Вирджинии повесили Джона Брауна. Конь Бледный, верхом на котором восседала Смерть Союза, появился в старейшем американском штате. Религиозный фанатик-аболиционист Джон Браун считал себя посланцем Бога на земле. Отец двадцати детей, неудачник в бизнесе, он пережил ряд банкротств в шести штатах и большую часть жизни провел в бегах, спасаясь от кредиторов. Своей главной целью Браун считал освобождение рабов через вооруженное восстание. Его отряд стал известен своими зверствами в Канзасе. Однажды на вопрос, зачем его сообщники убивают даже детей, он ответил: «Из гнид вырастают вши». В ночь на 16 октября 1859 года семнадцать белых и пять чернокожих под командой Брауна пересекли границу Вирджинии и захватили армейский арсенал в городе Харперс-Ферри. Отсюда они рассчитывали повести восставших рабов далее на юг.

Первой жертвой «освободителей» оказался чернокожий обходчик железной дороги, попытавшийся поднять тревогу. Затем они захватили несколько заложников, среди которых оказался Луис Вашингтон, потомок первого президента США. Браун вооружился шпагой, отобранной у пленника — подарком прусского короля Фридриха II Джорджу Вашингтону. Более суток арсенал и заложники находились в руках Джона Брауна, но рабы не поддержали его. Местное ополчение и подоспевшие в Харперс-Ферри федеральные войска блокировали мятежников. Морская пехота под командованием полковника Роберта Ли штурмовала арсенал. Двое сыновей Брауна были убиты, а сам он после ранения взят в плен.

Суд и многочисленные расследования прессы и сенатского комитета подтвердили самые худшие опасения южан: рейд Джона Брауна не был одиночной вылазкой банды фанатиков — он готовился на деньги бостонских и нью-йоркских радикалов. Энтузиасты с Севера финансировали и другие авантюры в землях Дикси. «Вот он, неразрешимый конфликт Сюарда и аболиционистов в действии», — писали газеты Юга.

На Севере Брауна превозносили как героя и мученика. Прямо с виселицы он шагнул в сонм святых и боевые марши недалекого будущего. Стала широко известной его предсмертная записка: «Я уверен, что преступления этой греховной страны могут быть смыты только Кровью». На Юге жестокий безумец вызвал в памяти мятежи с горящими плантациями и растерзанными телами фермерских жен и детей на пороге разграбленных домов. Страх расползался во мраке южных ночей. В некоторых штатах вновь началось поголовное вооружение белого мужского населения. За три дня Джон Браун преуспел в том, что не удавалось сделать южным сепаратистам на протяжении тридцати лет. Обе части некогда единой страны разделила глубокая пропасть недоверия и враждебности.

Так завершалось бесславное президентство Дж. Бьюкенена, не сумевшего предотвратить раскол страны. Глубокий кризис переживала и возглавляемая им Демократическая партия, с которой связал свою политическую судьбу Иуда Бенджамин. Разлад среди демократов был столь глубоким, что на выборах 1860 года каждая из фракций выдвинула своего кандидата в президенты США. Так пришло время Авраама Линкольна, долговязого провинциального адвоката с грубоватыми манерами, ставшего лидером новой Республиканской партии.

«Странные и противоречивые элементы собрались со всего света, и создали могущественную партию, в которой соединились молодость, различные программы, религиозные фанатики, доморощенные философы и честолюбивые политические деятели. Влиятельные группы промышленников, железнодорожных магнатов и финансистов пришли к выводу, что это многообещающая партия», — писал историк Карл Сэндберг. Вождем республиканцев считался Уильям Сюард, уже примерявшийся к роли хозяина Белого дома. Но партийный конвент в 1860 году его не поддержал: политические дельцы, контролировавшие съезд, знали, что сенатор Сюард человек слишком опытный и самостоятельный.

Пятидесятилетний Авраам Линкольн был малоизвестным юристом из западного штата Иллинойс. Он несколько раз терпел неудачу на местных выборах. Программа будущего президента была расплывчатой. Сильную федеральную власть и протекционистский тариф он считал панацеей от всех бед. Линкольн называл рабовладение моральным злом, но относился к неграм как к чужеродной расе, подлежавшей выселению на прародину в Африку. «Освободить их и сделать равными нам в политическом и социальном отношении? — восклицал Линкольн на одном из митингов, — Мои чувства против этого». В 1858 году, во время предвыборных дебатов в Иллинойсе, Линкольн говорил: «Я никогда не был склонен делать из негров выборщиков или присяжных, предоставлять им должности или разрешать им браки с белыми людьми… Я, как и любой другой, сторонник превосходства белой расы». Слова «умеренного» Линкольна, типичные для той эпохи, сегодня звучат как речи ультрарасиста.

На президентских выборах 1860 года Авраам Линкольн оказался кандидатом меньшинства. Он набрал менее 40 % от общего числа голосов. В южных штатах его имя даже не появилось в избирательных бюллетенях. Но раскол Демократической партии и разброс голосов между тремя другими кандидатами обеспечили Линкольну победу. Густонаселенные штаты Севера, куда шел основной иммиграционный поток, уже преобладали в Конгрессе. Теперь же голосами коллегии выборщиков хрупкое политическое равновесие между Севером и Югом было окончательно разрушено.

Во время выборов Бенджамин отсутствовал в столице. Он был в Калифорнии, где возглавлял работу сенатской комиссии по свободным землям. Возвратился он в совсем другую, уже расколотую страну. Чарльстон, город детства Иуды, первым заявил о выходе из федерального Союза: 20 декабря 1860 года Конвент Южной Каролины одобрил сецессию. В течение месяца с небольшим отделились еще шесть штатов — Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана и Техас.

В новогодний вечер 1860 года столичная публика и репортеры переполнили верхние галереи Сената. Иуда Бенджамин выступал с прощальной речью: «Нам говорят, что… Юг поднял восстание без причины и что его жители предатели. Восстание! Весьма точное слово для признания… Когда это, господа, миллионы людей, как один, организованно поднимали нарочито бесстрастное восстание против справедливости, истины и чести?..» Речь сенатора неоднократно прерывалась неистовыми аплодисментами, порядок среди публики восстанавливали с трудом. Иуда Бенджамин, обращаясь к своим коллегам-сенаторам от северных штатов, говорил о необходимости предотвращения братоубийственной войны: «Мы просим, мы умоляем вас: дайте нам уйти с миром. Я заклинаю вас не потакать иллюзиям, что моральный долг или совесть, выгода или честь навязывают вам необходимость вторжения в наши штаты и пролития крови. У вас нет для этого оправданий».

То было время, когда политические противоречия раскалывали семьи на всех социальных уровнях, когда близкие родственники оказывались по обе стороны баррикад. В еврейской семье Бенджамина Гемпа, мелкого производителя пеньки из Кентукки, один из сыновей ушел сражаться за «дело Юга», а другой погиб в армии северян. В семье Мэри Тодд Линкольн, жены президента США, ее младший брат Джордж и три сводных брата стали офицерами армии Дикси.

«Рассудительные и консервативные южане, — писал Бенджамин, — не в силах сопротивляться бурному потоку, смывающему все вокруг… Это революция,… причем самого неистового толка… которую усилия отдельных людей могут остановить с тем же успехом, что и лейка садовника — пожар в прерии». В подтверждение его слов, щеголяя в голубых кокардах, «якобинцы Дикси» распевали на улицах Чарльстона и Нового Орлеана «Южную Марсельезу».

4 февраля 1861 года сенаторы штата Луизиана И. Бенджамин и Дж. Слайделл официально сложили в Вашингтоне свои полномочия. Бостонская газета «Транскрипт» в начале 1861 года в редакционной статье «Дети Израиля» атаковала Бенджамина и евреев-южан за поддержку сецессии, а затем обвинила в нелояльности всех евреев Соединенных Штатов. В самом начале войны одна из нью-йоркских газет утверждала, будто Иуду изгнали из Йеля за кражу денег у своих товарищей и что он остался должен университету шестьдесят четыре доллара тридцать два цента. Сенатор из Массачусетса Генри Вильсон (будущий вице-президент США) обвинил Бенджамина в «заговоре с целью расчленения Союза и свержения правительства принявшей его страны, дающей равенство в правах даже расе, которая побивала камнями пророков и распяла Спасителя».

Подобные настроения не были исключением. Будущий семнадцатый президент США Эндрю Джонсон говорил в личной беседе с сенатором Ч. Ф. Адамсом: «Этот отверженный Бенджамин! Он относится к стране и правительству как к старой одежде. Он продал старую одежду и продаст новую, если сможет на этом заработать два или три миллиона». «Иуда Америки» и его политические «тридцать сребреников» — такой образ Бенджамина не сходил с газетных полос в США.

Маленькая красивая война

День рождения первого американского президента с особым значением отмечали в феврале 1861 года в обеих частях некогда единой страны. Для Севера Джордж Вашингтон был «отцом-основателем» федерального государства, для Юга — национальным героем, поднявшим знамя борьбы против попираемых прав американцев.

4 февраля 1861 года в Монтгомери, столице штата Алабама, конвент отделившихся штатов провозгласил создание Конфедеративных Штатов Америки. В основе конституции нового государства лежала конституция США, однако главный акцент был сделан на «суверенитете и независимом характере» штатов. Специальной статьей запрещалась международная работорговля. 18 февраля президентом Конфедерации на единственный (шестилетний) срок был избран Джефферсон Ф. Дэвис.

Бенджамин в те дни находился в Новом Орлеане, где рассчитывал возобновить адвокатскую практику. Там же Иуду застала весть, что президент Дэвис желает видеть его в составе кабинета министров. Впоследствии Джефферсон Дэвис писал в мемуарах: «У мистера Бенджамина из Луизианы была очень высокая репутация юриста и, будучи знакомым с ним в Сенате, я всегда отмечал его ясный ум и огромную работоспособность. Именно поэтому я предложил ему пост генерального прокурора».

По словам тогдашнего военного министра Конфедерации Л. Волкера, Бенджамин оказался «единственным здравомыслящим человеком» в составе кабинета. На первом же заседании Иуда предложил, чтобы правительство закупило как можно больше хлопка и отправило его в Европу, а также «немедленно приобрело 150 тысяч ружей, орудия и амуницию в счет этого хлопка».

К предложению «адвоката» никто не прислушался. В те дни всеобщей эйфории мало кто полагал, что страну ожидает длительная и жестокая война. Л. Волкер позднее признавался, что утверждал, будто сможет «вытереть своим носовым платком всю кровь, которую прольют в этой войне». И только когда Линкольн объявил морскую блокаду Юга, кабинет министров запоздало осознал свою недальновидность в первые месяцы существования Конфедерации.

Назначения в администрации Дэвиса оказались не слишком удачными. Сам президент впоследствии говорил, что старался, главным образом, обеспечить «политическое представительство» всех южных штатов. Лишь трое, включая Бенджамина, остались в составе кабинета до последнего дня Конфедерации. Государственный секретарь Р. Тумбс любил говорить, что его департамент находится в его цилиндре, а архив — в его карманах. Военный министр Л. Волкер не слишком активно занимался созданием регулярных вооруженных сил. В стране царила все та же мирная жизнь. В веселом и преуспевающем Новом Орлеане давали оперу, балы и концерты. В Монтгомери и Чарльстоне также не было недостатка в помпезных ритуалах и торжественных церемониях. «Юг в ту пору процветал, и это убыстряло темп жизни. Весь мир требовал хлопка, и девственная, плодородная земля рождала его в изобилии. Он был ее дыханием, биением ее сердца, его посевы и сборы — пульсацией крови в ее жилах. В бороздах пахоты произрастало богатство, а вместе с ним самонадеянность и спесь; они росли вместе с зелеными кустами и акрами пушистых коробочек. Если хлопок может принести богатство нынешнему поколению, как же приумножат его последующие!» — писала о тех днях Маргарет Митчелл в знаменитом романе «Унесенные ветром».

Генеральный прокурор Конфедерации Иуда Бенджамин, привыкший к ежедневной кропотливой работе, оставался верен себе. К тому же ему было поручено возглавить министерство юстиции, первое в американской истории (министерство юстиции США появилось лишь в 1870 году). Впрочем, рутинная работа Бенджамина по назначению местных прокуроров и судебных исполнителей вызывала мало интереса. Той весной внимание всей страны было приковано к форту Самтер — маленькому островку, прикрывавшему вход в гавань Чарльстона. События, разыгравшиеся здесь в апреле 1861 года, стали рубежом между миром и войной.

Власти Южной Каролины уже более трех месяцев требовали от правительства в Вашингтоне вывода федеральных войск из гавани Чарльстона. Присутствие северян в форте Самтер было равносильно присутствию солдат-южан в бухте Нью-Йорка. Командовавший небольшим гарнизоном форта майор Р. Андерсон, южанин из семьи рабовладельцев, остался верен федеральной присяге. Между тем Иуда Бенджамин использовал свои личные вашингтонские связи и уведомил государственного секретаря США Уильяма Сюарда, что правительство Конфедерации не станет долго выжидать. Это была последняя, известная историкам, попытка предотвратить вооруженный конфликт.

Бывший сенатор от Нью-Йорка Сюард занял главенствующее положение в кабинете Линкольна и определял не только внешнюю, но и, во многом, внутреннюю политику США. В кулуарной беседе с одним из вашингтонских боссов Сюард посетовал: «Я был только что выдвинут как республиканский кандидат в президенты и должен был отступить, чтобы освободить место иллинойскому адвокатишке». Но прежде пассивный Линкольн принял судьбоносное для страны решение. Президент США известил, что посылает морем подкрепление для гарнизона форта Самтер. Губернатор Южной Каролины в ответ был вынужден предъявить майору Андерсону требование об эвакуации. Срок ультиматума истекал на рассвете 12 апреля 1861 года.

Война начиналась как красивое представление. Командующий силами южан щеголеватый генерал Пьер Борегар, в ожидании, когда истечет срок ультиматума, послал своим противникам вино и дорогие сигары. Всего несколько лет назад Борегар был артиллерийским инструктором в военной академии Вест-Пойнт, где его наставником был Роберт Андерсон. Теперь учитель и ученик готовились к артиллерийской дуэли.

Ранним утром 12 апреля 1861 года генерал Борегар отдал приказ об обстреле форта. Честь первого выстрела была предоставлена штатскому — седовласому джентльмену Эдмунду Раффину — известному ученому-химику, писателю, теоретику «южной нации».

Небольшой гарнизон форта Самтер не смог долго сопротивляться бомбардировке и капитулировал утром 14 апреля. Единственной жертвой артиллерийской дуэли стала лошадь конфедератов. Майор Андерсон получил от генерала Борегара разрешение на артиллерийский салют при спуске флага США. Побитый осколками флаг Андерсон увез с собой в Вашингтон. Таковым оказалось бескровное начало самой кровавой за всю американскую историю войны.

На следующий день, 15 апреля 1861 года, президент США Линкольн объявил отделившиеся штаты мятежными и начал набор добровольцев в армию. В ответ на это еще четыре штата — Вирджиния, Арканзас, Теннесси и Северная Каролина — примкнули к Конфедерации. Ни один из штатов не покидал Союз с такой болью, как Вирджиния. «Матерь штатов» подарила стране лидеров Американской революции, творцов федеральной конституции и семерых президентов. Вместе с Вирджинией ушел полковник Роберт Ли, отказавшийся от предложенных Линкольном генеральских погон и поста командующего армией США.

19 апреля 1861 года Авраам Линкольн объявил морскую блокаду портов Юга. Федеральные корабли должны были полностью изолировать мятежников от внешнего мира. На Севере в ускоренном порядке приступили к строительству нового военно-морского флота. Джефферсон Дэвис называл создаваемую Линкольном армию «поссе комитатус» (кучка добровольцев, помогающих шерифу справиться с беспорядками), которые хотят арестовать пять миллионов человек, поставленных вне закона. В обращении к армии он именовал Линкольна «узурпатором». Линкольн же в своих речах и статьях делал вид, что Джефферсон Дэвис не существует как политическая фигура.

В мае 1861 года кабинет Дэвиса принял решение о переносе столицы Конфедеративных Штатов из Алабамы в столицу Вирджинии Ричмонд. Иуда Бенджамин, один из немногих, возражал против этого. Перенос столицы в Вирджинию должен был подчеркнуть идейную преемственность «отцов-основателей» Конфедерации. Ричмондские памятники Джорджу Вашингтону и Томасу Джефферсону служили символом политического курса Юга. Но с военной точки зрения Ричмонд, расположенный всего в ста милях от границы с северными штатами, оказался более уязвимым. Голос Иуды вновь не был услышан. Впоследствии Конфедерация потратит огромные людские и материальные ресурсы, защищая свою столицу от бесконечных атак.

Война начиналась с небольших стычек, постепенно охватывавших территорию пограничных штатов. Но обе стороны ждали генерального сражения, которое, как полагали, решит исход этого конфликта. Политическая элита Севера требовала похода на столицу Дикси. Газеты писали: «Вперед, на Ричмонд! Нельзя допустить, чтобы мятежный конгресс собрался там в июле! Национальная армия должна взять Ричмонд!»

4 июля 1861 года, в День независимости США, в Вашингтоне начал работу федеральный Конгресс. В своем первом послании к Конгрессу президент США детально изложил программу решительного подавления мятежа и получил для ее осуществления все полномочия, которые просил. Линкольн произвел торжественный смотр вашингтонских полков. После президентского благословления 37-тысячная «великая армия» под командованием генерала Макдауэлла отправилась в поход на юг. Их ожидала 22-тысячная армия конфедератов под командованием генерала Борегара. Луизианец Борегар обратился к солдатам: «Безрассудный и беспринципный тиран напал на нашу землю. Авраам Линкольн, вопреки всем моральным, законным и конституционным правам, бросил свои аболиционистские войска против нас… Ваша честь и честь ваших жен и дочерей, ваше имущество и ваше будущее под угрозой».

Когда-то Макдауэлл и Борегар окончили один класс военной академии Вест-Пойнт. В воскресенье 21 июля 1861 года на лугах у небольшой речки Булл Ран (Бычий выгон) бывшие сокурсники встретились как враги. К федеральным войскам присоединилось большое количество вашингтонской публики. Конгрессмены прибыли в экипажах, сопровождаемые дамами в кринолинах и чернокожими слугами. Помимо подзорных труб, лорнетов и театральных биноклей зрители принесли с собой бутылки шампанского и корзинки для воскресного пикника. Война представлялась короткой прогулкой на юг и покорением самоуверенных джонни (так в годы войны северяне пренебрежительно называли южан).

К полудню армия Макдауэлла смяла левый фланг конфедератов. Толпа зевак ликовала. Победа была столь очевидной, что мародеры по краям поля боя начали собирать «сувениры», снимая с убитых южан эполеты, кокарды, вытаскивая из их карманов деньги. Макдауэлл поторопился отправить в Вашингтон реляцию о победе. И все же центр южан, где стояла вирджинская бригада ополченцев под командованием Томаса Джексона, удержал позиции. Бывший профессор математики Джексон получил за этот бой прозвище «Каменная стена». В четыре часа пополудни Борегар, получив подкрепление, перешел в неожиданную контратаку. Отступление северян вскоре превратилось в беспорядочное бегство. Тысячи людей в военной форме, срывая с себя ремни и подсумки, бросая оружие и знамена, бежали со всех ног, а впереди них в своих роскошных кабриолетах и ландо мчалось блестящее вашингтонское общество. Федеральная армия оставила на поле боя всю артиллерию, огромное количество другого вооружения и военного снаряжения. При Булл Ране впервые было поднято знамя Конфедерации — красное полотнище, пересеченное голубым Андреевским крестом с белыми звездами.

Когда весть о случившемся достигла Европы, английский премьер-министр Генри Пальмерстон, один из самых влиятельных голосов в мировой политике XIX века, произнес фразу, ставшую знаменитой: «Истина заключается в том, что Север воюет за идеи профессиональных политиканов, в то время как Юг сражается за то, что они считают, верно или неверно, своими жизненными интересами».

«Ложе из лепестков роз»

17 сентября 1861 года Иуда Бенджамин был назначен военным министром Конфедеративных Штатов с сохранением должности генерального прокурора. В истории мятежного Юга он оказался единственным членом кабинета, который совмещал два поста. Очень скоро Бенджамин приобрел титул «Мозга Конфедерации». Президент Дэвис безоговорочно полагался на него и часто поручал ему работу, далеко выходящую за рамки непосредственных обязанностей министра. Как правило, все возникающие проблемы, не относившиеся к работе определенного департамента, направлялись для решения в кабинет Бенджамина.

«Вы, конечно, оставили мне ложе из лепестков роз», — написал Бенджамин уходившему в отставку военному министру Л. Волкеру. Иуда ясно осознавал всю сложность задач, с которыми сталкивалось новорожденное государство. Двадцать три северных штата, куда шел мощный иммиграционный поток, имели подавляющее превосходство в людских и материальных ресурсах. Север производил 97 % американского вооружения и 96 % железнодорожного оборудования. Стоимость всей промышленной продукции Дикси в 1860 году составляла менее четверти промышленной продукции одного штата Нью-Йорк. Сельскохозяйственный Юг владел менее 1/5 денежных депозитов страны, часть из которых была арестована в банках Севера.

В одной из докладных президенту Дэвису Иуда Бенджамин писал: «Трудности лежат не в законодательной сфере. Законы не могут сразу превратить фермеров в оружейников. Наши люди, в основном, не мастеровые. На единственном оружейном заводе в Ричмонде можно резко увеличить рост продукции, если мы доставим квалифицированный персонал». Во многом благодаря титаническим усилиям нового военного министра начался перевод экономики Юга на военный лад.

«Королевству хлопка» нужны были заводы и фабрики, прокатные станы и арсеналы, ремонтные мастерские, рудники и угольные копи. Бенджамин вел постоянную борьбу с неопытностью чиновников, путаной организацией армии, бюрократизмом местных канцелярий. Ему приходилось принимать участие в руководстве армией, состоявшей из нескольких категорий военных соединений: кадровых войск, ополченцев-добровольцев, народной милиции штатов. Формирование эффективно действующей армии, способной проводить крупные стратегические операции, требовало напряженной умственной работы. Военный департамент тонул в море писем, приказов, депеш, инструкций, директив, выступал в роли посредника между генералами и президентом. В довершение ко всему на ведомство Бенджамина возложили и функции министерства внутренних дел.

Жена президента Конфедерации Варина Дэвис писала в своих мемуарах: «То было любопытное зрелище — две противоположности стали друзьями — президент и военный министр. Это было постепенное сближение, медленное, но все более прочное». Джефферсон Дэвис и Иуда Бенджамин проводили вместе по 12–14 часов в день. Они как бы дополняли друг друга: нервный, импульсивный Дэвис и невозмутимый, методичный Бенджамин. Тысячи и тысячи документов — официальных инструкций, писем, телеграмм военным, дипломатам, политикам, издателям, известным людям — подготовил Иуда для главы Конфедерации. Не случайно Варина Дэвис называла его «правой рукой президента».

В ноябре 1861 года в восточном Теннесси вспыхнуло восстание противников Конфедерации. Партизанские отряды жгли мосты и разрушали железные дороги. Вдохновителем террора выступил «воюющий пастор» Уильям Браунлоу. В прошлом пастор был известен своими открытыми антисемитскими высказываниями. В 1860 году, когда Конгресс США пригласил раввина на открытие очередной сессии, Браунлоу сказал: «Если они пригласили одного из убийц Христа, их сердца и мысли готовы на все». Во время войны любимой мишенью методистского проповедника стал Бенджамин.

Арестованный за подстрекательство к террору, пастор был доставлен в Ричмонд. Браунлоу рассказывал об этом: «Меня вызывал еврейчик, который, как я полагаю, был военным министром фиктивной Конфедерации. Он угрожал вздернуть меня, и я не ожидаю от него милости больше той, которая была проявлена его пресловутыми предшественниками в отношении Иисуса Христа». В марте 1862 года Бенджамин выслал фанатичного проповедника за пределы Дикси. На Севере пастору устроили триумфальную встречу. После войны Браунлоу стал губернатором Теннесси, где продолжил свою длинную историю антисемитских выступлений.

Американский историк Ф. Л. Ослей справедливо отмечал, что «семена смерти» Конфедерации были посеяны в момент ее рождения, и этими семенами оказались права штатов. Главный идеологический постулат сецессии сыграл роковую роль в судьбе Юга: страна не функционировала как единый механизм. Военный министр Бенджамин настаивал на всеобщем военном призыве. Некоторые штаты возражали, соглашаясь содержать лишь местную милицию. Губернатор Джорджии Браун заявлял, что войска нужны ему для защиты собственной территории и отказывался предоставлять солдат в армию Конфедерации. Губернаторы Миссисипи и Северной Каролины также неохотно отдавали правительству свои ресурсы и солдат. Борьба за выживание всей Конфедерации мало заботила «местных патриотов».

Президентский кабинет и Конгресс раздирали противоречия. Многие из известных политиков Юга считали, что они были бы лучше на президентском посту. Отставки министров следовали одна за другой. В 1862 году Ричмонд покинул вице-президент А. Стивенс, активно протестовавший против политики, «нарушающей права штатов».

На Севере тоже шли перемены. Спустя пять дней после поражения под Булл Раном Авраам Линкольн назначил нового командующего армией США на восточном театре военных действий. Им стал тридцатипятилетний генерал Джордж Макклелан. Он провел несколько удачных локальных операций в Западной Вирджинии, и бойкие на язык газетчики мгновенно окрестили его «военным гением» и «американским Наполеоном».

Прибыв в Вашингтон, Джордж Макклелан немедленно приступил к формированию армии, ставшей вскоре лучшей в мире по вооружению и экипировке. Одновременно он разрабатывал так называемый план «Анаконда», рассчитанный на постепенное военное и экономическое «удушение» мятежного Юга: захват его столицы, оккупацию плодородной долины реки Миссисипи и отсечение от Конфедерации богатых сырьем штатов Теннесси, Луизиана и Арканзас, полную морскую блокаду зависимого от подвоза оружия и товаров Юга.

Президент Линкольн говорил тогда, что готов «подавать коня» командующему, если тот принесет ему победу. Новый кумир Севера, амбициозный «Мак», охотно позировал фотографам в «наполеоновской» позе, заложив руку за отворот мундира.

В те дни Иуда Бенджамин предпринимал величайшие усилия по формированию, снабжению и вооружению армии Юга. Он создал внутри военного министерства девять слаженно работающих бюро, которые стали решать большинство вопросов военного времени. Но даже невероятной работоспособности Бенджамина, его методичности и внимания к каждой мелочи было явно недостаточно для не подготовленной к войне Конфедерации. Военный министр отвечал за все: отсутствие железнодорожного сообщения и раскисшие грунтовые дороги, плохую телеграфную связь и нерадивость местных интендантов.

К 1862 году оружейные заводы Севера, используя новейшее оборудование, выпускали около пяти тысяч ружей в день; Юг с трудом производил триста ружей старого образца в день: сказывалась нехватка станков и квалифицированных рабочих. Одновременно упало сельскохозяйственное производство: многие из плодородных южных земель были постепенно оккупированы или разорены. Даже в армии вводили сокращенный рацион, часто без мяса и хлеба; состоявший в основном из риса, бобов и кукурузных лепешек. И все же на Юге было достаточно продовольствия. Генерал Улисс Грант, будущий военный герой Севера, получал все необходимое с оккупированных им западных земель Дикси. Основной причиной трудностей со снабжением в Конфедерации стал кризис ее железнодорожной системы.

На беду Юга, большинство его железных путей было построено для транспортировки хлопка к морским портам. Не было даже прямой железнодорожной ветки, соединявшей два главных промышленных центра Ричмонд и Атланту. На огромной территории Луизианы насчитывалось лишь 328 миль чугунных путей, в основном одноколейных. К началу войны фрагментарной системой железных дорог Дикси оперировали 113 железнодорожных компаний; существовало 11 колей разной ширины. Губернатор Северной Каролины Венс отказался пустить через свой штат соединительную ветку с колеей той же ширины, что и в Вирджинии.

Стараниями Иуды Бенджамина началась национализация железных дорог Юга. Каждый локомотив был на вес золота. Выпуск железнодорожного оборудования и прокат рельсов существенно сократился из-за переориентации производства на военные нужды. Было решено разобрать многие второстепенные железные дороги для строительства новых, необходимых фронту путей. Это усложнило и без того тяжелую ситуацию со снабжением в тылу. Сотни тонн продовольствия гнили в ожидании отправки. Югу отчаянно недоставало соли, основного консерванта мяса в доэлектрическую эпоху. Нехватка была столь велика, что работавшие на солеварнях освобождались от военной службы. Земляные полы коптилен, пропитанные каплями с бекона, срывали и кипятили, чтобы не пропадали и крупицы соли.

В военном департаменте за Иудой ежедневно наблюдал внимательный и недобрый глаз. Чиновник Дж. Б. Джонс оставил целые тома дневниковых записей, вышедших после войны отдельной книгой. Среди воспоминаний Джонса встречаются и такие: «Все беды людей происходят из-за любителей негров вроде Бенджамина, еврея, жена которого живет в Париже». Всевидящий Джонс по-своему отметил и тесные, доверительные контакты Дэвиса и Бенджамина: «Президент болеет, и на улицах ходят слухи, что его готовят к причащению. Уповаю на это, ибо наступит тогда конец и потомку тех, кто распял нашего Спасителя».

В августе 1861 года Конгресс США, в котором заправляли республиканцы крайнего толка, принял закон о конфискации имущества участников мятежа (к имуществу относили и рабов). Президент Линкольн отменил на период войны действие законов о неприкосновенности личности. Солдаты обыскивали и закрывали редакции оппозиционных газет и журналов, а также ряд организаций Демократической партии. Свобода слова в США стала наказуемой. Линкольн отменил право арестованного на судебное слушание — мера, позволявшая быстро и надолго сажать в тюрьму всех «неблагонадежных». Государственный секретарь Уильям Сюард говорил, указывая на колокольчик на своем столе: «Я могу отправить в тюрьму любого человека, будь он виновен или нет».

Отсутствие четких юридических критериев «нелояльности» было безотказным инструментом в работе особых «военных комиссий», подменивших собой суды. Незаконные аресты стали повседневной практикой в борьбе с политическими противниками. Более 35 тысяч северян были отправлены в тюрьму за критику республиканской администрации. Протесты председателя Верховного Суда США Роджера Б. Тони оставались без внимания. Правительство Линкольна нарушило целый ряд положений Конституции и федеральные законы, введя, по сути, режим диктатуры.

7 ноября 1861 года у местечка Белмонт, на стыке штатов Миссури и Кентукки, южане нанесли поражение войскам Севера. Конфедератами командовал генерал Леонидас Полк, в прошлом протестантский епископ Нового Орлеана. Поверх генеральского мундира Полк по-прежнему носил скромное одеяние служителя Божьего, и время от времени читал солдатам проповеди и совершал церковные таинства. Во главе северян стоял Улисс Грант, который до войны был отставным капитаном, покинувшим службу из-за беспробудного пьянства (его отставку принял тогдашний военный министр США Джефферсон Дэвис). Грант жил в Иллинойсе и едва сводил концы с концами, торгуя конской упряжью. Вряд ли кто мог тогда заподозрить в нем будущего президента страны.

Изменчивое военное счастье было в тот день на стороне конфедератов. Они обратили северян в позорное бегство, захватили и сожгли их лагерь. В числе попавших в плен оказалась жена Гранта со своими рабами. Но недаром Уинстон Черчилль сказал как-то про Гражданскую войну в США, что «это была последняя война, которую вели джентльмены». Южане, извинившись, освободили мадам Грант и ее слуг.

Между тем американские канонерки медленно, но верно затягивали петлю морской блокады. Все меньше кораблей с ценным грузом прорывалось через это кольцо. Юг стал строить небольшие быстроходные суда-«москиты», которые могли под покровом ночи проникать из Вест-Индии в гавани Дикси. Разбросанные гарнизоны и форты Юга не могли защитить более трех с половиной тысяч миль его береговой линии. И с каждым утерянным фортом или гаванью все труднее становилось дышать Конфедерации, столь остро нуждавшейся в самом необходимом.

Ресурсы Дикси были недостаточны даже для ведения оборонительной войны. Однако генералы Юга жаждали славы и побед. Герой форта Самтер и Булл Рана красноречивый Борегар требовал похода на Вашингтон. Для генералов Конфедерации, гордившихся своими военными традициями, назначение адвоката-еврея на пост военного министра было почти оскорблением. Они игнорировали его предписания и зачастую обращались к президенту, минуя военное министерство. Недруги и политические противники Джефферсона Дэвиса, не решаясь пока в открытую критиковать президента, также избрали своей мишенью «некомпетентного» главу военного департамента.

Иуда Бенджамин не ввязывался в политические или штабные распри. По-прежнему сдержанный и невозмутимый, он избрал для себя роль чиновника-администратора. Уже после краха Конфедерации арестованный Дэвис однажды признался своему тюремному врачу, что в его кабинете был лишь один человек без личных амбиций — Иуда Бенджамин. Как военный министр он сделал немало для создания боеспособной армии и его усилия дали свои плоды в успешной военной компании осени 1862 года. Но современники не смогли оценить роль Бенджамина по достоинству: слава побед доставалась генералам Дикси, горечь поражений ложилась на плечи военного министра.

В феврале 1862 года войска Улисса Гранта осадили хорошо укрепленный форпост западной Конфедерации — форт Донельсон на реке Теннесси. Неудачную оборону крепости возглавлял генерал Бакнер, с которым Грант учился в Вест-Пойнте, а затем воевал в Мексике. Когда-то Бакнер одолжил нищему капитану Гранту денег, чтобы помочь тому добраться до дома после увольнения из армии.

Утром 16 февраля генерал Бакнер, отчаявшись удержать крепость, направил бывшему однокашнику письмо с предложением оговорить возможные условия своей капитуляции. Ответ Гранта вошел во все исторические монографии: «Единственным условием является безусловная капитуляция». Рассказывают, что в момент сдачи южанами оружия, Грант подошел к своему бывшему кредитору и протянул ему кошелек с занятой когда-то суммой.

Трудно передать, что творилось на Севере в те дни. Газеты выходили с огромными заголовками «Враг отступает!», «Полная победа!», «Безоговорочная капитуляция!» Счастливые мальчишки-продавцы сновали по улицам Нью-Йорка и Филадельфии, Вашингтона и Чикаго, наперебой выкрикивая эти заголовки, повсюду возникали стихийные митинги и шествия. В том же феврале 1862 года Конфедерация понесла еще одну ощутимую потерю: войска Севера взяли с боем форт Роанок в Вирджинии. Виновником случившегося пресса и политики Юга объявили военное министерство, не доставившее подкрепление для форта. Самой удобной мишенью для критики стал, естественно, Бенджамин. Сам военный министр хранил молчание, что приводило его противников в еще большее исступление. Похороны капитана Вайза, сына губернатора Вирджинии, погибшего в этом бою, превратились в политическую демонстрацию в Ричмонде. Конгресс приступил к рассмотрению резолюции о некомпетентности военного министра.

«Я несу персональную ответственность за Роанок», — в течение нескольких часов повторял «Иуда Конфедерации» в ходе допроса в комиссии Конгресса. Много лет спустя, когда ушли из жизни основные участники тех событий, полковник Ч. Маршалл, штабной офицер в Ричмонде, опубликовал «Секретную историю Конфедерации», где рассказал всю правду о случившемся. Трагическая истина, которую всячески старались скрыть в те дни, заключалась в том, что у правительства Конфедерации не было ни пороха, ни вооружения для поддержки гарнизона форта. Своим молчанием Иуда Бенджамин защитил от нападок президента Дэвиса. Взяв на себя роль главного виновника военных неудач, он возвращал Джефферсону Дэвису свой долг за несостоявшуюся шесть лет назад дуэль. Военный министр подал прошение об отставке. Всего за годы войны шесть человек возглавляли военное министерство и четверо сменились на посту генерального прокурора Конфедерации.

Как никто другой, Иуда Бенджамин понимал, что реальное соотношение военных и экономических сил Севера и Юга не оставляет надежд на победу Конфедерации в этой войне. Выйдя в отставку, он мог бы вести жизнь частного лица или получить выгодную и мало обязывающую должность. Он даже мог под благовидным предлогом покинуть страну, как это сделали многие богатые плантаторы Луизианы. Но Бенджамин предпочел разделить свою судьбу с любимым им Югом и остался в кабинете Дэвиса.

17 марта 1862 года президент Дэвис утвердил Иуду Филиппа Бенд жамина в должности государственного секретаря Конфедеративных Штатов. Впервые в истории еврей занимал самый высокий пост, доступный иммигранту в американской государственной иерархии. Столичная газета «Экзаминер» в лице ее главного редактора отреагировала на назначение так: «Присутствие Синагоги не уменьшилось; оно остается в полной мере».

Хлопковая дипломатия

Гражданская война в США охватила огромное пространство — от Потомака до Мексиканского залива, от Вирджинии до бескрайних территорий американского Запада (в состав Конфедерации вошли Индейские территории, и пять крупнейших индейских республик послали своих представителей в Ричмонд). Еще более обширными были военные действия Севера и Юга на морях. Самое северное из морских сражений в Атлантике случилось близ Полярного круга, самое южное — у берегов Бразилии. Летом 1863 года, преследуя торговое судно южан, военный корабль США подверг обстрелу японский порт Йокогаму. В июне 1864 года художник Эдуард Мане стал свидетелем последнего боя фрегата «Алабама» с кораблем северян близ французского порта Шербур. Взволнованный увиденным, Мане запечатлел один из самых драматических моментов поединка: капитан военного шлюпа США Уинслоу потопил у берега Ла-Манша конфедератский крейсер капитана Семмса. Оба американских офицера в молодые годы несли службу на одном корабле и даже делили одну каюту.

Не меньшее значение в истории конфликта сыграла и дипломатическая война в Европе. Иуда Бенджамин был в числе тех политиков Юга, кто понимал, что судьба Дикси зависит не только от доблести ее генералов, но и от эффективных внешнеполитических действий правительства. Трудностей на международном фронте Гражданской войны было не меньше, чем на полях сражений. Перед государственным секретарем Конфедерации стояли две почти невыполнимые задачи: добиться дипломатического признания молодой республики и получить крайне необходимую для Юга военную и финансовую помощь.

Бенджамин начал с перестройки дипломатических служб. Эмиссары, посланные прежним госсекретарем Р. Тумбсом в Англию, Францию и Испанию, не смогли добиться многого. Они увязли при европейских дворах в бесплодных дискуссиях о легитимности сецессии и правах штатов. Между тем Конфедерация все острее ощущала последствия морской блокады.

Не имевшему серьезного дипломатического опыта Бенджамину противостояли такие искушенные в международных интригах деятели, как английский премьер-министр Пальмерстон и французский император Наполеон III. Обе крупнейшие европейские державы зависели от поставок американского сырья. Борьба за хлопок в XIX столетии была не менее ожесточенной, чем борьба за нефть в современном мире. Текстильная промышленность составляла основу британской экономики. Более миллиона рабочих были непосредственно заняты в этой индустрии и около трех миллионов — в смежных отраслях. Протекционистские тарифы и хлопковый дефицит чувствительно ударили и по французской промышленности. Однако в европейских столицах предпочли занять выжидательную позицию, наблюдая, куда склонится чаша весов войны.

Самое большее, чего удалось добиться администрации Дэвиса от Великобритании — признание за Югом статуса воюющей стороны. Примеру Англии последовали Франция, Испания, Бразилия и Нидерланды. Дальнейшие внешнеполитические усилия Конфедерации сводились к нулю дипломатией Севера. Госсекретарь США Уильям Сюард настойчиво доводил до сведения послов европейских держав, что конфликт между Севером и Югом не является войной, а всего лишь — «локальным» мятежом, который не затрагивает интересы иностранных государств. К тому времени «домашняя ссора» Севера и Юга уже унесла десятки тысяч жизней.

В марте 1862 года Джордж Макклелан приступил к осуществлению своего плана по разгрому Конфедерации. Четырем сотням кораблей — собранным речным, морским, озерным судам, колесным и винтовым пароходам, шхунам, баркам и баржам — понадобилось три недели, чтобы перебросить многотысячную федеральную армию на побережье Вирджинии. Отсюда «новый Наполеон» собирался идти на Ричмонд. Одновременно, согласно стратегическому плану «Анаконда», возобновились боевые действия и на Западе, ставившие своей целью оккупацию долины реки Миссисипи и отсечение от Конфедерации богатых сырьем штатов Теннесси и Арканзас.

6 апреля 1862 года армии Севера и Юга сошлись на берегах реки Теннесси, у местечка Шайло, что в переводе с древнееврейского означает «мирное место». После необыкновенно ожесточенного двухдневного сражения южане отступили. При Шайло погиб генерал-конфедерат Альберт Джонстон, которому прочили славу первого полководца Юга. Джонстон истекал кровью после ранения в ногу, но отказался от помощи, послав своего врача спасать раненых солдат. Бригадный генерал США Улисс Грант, едва сдержавший в первый день атаки конфедератов, был отправлен в отставку.

По обе стороны линии фронта содрогнулись: у Шайло убито и ранено американцев больше, чем за все предыдущие войны США вместе взятые. «Мирное место» по человеческим потерям оказалось равным битве при Ватерлоо. Но тогда еще никто не знал, что впереди было около двадцати еще более кровавых «ватерлоо» американской междоусобицы.

В Европе тем временем раскручивалась сложная дипломатическая интрига. Иуда Бенджамин вводил в политическую борьбу все новые ресурсы. Правительство Конфедерации предложило Лондону и Парижу особые условия торгового соглашения: беспошлинную торговлю в течение нескольких лет и сотни тысяч тюков хлопка (стоимостью в миллионы долларов) в качестве дара за снятие блокады. Бенджамин предлагал Старому Свету не просто выгодный коммерческий союз, но во многом дискриминационный для Юга — война и блокада диктовали Конфедерации свои жесткие условия.

Виконт Генри Джон Темпл Пальмерстон, представитель высшего слоя английской аристократии, был олицетворением дипломатических традиций Туманного Альбиона. Он начал свою карьеру в британском парламенте еще до того, как появились на свет Дж. Дэвис, И. Бенджамин и А. Линкольн. Он был на три года старше американской конституции. За свою длинную политическую биографию лорд Пальмерстон дважды занимал кресло премьер-министра и много лет служил своей стране в качестве главы Сент-Джеймского двора — министерства иностранных дел. Изощренные интриги внешней политики были его стихией, и английский премьер, как никто другой, демонстрировал истинность старого изречения, что у Британии нет постоянных друзей, но есть постоянные интересы. При сложившемся раскладе сил Лондону был выгоден нейтралитет. Всего несколько лет назад закончилась Крымская война. Великобритания вела колониальные войны в Индии, Китае, Ираке, Афганистане. Перспектива увязнуть в длительном заокеанском конфликте с неясным исходом не входила в расчеты осторожного Пальмерстона.

Наполеон III в свою очередь был заинтересован в усилении французского влияния за океаном и открытии рынка Америки, свободного от запретительных тарифов. Импозантный Шарль-Луи-Наполеон был третьим сыном в семье младшего брата Наполеона Бонапарта. В Европе ходили слухи о его не очень «чистокровном» происхождении. В 1852 году «племянник» совершил государственный переворот и провозгласил себя императором под именем Наполеона III (во Франции тогда говорили: «Великое имя без великой личности»). Склонный к военным авантюрам, он вмешивался почти во все европейские конфликты и постоянно менял свою внешнюю политику.

Иуда Бенджамин был лишен роскоши выбирать партнеров для дипломатических союзов. Посланник Конфедерации, бывший сенатор из Луизианы Джон Слайделл неоднократно пытался убедить французского императора, насколько выгоден коммерческий и военный союз с Ричмондом. По меткому выражению Виктора Гюго, голландец обуздывал в Наполеоне III корсиканца. Ему в первую очередь хотелось втянуть старую соперницу Британию в войну с США. С другой стороны, Наполеон III никогда не оставлял надежды возродить былую колониальную славу Франции. Воспользовавшись расколом и ослаблением Соединенных Штатов, император решился на интервенцию в Мексику — по примеру египетского похода Бонапарта. Южный сосед США всего сорок лет назад освободился от испанского владычества; за это время в стране сменилось 36 правительств и 73 президента. Очередное мексиканское правительство, истощенное раздорами и войнами, отменило все выплаты по иностранным долгам. Это и дало Наполеону III формальный предлог для вторжения.

Весной 1862 года Гражданская война в США вступила в одну из своих самых драматических фаз. Макклелан медленно, но неуклонно продвигавшийся к Ричмонду, выходил на основные рубежи для штурма столицы Юга. В конце апреля федеральные войска одержали крупную победу и в Луизиане, взяв с боем форты Нового Орлеана. Конфедераты были вынуждены оставить город. Путь отступавших освещали подожженные ими 15 тысяч тюков хлопка и горящие недостроенные канонерки на верфях. С потерей крупнейшего порта Юг утратил контроль над устьем Миссисипи. Федеральная «анаконда» еще сильнее сжала свои кольца.

Город, где прошли лучшие дни Бенджамина, переживал тяжелые времена. Генерал Бен Батлер, назначенный Линкольном военным губернатором Нового Орлеана, приступил к наведению «конституционного порядка». По его приказу закрыли все оппозиционные газеты, а в «мятежных» церквях священников заменили полковые капелланы. У тех, кого подозревали в симпатиях к Конфедерации, конфисковывали имущество; вести бизнес в городе могли только принявшие присягу на верность США. Пытавшийся протестовать мэр города был отправлен под арест в близлежащий форт, превращенный в тюрьму. Вслед за ним последовали и остальные, недовольные деятельностью «генерала-освободителя».

Бен Батлер захватил 418 старинных бронзовых колоколов, собранных для переплавки на военные нужды Юга. Вытащенные из тайников, «мятежные колокола» были отосланы на родину генерала, в Бостон, где их продали с аукциона. Коллекционеры и богачи, желавшие слышать в своих церквях «звон поверженного Юга», платили до тридцати тысяч долларов за колокол. За годы войны сам генерал несказанно разбогател на распродажах конфискованной собственности южан. Батлер не брезговал и «мелочевкой»: ходили слухи, что он прикарманил столовое серебро из усадьбы генерала-конфедерата в Новом Орлеане, ставшей резиденцией военного губернатора. С той поры к Батлеру прилепилась презрительная кличка «ложечник».

Джефферсон Дэвис

Но для того, чтобы окончательно покорить город, губернатору Батлеру пришлось иметь дело с дамами Нового Орлеана. Темпераментные южанки всем своим поведением выказывали презрение к захватчикам: они демонстративно отворачивались от янки и переходили на другую сторону улицы, а во Французском квартале, бывало, выливали помои из окон на головы офицеров. 15 мая 1862 года Бен Батлер издал свой знаменитый приказ № 28, более известный как «женский». Генерал заявил, что с любой женщиной, которая «словом, жестом или движением» оскорбит служащего федеральной армии, будут обращаться как с уличной проституткой. Для Юга, гордившегося своим подчеркнуто рыцарским отношением к женщинам, это была пощечина. Отныне кличка «чудовище» всегда сопровождала имя Батлера. За его голову назначили солидную денежную награду. Изготовители ночных горшков в стране Дикси также определились в своем отношении к «чудовищу Батлеру». Его изображения в течение нескольких десятилетий «украшали» дно ночных ваз южан.

Приходящие из Луизианы новости касались и лично Иуды Бенджамина. Его имущество было разграблено или конфисковано. Обе сестры Бенджамина оказались выброшенными на улицу с небольшим узлом вещей лишь за то, что они были родственницами «известного мятежника». Жители города под властью Батлера боялись дать им приют. Женщины смогли найти убежище в доме сердобольной англичанки. Из всего принадлежавшего Иуде личного имущества до наших дней уцелела лишь небольшая шкатулка, оказавшаяся в Национальном архиве в Вашингтоне. В ней сохранились облигации несостоявшейся железнодорожной компании Теуантепек.

Роберт Ли

Генерал Батлер неоднократно заявлял, что большинство шпионов Конфедерации — евреи. В своей корреспонденции он обычно называл их «племенем Бенджамина». В традиционной своей манере генерал докладывал военному министру США Стентону о поимке контрабандиста: «Я уверен, что другой еврей — еще один Иуда — считает, что его вложение в виде тридцати сребреников будет выгодным до того, как наказание за предательство постигнет его». В другом донесении Батлер сообщал в Вашингтон, что захватил «150 мятежников, 90 мулов, 60 рабов и 5 евреев».

В мае 1862 года в интервью «Нью-Йорк Таймс» Уильям Сюард утверждал, что Конфедерация расходует свои последние ресурсы и уже близка к краху. Джордж Макклелан, приведший под стены Ричмонда стотысячную армию, остановился всего в девяти милях от столицы Юга. На форпостах федеральной армии солдаты слышали по утрам звон колоколов ричмондских церквей. Победа казалось столь близкой, что на Севере прекратился призыв в армию. Ричмондские конгрессмены свернули работу и спешно покидали столицу. Джефферсон Дэвис распорядился подготовить город к уличным боям.

На совещании кабинета министров на вопрос Дэвиса, где должна пройти следующая линия обороны после падения столицы, военный советник президента Роберт Ли дал неожиданный ответ: «Ричмонд сдавать нельзя». В эти кризисные дни он принял командование над вооруженными силами Вирджинии. В знаменитой Семидневной битве, с 26 июня по 2 июля 1862 года, Роберт Ли понес большие потери, но отбросил войска Макклелана от Ричмонда к морскому побережью, на их исходные позиции.

Изнурительная война между Севером и Югом продолжалась и по другую сторону Атлантики. Оружием в той войне были деньги. На Старом континенте шла борьба с помощью золота, займов, кредитных операций, военных поставок. Впервые в истории использовалось такое мощное оружие, как формирование общественного мнения через прессу. И Бенджамин, и Сюард направляли за океан журналистов, бизнесменов, религиозных деятелей, которые развернули ожесточенную пропаганду и контрпропаганду — в европейских столицах шла нешуточная схватка за влияние на правящие круги.

Самым сильным аргументом Конфедерации оставался хлопок: Юг торгует «белым золотом» только с теми странами, которые согласны поставлять Дикси военное снаряжение. Однако столь мощный экономический стимул не приносил желаемого результата. Дефицит сырья все еще не был ощутимым, ибо довоенный прекрасный урожай хлопка доверху заполнил склады Манчестера и Ливерпуля. К тому же Великобритания нашла выход в увеличении импорта хлопка из Египта и Индии. С другой стороны, неурожай зерновых в Европе поставил ее в зависимость от американских поставок, и госсекретарь Сюард успешно разыгрывал карту «пшеничного эмбарго».

В условиях военно-морской блокады прекратилась постоянная связь Ричмонда с Европой. Шифровки и депеши Бенджамина приходили с большим опозданием и часто перехватывались. Новости из Старого Света не обнадеживали: дипломатический корпус Сюарда умело саботировал или срывал внешнеполитические акции Юга. Когда в июле 1862 года в британском парламенте впервые раздались голоса в пользу дипломатического признания Конфедерации, Уильям Сюард направил в американские посольства за границей письма, где говорилось, что если европейские державы пойдут на вмешательство в американские дела, правительство США вынуждено будет санкционировать революционную «войну рабов».

На берегах Темзы демонстрировали «вежливый интерес» к судьбе Конфедерации. Посланец Дикси Джеймс Мэйсон, бывший сенатор из Вирджинии, удостоился частной аудиенции у министра иностранных дел лорда Рассела. Агенты Севера немедленно наводнили британскую прессу хорошо оплаченными статьями, что посланник Мэйсон дурно одет и однажды даже сплюнул на пол в парламенте. Такого рода заявления всегда производили неблагоприятное впечатление на двор и законодателей Соединенного Королевства.

Наполеон III тем временем все глубже увязал в мексиканской авантюре. Он создал на французских штыках марионеточную монархию, поставив во главе ее эрцгерцога Максимилиана, младшего брата австрийского императора. Столкнувшись с партизанской войной в Мексике, Франция уже не решалась на открытое вмешательство в американский конфликт. Наполеон III предпочитал, чтобы Англия таскала для него каштаны из огня Гражданской войны в США. Но старый лис Пальмерстон продолжал выжидать.

После поражения под Ричмондом президент Линкольн сместил Макклелана с поста командующего. Новое наступление на столицу Конфедерации возглавил генерал Поуп, друг детства Линкольна. Склонный к хвастовству Джон Поуп любил говорить, что его штаб-квартиры всегда находятся в его седле. Остряки при этом отмечали, что штаб-квартиры находятся там, где должны находиться его окорока (по-английски выражение звучит в рифму). В конце июля Авраам Линкольн собрал совещание кабинета в Белом доме, где сообщил удивившее многих решение: президент собирался огласить прокламацию об освобождении рабов. Умный и циничный государственный секретарь Сюард сказал, что это выглядит, как «последнее слово проигравшего». Линкольн согласился, что для такого шага необходим военный успех.

Генерал Поуп не терял времени даром. «Братья из-за реки» вновь вторглись на территорию Юга, где в районе прошлогоднего сражения у Булл Рана их ожидали конфедераты. Необходимость победы для Вашингтона подогревалась ее символическим значением: именно у Булл Рана Север жаждал реванша. 29 августа Джон Поуп, обещавший победу, атаковал части «Твердокаменного» Джексона. Сражение отличалось особым ожесточением, потери с обеих сторон во много раз превысили первый Булл Ран. На второй день боев южане опрокинули федеральные войска. Север постигла очередная военная катастрофа. Президент Линкольн спешно сместил Поупа и отправил его на западные территории подавлять восставших индейцев. На место командующего вернули Макклелана.

В августе 1862 года Уильям Генри Сюард разослал во все американские посольства и консулаты в Европе инструкцию № 19 о вербовке иностранных наемников. Сотни тысяч бедняков и искателей удачи из Германии, Италии, Ирландии, Венгрии, Польши, многие из которых не знали ни слова по-английски, образовали батальоны, полки и бригады Севера. Один из офицеров армии Юга писал родным, что чувствует, будто отражает «немецкое нашествие». Наемники отправлялись воевать за океан не за неведомые им цели, а за умеренное вознаграждение и обещанный после войны надел американской земли.

В то время как в Вирджинии шли жестокие бои, Иуда Бенджамин вновь и вновь пытался пробить «стену нейтралитета», убеждая Вестминстер и Пале-Рояль, что снятие блокады увеличит торговлю, а дипломатическое посредничество европейских держав принесет мир в Америку. Сюард в ответ вел политику умелого шантажа. Эмиссары Вашингтона распространили в Лондоне слухи, что федеральное правительство может двинуть свои полки на север и аннексировать Канаду. Вмешавшись в конфликт, англичане поставили бы на карту судьбу фактически беззащитной Канады. Одновременно на территории США резко активизировалось движение ирландских фениев. Это был еще один хорошо рассчитанный удар: Альбион всегда преследовал кошмар войны за независимость внутренней английской колонии Ирландии. В те дни Бенджамин написал Слайделлу в Париж: «Нельзя не восхититься проницательностью, с которой мистер Сюард прочел сокровенные мысли британского правительства, и успехом его политики запугивания».

В начале сентября 1862 года, впервые за время Гражданской войны, генерал Роберт Ли решился перенести военные действия на территорию противника. Его немногочисленная (40 тысяч) армия была недостаточно вооружена и экипирована — Конфедерация испытывала острую нужду в самом необходимом. Однако Ли понимал, что именно в этот момент Юг должен перехватить инициативу. «Еще одна успешная компания заставит Европу признать Конфедерацию», — написал он президенту Дэвису.

Утром 13 сентября 1862 года солдат федеральной армии нашел три сигары, бережно завернутые в листок бумаги и случайно оставленные южанами на привале. Табак Дикси, как и ее хлопок, был в годы войны самой большой драгоценностью по обе стороны линии фронта. Лист бумаги, хранивший сигары, оказался копией приказа генерала Ли, содержавший точные сведения о движении войск конфедератов. В руках Макклелана оказалась возможность окончательного военного разгрома мятежного Юга.

16 сентября у реки Антитем в пятидесяти двух милях от Вашингтона войска Роберта Ли встретила федеральная армия, вдвое превосходящая их по численности. На пшеничных полях Мэриленда забушевал огненный ураган. Конфедераты выдержали десятки яростных атак северян. Обозреватель из Великобритании, посетивший поле битвы, писал: «На семи-восьми акрах нет ни одного дерева, в которое не вонзились бы стаи пуль или горы осколков. Невозможно понять, как кому-то удалось выжить под таким огнем».

Это был самый кровавый день в американской истории. Север потерял более 13 тысяч убитыми и ранеными (в два раза больше, чем в день высадки американцев в Нормандии во время Второй мировой войны). Роберт Ли удержал свои позиции, но потерял около 10 тысяч солдат — почти четверть своей армии. Других резервов у южан не было. На следующий день генерал Ли дал приказ к отступлению.

Через пять дней после сражения при Антитеме президент Линкольн опубликовал знаменитую «Прокламацию об освобождении». Прокламация объявляла свободными с 1 января 1863 года всех рабов на территории «мятежных штатов». В оставшихся в составе союза штатах Мэриленд, Делавэр, Миссури и Кентукки, где проживало более миллиона рабов, а также на захваченных территориях Юга рабство по-прежнему сохранялось. Таким образом, президентская «Прокламация» ни одного раба не освободила. Это был акт тотальной войны, по сути, призыв к восстанию в тылу Конфедерации. Объявив рабов свободными на территориях, не контролируемых Севером, Авраам Линкольн заявлял об изменении целей и методов войны. Прокламация разрешала неграм служить в вооруженных силах Союза. Не провозглашалось и тем более не предусматривалось равенства белых и цветных. Сам же «отец Авраам» предполагал последующее переселение освобожденных рабов на Гаити, в Панаму или Либерию.

Президент США в очередной раз показал себя прагматиком. Военная необходимость заставила его нарушить ряд положений Конституции и федеральное законодательство. Чернокожие американцы при этом оказались лишь «разменной монетой» в большой политической игре. Рабов Севера отправили к металлургическим печам и на оружейное производство, им позволили за мизерную плату записываться в солдаты и геройски умирать за своих хозяев. Сам Линкольн спустя месяц после опубликования «Прокламации об освобождении» признавался в письме к нью-йоркскому издателю Х. Грили: «Моя главная цель в этой борьбе — сохранение Союза, а не спасение или уничтожение рабовладения. Если я смогу сохранить Союз, не освободив ни одного раба, я это сделаю. Если я смогу спасти Союз ценой освобождения всех рабов, я поступлю так. А если я смогу спасти его, освободив часть рабов и оставив в рабстве других, я также это сделаю».

Геттисберг

Рождество 1862 года было счастливым для всего Юга. Несмотря на смерти и лишения, которыми был отмечен почти каждый дом, несмотря на удушающую петлю блокады, Конфедерация по-прежнему выглядела несокрушимой. Раз за разом немногочисленные и плохо вооруженные войска Дикси отбивали атаки превосходящих сил Севера. В условиях смертельного кризиса выявился дух самопожертвования южан, нередко подлинного героизма простых людей. Подавляющее большинство белых на Юге не были владельцами рабов и не имели прямых интересов защиты рабовладения. Однако тысячи и тысячи ушли на войну, защищать от агрессора свой дом и очаг. Фермерские сыновья в серых мундирах Конфедерации, часто без обуви и с мушкетами времен Вашингтона, уходили умирать за традиционные ценности Дикси: свой уклад жизни, право на самоуправление и независимость и против, как считалось на Юге, угрозы бунтов, грабежей и убийств.

В декабре 1862 года Роберт Э. Ли вновь заставил мир говорить о себе. Стодвадцатитысячная федеральная армия, которую после отставки Макклелана возглавил генерал А. Бернсайд, снова вторглась в Вирджинию. Основной удар был направлен на ключевой транспортный узел Фридриксбург на полпути от Вашингтона до Ричмонда. 13 декабря Бернсайд штурмовал позиции конфедератов на девятимильном фронте. В тот день южане отразили четырнадцать яростных атак. Лишь отсутствие резервов не позволило Роберту Ли преследовать противника и довершить военный разгром Севера. Потери Бернсайда при Фридриксбурге составили двенадцать тысяч солдат. Ли потерял вполовину меньше.

Север, обладавший практически неисчерпаемыми людскими и материальными резервами, мог в очередной раз пережить подобные поражения. Для Конфедерации даже столь блистательные победы отзывались горечью потерь. Второй год аграрный Юг, ограниченный в ресурсах, вел изнурительную борьбу с индустриальным гигантом.

В ту зиму Бенджамин повел очередное наступление в Европе. Зарубежные кредиты были так же остро необходимы Дикси, как и поставки товаров и военного снаряжения. Иуда начал переговоры о займе с крупнейшим во Франции банкирским домом Эрлангеров. В Ричмонд с конфиденциальной миссией прибыл барон Фредерик-Эмиль Эрлангер, доверенное финансовое лицо Наполеона III. Переговоры с глазу на глаз на французском проходили в обстановке повышенной секретности. Зная, как отчаянно нуждался Юг в твердой валюте, парижский банкир выставил крайне тяжелые условия сделки. Иуде удалось выторговать более приемлемые кондиции, и вскоре на биржах Парижа, Франкфурта, Амстердама, Лондона и Ливерпуля появились ценные бумаги Конфедерации. Их будущим покрытием служило все то же «белое золото» Дикси.

В то же время один из посланцев Конфедерации Джеймс Буллок (дядя будущего президента США Теодора Рузвельта) подписал на ливерпульских верфях контракты на строительство боевых фрегатов для Юга. Корабли строили через подставные фирмы, а вооружали за пределами страны (британские верфи и порты были наводнены информаторами Севера). Построенные в Англии фрегаты «Алабама», «Флорида» и «Шенандоа» уничтожили сотни кораблей Севера и ослабили блокаду Дикси. Президент Линкольн даже вынужден был объявить действия этих морских рейдеров пиратскими, и отрядил для охоты за ними целую флотилию.

Одним из самых устойчивых стереотипов в отношении Юга стал миф о том, что Конфедерация была детищем крупных плантаторов-рабовладельцев. В действительности большинство членов кабинета Дэвиса отнюдь не принадлежало к плантаторской аристократии. Сам Джефферсон Дэвис, как и его ровесник, Авраам Линкольн, родился в фермерской семье в штате Кентукки. Бревенчатые хижины будущих президентов находились всего в ста милях друг от друга. Вице-президент Конфедерации Стивенс в юности зарабатывал на жизнь уборкой кукурузы. Министр финансов Меммингер, как и Бенджамин, был выходцем из самых низов Чарльстона и провел детство в сиротском приюте. Морской министр Мэллори, сын коннектикутского янки, помогал своей овдовевшей матери содержать таверну для моряков. Министр почты Рейган был сыном дубильщика кожи.

Из рыхлой коалиции одиннадцати «суверенных штатов» администрация Дэвиса создала жизнеспособное национальное государство. По своим размерам — 750 тысяч квадратных миль — Конфедерация была равна территории России к западу от Москвы и вдвое превышала площадь первых тринадцати американских штатов. Лидеры Дикси взяли на себя труднейшую миссию — руководство не интегрированной экономикой, централизовали ее и в предельно короткие сроки сделали самодостаточной для военного производства. Вероятно, самый известный комплимент в адрес Конфедерации прозвучал из уст первого канцлера казначейства Великобритании лорда Гладстона: «Джефферсон Дэвис и другие лидеры Юга сформировали армию, и сейчас они, как мы видим, строят флот. Но они сделали гораздо больше — они создали нацию».

В октябре 1862 года пришла неожиданная новость из Брюсселя. Бельгийский король Леопольд I выступил с инициативой заключения шестимесячного перемирия между воюющими сторонами со снятием морской блокады на этот же срок. Предложения короля о совместном посредничестве в конфликте Севера и Юга были направлены в Лондон, Париж и Санкт-Петербург. Наполеон III согласился участвовать в дипломатических переговорах. Ждали ответа от России.

Леопольд I был идеальной фигурой для переговоров. Когда-то он служил полковником в Измайловском полку, состоял в родстве с русским императорским домом и даже был в свите Александра I. Тем не менее, Россия, только что проигравшая Британии и Франции Крымскую войну, видела в президенте Линкольне союзника против новой англо-французской коалиции, и отклонила брюссельское послание. Король Леопольд I был также членом британской палаты лордов и приходился дядей английской королеве Виктории. В Вестминстере все настойчивее раздавались голоса о признании Конфедерации независимым государством и вмешательстве в конфликт. Но и здесь верный себе лорд Пальмерстон не спешил с окончательным решением. Было очевидно, что военная компания весны и лета 1863 года станет решающей в судьбе Юга.

После разгрома при Фридриксбурге Бернсайд был отправлен в отставку, а место командующего на восточном театре военных действий занял генерал Джозеф Хукер. Одновременно Линкольн, несмотря на возражения многих, вернул Гранта к командованию на Западе. Улисса Гранта считали безнадежным алкоголиком. Линкольн в ответ сказал: «Я не могу пожертвовать этим человеком. Он сражается». В течение нескольких месяцев генерал Грант безуспешно пытался взять штурмом город Виксбург — сильно укрепленный опорный центр Конфедерации в среднем течении Миссисипи. «Виксбург — это гвоздь, скрепляющий две половины Юга», — говорил Джефферсон Дэвис. Атаки Гранта вновь и вновь разбивались об оборонительные укрепления Виксбурга, прозванного «Гибралтаром Миссисипи».

На Потомакском фронте Джозеф Хукер развернул бурную реорганизацию армии. «Мои планы совершенны, и Ли может рассчитывать лишь на милость Божью», — заявлял самоуверенный генерал, считавший, что разгром Юга — дело нескольких недель. В апреле 1863 года стотридцатитысячная федеральная армия перешла в новое наступление. Ей противостояли слабо экипированные войска Дикси, едва насчитывавшие шестьдесят тысяч солдат. В складывавшейся драматической ситуации Роберт Ли принял единственно верное решение. Разделив свои войска и блестящим маневром обманув Хукера, генерал Ли нанес неожиданный контрудар. Это, по сути, была попытка маленькой армии окружить большую.

2 мая 1863 года началось сражение у местечка Чанселорсвиль, вошедшее в военную историю как «Шедевр Ли». Войска Конфедерации, застав северян врасплох, опрокинули их правый фланг. Джозеф Хукер был обескуражен и утратил контроль над ходом боя. К вечеру 4 мая все было кончено. Потеряв убитыми и ранеными более семнадцати тысяч солдат, деморализованная федеральная армия в беспорядке отступила за пограничную реку Потомак. Но триумф южан был омрачен трагической новостью: смертельное ранение получил Томас Джексон «Каменная Стена», один из лучших генералов Дикси. Ему было 38 лет.

После побед при Фридриксбурге и Чанселорсвиле стоимость акций Конфедерации в Европе подскочила от первоначальных 15 миллионов долларов до 80. В ответ Уильям Сюард наводнил европейские газеты заказными статьями о финансовой несостоятельности Ричмонда. Спешно фабриковались документы о неудачных финансовых вложениях самого Дэвиса в бытность его сенатором от Миссисипи. Интересно, что координатором акций по срыву кредитно-финансовых связей Конфедерации с Европой был другой бывший сенатор из Миссисипи Роберт Уокер. Когда-то он спекулировал в Техасе землей и рабами. Затем, в качестве министра финансов США, Уокер запомнился рядом сомнительных внешнеторговых сделок. Именно такой изворотливый и беспринципный бизнесмен потребовался Северу для закулисной войны в Европе.

Иуда Бенджамин вел тяжелую политическую игру, в который было слишком много шулеров и слишком мало козырей. Никогда ранее за всю американскую историю не выезжало за границу так много представителей Нового Света. Госсекретарь использовал любую возможность для пропаганды идей Юга. Среди посланных на Британские острова конфедератов был ученый с мировым именем М. Ф. Мори, занимавшийся морским перевооружением Дикси. Участник первого американского кругосветного плавания, Мэтью Фонтен Мори был основоположником современной океанографии и метеорологии, почетным членом ряда европейских академий (в том числе Петербургской академии наук). В интеллектуальной элите Старого Света произошел глубокий раскол в отношении «дела Юга». Среди британцев, высказывавших симпатии воюющей Конфедерации были Т. Карлейль, Ч. Дарвин, А. Теннисон, У. Теккерей. Томас Хаксли говорил, что разумом он за Север, хотя сердце его принадлежит Югу.

Правительство Линкольна в европейских интригах делало ставку на своего агента У. Эспинволла — крупнейшего американского бизнесмена, владельца судов, осуществлявших трансатлантические перевозки. После того, как в Калифорнии нашли золото, Эспинволл построил Панамскую железную дорогу, установив здесь монополию на все перевозки. Ловкому и циничному дельцу поручили перекупать в Англии корабли, строившиеся для Конфедерации, если не удастся легальным путем добиться прекращения их строительства. Одновременно федеральное казначейство выделило Эспинволлу 10 миллионов долларов для спекуляций на европейских биржах. При этом эмиссар Вашингтона получил карт-бланш и на собственные финансовые операции.

В сложной дипломатической партитуре на стороне Севера была вся его экономическая и военная мощь. На стороне Дикси остались лишь абстрактные политические идеи, да гипотетический хлопковый «урожай будущего года». Тем не менее, Иуда Бенджамин сделал для Конфедерации гораздо больше, чем любой другой на его месте. Благодаря его усилиям Ричмонд получал из Европы кредиты и товары, оружие и боевые корабли. Президент Дэвис в своих мемуарах высказался о Бенджамине кратко: «Самый выдающийся государственный деятель из всех, кого я когда-либо знал». Но все же и на полях сражений, и на дипломатическом фронте Конфедерация добивалась лишь тактических успехов, которые не приводили к решающей победе. Стратегическая инициатива по-прежнему оставалась за северным гигантом.

Английский военный наблюдатель полковник Фримантл провел первые месяцы 1863 года на Юге и Севере, встречаясь со многими американскими политиками и военными. В беседе с государственным секретарем Конфедерации он задал вопрос, на каких условиях Юг мог бы заключить мир. Иуда Бенджамин взял лист бумаги и написал одно слово: «Самоуправление». При этом он добавил, что янки могут заполнить остальную часть бумаги на свое усмотрение.

«Правительство Ее Королевского Величества намерено ждать», — таков был очередной высокомерный ответ английского министра иностранных дел лорда Рассела на дипломатические маневры посланника Дикси Мэйсона. Нейтралитет был выгоден Британии. Боевые фрегаты Конфедерации существенно подорвали торговое судоходство США, а это принесло еще большие доходы английскому мореплаванию. К тому же европейский сценарий вскоре получил совсем неожиданное развитие.

В январе 1863 года вспыхнуло вооруженное восстание за независимость Польши. Сорокалетний мир, установившийся в Европе после краха Наполеона Бонапарта, уже был нарушен рядом локальных вооруженных конфликтов. Шла война за объединение Италии, где вновь столкнулись интересы Франции и Австрии, начались раздоры из-за датского королевства, все более агрессивная Пруссия под властью Бисмарка стремилась к объединению германских земель. Польское восстание внесло резкие изменения в европейский политический кроссворд. 17 апреля 1863 года английский и французский послы в Санкт-Петербурге вручили правительству Александра II ноты по польскому вопросу. Вскоре их примеру последовали еще девять европейских держав. Россию, занявшую жесткую позицию, поддержала Пруссия. Польский кризис мог стать началом крупной европейской войны. Теперь Старый Свет еще в меньшей степени интересовала судьба Ричмонда и затянувшийся конфликт за три тысячи миль от берегов Сены и Темзы.

В мае 1863 года генерал Грант предпринял два мощных штурма Виксбурга, но оба раза был отброшен от стен города. За неимением других побед газеты Севера обсуждали захват усадьбы Джефферсона Дэвиса. Между тем Улисс Грант перешел к затяжной осаде «Гибралтара Конфедерации». Джон Пембертон, уроженец Севера, командовавший осажденными войсками южан, был окружен одиннадцатикилометровым кольцом траншей. Более двухсот орудий Гранта с берегов Миссисипи и федеральных кораблей день и ночь бомбардировали город. Население Виксбурга жило в подвалах и отрытых пещерах. Северяне прозвали крепость «городом хорьков». В июне в осажденном Виксбурге съели последнего мула. Пембертон перешел на собак, крыс, стебли тростника и древесную кору, но продолжал оборонять город.

Чтобы ослабить давление на Виксбург и перехватить стратегическую инициативу, Роберт Ли вновь решился вторгнуться на территорию Севера. И генералы, и политики Юга прекрасно осознавали, что теперь Конфедерация может завоевать независимость и международное признание только силой оружия. В стране Дикси продолжали жить надеждой, что «еще одна победа заставит янки говорить о мире».

Роберт Эдвард Ли двинул через Потомак свои полки в сером, состоявшие из плохо накормленных, оборванных и полубосых солдат, которые, как убедился весь мир, умели хорошо сражаться. Пройдя штат Мэриленд почти без боев, конфедераты вторглись в Пенсильванию. Новый командующий федеральной армией генерал Мид на какое-то время потерял Ли из виду.

1 июля 1863 года в захолустном пенсильванском городке Геттисберге произошло столкновение передовых частей Севера и Юга. Американские историки с полным правом могут утверждать, что крупнейшее в Западном полушарии сражение началось из-за сапог: южане искали в Геттисберге запасы обуви и седел — по слухам в городке располагался армейский склад. В тот день конфедераты выбили северян из городка. Такого сонный Геттисберг, знакомый лишь с богословскими баталиями в местной семинарии, еще не видел: Север и Юг срочно стягивали сюда все имевшиеся у них войсковые соединения.

Новый день, 2 июля, не принес решающего перевеса ни одной из сторон. Южанам, несмотря на несколько отчаянных фланговых атак, не удалось выбить федеральные войска с занятых ими позиций. Генерал Ли, понимая, что его летнее наступление грозит захлебнуться, принял одно из самых роковых в американской военной истории решений — нанести на следующий день главный удар по хорошо укрепленному центру армии Мида.

Судьба Конфедерации решилась 3 июля 1863 года на травянистых склонах пенсильванских холмов. Один из самых известных в истории США дней был увековечен во многих произведениях, вошел в американский фольклор. Уильям Фолкнер в романе «Осквернитель праха» так описывает этот легендарный день: «Для каждого мальчишки-южанина не однажды, а когда бы он ни пожелал, наступает минута, когда еще не пробило два часа в тот июльский день 1863 года: дивизии за оградой наготове, пушки, укрытые в лесу, наведены, свернутые знамена распущены, чтобы сразу взвиться… в эту минуту даже четырнадцатилетний подросток, не задумываясь, скажет: вот сейчас. Быть может, как раз сейчас, — когда можно столько потерять или столько выиграть — Пенсильванию, Мэриленд, весь мир, и золотой купол самого Вашингтона увенчает безумную, немыслимую победу, отчаянную игру на ставку двухлетней давности».

Перед началом последней, как рассчитывал генерал Ли, атаки конфедераты начали мощный обстрел позиций северян из 159 орудий. Когда заговорила вся артиллерия южан, показалось, что они сметут с лица земли и укрепления Мида, и все его резервы. Но спустя сорок минут орудия смолкли: запасы снарядов иссякали и их надо было беречь. В атаку пошла ударная 15-тысячная группировка Конфедерации. Ровно и четко, под барабанную дробь, как на учебном плацу, полки Дикси шли по открытому полю шириной в милю. Картечь федеральной артиллерии нещадно опустошала ряды наступавших, но они упрямо двигались вперед. Южане понесли огромные потери, но сумели ворваться на позиции Севера. Генерал-конфедерат Армистед, в числе первых достигший укреплений федеральных войск, был убит на бруствере в упор. Очевидцы описывали кульминацию этой атаки как леденящую сердце бойню. Северяне ввели в сражение все свои резервы, что и решило исход битвы. Вымотавшиеся, ослабленные наступлением под шквалом огня, конфедераты дрогнули и повернули назад.

Кладбищенский хребет, где стояли насмерть солдаты-северяне, оправдал в тот день свое мрачное название, став могилой для тысяч солдат обеих армий. Половина наступавших южан была убита или взята в плен. Все пятнадцать командиров полков, участвовавших в атаке, были ранены или погибли. Полк из Миссисипи, составленный из студентов университета штата, оказался полностью уничтожен. Из девятисот шестидесяти солдат 14-го Теннессийского полка, ушедших на фронт в начале войны, до Геттисберга дошло лишь триста шестьдесят пять, и только трое уцелели после Геттисберга. Потери с обеих сторон в трехдневном сражении превысили пятьдесят тысяч человек. Санитарный обоз отступавшего в Вирджинию генерала Ли растянулся на семнадцать миль.

На следующий день, 4 июля 1863 года, в День независимости США, капитулировал Виксбург. Теперь вся река Миссисипи, главная торговая артерия Юга, была под федеральным контролем. В те дни Роберт Эдвард Ли подал прошение об отставке. «Я уверен, что нужен более молодой и способный командующий», — написал он президенту Дэвису. Джефферсон Дэвис не принял отставку.

Пролитая кровь солдат Севера и Юга определяла и изменение стоимости акций займа Эрлангера на европейских биржах. После Геттисберга биржевые тузы с большой выгодой стали играть на понижение курса акций. Спасая финансовую репутацию, правительство Конфедерации потратило через своих агентов около 8 миллионов долларов для покупки собственных акций и поддержания их стоимости. Но все усилия пропали втуне. Ходили слухи, что сам Наполеон III погрел руки на удачных биржевых спекуляциях.

Уильям Сюард точно уловил момент, и заговорил с правящими кругами Великобритании другим тоном. Посол США в Лондоне Ч. Ф. Адамс вручил ноту правительства Линкольна по поводу строительства военных кораблей для мятежной Конфедерации. В ноте подчеркивалось, что, если строящиеся для Юга паровые таранные суда выйдут в море, это будет означать начало войны между США и Великобританией. Сент-Джеймский двор весьма серьезно отнесся и к заявлению Сюарда, что Канада представляет собой «созревший плод, готовый упасть к нам в руки». Циркулировали также слухи о формировании в США ирландского повстанческого центра, готового возглавить войну за независимость на Британских островах. В этих условиях кабинет Пальмерстона посчитал целесообразным выкупить боевые корабли для нужд английского флота.

В сентябре 1863 года представитель Конфедерации Мэйсон получил приказ Бенджамина покинуть Лондон. Одновременно всем английским консулам, «действующим от имени британского посольства в Вашингтоне», было предложено покинуть территорию Конфедерации. Впрочем, столь резкий демарш Бенджамина лишь констатировал очевидное: в этой жестокой войне Юг мог рассчитывать только на свои силы. Правительству Дэвиса осталось лишь использовать последний и малоэффективный экономический аргумент — спровоцировать мировой хлопковый кризис. По всему Югу заполыхали огромные костры: Конфедерация жгла свое национальное достояние.

Столица

Когда-то жители Ричмонда называли свой город «американским Римом». И в этом не было большого преувеличения: историческая столица Вирджинии располагалась на своих «семи холмах», и над ее многочисленными храмами и общественными зданиями возвышался классический Капитолий, возведенный по проекту Томаса Джефферсона. Облик столицы Конфедерации значительно отличался от пасторальных пейзажей Дикси. Ричмонд стал не только политическим центром Юга и символом его духа, но и промышленной базой Конфедерации. Здесь находились знаменитые прокатные станы Тредегар — единственного в начале войны промышленного предприятия Юга, способного производить тяжелые орудия, сталь для броненосцев, рельсы и детали для паровозов. Вдоль реки Джеймс располагались городские арсеналы, где выпускали ружья британского образца. Ричмонд был также жизненно важным узлом железных дорог, связывавших столицу с глубинным Югом, откуда черпалось все необходимое для фронта.

Резиденция Джефферсона Дэвиса, где президент и госсекретарь проводили по двенадцать-четырнадцать часов в день, располагалась в здании бывшей ричмондской таможни, небольшом особняке колониальной архитектуры. Распорядок дня Иуды Бенджамина отличался постоянством. Государственный секретарь начинал свой рабочий день в девять часов утра и заканчивал его в два часа ночи, если не было дополнительных срочных дел. Джефферсон Дэвис, страдавший от приступов лицевой невралгии, часто выдыхался от такой напряженной работы. К тому же из-за болезни он терял зрение на левый глаз. Тогда Бенджамин вел заседания кабинета министров и всю текущую работу администрации. Жена президента Варина Дэвис писала о госсекретаре в своих мемуарах: «Поражало одно его необыкновенное качество. Какая бы военная катастрофа ни произошла, и какие бы тяжелые проблемы не легли на наши плечи, он делал все возможное, чтобы предотвратить или облегчить случившееся, но никогда не бывал подавлен».

За годы войны Ричмонд значительно изменил свой облик. В элегантных старых особняках расположились различные управления: интендантское, почтовое, полицейское, военные штаб-квартиры. Там, где еще совсем недавно были пустыри, теперь работали мастерские, где изготавливались седла, упряжь, палатки, пистолеты, сабли. Сердце Юга билось в напряженном ритме. День и ночь ревели гудки паровозов — Конфедерация отправляла по железнодорожным артериям новые части и снаряжение к двум своим сражающимся армиям. Удары паровых молотов разносились по городу. Литейным цехам не хватало металла. В Ричмонде не осталось чугунных ворот, оград, решеток. Сняли рельсы городской конки, чтобы изготовить броню для канонерки. В плавильни отправлялись любые металлические изделия — от церковных колоколов до часовых маятников.

По степени мобилизации всех имевшихся людских резервов и технических возможностей Гражданская война в США предвосхитила тотальные войны следующего столетия. Впервые в истории с таким размахом применялись новые достижения инженерно-технической мысли: полевые укрепления, телеграф, воздушные шары для разведки, тяжелая артиллерия на железнодорожных платформах, мины, скорострельное нарезное оружие (прообраз пулемета). Конфедерация была первым в мире государством, построившим морской бронированный крейсер. Подводная лодка южан «Ханли» впервые в истории потопила корвет противника при помощи торпеды, но сама домой не вернулась.

Население Ричмонда заметно выросло. Среди новых жителей были подрядчики, торговцы, маркитанты, чиновники, искатели должностей и выгодных заказов, журналисты, отчаянные контрабандисты, прорывавшиеся в страну через кольцо морской блокады. И с каждым месяцем на улицах города появлялось все больше людей на костылях, в бинтах, с пустыми рукавами, на деревянных протезах.

От года к году тяготы войны и морской блокады все более давали о себе знать. Бумажные деньги, выпускаемые Конфедерацией, катастрофически обесценивались; к концу 1863 года за бумажный доллар Дикси давали всего пять центов. Цены на все поднялись чрезвычайно. В Ричмонде исчезли спички, керосин, свечи. Вместо керосина жгли сильно коптящее масло из семян хлопка. Мыло стало недосягаемой роскошью. Мясо мулов считалось деликатесом. В качестве заменителя кофе использовали смесь молотых желудей, цикория и корней одуванчика. Письма на фронт отправлялись на оторванных от стен кусках обоев. В чернильницы наливали отвар коры дуба.

Изменился не только облик города, но и внешний вид его жителей, сменивших наряды на домотканые и перелицованные одежды. Теплые вещи стоили так дорого, что ричмондцы, стремясь защититься от зимних пронизывающих ветров, утеплялись накидками из ковровых кусков или старых тряпок. На улицах казалось, что все несут пакеты. В Ричмонде появилось множество распродаж, куда горожане, чтобы прокормить себя, несли свои вещи.

Уютная и размеренная довоенная жизнь ушла в далекое прошлое. Леди-южанки пошли работать сиделками в госпиталях и заменили ушедших на фронт мужей на ткацком производстве и мукомольных фабриках. В марте 1863 года во время взрыва на ричмондской пороховой мануфактуре большинство из шестидесяти девяти убитых составили женщины. За несколько недель производство восстановили и на место погибших пришли новые южанки.

И все же Юг оставался Югом. Невзирая на тяготы войны и блокады страна Дикси старалась сохранять свои обычаи, одним из которых были традиционные балы. Современники прозвали их «голодными балами», ибо на таких приемах не было ни угощения, ни знаменитых мятных коктейлей Дикси, а подавали лишь воду в бокалах. Сюда приходили бывшие модницы, теперь — в перешитых старых платьях, днем закрывавшие в госпиталях глаза покойникам. И здесь были раненые офицеры с фронта, ходившие в смертельные штыковые атаки. Но «голодные балы» вновь превращали их в леди и джентльменов, ибо Юг жил и боролся, и ничто не могло поколебать его традиций.

Вечно занятый глава внешнеполитического ведомства не участвовал в публичных мероприятиях, но считал своим долгом посещать такие балы. В мемуарах Варины Дэвис сохранилась сценка, случившаяся на одном из столичных приемов. Среди гостей оказалась юная девушка, почти ровесница дочери Бенджамина, которая со смущением обнаружила, что ее платье излишне декольтировано. С трудом скрывая свои расстроенные чувства, дебютантка бала удалилась в угол и не принимала участия в танцах. Подметивший конфуз Бенджамин невзначай подсел к ней и завел светский разговор. Когда беседа стала непринужденной, Иуда заметил: «Какое прекрасное на вас платье. Вряд ли что-либо можно улучшить в таком великолепном наряде». Вскоре государственный секретарь получил у юной леди разрешение на танец.

На Севере война обогатила тысячи спекулянтов и биржевиков, подрядчиков и посредников, банкиров и контрабандистов. Нью-Йоркские отели, театры, ювелирные магазины и салоны мод перекрывали все рекорды выручки. Импорт бриллиантов превысил два миллиона долларов в год. Именно в это время сколачивалась основа многомиллионных состояний новой прослойки американского общества, захватившей контроль над экономикой после Гражданской войны. На авансцену истории вышли короли угля и стали, владельцы мощных предприятий, пароходных и железнодорожных компаний.

По обе стороны фронта простые американцы несли на себе основное бремя затянувшейся войны. В столице Юга и вокруг нее бурлило море человеческих страстей. Одна из ричмондских газет писала: «Все политики, вокруг которых вертится вся эта война, — или янки, или иностранцы, или евреи». Обвинять инородцев в бедствиях войны было легче, чем смотреть правде в глаза. Все спекулянты именовались евреями, а рост цен и девальвация конфедеративных денег порождали новую волну антисемитизма. Конгрессмен Генри Фут, бывший губернатор Миссисипи, метал громы и молнии в ричмондском Капитолии: «Скоро все наше богатство окажется в руках еврейских Шейлоков». Он называл Бенджамина «еврейским кукловодом за спиной Дэвиса» и стал известен своим предложением запретить евреям жить в радиусе 12 миль от столицы Юга.

В январе 1863 года Генри Фут утверждал, что евреи наводнили страну и нелегально торгуют с врагом, и что они уже контролируют девять десятых экономики Юга. Разоблачитель «еврейского заговора» в своих речах именовал государственного секретаря «Иудой Искариотом Бенджамином». «Президент держит еврея за своим столом, несмотря на протесты людей Юга», — витийствовал Фут в Капитолии. «Большего негодяя, чем еврей Бенджамин не существует во всей Конфедерации», — вторил ему сенатор Томас Кобб. Столичные газеты представляли Бенджамина виновником всех несчастий страны Дикси. Еврей с «улыбкой Мефистофеля» в ближнем кругу президента воспринимался как Иуда, нашептывавший ложные истины Дэвису. Многие призывали Джефферсона Дэвиса к «христианизации кабинета», что означало избавление от «Иуды Конфедерации». Когда президент провозгласил в стране День поста и молитв, столичная пресса отвергла этот призыв, потому что под ним стояла подпись госсекретаря-еврея.

2 апреля 1863 года начался хлебный бунт в Ричмонде. Сотни голодающих женщин, в основном солдатских матерей и вдов, стали громить хлебные лавки и продовольственные склады в центре города. Размеры толпы и ее агрессивность стремительно росли. Увещевания городских властей ничего не давали. Погромная толпа двинулась по центральной улице. Неожиданно на ее пути выросла высокая фигура всадника, в котором люди узнали президента Конфедерации. Джефферсон Дэвис сумел остановить людей и обратился к ним с короткой речью, уверяя, что в бедах войны и блокады следует винить не ричмондских лавочников, а вашингтонских политиков и генералов-янки. Неожиданно для всех президент вывернул свои карманы, отдав женщинам все деньги и фамильные часы с золотой цепочкой. После этого он попросил людей разойтись.

Гораздо более кровавыми оказались мятежи на Севере. Когда в июле 1863 года начался принудительный набор в армию, толпа в Нью-Йорке сначала разрушила призывной пункт, а затем в течение трех дней громила лавки, фабрики, частные дома. Мятежники подожгли городской приют для цветных детей-сирот и линчевали чернокожих на улицах. Множество несчастных утопили в реке. На четвертый день федеральные войска, отозванные с фронта, положили конец бунту. В Бостоне рабочие пошли на штурм арсенала — солдаты открыли по ним огонь.

Волны антисемитизма в годы Гражданской войны захлестывали как Юг, так и Север. 17 декабря 1862 года генерал Грант разослал телеграфом свой знаменитый приказ № 11. «Евреи, как класс», говорилось в приказе, виноваты в контрабандной торговле с врагом и «должны быть в 24 часа выселены с территории, контролируемой федеральной армией». Войска Гранта контролировали штаты Теннесси, Кентукки и Миссисипи. Приказ распространялся на всех евреев — мужчин и женщин, военных и гражданских лиц. Желтая пресса и политиканы вроде пастора Браунлоу публично аплодировали генералу Севера. Отношение Улисса Гранта к евреям хорошо видно из его телеграммы генералу Вебстеру 10 ноября 1862 года. Командующий приказывал Вебстеру ограничить передвижение всех евреев по железной дороге: «Они такие невыносимые твари, что район должен быть очищен от них». Акция Гранта открыто выразила бытовавшие в обществе настроения. Никого не интересовало, что евреи составляли лишь ничтожный процент спекулянтов, а в контрабандной торговле хлопком оказался замешан даже отец самого Гранта. Обществу был нужен персонифицированный и легко узнаваемый враг.

Более тысячи евреев изгнали из Мемфиса, крупнейшего города штата Теннесси; их имущество конфисковали. Лишь двум престарелым женщинам позволили остаться на попечении соседей. Протестующих, как иудеев, так и христиан, отправляли в тюрьму. Делегация из города Падука (штат Кентукки), откуда были насильственно выселены тридцать еврейских семей, отправилась в Вашингтон и добилась аудиенции у Авраама Линкольна. Президент США отменил приказ Гранта. Никогда впоследствии Улисс С. Грант не высказывал сожаления или оправданий по поводу своего приказа № 11.

Известный вашингтонский адвокат Саймон Вольф опубликовал открытое письмо в газете «Нью-Йорк Ивнинг Пост»: «Война породила злобное сумасшествие, приближающееся к самым мрачным временам суеверий и инквизиции. Разве евреи начали и ведут эту войну? Разве не сами американцы участвуют в ней? Разве нет христиан, занимающихся контрабандой?». Вскоре Вольф был арестован по приказу Л. Бейкера, главы секретной службы, именуемой Бюро расследований военного министерства. Эта печально известная служба отправила за решетку множество невинных. Сам шеф Бюро был известен как взяточник. Только вмешательство влиятельных людей в Вашингтоне освободило «шпиона» Вольфа из лап Бейкера.

Весной 1864 года молодой полковник-северянин Ульрих Дольгрен предпринял смелый план по захвату столицы Дикси. Он собирался обойти Ричмонд с юга, где охрану несли в основном инвалиды, старики и подростки, форсировать реку Джеймс и ворваться со своим кавалерийским полком в город, чтобы поджечь склады и фабрики, открыть двери тюрем и уничтожить кабинет министров Конфедерации. Дерзкий рейд провалился из-за мелочи. Чернокожий юноша, служивший проводником, не смог найти брода (после дождей уровень воды в реке поднялся). Полковник приказал «повесить негра» и увел своих людей на север.

На обратном пути Ульрих Дольгрен попал в засаду и погиб. Южане нашли у убитого наброски его диверсионных планов. Их впоследствии опубликовали газеты Конфедерации. Президент Дэвис, прочитав записи Дольгрена, повернулся к государственному секретарю и произнес: «Мистер Бенджамин, они шли за вами».

Все биографы Бенджамина столкнулись с труднейшей для исследователя задачей — полным отсутствием его личных бумаг. Иуда не оставил после себя ни писем, ни черновиков, ни каких-либо иных записей. «Это было правилом Бенджамина — немедленно уничтожать всю свою корреспонденцию», — писал историк Пирс Батлер. Для столь необычного поведения имелись свои основания. Иуда Бенджамин жил в жестком, консервативном религиозном мире, где Библия по-прежнему была главной книгой в доме и большинство людей по всей стране — от простых солдат до президентов Юга и Севера — взывали к слову Божьему. Один из историков сказал об американцах XIX столетия: «Они жили так, как будто Иисус был распят только вчера, а Судный день случится совсем скоро». В этом мире Бенджамина принимали, в лучшем случае, как полезного для общества чужака. Но нередко он вызывал национальную или религиозную неприязнь, доходившую порой до открытой ненависти. Для Севера Иуда Бенджамин был едва ли не главным врагом (после Джефферсона Дэвиса). На Юге его считали виновником большинства неудач Конфедерации. По обе стороны фронта газеты и политики посылали проклятия в его адрес: «Черный принц Конфедерации», «Домашнее животное Дэвиса», «Еврейский подкидыш на троне».

Он был всегда одинаков — судя по нескольким чудом сохранившимся дагерротипам — круглолицый, элегантно одетый джентльмен с ироничной полуулыбкой. Семейная драма Бенджамина и множество болезненных неудач в личных делах усиливали в нем желание оградить свой внутренний мир от посторонних взоров. Внешняя невозмутимость и его знаменитая «улыбка сфинкса», — таков был ответ «маленького еврея» на жестокость окружающего мира. Сотрудники государственного департамента говорили каждое утро: «Вот идет мистер Бенджамин и улыбается как обычно». Недоброжелатели утверждали, что у Бенджамина особое строение мимических мышц, и он даже спит улыбаясь.

Весь архив госдепартамента и большинство персональных бумаг Иуда уничтожил при эвакуации из Ричмонда. В огне сгорели и самые загадочные страницы истории Юга. Известно, например, что Бенджамин руководил секретной службой Конфедерации, прообразом современной разведки и контрразведки. Об этой стороне его деятельности теперь можно судить лишь по отдельным эпизодам, ставшим достоянием общественности. Так, весьма скандальную известность приобрела смерть посла США во Франции Дейтона в конце 1864 года. Апоплексический удар настиг посла, когда раскрылось, что его секретарь был изобличен в связи с некоей Софи Брикар, передававшей секретную информацию для конфедератов.

Весной 1864 года газеты Севера вновь начали трубить о скором военном разгроме Юга. Новым главнокомандующим армиями Севера был назначен Улисс Грант. По обе стороны фронта знали, что Грант отличается бульдожьей хваткой и не остановится перед временными неудачами. Суть его стратегии заключалась в одновременном массированном наступлении с двух сторон: сам Грант собирался нанести разящий удар по армии Ли и триумфально войти в Ричмонд. Вторая по значению операция намечалась в Джорджии: генерал У. Шерман должен был выйти в тыл Конфедерации и разорить этот важнейший в экономическом отношении регион с промышленным центром в Атланте. Оба наступления начались в один день, 4 мая, и стали крупнейшими по масштабу операциями не только в этой войне, но и во всех войнах, когда-либо сотрясавших Американский континент.

Армия Ли, более чем в два раза уступавшая по численности войскам Севера, встретила удар в лесистой части Вирджинии, именуемой Вилдернес (Глушь). Уже первый день сражения показал Гранту, сколь жестокими будут бои с Робертом Ли. В Вилдернесе Север потерял более семнадцати тысяч солдат. Единственный раз за всю войну штабные офицеры видели на глазах Гранта слезы. Но уже на следующий день он дал приказ к новому наступлению. В местечке Спотсильвания обе армии потеряли двадцать тысяч солдат. Новое поражение не остановило Улисса Гранта. Он упрямо продолжал двигаться к Ричмонду, пытаясь обойти Ли с фланга.

Генералу Ли требовалось, по меньшей мере, десять тысяч свежего пополнения. Под ружье встали седобородые мужчины и шестнадцатилетние юноши. Многие из них оказались без огнестрельного оружия, ибо у Конфедерации не осталось ни винтовок, ни патронов. Они должны были добыть себе оружие у пленных или убитых в бою. В Ричмонде остались старики, калеки и женщины. После каждого сражения город превращался в огромный лазарет. Его улицы заполнялись вереницей военных повозок и санитарных карет, тяжело нагруженных бедой и страданием. Госпитали были переполнены, раненые лежали на полу в опустевших складах и на кипах хлопка. Все гостиницы, пансионы, церкви, школы и частные владения были забиты перепачканными окопной грязью солдатами. В бывших бальных залах раздавались стоны оперируемых, и тяжкий запах засохшей крови и гноящихся ран висел в воздухе столицы Юга.

Улисс С. Грант, недавний отставной капитан-неудачник, по-прежнему уничтожал виски в большом количестве, однако во время боя хладнокровно руководил полками, будто сидел за письменным столом. Он продолжал наносить удары по армии Ли с мощью парового молота, неся при этом тяжелейшие потери. В эти дни Грант получил в штабах и в Вашингтоне кличку «Мясник». Солдаты федеральной армии перед началом очередной атаки пришивали к обшлагам шинелей бумажку со своим именем и домашним адресом, чтобы их мертвые тела опознали на поле боя и их судьба стала известна родным на Севере.

Главнокомандующий армией США всегда просил хорошо жарить ему бифштекс, так как не выносил даже следов крови в своей тарелке. Во время одного из сражений, где число погибших измерялось тысячами, он приказал привязать к дереву одного из солдат на несколько часов за жестокое обращение с лошадью. Генерал отказывался даже от кратковременных перемирий для захоронения павших и сбора раненых на поле боя. Искалеченные солдаты обеих армий умирали в мучениях, умоляя о глотке воды. Улисс Грант считал, что иного пути к победе нет, и, в конечном счете, Роберт Ли не выдержит такого давления.

После месяца непрерывных боев федеральной армии удалось пробиться к восточным окраинам Ричмонда. Здесь, у местечка Колд Харбор, Грант рассчитывал нанести решающий удар по позициям Ли. Многим казалось в те дни, что наступают последние дни Конфедерации. Битва при Колд Харборе 3 июня 1864 года стала одним из самых трагических дней в истории США. Только за первые двадцать минут атаки федеральная армия потеряла семь тысяч солдат. Позже в своих мемуарах Грант признал эту атаку ошибкой, однако особого раскаяния при этом не выразил. За неполный месяц боев в Вирджинии федеральные войска потеряли более пятидесяти тысяч солдат — почти половину всех потерь Союза за предыдущие три года войны.

О настроениях, царивших в те дни в северных штатах, писал историк Карл Сэндберг: «Тысячи призванных не хотели идти воевать. Они писали заявления об освобождении под разными предлогами: одни были физически слабы, другие были подданными других государств, третьим запрещали воевать их религиозные убеждения. Только в Нью-Йорке таких заявлений было подано 14 тысяч. Тысячи бежали в Канаду или уезжали в Европу. Один пароход настигли в открытом море; всех мужчин сняли с борта и отправили обратно в Нью-Йорк. Сопротивление набору, уклонение от военной службы приняло такие размеры, что президент вынужден был объявить, что всех нелояльных будут судить военно-полевым судом».

Улиссу Гранту пришлось оставить идею штурма Ричмонда. 14 июня он форсировал реку Джеймс и обошел с юга столицу Конфедерации в надежде захватить город Питерсберг. Этот важнейший стратегический центр всего в тридцати милях от Ричмонда играл ключевую роль в обороне столицы Дикси. С его потерей блокировались все железнодорожные и иные пути, соединявшие Ричмонд с остальной частью Юга. Но и здесь ожидаемого блицкрига не получилось. Грант, обладавший под Питерсбергом почти четырехкратным численным превосходством, был вынужден прекратить лобовые атаки и перейти к затяжной осаде города.

Конфедерация продолжала жить и сражаться во многом благодаря неимоверным усилиям двух ее лидеров — Роберта Эдварда Ли и Иуды Филиппа Бенджамина. Никто иной, кроме Роберта Ли не смог бы устоять перед сокрушительными ударами Гранта. Никакой иной гражданский администратор не смог бы сделать так много для Дикси, как сделал «Мозг Конфедерации» Бенджамин внутри страны и за ее пределами. Ни Ли, ни Бенджамин не были идейными сторонниками сецессии или ярыми защитниками рабовладения. В самом начале раскола Соединенных Штатов у каждого из них был выбор, политический и нравственный, и оба выбрали защиту своего дома. Дальновидные стратеги, генерал и политик, оба они понимали, что Конфедерация обречена на поражение. Но каждый из них до конца исполнил свой долг перед Дикси.

История уготовила им разные судьбы: Роберт Эдвард Ли обрел славу на полях сражений, Иуда Филипп Бенджамин остался в тени президента Дэвиса. Роберт Ли, в генеральском мундире, обожаемый своими солдатами и населением Юга, одерживал блистательные победы, о которых говорил мир. Невзрачный Бенджамин в штатском сюртуке отнюдь не выглядел романтической фигурой на Юге. Более того, он оказался самой непопулярной личностью среди политиков-южан. Историк Илай Эванс писал, что Бенджамин служил президенту Дэвису так же, как в свое время евреи служили при дворах европейских монархов, — не имея личных политических амбиций, выполняя зачастую самые неблагодарные и трудные государственные задачи. Молча, без устали, всегда в тени, «маленький еврей» играл отведенную ему роль в одной из трагедий мировой истории.

Начавшаяся одновременно с наступлением Гранта стратегическая операция в Джорджии также не принесла Северу ожидаемого результата. Стотысячная армия У. Шермана шла на Атланту, второй по величине промышленный центр Конфедерации. В два раза уступавшие ей по численности войска Дикси, вели тяжелые оборонительные бои, в одном из которых погиб епископ Нового Орлеана генерал Леонидас Полк.

Когда-то молодой лейтенант Уильям Т. Шерман проводил топографические исследования Джорджии, и с полным правом мог заявлять, что знает этот штат «лучше любого мятежника». Но за два месяца кровопролитных боевых действий генерал Шерман смог продвинуться менее чем на сто миль, и был остановлен среди холмов северной Джорджии.

Жаркое и душное лето 1864 года оказалось самым бесславным для Севера в череде его военных предприятий. Две мощные федеральные армии не смогли осуществить свои стратегические задачи и понесли самый большой за все военные годы урон. Главнокомандующий Грант вел безуспешную осаду Питерсберга. Его друг Шерман увяз на подступах к Атланте. Все больше политиков и простых людей на Севере говорили о необходимости прекращения братоубийственной бойни. Шансы на переизбрание Линкольна на приближавшихся осенних выборах президента США выглядели весьма призрачными. Сам Авраам Линкольн неоднократно говорил, что он, скорее всего, президентские выборы проиграет.

«Пусть Юг взвоет»

Осенью 1864 года Иуда Бенджамин продлил на год аренду дома на Вест-Мейн-Стрит в Ричмонде. Владелец дома Гриффин Давенпорт определил условия договора: месячную оплату в двести пятьдесят долларов и запрет находиться в доме женщинам и детям; все постельное белье подлежало возврату мистеру Давенпорту. Знал ли тогда Иуда Бенджамин, что часы истории отсчитывают последние месяцы его американской жизни?

Грохот федеральных орудий уже доносился до столицы Юга. Но затянувшаяся осада Питерсберга не приносила лавров Улиссу Гранту. Тысячи и тысячи новых рекрутов, нескончаемые военные и технические резервы Севера перебрасывались под Питерсберг, но ничто не могло выбить оттуда ветеранов Ли. Город был окружен двадцатимильным лабиринтом траншей и полевых укреплений южан. День и ночь федеральная артиллерия бомбардировала фортификации и жилые кварталы. Впервые за всю войну здесь использовалась гигантская семитонная мортира «Диктатор» на специальной железнодорожной платформе. После нескольких выстрелов платформу приходилось заново чинить из-за сильной детонации. Противостояние сторон превратилось в войну на истощение, войну на выдержку.

Улисс Симпсон Грант вынужден был согласиться с весьма необычным планом, который предложил генерал Бернсайд. В течение двух месяцев шахтеры из Пенсильвании тайно делали глубокий подкоп под укреплениями южан, а затем заложили туда четыре тонны пороха. На рассвете 30 июля 1864 года мощный взрыв разметал позиции конфедератов и образовал гигантский кратер, через который Бернсайд собирался прорваться в Питерсберг. Но Роберт Ли успел перебросить к месту взрыва все резервы и отбросил федеральные войска к их исходным позициям. Улисс Грант отправил неудачливого генерала-подрывника в отставку.

Российский военный историк К. M. Маль писал: «Остается по-прежнему неразрешимой загадкой, как могли эти люди, истощенные голодом и болезнями порой до последней крайности, все же продолжать сражаться, внушая своим врагам уважение и страх. Проявленные в этой войне мужество и выносливость конфедератов заслуживают, безусловно, самой высокой оценки. Такими солдатами могла бы гордиться любая страна, любая нация».

Уже к весне 1864 года все городские кладбища Вашингтона оказались переполнены могилами погибших на фронтах. Генерал-квартирмейстер армии США Мегс без колебаний выбрал место для нового воинского кладбища — вирджинское поместье генерала Ли в Арлингтоне. Генерал Мегс был южанином, который до войны служил под началом Роберта Ли, но предпочел сражаться за Союз. Он распорядился хоронить солдат прямо на лугу перед домом «мятежника Ли», чтобы никто и никогда больше не смог жить в Арлингтоне. Солдаты Севера, погибшие в боях с генералом Ли, нашли свое последнее пристанище в его родовом поместье. Так было положено начало Арлингтонскому национальному кладбищу, одному из самых почитаемых ныне мемориалов в Соединенных Штатах.

Еще со времен Геттисберга Иуда Бенджамин неоднократно обсуждал с Джефферсоном Дэвисом возможности освобождения рабов на Юге. Доводы госсекретаря были весомыми: европейские державы должны увидеть, что Дикси сражается за свою независимость, а не за институт рабовладения, как это представляла пропаганда Севера. Только таким путем можно добиться дипломатического признания Конфедерации. Бенджамин предлагал отправить в Европу эмиссаров с новыми предложениями Юга. Но президент Дэвис, находясь в постоянной конфронтации с Конгрессом, по-прежнему отказывался предпринимать какие-либо радикальные шаги в этом направлении.

Несмотря на все потери, Уильям Шерман сумел, наконец, приблизиться к Атланте на расстояние восьми миль. На его стороне было подавляющее превосходство в численности войск и вооружении. Оборону города держал тридцатитрехлетний генерал из Техаса Джон Худ. Под Геттисбергом он потерял правую ногу, в другом сражении лишился левой руки. Ординарец Худа перед началом нового боя привязывал генерала к седлу. Несмотря на яростное сопротивление, южане сумели лишь замедлить продвижение федеральных войск. Артиллерия Шермана подвергла Атланту нещадным обстрелам. После месяца кровопролитной осады, 1 сентября 1864 года, Джон Худ был вынужден оставить город и увести свои уцелевшие части на север.

Падение Атланты оказалось самым большим предвыборным подарком для президента Линкольна. Общественное мнение Севера вновь уверовало в победное и скорое окончание войны. В ноябре 1864 года Авраам Линкольн, собрав 2,2 миллиона голосов избирателей, одержал вторую победу на президентских выборах. Его соперник, отставной командующий Джордж Макклелан, сторонник заключения мира с Югом, смог собрать 1,7 миллиона голосов, что дало ему перевес лишь в трех штатах — Делавэре, Кентукки и Нью-Джерси. Ни одно из военных поражений Конфедерации не было воспринято с такой горечью в Ричмонде, как весть о переизбрании Линкольна. Рушились последние надежды Дикси на достижение мирного соглашения с Вашингтоном.

Уильям Текумзе Шерман, старинный друг Гранта, в начале войны был отправлен в отставку за разговоры о том, что для подавления мятежного Юга понадобится не менее двухсот тысяч солдат. Оставшись тогда, как и Грант, не у дел, он поговаривал о самоубийстве. Теперь же в честь Шермана на Севере слагались поэмы, сочинялись марши, а Линкольн даже распорядился отслужить в церквях благодарственные молебны. Генерал Шерман, явно опередив свое время, выдвинул концепцию тотальной войны, нашедшую применение в XX веке. «Мы не можем изменить сердца людей Юга, но мы сможем сделать войну такой ужасной и так отвратить их от войны, что сменятся поколения, прежде чем они вновь заговорят о ней», — сказал своим генералам Шерман.

«Марш к морю» — так называлась предложенная Шерманом операция по рассечению территории Конфедерации надвое и выходу к Атлантическому океану. Помимо военно-стратегических задач, операция ставила своей целью деморализовать южан, сломить дух мятежного государства. Уильям Шерман пообещал Гранту: «Я проведу этот марш, и пусть Юг взвоет».

16 ноября 1864 года федеральные войска покинули Атланту. Перед уходом Шерман приказал всем ее жителям — белым и черным — покинуть свои дома, после чего конфисковал продовольствие и сжег город дотла. Пока свежая федеральная армия Теннесси добивала остатки армии Худа, Шерман мог беспрепятственно продвигаться на юг. Его армия шла двумя мощными колоннами, захватывая полосу в шестьдесят миль. Здесь, в самом сердце Юга, осуществлялась компания тотального разрушения. Все плантации и фермы в радиусе действия кавалерии Шермана были разграблены до нитки, а их жители — обречены на голодную зиму. Солдаты разваливали паровые машины, пробивали дырки в котлах, уничтожали любое пригодное оборудование, телеграфные столбы, амбары, посевы, мосты, мельницы. Железные дороги были предметом особого внимания: рельсы накаливали докрасна и закручивали вокруг деревьев — солдаты прозвали их «галстуками Дэвиса».

За колоннами федеральных войск следовали тысячи беглых рабов с окрестных плантаций, уверовавших в приход «мессии». Зачастую, встретив среди «освободителей» еще более презрительное и жестокое обращение, многие возвращались к прежним хозяевам. За все время войны ни одна из армий не имела такого великолепного меню. Сочные бифштексы, свиные отбивные, жареные цыплята, ветчина — временами «марш к морю» казался веселым пикником. Солдаты в синих мундирах без стеснения грабили не только богатые дома, но и церкви, и хижины рабов. Федералы портили и уничтожали все, что нельзя было забрать с собой. Особенно доставалось «мятежным» библиотекам, зеркалам, паркету, пианино. В поисках спрятанных ценностей мародеры не гнушались открывать свежие захоронения на кладбищах. Грубая сила, угрозы и издевательства — таково было лицо «восстановителей Союза». На месте старых, увитых плющом усадеб, остались пепелища с одиноко торчащими печными трубами. «Часовые Шермана» — прозвали современники эти зловещие пейзажи.

22 декабря, взяв с боем приморский город Саванну, генерал Шерман блестяще завершил свой четырехсотмильный поход. Позади себя войска Севера оставили опустошенную территорию Джорджии, напоминавшую выжженную прерию. Юг понес непоправимый урон: была подорвана экономическая база Конфедерации и перерезаны ее важнейшие коммуникации. Некоторые историки считают, что война была окончательно проиграна Дикси в тот день, когда солдаты Шермана уничтожили полотно единственной на весь Юг магистральной железной дороги. Сам Шерман заявил по окончании «марша к морю»: «Чтобы понять, что такое война, надо пройти по нашим следам». В Вашингтоне президент Линкольн приказал устроить иллюминацию купола Капитолия в честь новых побед Севера.

Население слабеющей Конфедерации столкнулось в ту зиму с жесточайшим голодом и разрухой. Южане ходили босиком, в отрепьях. Даже в домах богатых людей пряли и мастерили обувь из подручных материалов. В мирные времена рождественские дни в Ричмонде были самыми веселыми: заезжие труппы из Лондона играли спектакли, горожане наносили и отдавали визиты, три или четыре раза в неделю устраивались ужины и балы. Теперь линия фронта пролегла через каждый дом. В церквях и школах шили мундиры для солдат. Использованные бинты и марля в госпиталях стали слишком большой роскошью, чтобы их выбрасывать. После употребления они шли в стирку и использовались вновь. В домах собирали мочу, из которой выпаривали нитраты для пороха.

16 января 1865 года, Уильям Шерман, дав небольшой отдых своей армии, направился в Южную Каролину, которую на Севере всегда считали «колыбелью сецессии». Генерал пообещал разрушить ненавистный Чарльстон и засыпать его улицы солью, превратив город в новый Карфаген. Лозунг Шермана: оставлять побежденным только глаза, чтобы плакать. Пытаясь остановить продвижение федеральных войск, местное ополчение начало устанавливать самодельные мины, на которых подорвалось несколько солдат. Шерман распорядился вести перед своими колоннами группы пленных конфедератов, которых заставляли кирками и лопатами откапывать мины.

Тысячи беженцев наводнили Ричмонд, принося ужасные истории из провинции. Натаскиваемые пропагандой Севера, бывшие рабы вели свою войну против белых. Обычно «свобода» чернокожих начиналась с уничтожения винных погребов и разграбления господского дома. «Мы пьем сидр мастера, — пели они. — Мы спим в его кровати. Мы можем взять его женщину». В отсутствие мужчин, ушедших на фронт, женщинам и престарелым было трудно удержать прежний порядок. Даже в столице случалось, что слуги бросали дом, прихватывая с собой фамильные драгоценности или столовое серебро хозяев. Старые усадьбы Дикси ждала судьба, схожая с гибелью «дворянских гнезд» России в пламени гражданской войны.

В январе 1865 года главный политический противник Бенджамина, борец с «еврейским засильем» конгрессмен Генри Фут был пойман вместе с женой при пересечении пограничной реки Потомак. Он отрицал попытку бегства к противнику и сумел оправдаться в стенах Конгресса, уверяя, что отправился в Вашингтон в поисках мира. Через несколько недель Фут бежал и, оказавшись в Канаде, выпустил памфлет, объяснявший идейные мотивы его перехода на позиции сторонников Союза.

Военная машина Севера продолжала перемалывать последние резервы Конфедерации. Поход Шермана отсек от Ричмонда весь Запад, с его людскими и экономическими ресурсами, оставив редеющую армию Ли один на один с мощной группировкой Гранта.

9 февраля 1865 года государственный секретарь Иуда Бенджамин выступал в самой большой аудитории Ричмонда: «В 1860 году на Юге проживали 1 миллион 644 тысячи мужчин, способных носить оружие. Сколько людей янки уже послали против нас? В 1861 году 654 тысячи солдат, в 1862 году — 740 тысяч, в 1863 году — 700 тысяч и в 1864 году они призвали полтора миллиона. Таким образом, они выставили 3 миллиона солдат против 1 миллиона 644 тысяч конфедератов, кто в начале войны мог служить своей стране. Наши ресурсы белого населения значительно уменьшились, но у нас есть 680 тысяч черных мужчин того же возраста». Это политическое выступление — последнее в жизни Бенджамина — оказалось и наиболее радикальным. Государственный секретарь рабовладельческой Конфедерации предлагал дать свободу чернокожим, согласившимся встать на защиту Юга: «Дайте нам сказать каждому негру, кто желает стать в строй на условиях освобождения: иди и сражайся, — и ты свободен».

Лишь несколько доверенных лиц в Ричмонде знали тогда, что Бенджамин уже выложил свою последнюю дипломатическую карту. Еще в конце 1864 года Дункан Кеннер, старый друг Бенджамина по Сенату, отправился с подложными документами через линию фронта и далее в Нью-Йорк, где сумел сесть на английский пароход. Кеннер вез в Лондон предложения госсекретаря Конфедерации британскому премьеру Пальмерстону. Иуда Бенджамин предлагал полное освобождение рабов в обмен на дипломатическое вмешательство Великобритании в конфликт.

Ричмондская речь Бенджамина вызвала бурю эмоций в Конгрессе. Несмотря на то, что Роберт Ли, нуждавшийся в свежих резервах, поддержал идею освобождения идущих на военную службу рабов, столичные догматики ответили решительным отказом. Председательствующий в Сенате Роберт Хантер патетически восклицал: «Если мы собираемся сделать рабов свободными, то за что мы воевали все эти годы?». Спустя четыре дня, 13 февраля 1865 года, в Конгрессе поставили на голосование резолюцию о некомпетентности государственного секретаря Бенджамина. Не хватило всего нескольких голосов для ее принятия.

21 февраля Иуда направил личное письмо президенту Дэвису. «Несомненно, что я был объектом совместных непрекращающихся нападок тех, кто враждебно настроен ко мне лично, в то же время Конгресс и пресса недоброжелательны по отношению к Вам… Я прошу Вас сообщить свое мнение с полной откровенностью: упрочится ли Ваша администрация и разоружится ли оппозиция, если кто-либо другой займет в кабинете мой пост?»

Джефферсон Дэвис имел все основания принять отставку Бенджамина. Иностранная политика Дикси провалилась (лишь герцогство Саксен-Кобург-Готское, одно из карликовых германских государств, прислало консула с официальными полномочиями). Президент нуждался в поддержке губернаторов и столичных политиков, многие из которых ненавидели «Иуду Конфедерации» и не один год требовали его удаления. И все же Джефферсон Дэвис отклонил прошение госсекретаря. Они останутся соратниками и до конца пройдут весь путь, который предначертала им судьба.

Из Лондона между тем пришло шифрованное сообщение от Дункана Кеннера. Глава английского кабинета министров лорд Пальмерстон выслушал новые предложения Бенджамина «с интересом и вниманием». Официального же ответа посланник Конфедерации так никогда и не дождался.

Крушение

Что-то разбудило его майским утром в роще в самом центре Флориды. Как будто чей-то голос раздался над головой. Беглец открыл глаза и прислушался. В траве пронзительно и монотонно звенели цикады. Вокруг никого не было. Уже три недели Иуда в одиночку скитался по раскисшим от весенних дождей сельским дорогам Флориды. События последних дней более всего напоминали кошмарный сон.

Воскресное утро 2 апреля 1865 года в Ричмонде выдалось ясным и погожим. По утрам еще висел холодный туман, но днем солнце пригревало почти по-летнему. Вступавшая в свои права очередная военная весна несла новые надежды измученному сражавшемуся Югу. Столичные леди отправились в церковь в новых, домашнего производства капорах. Теперь можно не думать о том, где достать угля или дров для обогрева хотя бы одной комнаты в доме, a фруктовые сады и плантации Дикси оделись сладко-розовой пеной цветения.

Во время утренней воскресной службы президент Дэвис получил срочную депешу от генерала Ли и тут же покинул храм. Через какой-нибудь час эту новость знали во всем Ричмонде: Грант прорвал оборону южан и находится в двадцати милях от столицы. После десятимесячной осады Питерсберг пал, и та же участь ждала столицу Конфедерации. В городе началась срочная эвакуация. По улицам метались растерянные люди в надежде найти какое-либо средство передвижения. Баснословную цену заламывали даже за похоронные фуры. Кучки мародеров грабили оставленные хозяевами лавки, склады и частные дома. В огромном костре на площади перед Капитолием спешно жгли государственные бумаги Конфедерации.

Бенджамин оставил свой кабинет чистым, частично упаковав, а большей частью уничтожив архив и бумаги госдепартамента. Последний поезд с членами кабинета министров покинул Ричмонд вечером. Немедленно после этого раздался сильный взрыв — солдаты уничтожили железнодорожный мост, чтобы дать возможность правительству оторваться от погони. Последнее, что видели в окна поезда соратники Дэвиса — зарево гигантского пожара над городом: в столице горели арсенал, военные склады и верфи с недостроенными кораблями. Утром следующего дня в Ричмонд вошла армия Гранта. Первыми по притихшим городским улицам, с песней «Тело Джона Брауна», прошли негритянские полки.

4 апреля в Ричмонд приехали президент США Линкольн и многие желавшие увидеть поверженную столицу Юга. Авраам Линкольн посетил резиденцию Дэвиса и посидел за рабочим столом президента Конфедерации. Жена победоносного генерала Гранта Джулия Дент приехала в «освобожденный от рабства» город с черной прислугой, на которую не распространялось действие «Прокламации об освобождении».

Конфедерация доживала последние дни. Временным пристанищем кабинета Дэвиса был вирджинский городок Дэнвилл, откуда президент намеревался руководить дальнейшей борьбой. Здесь его застало известие о капитуляции генерала Ли. Окруженный впятеро превосходящими силами Гранта, лишенный боеприпасов и продовольствия, Роберт Ли был вынужден сложить оружие 9 апреля в местечке Аппоматокс.

Историк Джеймс Макферсон писал о странном совпадении в истории великой войны: «Для подписания акта о капитуляции Ли и Грант выбрали дом фермера Уилмера Маклина. В самом начале Гражданской войны Маклин жил близ Булл Рана, и его дом стал штаб-квартирой конфедератов в 1861 году. Снаряд, выпущенный федералами, разворотил столовую Маклина. Впоследствии тот перебрался в глухой уголок на юге Вирджинии, чтобы спастись от ужасов войны, но финальный акт этой драмы разыгрался опять-таки в его доме, на сей раз в гостиной. Побежденный, шести футов ростом, с величественной осанкой, прибыл в парадном облачении, с позолоченной шпагой на перевязи. Невысокий и сутулый победитель появился в обычном кителе и заляпанных грязью брюках, заправленных в столь же грязные сапоги… Именно здесь, в гостиной Маклина, сын дубильщика из Огайо продиктовал условия капитуляции отпрыску одной их первых семей Вирджинии».

Капитуляция Ли означала крушение последних надежд Юга. Но даже в эти трагические дни Иуда Бенджамин не потерял присутствия духа, оставаясь на удивление невозмутимым. Пастор Ходж, сопровождавший в изгнании кабинет министров, вспоминал, что в те тревожные вечера Бенджамин спокойно обсуждал с ним литературное творчество Горация и Теннисона.

14 апреля 1865 года правительство Конфедерации перебралось в городок Шарлотт в Северной Каролине. В этот же день в форте Самтер, где ровно четыре года назад прозвучали первые выстрелы войны, состоялась символическая церемония подъема флага США. Бывший командующий гарнизоном форта Роберт Андерсон, под грохот салюта, вновь поднял побитый осколками южан флаг Союза над гаванью Чарльстона.

В этот же апрельский день во время спектакля в вашингтонском театре был убит Авраам Линкольн. Его убийца, молодой актер-фанатик Джон Бут, после выстрела в президентской ложе спрыгнул на сцену и выкрикнул в оцепеневший зал: «Так погибают тираны. Юг отмщен!». Буту удалось бежать из театра и покинуть город. Это было первое в американской истории убийство президента страны. В тот же день сообщник Бута Пауэлл тяжело ранил ножом государственного секретаря Сюарда в его вашингтонском доме.

Север захлестнула политическая истерия. Газеты, политики и публика требовали голов видных конфедератов и, в первую очередь, Дэвиса и Бенджамина. Повсюду искали и арестовывали южан, якобы причастных к заговору. Авраам Линкольн был убит в Страстную пятницу, что в глазах взвинченной общественности стало прямой аналогией с распятым Христом. В те дни начал создаваться миф о мученике и «новом мессии» Линкольне, и фигура «Иуды Америки» Бенджамина оказалась в центре всеобщей вакханалии. «Еврейский принц Конфедерации» не сомневался в том, что ожидает его в случае поимки.

В Шарлотт Иуда нашел временное пристанище в доме лавочника-еврея Абрама Вейна. При расставании госсекретарь подарил хозяину свою трость с золотым набалдашником, сказав, что эта трость была с ним в день его последней речи в Сенате США. Пастор Ходж писал в мемуарах, что спросил Бенджамина, как тот сумеет избежать пленения. В ответ он получил знаменитую полуулыбку и короткую фразу: «Меня никогда не возьмут живым».

24 апреля, спустя десять дней после убийства Линкольна, военный министр Стентон огласил официальную точку зрения федеральной администрации: «Убийство президента было организовано в Канаде и одобрено в Ричмонде». На Севере назначили большую награду за поимку «Иуды Искариота Бенджамина». Спикер Палаты представителей Дж. Блейн открыто призвал повесить его; в газетах Иуду изображали болтающимся на виселице рядом с Джефферсоном Дэвисом.

26 апреля федеральные войска окружили ферму в Вирджинии, где скрывался актер-убийца Джон Бут. Солдаты подожгли ферму; Бут отказался сдаться и застрелился. В этот же день в Северной Каролине капитулировали остатки армии конфедератов под командованием генерала Джонсона. Кабинет Дэвиса продолжал бегство на юг страны, и глава внешнеполитического ведомства оставался с президентом до последнего совещания в Джорджии. Здесь они в последний раз пожали друг другу руки. Джефферсон Дэвис в сопровождении двадцати верных офицеров намеревался пробиться в еще сопротивлявшийся Техас. Иуда Бенджамин, плохо сидевший в седле, сказал, что будет обузой всадникам и решил в одиночку бежать к флоридскому побережью.

В повозке, запряженной двумя старыми мулами, в линялой фермерской одежде и старой соломенной шляпе, с отросшей бородой, он теперь мало походил на госсекретаря погибшей Конфедерации. Подложные документы французского подданного и его великолепный французский язык служили легендой для подозрительных попутчиков. Дороги Юга, изрытые колесами и копытами, где сквозь сутолоку и грязь беспрерывной вереницей тянулись фургоны и повозки, являли собой картины апокалипсиса: группы оборванных солдат Конфедерации, возвращающихся домой, освобожденные и растерянные рабы в надежде найти еду и работу, беженцы в поисках жилья и близких, женщины и дети, раненые, старики и калеки, белые и черные банды мародеров. Добрый старый Юг, край белых усадеб и мирных пашен, безвозвратно канул в прошлое.

По иронии истории последний приказ Конфедерации досталось выполнить еврею, майору Рафаилу Мозесу. Пятидесятитрехлетний Мозес, уроженец Чарльстона, должен был доставить остатки золотого запаса Конфедерации в Августу, столицу штата Джорджия. С десятью верными солдатами, отбиваясь в пути от банд мародеров, майор сумел пробиться в Августу и передал слитки федеральному командованию под расписку, что золото пойдет на оплату нужд раненых и демобилизованных солдат. Девятнадцатилетний сын майора Мозеса погиб, защищая Ричмонд.

Старая повозка трясется по глинистым рытвинам. Уже во Флориде Бенджамин узнал, что Джефферсон Дэвис схвачен кавалерийским патрулем. Теперь с удвоенной энергией ищут его. Передвигаясь под покровом ночи, он избегал больших дорог и даже не мог рассчитывать на помощь южан: за его голову предлагали сто тысяч долларов.

Иуда Бенджамин умел смотреть на вещи со стороны. Горькая ирония заключалась в том, что он, совсем недавно признанный лидер страны, теперь скрывался в лохмотьях под чужим именем, как беглый раб. Дело, которому он посвятил жизнь, погибло. У него не было ни прошлого, ни будущего. И любой топот копыт или стук сапог среди ночного безмолвия мог означать для него арест или гибель. В одну из таких ночей повозка Бенджамина окончательно увязла в дорожной грязи.

Чей-то резкий голос разбудил его в то майское утро. «Привет Джефферсону», — произнес кто-то над его головой. Вокруг не было никого. Странный голос повторил: «Привет Джеффу». Все это походило на начинавшийся бред. Вскоре голос, мало похожий на человеческий, вновь раздался из кроны дерева. Бенджамин разглядел среди ветвей попугая, вероятно, улетевшего с близлежащей фермы. Хозяин птицы, несомненно, был сторонником Джефферсона Дэвиса. Но как найти эту ферму? Бенджамин рассудил, что если спугнуть птицу камнем, она, возможно, полетит в сторону фермы. Риск был велик, но другого выхода не было.

Расчет оказался верным. Вскоре Бенджамин набрел на ферму, хозяин которой, сторонник Конфедерации, переправил Иуду к своим друзьям. В одной из отдаленных усадеб беглый госсекретарь провел неделю, пока шла подготовка к его бегству морем. Однажды сюда нагрянули федеральные солдаты с обыском, и Бенджамин отсиживался в болотистых флоридских зарослях. Солдаты прочесывали кустарник так близко от него, что он вдыхал запах их табачного дыма.

История бегства Иуды Бенджамина, более похожая на авантюрный роман, в деталях описана в многочисленных воспоминаниях людей, которых судьба свела с ним в те дни. Флоридский полуостров со стороны атлантического побережья был наглухо перекрыт кораблями береговой охраны. Призрачная возможность бегства оставалась лишь со стороны Мексиканского залива. Небольшая яхта капитана Керра должна была скрытно пройти к южной оконечности Флориды, укрываясь от федеральных кораблей в многочисленных мелких бухтах и протоках, а затем выйти в открытое море. Опытный лоцман, капитан-конфедерат Маклеод, с опаской ожидал выхода в океан: приближался сезон тропических ураганов.

Яхта под видом рыболовного судна отправилась на юг. Вскоре ее настиг патрульный корабль, но беглецам удалось скрыться в одной из узких проток в глубине материка. Здесь они отсиживались двое суток, прежде чем решились двигаться дальше. Из-за отсутствия провизии приходилось питаться черепашьими яйцами, воду заменяло кокосовое молоко. Но после нескольких дней плавания удача вновь отвернулась от них — федеральная канонерка отрезала им путь к материку. Яхта была вынуждена лечь в дрейф. Солдаты-северяне спустились на палубу для обыска. Один из них раскрыл дверь камбуза, где ловко чистил рыбу бородатый кок в фартуке. Глаза Бенджамина встретились с глазами янки. Впервые Иуда видел врага так близко. Лицо солдата расплылось в улыбке: «В первый раз вижу повара-еврея». Дверь камбуза закрылась. Бенджамин опустил нож.

Яхте предстояло пройти самый опасный участок пути в шестьсот миль в открытом океане до ближайшего острова Бимини, на который не распространялась юрисдикция американских служб. В США тем временем достигла апогея истерия, связанная с гибелью Авраама Линкольна. 7 июля 1865 года четверо участников заговора с целью убийства президента были повешены в федеральной тюрьме в Вашингтоне. Среди них — женщина, Мэри Серрат, виновная лишь в том, что заговорщики проживали в ее доме. Закованный в цепи Джефферсон Дэвис, государственный преступник номер один, ожидал суда в каземате форта Монро в Вирджинии. Американские газеты состязались в попытках доказать, что нити заговора тянутся к вождям Конфедерации. Уильям Сюард до конца своих дней утверждал, что покушение на него осуществлялось на деньги Бенджамина (ни одно из расследований не подтвердило этого).

В нейтральных водах яхта попала в сильный шторм. Казалось, что стихия решила еще раз испытать беглецов на прочность. Судно дало течь, но удержалось на плаву. Капитан Маклеод, спустившись в трюм, застал там Бенджамина, вычерпывающего воду суповой миской. Поймав взгляд Маклеода, Бенджамин улыбнулся: «Да, это совсем не похоже на работу государственного секретаря».

На Бимини Иуда Бенджамин уже мог вздохнуть спокойно. Остались позади почти три месяца скитаний, которые отнюдь не добавили здоровья этому уставшему пятидесятичетырехлетнему человеку. И все же он находился теперь на территории Британской империи и мог декларировать английское подданство по месту своего рождения. Нужно было только добраться до крупного острова и сесть на корабль, идущий в Европу.

Бенджамин отыскал место на крошечном шлюпе — туземном суденышке, до отказа забитом выловленной морской губкой, который направлялся в порт Нассау. Жаркое тропическое солнце очень скоро сделало свое дело: губка начала подсыхать и расширяться, и хлипкая посудина стала трещать по швам. В 35 милях от берега шлюп наполнился водой и затонул. Иуда и трое негров из команды успели прыгнуть в лодку. Им предстояло дрейфовать в открытом океане с небольшим кувшином воды на четверых и маленьким котелком риса — чьим-то недоеденным завтраком. Океан мягко покачивал лодку, и плавник акулы казался Бенджамину меньшей опасностью, чем возможное появление американского корабля. К счастью, жертвы крушения были подобраны через восемь часов местной яхтой, совершавшей инспекцию маяков. Яхта доставила спасенных на остров Сент-Томас. Так, спустя полвека, Иуда Филипп Бенджамин увидел место своего рождения.

В сонный мир Виргинских островов с большим опозданием доходили обрывочные сведения о происходившем в Соединенных Штатах. Страна Дикси лежала в руинах. Юг был отброшен на полтора столетия назад, к временам первых поселенцев, бревенчатых хижин, крошечных клочков обработанной земли и жизни на грани вымирания. Во многих городах, включая Новый Орлеан, происходили кровавые столкновения между белыми и черными. Хаос и отчаяние охватили край. Теоретик «южной нации», писатель Эдмунд Раффин, который произвел в Чарльстоне первый выстрел Гражданской войны, покончил с собой, завернувшись во флаг Конфедерации.

Амнистии нового президента США Эндрю Джонсона не подлежали четырнадцать категорий населения южных штатов: среди них — офицеры и должностные лица Конфедерации, а также все сецессионисты, владевшие более чем двадцатью тысячами долларов. Они должны были лично ходатайствовать о президентском прощении и приносить присягу на верность Союзу. Радикальные республиканцы, составлявшие большинство в Конгрессе США, требовали все более жестокой репрессивной политики по отношению к поверженному врагу. Юг стал единственной в американской истории частью страны, где осуществлялся многолетний режим военной оккупации.

На Сент-Томасе Иуда Бенджамин потратил остатки денег на чистое белье, подкуп местных чиновников и билет на пароход до Кубы. Ему удалось послать весточку сестрам в Новый Орлеан. На долгом морском пути в Гавану и далее, из Гаваны в английский порт Ливерпуль, Бенджамин пережил еще два шторма и сильно страдал от морской болезни. Но это путешествие несло ему спасение.

Стряпчий

Англия того времени — образец европейского либерализма — все еще медленно и неохотно предоставляла евреям равные права. По-прежнему лица нехристианского вероисповедания не могли состоять на королевской службе. До 1871 года старейшие университеты Оксфорд и Кембридж не присваивали иудеям ученую степень. Лишь в 1890 году в Великобритании были сняты последние ограничения для лиц нехристианской веры.

Иуда Филипп Бенджамин сошел на английский берег 30 августа 1865 года. Позади остались крах Конфедерации, конфискация имущества и бегство наперегонки со смертью. В весьма преклонном для XIX столетия возрасте (пятьдесят пять лет) он должен был начинать жизнь сначала. Но даже в те горькие дни Иуда пишет одному из друзей в своем привычном стиле: «Я скорее приятно согрет чувством, что смог разочаровать своих врагов».

В Ливерпуле, имевшем традиционные торговые связи с американским Югом, образовалась значительная колония эмигрантов-южан. Здесь Бенджамин решил попытать счастья, как в годы молодости, в коммерческих операциях. Но сначала он — впервые за много лет — отправился в Париж повидать жену и дочь.

Годы совсем не изменили Натали, и она отнюдь не собиралась менять свой образ жизни. Париж действительно был лучшим местом на земле. Столица шампанского и канкана переживала расцвет. Наполеон III возводил грандиозный памятник своему режиму: Большие бульвары изменили облик Парижа, строилась Гранд-Опера — одно из крупнейших театральных сооружений мира. Город распущенных и насмешливых парвеню насвистывал мелодии новомодного Оффенбаха. Лишь безобразными призраками выглядели отсюда война, насилие, смерть.

Старые знакомые из числа эмигрантов предлагали начать все сначала именно здесь. Но что ждет его во французской столице? Прозябание на скромной должности клерка, расшаркивания на парижских паркетах перед более успешными соотечественниками, роль мужа-неудачника при красавице-жене? Иуда Бенджамин всегда выбирал собственный путь.

В Ливерпуле бывший государственный секретарь в последний раз увидел флаг погибшей Конфедерации. 6 ноября 1865 года фрегат «Шенандоа», последний боевой корабль мятежного Юга, израсходовав ресурсы и избежав пленения, спустил флаг в ливерпульской гавани. К этому времени в судьбе Бенджамина произошел новый поворот: банковская фирма «Оверенд», с которой он связывал свои коммерческие надежды, объявила о банкротстве.

Изгнание, бедность и букет болезней — таким было вступление в новую жизнь. Спустя несколько лет, когда время сгладило тяжесть воспоминаний, Бенджамин с горьким юмором сказал, что больше всего переживал, когда солдаты в Новом Орлеане сожгли его библиотеку и выпили его любимую мадеру. По-прежнему никому не дано было увидеть «маленького еврея» в подавленном состоянии. Злой рок мог надломить его жизнь, но не мог сломить его дух. Он не жаловался; он вновь боролся.

В начале 1866 года Иуда Бенджамин поступил в одну из старейших английских юридических школ Линкольнс-Инн в Лондоне. Учебное заведение располагалось в монастырского типа зданиях XIV века, подаренных герцогом Линкольном обществу лондонских правоведов. Чарльз Диккенс, одно время служивший в Линкольнс-Инн клерком, описал старинный зал для судебных заседаний в романе «Холодный дом». Библиотека Линкольнс-Инн хранила британское законодательное наследие последних пяти столетий. Теперь Бенджамину, в прошлом кандидату на пост Верховного судьи США, приходилось заново штудировать юридическую науку. Окружающие его молодые честолюбивые выпускники Оксфорда и Кембриджа иронично переглядывались — этот студент годился им в отцы.

«Лондон оставался Лондоном. Особый стиль придавал величие его угрюмости: тяжелый, чопорный, надменный, он избежал дешевизны; его отмечали сдержанность, нетерпимость ко всему неанглийскому и непоколебимое сознание собственного совершенства», — писал о британской столице историк Г. Адамс, сын посла США в Англии в годы Гражданской войны. Местоположение Линкольнс-Инн — на полпути между финансовой властью лондонского Сити и политической властью в Вестминстере — весьма точно отражало место этой юридической корпорации в структуре английского истеблишмента. Иуда Бенджамин был здесь чужаком, иммигрантом с американским акцентом, не слишком почитаемым в островном королевстве. Старинное и запутанное британское право, изобилующее толкованиями, добавлениями, поправками и прецедентами, было крепким орешком даже для такого образованного юриста, как он.

Один из самых известных американских политических деятелей жил в бедной студенческой квартирке Лондона и питался в самых дешевых пабах. Пожилой госсекретарь исчезнувшего государства старался больше ходить пешком, экономя на экипаже. Иуда носил простой черный сюртук. Одному из коллег он как-то сказал, что не любит вечерних костюмов, ибо «не соответствует их функции».

В отличие от многих ветеранов-конфедератов, доживавших остаток своих дней в воспоминаниях о прошлом и попытках оправдаться, Бенджамин хранил обычное молчание. Он избегал эмигрантских встреч и не делал никаких попыток объяснить те или иные события своей жизни. По утрам он отправлялся в Линкольнс-Инн, после обеда проходил необходимую ученическую практику в адвокатском офисе барона Поллока, где знакомился с методами, особенностями и традициями британского судопроизводства. Поздним вечером Бенджамин возвращался домой, где его ожидали еще более интенсивные занятия и недописанное международное обозрение в очередной воскресный номер лондонской газеты «Телеграф» — его единственный источник заработка.

Старый друг Иуды, сенатор от штата Делавэр Джеймс Байярд (секундант Бенджамина на несостоявшейся дуэли с Джефферсоном Дэвисом), предложил изгнаннику материальную помощь. Иуда тотчас же послал сенатору письмо с уверением в полном благополучии. Здесь нельзя не вспомнить, как его мать, получив некогда в подарок от сестры сундук с дорогим постельным бельем, отослала его обратно нераскрытым, заверив, что семья Бенджаминов ни в чем не нуждается…

Курс английской юриспруденции обычно занимал три года. Спустя всего шесть месяцев после поступления в Линкольнс-Инн Иуду Бенджамина уже приняли в британскую адвокатуру. Это был, как признавали многие, несомненный успех. Бенджамин начал как стряпчий (солицитор) — поверенный, представлявший юридические бумаги в судах низшей инстанции. Английский суд по-прежнему отличала кастовость, идущая еще от средневековой традиции: стряпчие должны были входить в здание Королевского суда с бокового входа, предназначенного для обслуживающего персонала. «После четырех лет жестокой войны, тяжелейшего труда и огромного влияния, едва не погибший, он теперь всего лишь зарабатывает себе на хлеб», — написал о Бенджамине в те дни корреспондент лондонской «Таймс».

Нужда по-прежнему заставляла Иуду писать международные обзоры в газету. Он был хорошо осведомлен о происходившем в Америке. Страна Дикси заплатила за поражение ужасную цену — цену жизни целого поколения, оставшегося на полях сражений, цену чудовищных разрушений и многолетней репрессивной политики по отношению к поверженному Югу. В декабре 1865 года Конгресс ратифицировал XIII поправку к Конституции США, отменявшую рабство. Освобожденные афроамериканцы не получили при этом ни земли, ни каких-либо гражданских прав. Историки подсчитали, что только в 1865 году от голода умерли двести тысяч освобожденных рабов.

Города Дикси представляли собой жалкую картину. По словам одного из современников, то были лишь «пустые дома, разрушенные пристани, опустошенные склады, одичавшие сады, простиравшиеся на мили улицы, заросшие травой, бесплодные и безмолвные пространства». Цена земельной собственности катастрофически упала. Земли, продававшиеся когда-то по сто долларов за акр, шли теперь за пять. Цены на сахарные плантации Луизианы с 1860 по 1870 год уменьшились в 30 раз, а сумма кабальных налогов увеличилась вчетверо. Миллионы акров южных земель конфисковывали и продавали за неуплату налогов. На этих распродажах наживались спекулянты-янки, прозванные на Юге «мешочниками».

Старый соперник Уильям Сюард вновь заставил говорить о себе в Европе. Осенью 1865 года государственный секретарь США в ультимативной форме потребовал от Наполеона III прекращения поддержки императора Максимилиана и вывода французских войск из Мексики. Нота подкреплялась привычным аргументом: на мексиканской границе началась концентрация войск Гранта. Спустя несколько месяцев французское правительство было вынуждено заявить об уходе из страны. Максимилиан, отказавшийся бежать в Европу, был свергнут мексиканскими республиканцами и расстрелян летом 1867 года.

2 марта 1867 года Конгресс США принял «Акт о Реконструкции»: невзирая на уже существовавшие в южных штатах выборные органы власти, вся территория Юга была поделена на пять военных округов, которыми управляли генералы. Самые радикальные из республиканцев в Конгрессе, вроде «Чудовища Батлера», требовали даже переименовать южные штаты и перекроить их границы. По контрасту с возвышенным драматизмом Гражданской войны, Реконструкция часто представляется историкам мрачным периодом политических столкновений и гигантских финансовых злоупотреблений. Пораженная коррупцией администрация республиканцев-победителей, особенно в годы президентства Улисса Гранта, использовала любую возможность для финансовых афер и махинаций на оккупированном Юге. О степени обнищания некогда сказочно богатой страны Дикси говорит следующий факт. В 1866 году треть бюджета штата Миссисипи пошла на оплату протезов для инвалидов войны. Едва сводя концы с концами, власти штата были вынуждены распродать фабрикантам Севера лучшие лесные массивы. На руинах поверженного Юга начиналось «великое пиршество» американского капитала.

За девятнадцать лет жизни в Англии лишь однажды Иуда Бенджамин сделал публичное заявление, связанное с событиями в Америке. Это был опубликованный в лондонской газете «Таймс» протест против тюремного заключения Дэвиса (закованный в кандалы президент Конфедерации ожидал суда по обвинению в государственной измене). Бенджамин никогда не пытался оправдаться или опровергнуть те или иные факты, связанные с Гражданской войной. Его воспоминания, советовали доброжелатели, могли бы принести неплохие деньги. Бывшие конфедераты в США и в эмиграции уже сочиняли мемуары и яростно спорили, кто был более виноват в гибели Юга. Госсекретарь Конфедерации по-прежнему безмолвствовал.

Однажды посыльный одной из авторитетных юридических контор доставил Бенджамину материалы судебного дела для анализа с точки зрения международного коммерческого законодательства. Посыльный оставил пять гиней и сообщил, что заберет дело через неделю. Заказчики, несомненно, были наслышаны о былой юридической репутации Бенджамина, но прекрасно понимали его нынешнее стесненное материальное положение. Спустя неделю курьер вернулся за делом и с удивлением обнаружил нетронутыми материалы на столе солицитора. Иуда Бенджамин невозмутимо пояснил: сумма, уплаченная ему, достаточна лишь для того, чтобы принять дело к рассмотрению, но не для юридического анализа. В тот же день посыльный доставил необходимый адвокатский гонорар.

Последняя победа

Зима в Лондоне — тяжелое испытание, особенно для южанина. Промозглые лондонские туманы больше всего чувствуются по ночам, если приходится экономить на отоплении. Но почти каждую ночь в квартире Иуды скрипит перо. Как в годы молодости, он работает над новой книгой. Он сражается с усталостью, диабетом и сердечной недостаточностью, но снова и снова перекраивает свой труд. Недостаток сна отзывается жжением в глазах и головными болями, однако рано утром Бенджамин снова переписывает те страницы, которые кажутся ему не слишком удачными. На английских правоведов, гордящихся своим древним законодательством, произвести впечатление способна только исключительная работа.

В августе 1868 года вышел в свет «Свод законов о продаже личного имущества», один из самых известных трудов Бенджамина. Очень скоро книга стала классическим учебником английской юриспруденции, и по сей день известная британским правоведам под названием «Продажа по Бенджамину». При жизни автора «Свод» выдержал три переиздания. Интересный факт: очередной (уже посмертный) тираж книги в 1907 году осуществил известный лондонский издатель Кер, который когда-то, двенадцатилетним мальчиком, видел на английском пароходе осунувшегося и уставшего джентльмена в поношенной одежде, отправлявшегося в изгнание из Америки.

История, которую приводят почти все биографы Бенджамина, демонстрирует реакцию английских правоведов на выход книги. Вскоре после первого ее издания один из самых уважаемых британских судей барон Мартин, занимая свое кресло, попросил принести ему монографию Бенджамина. «Я никогда не слышал о ней», — сказал секретарь суда. «Вы никогда не слышали о ней?! — повысил голос сэр Мартин. — Отныне я никогда не сяду в свое кресло без этой книги под рукой».

Вновь, как когда-то в молодости, Иуда Бенджамин выстроил блистательную юридическую карьеру. Его имя стали упоминать в ряду самых известных английских адвокатов. Современников поражала его интуиция, сила логического анализа и аргументации. Все чаще Бенджамина приглашали в качестве консультанта во время слушания дел в Палате лордов — высшей судебной инстанции Великобритании. Правда, одно из его первых выступлений в качестве эксперта едва не закончилось скандалом. Бенджамин должен был дать заключение по иску Лондонского банка. Во время аргументации до ушей Иуды донеслась реплика лорда-канцлера Шелборна: «Нонсенс!». Он сложил бумаги, поклонился судьям, положил дело перед секретарем: «Здесь все мои аргументы», — и покинул зал. На следующий день Бенджамин на слушание не пришел. Лорд-канцлер Великобритании послал ему свои сожаления о случившемся.

В начале 1870 года, после ряда удачно представленных в Палате лордов дел, Иуда Филипп Бенджамин стал рассматриваться в качестве кандидата на титул королевского адвоката. Лорд-канцлер страны колебался: впервые самое почетное для британской Фемиды звание могло достаться американскому юристу. К тому же, чтобы надеть шелковую мантию королевского адвоката, соискатель должен был иметь, по меньшей мере, десять лет успешной практики. В судьбе Бенджамина решающую роль сыграло знаменитое дело «Франконии».

В одном из самых громких в то время судебных процессов Иуда Бенджамин защищал капитана немецкого корабля «Франкония», которого объявили виновным в столкновении с английским судном. Морская катастрофа повлекла за собой человеческие жертвы. Обвинительную сторону в суде представляли четырнадцать лучших юристов Великобритании во главе с генеральным прокурором. Дело «Франконии» в течение нескольких месяцев не сходило с первых полос газет. Маленький, невозмутимый, с вечной полуулыбкой адвокат Бенджамин раз за разом доказывал юридическую несостоятельность обвинения. Капитан «Франконии» был в итоге оправдан, а английский парламент по горячим следам судебного процесса принял ныне существующий акт о британских территориальных водах.

В 1872 году королева Виктория утвердила назначение мистера Бенджамина в качестве королевского адвоката. Сохранилось письмо Иуды к сестре в Новый Орлеан, в котором он с мягким юмором описывает свой новый облик: «Наверное, ты хочешь знать все детали церемонии. Я получил представление из рук лорда-канцлера в его резиденции… Документ написан на пергаменте с приложенной огромной печатью, с таким количеством воска, что выглядит она как оладья. Теперь я должен надеть парик до плеч, штаны до колен, черные шелковые чулки и башмаки с пряжками. В таком наряде и шелковой мантии я буду представлен на следующем приеме Ее Величеству, чтобы поблагодарить ее за назначение».

Иуда переехал в элитный район британской столицы, неподалеку от Букингемского дворца. Его избрали старшиной юридической корпорации Линкольнс-Инн. Двери аристократических салонов и престижных частных клубов были для него открыты. На одном из светских раутов королевский адвокат встретил генерала Шенка, американского посла в Великобритании. Поначалу Шенк сторонился «изменника», но принял участие в партии покера после обеда. «Я хорошо помню, генерал, что в последний раз мы когда-то встречались за карточным столом», — сказал Бенджамин. «Я помню, — ответил посол, — и я крупно проиграл вам тогда». Бенджамин улыбнулся: «С той поры у вас был свой реванш, где я потерял гораздо больше».

Впрочем, вся эта «ярмарка тщеславия» не слишком занимала его. Иуда по-прежнему много работал. Вновь стали налаживаться его отношения с Натали, чему способствовали драматические события во Франции. В июле 1870 года правительство Наполеона III объявило войну Пруссии. Спустя всего несколько недель военная несостоятельность Франции стала очевидной. В августе в Париже объявили военное положение, а 2 сентября 1870 года стодвадцатитысячная французская армия капитулировала под Седаном. Вместе с ней сдался в плен и Наполеон III. Во франко-прусской войне восторжествовали стратегические идеи фельдмаршала Мольтке, хорошо изучившего опыт Гражданской войны в США.

19 сентября пруссаки начали осаду Парижа. Опустели некогда оживленные бульвары, театры и кафешантаны, город остался без газового освещения, лишь с редкими керосиновыми фонарями. Хлеб выдавали по карточкам. Парижане съели сотни тысяч лошадей и теперь платили бешеные деньги за голубей и собак. Из-за ранних морозов резко возросли цены на топливо. Лишь благодаря связям и финансовым возможностям Бенджамина его жена и дочь сумели покинуть столицу. Во французской провинции, не оккупированной немцами, Натали и Нинет смогли пересидеть последние месяцы войны и кровавые ужасы парижской Коммуны 1871 года.

За шестнадцать лет практики в британской адвокатуре заработки Бенджамина составили сотни тысяч фунтов стерлингов и значительно превысили его адвокатские гонорары в самые лучшие годы в США. Талантам Иуды нашли достойное применение в викторианскую эпоху — время промышленного и торгового расцвета Британской империи. Англия стала «мировой фабрикой» и «мировым банкиром». Фунт стерлингов был главным средством международных расчетов, а Лондонская биржа — барометром мирового рынка. В Англии гордились размерами империи, над которой «никогда не заходит солнце». Бенджамин, с его знанием государственной службы и дипломатии, глубокой осведомленностью в различных законодательных системах, свободным французским и испанским языком, был ярким представителем британского коммерческого законоведения. Как один из крупнейших английских специалистов в области международного торгового права, он участвовал в выработке многих важных в то время юридических решений. За десять лет, с 1872 по 1882 год, королевский адвокат Бенджамин представил сто тридцать шесть дел в Палате лордов и Тайном совете. Его вклад в финансовую и коммерческую гегемонию Великобритании в XIX веке был безоговорочно признан авторитетными современниками.

Успехи королевского адвоката вызывали жгучую зависть его недоброжелателей в Америке. Поползли слухи, что он украл часть золота Конфедерации в последние дни перед ее падением. Такие же обвинения предъявлялись и другим членам кабинета Дэвиса. Бывший генерал-конфедерат Джозеф Джонстон заявил, что и сам Джефферсон Дэвис якобы присвоил два миллиона долларов золотом. Но у экс-президента, ставшего еще при жизни символом южной чести и стоицизма, быстро нашлись защитники. «Еврейского Мефистофеля» не защищал никто; сам же Иуда Бенджамин, в прошлом один из лучших ораторов страны, хранил свое обычное молчание.

Уильям Генри Сюард блестяще завершил карьеру государственного секретаря США, оформив в марте 1867 года договор на покупку Аляски. Современники не оценили по достоинству значение сделки с Россией; Аляску называли «Ледником Сюарда». Ходили слухи, что на подкуп влиятельных партийных боссов в Вашингтоне, определивших судьбу новых земель, было израсходовано около двухсот тысяч долларов. Новые планы Сюарда по аннексии Виргинских островов не нашли поддержки в Сенате.

Шесть следующих — после Улисса Гранта — президентов США носили в годы Гражданской войны офицерские и генеральские федеральные мундиры. Их имена еще при жизни остались в тени «некоронованных королей Америки», владельцев новых финансовых империй — Вандербильтов, Дюпонов, Морганов, Рокфеллеров. С великой горечью, на закате своих дней Марк Твен писал о послевоенном американском обществе, о победе цивилизации Большого Бизнеса: «Эта цивилизация, уничтожившая простоту и спокойствие жизни, заменила удовлетворенность, поэтичность, нежные романтические мечты и видения золотой лихорадкой, убогими идеалами… Она создала тысячи жадных желаний и не удовлетворила ни одного из них; она свергла Бога с его престола и поставила на его место деньги». Все чаще имена бывших идеалистов всплывали в связи с громкими финансовыми аферами, другие герои войны, не найдя своего места в новой реальности, прозябали в нищете.

Один за другим уходили из жизни участники великой исторической драмы: Роберт Ли, Пальмерстон, Наполеон III, Уильям Сюард… Джефферсон Дэвис, выпущенный из тюрьмы под залог и подпавший затем под общую амнистию, вернулся в родной штат Миссисипи. До конца своих дней он отказывался подать прошение о восстановлении в гражданских правах (этот символический акт состоялся спустя сто лет, в президентство Дж. Картера). Дэвис провел остаток жизни в имении своих почитателей, где начал писать мемуары. Он обратился к Бенджамину с просьбой дополнить или осветить некоторые страницы истории Конфедерации. Ответ Иуды остался в тайне, но известна реакция Дэвиса: в тысячестраничном двухтомном фолианте «Взлет и падение правительства Конфедерации» президент всего два раза упомянул имя государственного секретаря (оба высказывания приведены в нашей книге).

Пять дней в неделю Бенджамин занимался адвокатской практикой в Лондоне, а на выходные старался приезжать в Париж. Этот город по-прежнему манил его. Здесь жили Натали и Нинет. К тому же Париж как-то удивительно быстро и легко залечивал свои раны и возвращался к жизни после стольких политических бурь и войн. По контрасту с сырым лондонским климатом, французская столица была особенно приятна весной, когда цвели каштаны на бульварах, а вдоль набережной Сены букинисты раскладывали свои лотки. Недавно появившийся омнибус сразу же стал излюбленным способом прогулок парижан и местом встреч влюбленных.

На авеню д’Иена, одном из самых фешенебельных районов французской столицы, появился великолепный особняк в три этажа. Вновь, спустя столько лет, Иуда Бенджамин построил дом для своей семьи. Кое-кто из старых друзей подметил, что интерьером особняк напоминает усадьбу Бельшас. Только теперь из спальни Натали была видна Триумфальная арка.

Омнибус, замедлив ход, пересек авеню д’Иена у площади Этуаль. Тот майский день 1880 года подарил Бенджамину великолепную прогулку. Колокольчик кондуктора объявил остановку. Иуда, не выждав нескольких положенных секунд, сделал неосторожный шаг на парижскую мостовую. При выходе он зацепился за подножку еще двигавшегося вагона и потерял равновесие. Силу удара головой о булыжник смягчило плечо. Несколько серьезных ушибов, вывихнутое плечо и трещина лобной кости обозначили резкую границу между прошлой активной жизнью и медленным угасанием.

Бенджамин постепенно отходил от юридической деятельности и окончательно завершил свою практику летом 1883 года. Свое последнее дело в Палате лордов королевский адвокат представил 24 июня. Слушалась апелляция Ирландского суда по поводу прав на рыбную ловлю герцога Девонширского. Некоторые из привилегий герцогов Девонширских на ловлю лосося в Ирландии были дарованы им короной еще в XIII веке. Сложное и запутанное дело было, как обычно, детально разработано и с блеском представлено Иудой Бенджамином.

Лондонская газета «Дейли Телеграф» так откликнулась на известие об отставке: «История английской юриспруденции знает немного примеров, подобных яркой карьере мистера Бенджамина, — от скромной позиции, которую он занимал как студент в 1866 году до лидера британской адвокатуры в 1883 году».

Великобритания, страна традиций, давала прощальный банкет в честь королевского адвоката Бенджамина. По рангу банкет, который открывал лорд-канцлер страны герцог Шелборн, соответствовал проводам выдающегося государственного деятеля Великобритании. Местом для церемонии служил Темпл-холл, один из самых почитаемых залов старого Лондона. Историческая слава пришла к Темплу задолго до того, как Колумб открыл Америку. Свое название он унаследовал от монастыря рыцарского ордена тамплиеров, основанного в эпоху крестовых походов. Именно здесь в 1215 году английский король Иоанн Безземельный писал «Великую хартию вольностей», ставшую закладным камнем британского права. В XIV столетии король Эдуард II передал бывшие монастырские владения «судейскому сословию», положив, таким образом, легальное начало английской юриспруденции. Множество событий в истории страны было связано с Темпл-холлом. Теперь же, 30 июня 1883 года, цвет английского правоведения собрался здесь, чтобы отдать дань уважения еврейскому иммигранту, чье имя стало синонимом блестящего успеха.

Даже в последние месяцы своей жизни, в дни моральной победы, Иуда Филипп Бенджамин остался самим собой. Он отказал одному из известных американских историков в просьбе написать о нем книгу: «Я прочел столько американских биографий, отражавших лишь страсть или предубеждения их авторов, что не хочу оставлять после себя письма или документы, которые могут быть использованы в подобных целях».

«Маленький еврей» был верен своим принципам. После смерти в его вещах нашли лишь несколько бумаг, включая его завещание. Он унес в могилу не только личные секреты, но и многие тайны американской политической и военной истории.

Большие города Америки уже освещались электричеством, люди привыкали к разговорам по телефону. Нью-Йорк, с его тремя миллионами жителей, оставил позади себя Париж и Берлин. Трансконтинентальная железная дорога связала Новый Орлеан с Лос-Анджелесом. Так осуществилась давнишняя мечта Иуды о выходе Юга к тихоокеанскому побережью. Но это была уже иная страна и совсем другие американцы.

Всего за несколько месяцев до кончины его в последний раз ужалила очередная американская «сенсация». Один из историков опубликовал письмо (оказавшееся впоследствии фальшивкой), которое было якобы передано сенатором Бенджамином английскому послу в 1860 году — оно содержало предложение вернуть штаты Юга Великобритании за поддержку в приближавшейся войне. «Еврей, продавший родину», — как много подобного он слышал за свою жизнь…

Иуда Филипп Бенджамин скончался в своем доме в Париже 6 мая 1884 года. В последние месяцы он все чаще оставался дома и кутался в плед. Та весна в Париже оказалась дождливой и холодной. Ему сильно нездоровилось. Отношения с Натали, после стольких бурных лет, пришли в состояние некоторого покоя. «Я был сильно болен, — написал Бенджамин одному из своих друзей — и проводил время между кроватью и креслом… Сейчас мне хочется лишь одного — тепла. Неужели оно никогда не придет?..»

Эпилог

Кладбище Пер-Лашез — одно из самых известных туристических мест в Париже. Посетители, вооруженные справочниками и картами, ищут могилы Мольера и Россини, Бальзака и Шопена, Бизе и Модильяни. В стороне от общего людского потока находится скромная могила с малоизвестным именем… Натали выполнила просьбу Бенджамина: долгое время на надгробии значилась лишь фамилия Сен-Мартин. Даже после смерти Иуда не хотел привлекать внимание — ни доброжелательное, ни злобное.

Тысячи конфедератов, не смирившихся с поражением, рассеялись по всему свету: Канада, Европа, Латинская Америка, Австралия. На могилах многих из них сохранилась надпись «Восставший навеки». Последний губернатор-конфедерат Луизианы Генри Аллен провел остаток дней в мексиканской столице, где издавал иммигрантскую газету. В Бразилии, в ста милях от Сан-Паулу, бывший сенатор из Алабамы Уильям Норрис с последователями основал город Американа. Местные жители звали поселение «Конфедерадос». В городе, где все еще живут потомки южан, по-прежнему развевается флаг Конфедерации и цветут магнолии, когда-то привезенные из далекой страны Дикси.

Уолтер Уильямс, последний солдат Конфедерации и Гражданской войны, умер в 1959 году в Техасе в возрасте ста семнадцати лет. На юге Соединенных Штатов в дни государственных праздников все еще встречаются флаги и символы Конфедерации; в некоторых штатах отмечают дни рождения своих героев Джефферсона Дэвиса и Роберта Ли. Историк Дэвид Дональд как-то отметил, что «летописцев Гражданской войны уже больше, чем сражавшихся в ней генералов». При этом он добавил, что «из двух групп — историки более воинственные».

Тысячи и тысячи книг, изданных в Соединенных Штатах, освещают любой аспект Гражданской войны. Имя второго человека в Конфедерации упоминается в них нечасто. Одна из последних крупных дискуссий, связанных с Бенджамином, возникла в уже далеком 1959 году, когда генерал Улисс С. Грант, внук командующего армией Севера и президента США, заявил, что Гражданская война велась в интересах международного еврейского капитала.

От Старого Юга остались лишь вековые платаны, отдельные уцелевшие усадьбы и потрепанные музейные реликвии — выцветшие серые мундиры, покрытые патиной сабли, портреты генералов и политиков — свидетели расцвета и падения «цивилизации Дикси». От Старого Юга остались романтические легенды: о чести и воинской доблести его офицеров, о грации и элегантности его дам, о знаменитых балах и особом культе гостеприимства.

Королевский адвокат Иуда Бенджамин

Единственная дочь Бенджамина Нинет вышла замуж за французского артиллерийского офицера. Прямых потомков Бенджамина не осталось: трое детей Нинет умерли в младенчестве. Время не пощадило ни один из домов в Америке и Европе, где он жил. Сегодня сохранились лишь отрывочные и зачастую субъективные воспоминания современников и несколько фотографий, запечатлевших облик полноватого улыбчивого джентльмена. Человек, сумевший приобрести известность на двух континентах, уже после смерти добился своего: о нем почти забыли.

В 1938 году парижское отделение организации «Дочери Конфедерации» установило на фактически анонимном надгробии надпись: «Иуда Филипп Бенджамин, 1811–1884, сенатор США, генеральный прокурор, военный министр и государственный секретарь Конфедеративных Штатов, королевский адвокат, Лондон». За этими лаконичными строками осталась одна из самых удивительных историй XIX столетия, яркая биография, которую вряд ли кто-либо сможет воссоздать до конца.

Одиночество дипломата

Подобно зрителю, сидящему в покинутом всеми зале, с пустующими ложами, при погасших свечах, я сейчас один во всем мире перед опущенным занавесом в молчании ночи…

Шатобриан

Philadelphia

Об Уильяме Бýллите написано на удивление мало. Несколько сухих политических исследований и всего одна академическая биография не в состоянии отобразить его яркую, насыщенную событиями жизнь в Вашингтоне, Москве, Париже и Вене. Журналист и дипломат, писатель и аналитик, оставивший след на страницах романов Скотта Фицджеральда и Михаила Булгакова — в биографии нашего героя немало сюжетных поворотов. Билл Буллит — едва ли не единственный соавтор Фрейда, спасший своего учителя от неминуемой гибели. Он был первым послом США в Советской России. Нацисты называли Буллита среди главных виновников Второй мировой войны. Он стал мэром Парижа в самые трудные для этого города дни. Будучи близким другом Франклина Рузвельта, Буллит пошел на разрыв отношений с президентом. Оставив столичную службу, он отправился добровольцем на фронт в составе армии де Голля. За всеми этими историческими хитросплетениями вырисовываются главные качества дипломата — особый склад ума, редкая способность заглянуть далеко за горизонт, проницательность, обретавшая временами характер пророчества.

Известное выражение о лучших домах Филадельфии как нельзя лучше подходило семейству Билла Буллита. Его предки по линии отца были французскими гугенотами, бежавшими от религиозных гонений в Новый Свет. Родиной своей семейство Буле считало древний город Ним в Провансе (через двести пятьдесят лет власти Нима сделают Билла почетным гражданином). Французское произношение фамилии за океаном изменилось на англизированное Bullitt. Дед Билла, известный юрист Джон К. Буллит, был автором городской хартии Филадельфии, за что удостоился памятника на площади перед ратушей.

Уильям К. Буллит.

Предки Билла по линии матери — берлинские евреи. Прадед Джонатан Горвиц в Америке стал членом епископальной конгрегации и избрал карьеру врача. Среди родни Буллита — профессор С. Гросс, знаменитый хирург XIX века, «американский Пирогов», чей огромный портрет украшает городской художественный музей.

Уильям Крисчен Буллит родился 25 января 1891 года. В суматохе ребенка положили в кресло, куда неожиданно уселась одна из тетушек — новорожденный чудом не пострадал. Фамильным гнездом Буллитов был дом на площади Риттенхауз, самом респектабельном районе старой Филадельфии. С фотографий семейного альбома смотрит одетый по последней, «взрослой», моде мальчик с длинными локонами. В автобиографическом романе «Это не сделано» Билл описал праздничные домашние обеды с «серебряными тарелками на тяжелой скатерти, горами фруктов и деревьями из роз, лесом свечей, хрусталем и двадцатидолларовым золотым под детскими салфетками».

Жизнь семейства Буллитов следовала классическому канону, запечатленному в манновских «Будденброках». Билл окончил престижную частную школу Деланси, в которой считался одним из первых учеников. С детства благодаря стараниям матери он бегло говорил по-французски, затем, проведя несколько лет в Мюнхене и Вене, в совершенстве овладел немецким. В Йельском университете Билл был главой театральной ассоциации, редактором студенческой газеты «Йель Ньюс» и президентом ораторского клуба. «Самый блестящий студент», по признанию его однокурсников, после получения бакалаврской степени поступил в 1912 году в Гарвардский университет, но проучился там всего год. Несмотря на все желание отца видеть Билла потомственным юристом, тот оставил Гарвард, заявив, что не находит интереса в правоведении.

О формировавшемся характере молодого человека говорит история с его последним учебным днем в Гарварде. Джозеф Биль, профессор-законовед с сорокалетним стажем, жесткий и ироничный, был грозой студентов в классных комнатах. В дискуссии с Билем нужны были крепкие нервы и изощренный ум. В тот день Буллит упорно защищал свою точку зрения (разбиралось дело о незаконном владении оружием). Раздраженный профессор после обмена мнениями посоветовал студенту перейти в духовную семинарию, «которая находится всего в трех кварталах отсюда». В аудитории раздался хохот, а Буллит покинул класс и первым же поездом отправился в Филадельфию, успев на площадь Риттенхауз как раз к ужину.

Уильям Буллит-старший, известный далеко за пределами своего города предприниматель, разбогатевший на поставках угля для пароходных компаний, умер весной 1914 года. Семье остались значительные финансовые средства. Уильям с матерью решили сменить обстановку и предприняли большой европейский тур. В августе 1914 года, когда в Европе началась Первая мировая война, Буллиты остановились в гостинице «Националь» в Москве. Этот приезд стал первым знакомством Билла с древней столицей России. На улицах и площадях первопрестольной шли нескончаемые патриотические демонстрации с хоругвями и портретами Николая II, и тысячи людей желали умереть «за веру, царя и отечество». На пути домой «нейтральные» американцы посетили Берлин, Париж и Лондон. В каждой из европейских столиц проходили не менее многолюдные патриотические шествия, где тысячи людей уверовали, что Бог и Правда на их стороне.

Из Лондона Билл послал свои первые заметки в газету «Нью-Йорк Таймс». Он мечтал стать военным корреспондентом (подобное пытался делать другой молодой патриций, Уинстон Черчилль), но американское министерство обороны отклонило прошение Буллита. По возвращении в Филадельфию Билл становится репортером ведущей городской газеты «Паблик Леджер» с зарплатой десять долларов в неделю и поручением вести полицейскую хронику. Потомственный филадельфийский джентльмен оказался неплохим репортером, бойким и пронырливым, а его хлесткие репортажи все более привлекали читательское внимание и нередко занимали первую полосу газеты.

Весной 1916 года Буллит женился на Эрнесте Дринкер, девушке из лучших семейств города. Дочь президента одного из филадельфийских университетов была, по отзыву младшего брата Билла, «поразительной красавицей с темными волосами, сияющими глазами… тонкой фигурой… остроумной говоруньей». Как признавалась разборчивая невеста матери, она получила столько предложений руки и сердца, что перестала их считать, сбившись на пятидесяти. Ее салонный портрет приобрел в коллекцию нью-йоркский музей Метрополитен.

В мае 1916 года молодожены отправились за океан. «Паблик Леджер» обзавелась собственным европейским корреспондентом, к тому же никогда не нуждавшийся в деньгах Билл отказался от гонораров. Буллит брал интервью у государственных мужей Бельгии, Германии, Австро-Венгрии. Не лишенная литературного дара, Эрнеста Дринкер рассказала о затянувшемся «медовом месяце» в книге «Дневник без цензуры».

«Билл отправился на восточный фронт, — писала Эрнеста. — Он летал на аэроплане над русскими позициями, был обстрелян и получил море впечатлений». Молодому американцу удавались беседы не только с германским или австрийским имперским истеблишментом, но и с простыми солдатами — баварцами, мадьярами, тирольцами, возвращавшимися с фронта. Эрнеста описывала, как Билл умудрялся обходить немецкую военную цензуру, балансируя на грани между «нейтральным корреспондентом» и «агентом враждебной державы».

Возвратившись весной 1917 года в Соединенные Штаты, Уильям Буллит почти сразу же стал главой корпункта «Паблик Леджер» в Вашингтоне. Филадельфийская газета-соперница даже наняла частного детектива, чтобы проследить, каким образом этот проныра умудряется добывать конфиденциальную и сенсационную информацию, сделавшую ему имя. Мэтр американской журналистики Уолтер Липпман, первым разглядевший особый дар Билла, назвал его «самым способным из американских корреспондентов». И добавил: «Его интуиция в оценке событий была удивительно точной». Именно это особое «репортерское» чутье Буллита самым драматическим образом определило его последующую биографию.

Среди вашингтонских покровителей журналиста — полковник Эдвард М. Хауз, один из советников президента Вильсона, «серый кардинал Белого дома», как называли его в столице. Хауз не сомневался, что Билла ожидает блестящая карьера. Не без помощи полковника, в декабре 1917 года Буллит перешел на работу в государственный департамент, где возглавил бюро центральноевропейской информации. Сферой его аналитической деятельности была Австро-Венгрия и Германия, но стал заметен интерес молодого дипломата к событиям, происходившим в бывшей Российской империи.

«Тяжелая средневековая тирания, правившая Россией, исчезла подобно дыму на ветру… И из серого моря безмолвных, запуганных рекрутов, из рек рабочих, согбенных страшной усталостью, из мира мужиков, темных и бессловесных, вырисовывается нечто великое…» — в ту пору на столе у многих американских левых интеллектуалов лежали публикации Джона Сайласа Рида, радикального литератора, будущего автора «Десяти дней, которые потрясли мир». Во многом благодаря таланту этого противоречивого поэта и журналиста, прозванного за стиль «американским Киплингом», среди либеральной интеллигенции Запада надолго укоренился миф о рождавшейся на востоке «заре нового мира».

Билл Буллит всю жизнь был романтиком, и эти взгляды разделяли многие представители его поколения. Осенью 1917 года будущий знаменитый писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд, бросивший Принстонский университет, находился на военной службе в Канзасе. Командиром его учебного взвода, готовившегося к отправке в Европу, был капитан Дуайт Эйзенхауэр, будущий президент Соединенных Штатов. Той же осенью в канзасской газете «Стар» работал молодой корреспондент Эрнест Хемингуэй, собиравшийся за океан с миссией Красного Креста. Это молодое поколение, будущая гордость нации, отправлялось в старушку Европу, чтобы выиграть «войну за демократию», которая, как уверял президент Вильсон, станет «последней войной в истории человечества».

Провальная миссия

Первая мировая война завершилась в одиннадцать часов одиннадцатого дня одиннадцатого месяца 1918 года. Впервые в истории Соединенные Штаты участвовали в масштабных боевых действиях за океаном. Более миллиона американских солдат, отправленных на германский фронт, склонили чашу весов войны в пользу держав Антанты.

Томас Вудро Вильсон, по общему признанию, один из самых одаренных американских президентов, готовился к поездке в Европу. Вильсон отказался от вековой традиции американской дипломатии, выраженной в прощальном послании Джорджа Вашингтона — «отстоять от европейских конфликтов». Не было в Старом Свете более популярной фигуры, чем историк-интеллектуал, в прошлом ректор Принстонского университета, возглавивший мирные переговоры в Париже. В европейских столицах перед портретами Вильсона зажигали свечи.

Уинстон Черчилль, тогдашний первый лорд адмиралтейства Великобритании, вспоминал: «Аппетиты, страсти, надежды, голод и анархия — вот что господствовало в тот момент, и в этом одновременном и почти повсеместном хаосе взоры всех людей были обращены на Париж. От этого бессмертного города, веселого и трагического, измученного и торжествующего, тело которого было покрыто рубцами ран, а глава увенчана короной победы, более половины человечества ожидало удовлетворения и избавления».

Пароход «Джордж Вашингтон» привез во Францию внушительную делегацию — тысячу триста человек — дипломатов и секретарей, переводчиков и консультантов, специалистов в самых разных областях мировой политики, географии и экономики, которых принял роскошный отель «Крийон». Билл Буллит находился в элитной группе аналитиков, возглавляемой полковником Хаузом. День прибытия Вильсона в Париж был объявлен праздничным. Американский президент удостоился звания почетного гражданина города, ему вручили золотое перо «для подписания справедливого, гуманного и прочного мира».

На тенистой парижской Площади Соединенных Штатов, как раз напротив мраморно-бронзовой аллегории «Лафайет встречает генерала Вашингтона», для Вудро Вильсона сняли особняк. Здесь проходили кулуарные переговоры глав стран-победительниц, здесь родилась на бумаге Лига Наций. Но трудности миротворца Вильсона начались уже по приезде. Члены «Антант кордиаль» откровенно жаждали мщения. Вернувшийся из плена капитан французской армии де Голль писал в те дни отцу: «Мы продиктуем условия ненавистному врагу». Премьер-министр Франции Клемансо заявил: «Наше право компенсации не должно быть ограничено». Британский премьер Ллойд Джордж обещал, что выжмет «немецкий лимон» до косточек. Англичан и французов раздражало морализаторство заокеанского профессора истории, уповавшего на Лигу Наций, как на «Евангелие ХХ века».

Американский атташе Уильям Буллит вызывал не меньшее раздражение делегатов своими «неуместными» рассуждениями, что чрезмерное унижение Германии, несправедливая перекройка границ и попытки заставить немцев «заплатить за все» приведут в итоге к росту реваншистских настроений. В те дни дважды раненый на войне ефрейтор Адольф Шикльгрубер был мало кому известен за пределами мюнхенских пивных.

Другой неразрешимой политической проблемой оказалась рухнувшая империя Романовых. Россия, по словам очевидца, писателя Герберта Уэллса, лежала во мгле. Вудро Вильсон откровенно признался Э. Хаузу: «Вопрос о том, что нужно и должно делать в России, доводит меня до изнеможения. Эта проблема, как ртуть, ускользает при прикосновении к ней…»

3 марта 1918 года большевистское правительство подписало с Германией Брест-Литовский договор. «Пароход пошел ко дну близ заветной гавани», — сказал Черчилль о России. До масштабов исторического символа в дни Бреста выросла фигура бородатого крестьянина Романа Сташкова. «Красные комиссары» неожиданно решили, что сепаратный договор должны скрепить подписями представители рабочих и крестьян. Одетого в потертый зипун Сташкова заприметили на привокзальной улице перед самым отъездом делегации в Брест. Но с первого дня переговоров товарища Сташкова никто не видел трезвым. Комиссарам пришлось отказаться от идеи подписания «рабоче-крестьянского» договора и самим заключать «похабный» мир с Германией.

В отношении к событиям в России единства не было даже среди членов вильсоновской администрации. Военный министр США Ньютон Д. Бейкер писал в ноябре 1918 года: «Не знаю, правильно ли я понимаю большевикизм (так у автора — Л. С.). В той мере, в какой я понимаю его, мне он не нравится, но я считаю, что, если он нравится русским, они имеют право его иметь».

18 февраля 1919 года атташе Уильям Крисчен Буллит получил письмо государственного секретаря США Роберта Лансинга: «Предписываю вам отправиться в Россию от имени американского комитета по мирным переговорам с целью изучения политической и экономической обстановки в стране… Все американские дипломатические и консульские представители обязаны предоставить вам всяческую поддержку, имеющуюся в их распоряжении, чтобы обеспечить наилучшие условия для исполнения вашей миссии».

Во главе маленькой делегации, в которую вошли известный журналист Линкольн Стеффенс и два американских офицера разведки, владевших русским языком, Билл вновь отправился в мистическую и притягательную для него страну, где, по словам Джона Рида, «под пушечный гром в атмосфере мрака и ненависти, дикого страха и беззаветной смелости рождалась новая Россия».

В первых числах марта 1919 года, когда парижский эмиссар готовился к встрече с загадочным для Запада Ульяновым-Лениным, самый скандальный нью-йоркский журналист завершил свои «Десять дней, которые потрясли мир». Рид посвятил красной Москве отдельную главу: «В центре города занесенные снегом улицы затихли в безмолвии, точно отдыхая после болезни. Редкие фонари, редкие торопливые прохожие. Ледяной ветер пробирал до костей… На главных улицах, где сосредоточены банки и крупные торговые дома, были видны зияющие следы работы большевистской артиллерии. Как говорил мне один из советских работников, „когда нам не удавалось в точности установить, где юнкера и белогвардейцы, мы прямо палили по их чековым книжкам“».

Владимир И. Ленин, «русский Робеспьер», как называли его на Западе, сразу же оценил всю важность появления делегации Буллита. Американцев поселили в конфискованных, но отапливаемых дворцовых апартаментах, предоставили обслугу старой выучки, возили в театр и закармливали черной икрой (из-за прекращения экспорта у большевиков икра в изобилии, при этом голодающее население уже год как довольствовалось мизерными пайками). Билла доставили в Кремль, с башен которого еще не сбросили золоченых царских орлов, и принимали в бывшем Кавалерском корпусе. В те дни по России ползли слухи, будто в Кремле хранится присланная из Екатеринбурга заспиртованная голова Николая II.

Американский дипломат вел трехдневные переговоры с народным комиссаром иностранных дел Г. Чичериным и бывшим полпредом в Англии М. Литвиновым. 11 марта состоялась встреча с Предсовнаркома Лениным. Перед встречей Буллиту продемонстрировали трогательный «демократизм» большевиков. Посланника попросили подождать несколько минут до окончания встречи товарища Ленина с крестьянами. Американцу объяснили: узнав, что Ильич голодает, селяне доставили в Кремль несколько десятков пудов черного хлеба.

Буллит отметил в докладе госсекретарю Р. Лансингу: «Для русских Ленин является, по сути, диктатором. Уже существует легенда Ленина. Его почитают как пророка. Изображения его, обычно вместе с Карлом Марксом, встречаются повсеместно».

В тот мартовский день 1919 года случилось нечто неожиданное, о чем мог только мечтать любой начинающий дипломат. На втором году гражданской войны большевики пребывали в самом отчаянном положении в кольце фронтов и блокады. Ленин, отличавшийся, по словам Дж. Рида, «проницательной гибкостью», решил оформить с помощью Буллита нечто вроде нового Брестского мира, но с гораздо большими территориальными и политическими уступками.

Даже много лет спустя Билл Буллит вспоминал о московских встречах с некоторым изумлением. «Ленин предложил заключить немедленное перемирие на всех фронтах, — писал он, — и признать de facto установление антикоммунистических правительств, которые возникли… на территории бывшей Российской империи». Буллит перечислил шестнадцать «небольшевистских» регионов: Финляндия, Мурманск и Архангельск, Эстония, Латвия, Литва, Польша, Западная Белоруссия, Румыния, включая Бессарабию, более половины Украины, Крым, Кавказ, Грузия, Армения, Азербайджан, весь Урал и Сибирь. «Таким образом, — подводил итог дипломат, — Ленин предложил ограничить власть коммунистов Москвой и небольшой прилегающей площадью плюс городом, известным теперь как Ленинград».

Из мартовских бесед в Кавалерском корпусе американец сделал весьма проницательные выводы: «Ленин, естественно, рассчитывал расширить область большевистского правления, как только он сможет безопасно это сделать, невзирая ни на какие обещания. Но сокращая коммунистическое государство до площади, немного больше той, которая была у первого русского царя Ивана Грозного, Ленин предлагал Западу уникальную возможность предотвратить насильственное завоевание коммунистами прилегающих областей».

В архиве российского МИДа сохранился текст сообщения Г. Чичерина Ленину о некоторых деталях секретных переговоров: «Буллит считает невозможным проведение статьи об уводе союзных войск без какого-либо условия, успокаивающего публику, что Красная Армия не разрастется в угрозу для Европы». Комиссара Чичерина беспокоило навязываемое большевикам обязательство «не низвергать силой правительств», а также поднимаемый Буллитом вопрос о будущем «демократическом голосовании» на всех территориях России, ибо в государстве пролетарской диктатуры «голос рабочего превышает в пять раз голос крестьянина».

12 марта 1919 года Ленин со своими приближенными составил «Текст проекта мирных предложений Союзных и Объединившихся стран, разработанный представителем правительства США Буллитом и правительством РСФСР». 14 марта, «не открывая общих прений», Ленин провел его через ЦК партии большевиков. Текст договора начинался со слов: «Все существующие де-факто правительства, возникшие на территории бывшей Российской Империи и Финляндии, сохраняют свой полный контроль над территориями, занятыми ими в настоящий момент…» Для измученных народов России готовящийся договор означал прекращение — хотя бы на время — гражданской войны и экономической блокады, а также предусматривал демобилизацию армий под международным контролем, «амнистию всем политическим заключенным с обеих сторон и полную свободу всем русским, сражавшимся на стороне союзников». Большевики также брали на себя обязательства выплаты части долгов царской России. И всего этого добился не слишком известный в дипломатических верхах американский атташе.

Триумфатор Буллит, едва добравшись до Хельсинки, отправил шифрованную телеграмму Вильсону. Чутье не подводило дипломата: он вез в Париж уникальный исторический документ, который мог во многом изменить ход политической истории ХХ века. Но главы держав-победительниц не испытывали восторга от прыти молодого посланника. В Вестминстере и Пале-Бурбон полагали, что приход к власти большевиков явился результатом случайных обстоятельств и что очень скоро «порядок» в России будет восстановлен. Сам Вудро Вильсон демонстративно принимал Марию Бочкареву, охранявшую со своим женским батальоном правительство Керенского в Зимнем дворце.

Итог неудавшейся миссии Буллита подвел Уинстон Черчилль в книге «Мировой кризис»: «Через неделю или две он (Буллит — Л. С.) возвратился в Париж с предложениями советского правительства, готового идти на соглашение. Момент оказался неподходящим: армии Колчака как раз в это время достигли в Сибири значительных успехов, а Бела Кун только что поднял коммунистический мятеж в Венгрии. Негодование французов и англичан против всякого соглашения с большевиками достигло своего предела, и советские предложения Буллиту, которые без сомнения были сами по себе лживы, вызвали всеобщее презрение».

Ленину и компании прочили крах в течение считанных месяцев. Лишь «белая ворона» Буллит продолжал твердить, что большевики закрепились в Кремле надолго и необходимо искать дипломатическое решение большевистской проблемы. В Париже и Лондоне росла уверенность, что генерал Деникин успешно громит красных на юге России, а адмирал Колчак, которого союзники признали «Верховным правителем России», ожидался к лету в Москве.

«Вождь мирового пролетариата» в свою очередь попытался вызвать дипломатический раздор на Западе. На VII Всероссийском съезде советов Ленин говорил, что они с Буллитом «в несколько часов заключили предварительный договор о мире». Стенограмма съезда зафиксировала саркастическую риторику лидера большевиков: «…А когда мы подписали договор, так и французский и английский министры сделали такого рода жест. (Ленин делает красноречивый жест ногой. Смех.) Буллит оказался с пустейшей бумажкой, и ему сказали: „Кто же мог ожидать, чтобы ты был так наивен, так глуп и поверил в демократизм Англии и Франции!“»

Десять дней Буллита в красной России не потрясли мир. Дипломатический успех американца на глазах превращался в бездумную авантюру. Газеты по обе стороны Атлантики с удовольствием смаковали подробности провалившихся сепаратных переговоров. Лидеры парижской конференции спешно дезавуировали дипломата. Президент Вильсон, несмотря на настойчивые просьбы полковника Хауза, отказывался от встречи с Биллом. Английский премьер-министр Ллойд Джордж, ранее лично инструктировавший Буллита, а затем сносившийся с ним через своего секретаря Ф. Керра, отрицал в британском парламенте сам факт контактов с «каким-то молодым американцем».

Единственным достижением миссии Буллита стало освобождение американского консула Р. Тредуэлла, которого большевистские власти держали под арестом в Ташкенте. «Проницательный» Ленин в итоге оказался прав, когда заявлял, что Уильяма Буллита «выставили не то жуликом, не то мальчишкой». Сам Билл, вернувшийся в отель «Крийон», чувствовал себя именно так. Седовласые джентльмены в смокингах не пускали «резвого не по годам» атташе дальше комнаты для секретарей.

17 мая 1919 года Буллит отправил прошение об отставке на имя главы государственного департамента Лансинга, а вслед ему — гневное письмо президенту Вильсону. В нем, в частности, говорилось: «Россию, ставшую лакмусовой бумажкой добрых намерений, как для Вас, так и для меня, даже не потрудились понять. Несправедливые же решения относительно Тироля, Фракии, Венгрии, Восточной Пруссии, Данцига, Саарской области и забвение принципа свободы морей сделают новые международные конфликты неизбежными. По моему мнению, существующая в настоящее время Лига Наций будет беспомощна предотвратить эти войны, и США окажутся втянуты в них…» Поразительно, что в письме президенту молодой дипломат безошибочно перечислил те географические «козырные карты», которые Гитлер станет использовать для установления «нового европейского порядка».

На Билла, как из рога изобилия, посыпались обвинения. Одни подозревали его в прогерманских настроениях, что звучало синонимом предателя, другие называли его «платным агентом большевиков». Вудро Вильсон и его европейские партнеры не захотели воспользоваться трудами этого странного молодого человека. Тот в ответ отправился на средиземноморский пляж, где, по его собственным словам, предпочитал «валяться на песке и смотреть, как мир катится в преисподнюю».

Младший брат Буллита Орвилл писал: «Я иногда думаю, что исполнение роли Рыцаря печального образа в йельском университетском театре придало Биллу донкихотские черты. С другой стороны, слова Патрика Генри (американского революционера и одного из предков Буллита — Л. С.) „Дайте мне свободу или дайте мне умереть“ вошли в его плоть и руководили им».

28 июня 1919 года состоялось последнее заседание мирной конференции. Оно проходило в Зеркальном зале Версальского дворца, где в 1871 году прусский король-победитель Вильгельм I был провозглашен императором. На этот раз во дворце царил дух возвышенного идеализма: подписывали мирный договор — текст гигантского юридического построения, состоявший из 440 статей. Версальский договор, который английский премьер назвал «великой хартией народов», казался лучшим изобретением человечества. Страны-изгои, Австро-Венгрия, Германия и Россия, пережившие крах монархии и революцию, лежали в руинах и были отброшены на периферию мировой политики. Тот, кто осмелился бы предположить, что перекроенная Европа всего через двадцать лет втянется в новую, еще более ужасную военную мясорубку, рисковал прослыть полоумным.

Заочный спор Вильсона и Буллита завершился по другую сторону Атлантики. Все лето 1919 года сенатский комитет по иностранным делам вел в Вашингтоне слушания статей Версальского договора. Заседания были открытыми (впервые в американской истории), и на них выступили шестьдесят высокопоставленных чиновников, включая госсекретаря Лансинга. В числе вызванных на слушания — бывший атташе американской делегации Уильям Буллит. В документе, подготовленном дипломатом для сенатского комитета, говорилось: «В мае 1919 года я подал в отставку в связи с тем, что придерживался крайне непопулярной точки зрения по двум вопросам. Я выразил мнение, что „польский коридор“, соглашение по Венгрии и другие договоренности приведут нас в конечном итоге не к миру, а к войне. Далее, я считаю, нравится это кому-то или нет, советское правительство будет оставаться у власти, и мирный договор мог быть заключен на самых выгодных условиях, которые Ленин готов был принять».

Буллит, рассказав под присягой о закулисной интриге Парижской конференции и тайной миссии в Москву, окончательно разрушил свою дипломатическую карьеру. Такие скандалы в Вашингтоне не забывались. В конце заседания сенатор Нокс спросил Буллита, чем он намерен заняться в будущем. Билл ответил, что собирается вернуться в верховья штата Мэйн, где ловил форель до того, как его нашла сенатская повестка.

Французский премьер Жорж Клемансо, в которого стрелял парижский анархист, сказал: «Я получил на конференции свою пулю (по-английски „пуля“ звучит как „буллит“ — Л. С.), а Вильсон получил своего Буллита, когда вернулся домой». Через несколько дней после слушаний на Капитолийском холме у Вудро Вильсона, совершавшего агитационную поездку по стране, случился первый инсульт. Парализованной оказалась левая сторона тела, серьезно затруднилась речь. Члены кабинета, в особенности госсекретарь Роберт Лансинг, советовали президенту отойти от дел. Сложили свои полномочия министр внутренних дел и министр финансов. Но Вильсон, отправив диссидентствовавшего Лансинга в отставку, объявил, что выборы 1920 года станут «торжественным референдумом» по поводу вступления США в Лигу Наций.

На осенних выборах Демократическую партию и ее лидера ожидал унизительный провал, а резолюция о ратификации Версальского договора не набрала необходимых двух третей голосов в Сенате. Вильсона вскоре постиг второй инсульт. Много лет спустя Буллит писал: «Вудро Вильсон который продолжал жить, был патетическим инвалидом, ворчливым стариком, полным ярости, слез, ненависти и жалости к себе. Он был столь тяжело болен, что позволялось сообщать ему лишь такую информацию, которая не могла бы повредить его здоровью… Официально он оставался президентом Соединенных Штатов до 4 марта 1921 года; но в течение последних восемнадцати месяцев его правления миссис Вильсон была в значительной степени главным должностным лицом США».

«Ночь нежна…»

В начале 1922 года Билл встретил в Париже Луизу Брайант. Вдова Джона Рида, эксцентричная и талантливая, блистала в журналистике и только что закончила новую книгу о России «Зеркала Москвы». В тот год ей первой среди американцев удалось заполучить эксклюзивное интервью у вошедшего во власть Бенито Муссолини. Итальянский диктатор, сам в прошлом репортер, не смог отказать обаятельной звезде американской публицистики.

Она родилась в Сан-Франциско в 1885 году и при крещении получила имя Анна-Луиза Моэн. Ее отец, потомок ирландских иммигрантов Хью Моэн, в юности работал на пенсильванских угольных шахтах (одна из усмешек судьбы: антрацитовые копи Пенсильвании были главным источником семейного богатства Буллитов). Луиза носила фамилию отчима, кондуктора железной дороги Шеридана Брайанта. Некоторое время она работала учительницей в разных городах американского Запада, затем переехала в Портленд (штат Орегон), где вышла замуж за белокурого красавца-дантиста Пола Труллингера. Впрочем, размеренная жизнь в сонном Портленде длилась недолго. «Она дикая, храбрая и прямолинейная, а ее грациозность и милый облик — отрада для глаз. Любительница всех приключений духа и разума, ни в ком не находил я столь ледяного презрения к стабильности и оседлости… В этом духовном вакууме, на этой неплодородной почве она выросла (как — не представляю) художником, радостным, оголтелым индивидуалистом, поэтом и революционером», — писал о Брайант зимой 1915 года Джон Рид, укравший ее из Портленда и сделавший Луизу примой нью-йоркской журналистики. Столь же стремительно Джон Рид ушел из ее жизни, завершив свой короткий век в московском тифозном бараке осенью 1920 года.

Уильям Буллит был на шесть лет младше Луизы (она скрывала свой возраст даже в официальных бумагах). Бунтарский характер обоих, презрение к условностям и романтический воздух Парижа сделали этот роман ярким и быстротечным. Билл развелся с Эрнестой, чтобы уже через несколько месяцев повести под венец «королеву красной богемы».

В 1922 году молодожены устроили длинный медовый месяц в Константинополе, где Луиза работала над биографией Ататюрка. На берегу Босфора Буллит снял у местного аристократического семейства особняк XVII века — претенциозное гнездышко для искрящихся талантов. «Утром, когда вы просыпаетесь и видите туман над Золотым Рогом и минареты, тянущиеся из тумана к солнцу, стройные и чистые, и муэдзин призывает верующих к молитве голосом, в котором взлеты и падения напоминают русскую оперу, вы ощущаете магию Востока», — написал живший в том же 1922 году в Константинополе журналист Эрнест Хемингуэй.

В качестве лекарства от светской скуки супруги Буллит часто наезжали в Париж, где в феврале 1924 года родилась их единственная дочь Энн (Луиза как-то призналась, что мечтала о мальчике, которого хотела назвать Джоном). Американская богема — писатели, актеры, художники, — «как осенние листья», по словам Эзры Паунда, слетались в столицу Европы. Город-космополит давал убежище и вдохновение, позволял экспериментировать без оглядки на пуританские нравы, погружал в «праздник, который всегда с тобой». Гертруда Стайн в книге «Франция, Париж» поясняла: «…Ехали во Францию, очень многие… чтобы писать картины, чего, разумеется, никак нельзя делать дома, или книги, чего дома тоже не сделаешь, — дома они были бы зубными врачами». От одного из американских дантистов и от благопристойной буржуазности когда-то сбежала в свою богемию Луиза Труллингер-Брайант.

Среди многочисленных парижских знакомых Билла и Луизы оказались два летописца «веселых двадцатых»: начинающий рассказчик Эрнест Хемингуэй и Фрэнсис Скотт Фицджеральд, самый модный в то время американский писатель. «Америка затевала грандиозный и самый шумный карнавал за всю свою историю, — писал Фицджеральд. — В воздухе уже вовсю пахло золотым бумом с его роскошествами, бескрайним разгулом, безнадежными попытками старой Америки спастись с помощью сухого закона». Само определение «век джаза», обозначавшее период, который начался вскоре после Первой мировой войны и завершившийся Великой депрессией, возникло из названия сборника ранних рассказов Фицджеральда.

Квартиру Буллитов по адресу Авеню Виктора Гюго, 44 соотечественники посещали столь же охотно, что и знаменитый парижский салон Гертруды Стайн. Прекрасно понимая положение безвестных молодых литераторов, которые делали первые робкие шаги к своим главным произведениям, Буллиты не отказывали им в обеде или в некоторой материальной поддержке.

Хемингуэй в одном из писем Фицджеральду назвал Билла «собратом по перу». Биографии Уильяма Буллита и Скотта Фицджеральда напоминали истории близнецов. Оба оставили университет, само имя которого было неизбывной мечтой для тысяч американских юношей: Билл бросил Гарвард после первого курса, Скотт не вынес зубрежки Принстона. Оба пережили увлечение левыми идеями (автор «Великого Гэтсби» всерьез советовал читать побольше Маркса). Наконец, у обоих были эксцентричные красавицы-жены, сразу ставшие центром внимания американских экспатриантов Парижа и Ниццы.

По традиции зимние месяцы эта пестрая компания художников и писателей проводила на французской Ривьере. В те времена мыс Антиб еще не был фешенебельным курортом, и сады из апельсиновых и лимонных деревьев, рощи кипарисов и ливанских кедров позволяли укрыться от треволнений мира. «Ранним утром взошедшее солнце опрокидывало в море далекие улицы Канн, розоватые и кремовые стены древних укреплений, лиловые вершины Альп, за которыми была Италия, и все это лежало на воде, дробясь и колеблясь, когда от покачивания водорослей близ отмели набегала рябь», — Фицджеральд передал атмосферу неги и безделья в первой главе новой книги, у которой еще не было названия. Местные рыбаки, с любопытством взиравшие на шумных американцев, уставивших зонтами пляж, считали их ненормальными: существовало поверье, что морские купания вредны для почек.

Буллит и Фицджеральд пробовали себя в качестве сценаристов для Голливуда, и каждый из них работал над большим романом. Фицджеральд мучительно создавал лучшее, по его собственному признанию, произведение — «Ночь нежна» — о жизни американской богемы во Франции. В 1926 году Билл издал свой единственный роман «Это не сделано» («It’s Not Done») с посвящением Луизе Брайант. В Филадельфии немедленно разразился скандал: городская элита узнавала себя в буллитовских сатирических персонажах. Вновь заговорили о том, что «блудный филадельфиец» близок к социалистам. В довершение всего в книге слишком откровенно говорилось о сексе, что в те времена еще не было принято. В итоге произведение выдержало двадцать четыре издания.

Весьма привлекательной для исследователей выглядит версия, что Билл Буллит во многом послужил прототипом главного героя романа «Ночь нежна»: «Он быстро завоевывал все сердца необычайной внимательностью, подкупающей любезностью обращения; причем делалось это так непосредственно и легко, что победа бывала одержана прежде, чем побежденные успевали в чем-либо разобраться. И тогда без предупреждения, не давая увянуть только что распустившемуся цветку дружбы, он широко распахивал перед ними ворота в свой занимательный мир. Покуда они безоговорочно соблюдали правила игры, он, казалось, только о том и думал, чтобы им было хорошо и приятно; но стоило им допустить хоть тень сомнения в незыблемости этих правил, он словно испарялся у них на глазах, не оставив и памяти о своих речах и поступках».

За Биллом и Скоттом стояли причудливые переплетения американской истории, чем оба гордились. Главный герой романа Фицджеральда «возвращал американцев самим себе, воскрешал в них черты, стертые многолетними компромиссами». Оба вели свою генеалогию из колониального Мэриленда и находились в отдаленном родстве по линии Скоттов. Один из пращуров Буллита, полковник Джошуа Фрай, близкий друг отца Томаса Джефферсона, возглавлял вооруженные силы Вирджинии и сложил голову в походе против французов. Командование над вирджинцами принял его заместитель, молодой офицер Джордж Вашингтон. Прапрадед Скотта Фицджеральда приходился братом создателю американского гимна Фрэнсису Скотту Ки, а его двоюродный дядя оказался зятем Мэри Серрат, повешенной за соучастие в покушении на президента Линкольна. Короткая, но выразительная американская история была чем-то вроде семейной саги для этих молодых людей.

Фицджеральдовский герой Дик Дайвер, выпускник Йеля, любитель Шуберта, ценитель французских вин, «зачинщик веселья для всех, хранитель бесценных сокровищ радости» и отставной дипломат Билл Буллит занимались психоанализом. Как в романе, так и в жизни у Буллита и самого Фицджеральда жены оказались подвержены странному психическому расстройству. Впрочем, поначалу многие поступки этих ярких, обладавших художественным даром женщин, объяснялись их экстравагантностью и чрезмерным пристрастием к алкоголю.

«Жизнь американца — пьеса, в которой не бывает второго акта», — произнес как-то Фицджеральд. Легенды о выходках знаменитых американских пар, о шумной и безалаберной богемной жизни, когда молодые люди, по словам Хемингуэя, «ныряли в представление о жизни, как о непрерывной фиесте», выплеснулись на страницы американских романов. Похмельной драмой реальной жизни остались разрушенные браки и судьбы.

Луиза не слишком связывала себя «буржуазными» моральными условностями. Будучи подругой Джона Рида, она имела длительную связь с драматургом Юджином О’Нилом (будущим нобелевским лауреатом), затем — с известным нью-йоркским художником-кубистом Андрю Дашбургом. В некоторой степени ее «богемная революционность» была схожа с философией российских пассионарий того времени — Инессы Арманд, Ларисы Рейснер, Александры Коллонтай. Но то, что происходило в парижские годы, ошеломило даже «прогрессивного» Билла. Он тщетно пытался скрыть происходившее в его семье, однако попойки и лесбийская связь Луизы со скульптором-англичанкой Гвен Ла Гальен стали притчей во языцех. Она нередко исчезала из дома, и Билл разыскивал жену по всему ночному городу, чтобы зачастую найти ее в кафешантане в компании подвыпивших матросов. Буллит почти насильно пытался изолировать жену от саморазрушительного образа жизни. Луиза сопротивлялась, считая, что муж только и хочет, что превратить ее в ничтожную мещанку.

Большую часть материалов биографы Буллита и Брайант почерпнули из стенограммы бракоразводного процесса, который Билл возбудил в гражданском суде Филадельфии в декабре 1929 года. Обманутый муж представил длинный список инцидентов, унижавших его человеческое достоинство. В его пользу свидетельствовали няни и гувернантки, работавшие в парижском доме Буллитов.

Билл получил родительские права на шестилетнюю Энн. Через солидную адвокатскую контору Луизе Брайант было назначено ежемесячное денежное содержание, которое она немедленно проматывала в оргиях. Знакомые, встречавшие Луизу на парижских или нью-йоркских улицах, с трудом узнавали бывшую красавицу-журналистку в опустившейся пьянчужке. Всегда скрывавшая свой возраст, она выглядела намного старше своих лет и вспоминала только счастливые пять лет с Джеком, как она звала Джона Рида.

День, в который Билл нажал кнопку звонка венской квартиры Зигмунда Фрейда по адресу Берггассе, 19 многое значил для него. Известный на всю Европу доктор не смог спасти терпящий крушение брак Буллита, но из психоаналитических сеансов на знаменитой кожаной кушетке в кабинете Фрейда со временем возникло примечательное литературное содружество.

Квартира Фрейда была отмечена налетом мрачной венской романтики. Когда-то здесь жил университетский товарищ Фрейда Виктор Адлер, позднее лидер австрийской социал-демократии. Его сын Фриц, спальню которого Фрейд переоборудовал под свой кабинет, прославился не столько как секретарь Второго Интернационала, сколько как убийца австрийского премьер-министра фон Штюргка. Интересно, что когда Билл Буллит в 1933 году переедет в Москву, он также поселится в «доме с привидениями», связанном с громким убийством.

Через много лет Буллит напишет о качествах Зигмунда Фрейда, которые ему особенно импонировали: «Следование фактам, куда бы они ни могли привести, требует храбрости, на которую способны не многие мужчины. Фрейд обладал бесстрашием прослеживать факты до глубин человеческого рассудка и описывать те желания, которые он смог распознать в недрах бессознательного. Его описания разбивали многие заветные надежды и мечты, лелеемые людьми. Его поносили, но он продолжал радоваться всякий раз, когда какая-либо теория опровергалась непокорным фактом».

В сумрачном кабинете венского мудреца, где пахло дорогими сигарами, а на полках таинственно поблескивали древние вазы (Фрейд был страстным коллекционером антиквариата), вершилось таинство психоанализа. Семидесятипятилетний Фрейд к этому времени перенес несколько операций по поводу рака челюсти, но невозмутимый облик профессора ничем не выдавал страдания, которые он ежедневно переносил.

Буллит оставил подробный рассказ о том, как в 1930 году зародилась весьма необычная творческая идея: «Мы дружили в течение нескольких лет до того, как решили сотрудничать в написании книги. Фрейд находился в Берлине, где ему должны были сделать небольшую операцию. Я зашел к нему и нашел его подавленным. Фрейд мрачно сказал, что жить ему осталось недолго, и что смерть его не будет иметь никакого значения ни для него, ни для кого-либо еще, так как он уже написал все, что хотел написать, и его душа пуста».

Тем не менее, профессор поинтересовался, чем сейчас занимается Билл. Тот ответил, что собирает материалы к книге о Версальском договоре и хочет исследовать деятельность Клемансо, Ллойда Джорджа, Ленина и Вудро Вильсона, которых ему довелось знать лично. «Глаза Фрейда загорелись, — вспоминал Буллит, — и он стал очень оживленным. Быстро задав мне несколько вопросов, он, к моему удивлению, сказал, что хотел бы сотрудничать в написании главы о Вильсоне. Я рассмеялся и заметил, что эта мысль очень заманчива, хотя и эксцентрична. Моя книга будет интересна специалистам в области дипломатии. Фрейдовское же исследование Вильсона, возможно, будет иметь непреходящую ценность сродни анализу Платона, сделанному Аристотелем…» Но Фрейд продолжал настаивать: «Совместная работа принудит его снова сесть за стол и вдохнет в него новые силы».

В том же 1930 году Фрейд отклонил предложение Стефана Цвейга о совместном написании биографии Ницше. Билл Буллит оказался одним из трех избранных в обширном кругу знакомств Фрейда, кому разрешалось обращаться к профессору по имени (двое других — писатель Герберт Уэллс и французская певица Иветт Жильбер). Зигмунд Фрейд не тяготел к работе в соавторстве, к тому же биография американского президента — едва ли не единственное фрейдовское исследование современника. Это и определило уникальность задуманного проекта. «Мы часто спорили, но никогда не ссорились, — отметил Буллит напряженную работу над психологическим исследованием личности двадцать восьмого президента США. — На основе наших частных бесед и документов я составил записи, объем которых превышал полторы тысячи страниц машинописного текста. По моем возвращении в Вену Фрейд прочел эти записи, и мы тщательно обсудили содержащиеся в них факты. Затем мы приступили к написанию книги. Каждый из нас сделал первый черновой набросок рукописи. Затем мы критиковали, исправляли или переписывали черновик другого до тех пор, пока не получилось совместное целое, за которое мы несем общую ответственность».

Монография «Томас Вудро Вильсон. Психологический портрет» ждала публикации не один десяток лет. Виной тому было состояние здоровья Фрейда, неожиданные зигзаги карьеры Буллита и пришедшая в Европу война.

Поцелуй Иосифа

«Франция — это страна, Англия — это нация, Америка же остается устремлением души», — отметил в дневнике Ф. Скотт Фицджеральд. В Новом Свете происходили удивительные перемены, и новый президент Франклин Делано Рузвельт собирал под свои знамена интеллектуальную элиту Америки.

В беспрецедентные в истории США «сто дней» Рузвельт представил Конгрессу обширную программу преобразований, получившую название «Новый курс». Начиная с 15 марта 1933 года страна, сникшая и разуверившаяся за годы Великой депрессии, обрела невиданный импульс в виде пакета радикальных реформ. Впервые в истории Конгресс принимал их без обсуждения: акты о регулировании рынка ценных бумаг, создании Федерального страхового агентства, восстановлении национальной промышленности. Страна выходила из финансового коллапса. За несколько лет Администрация общественных работ создала десятую часть всех новых дорог в Америке, 35 процентов новых больниц, 70 процентов новых школ и многое другое. Критики называли президента «тайным социалистом», апологеты — «спасителем капитализма». Не все из инициатив Рузвельта прошли проверку временем, но новый лидер вернул стране забытую атмосферу оптимизма и дух победы. По-прежнему тысячи людей стояли в очередях за благотворительным супом. Но в регулярных радиобеседах «у камина» (новинка в политике!) президент рассказывал американцам, что делается для них сейчас и в обозримом будущем.

Билл встречался в вашингтонских коридорах с Рузвельтом пятнадцать лет назад, во времена Вудро Вильсона. Кабинеты сотрудника госдепа Буллита и помощника морского министра Рузвельта находились совсем рядом друг от друга. Оба чиновника принимали участие в работе Парижской мирной конференции, но близко не сходились. В начале 1932 года благодаря посредничеству постаревшего, но по-прежнему искушенного в вашингтонских интригах полковника Хауза, состоялось их повторное знакомство.

Франклин Рузвельт оценил энергию и амбициозность Билла, его широкую эрудицию и человеческую незаурядность. Они были людьми одного круга: выходцы из аристократического сословия Восточного побережья (предки обоих числились среди первых европейских поселенцев в Новом Свете) и носители либеральных взглядов просвещенной элиты. Знакомство с детства с культурной жизнью европейских столиц, основательное знание французского и немецкого, учеба в лучших американских учебных заведениях — все это определяло их принадлежность, как принято говорить в Америке, к «солнечной стороне улицы». В частной переписке друг с другом Франклин и Билл нередко прибегали к французским словечкам — своеобразному коду юности.

В 1921 году сорокалетний Франклин Рузвельт перенес детский паралич, как тогда называли полиомиелит. Пышущий здоровьем и физической энергией отец пятерых детей был обречен провести остаток жизни прикованным к инвалидному креслу. Мать Франклина пыталась вырвать его из ненавистного мира нью-йоркской политики, укрыв в тишине фамильного имения Хайд Парк. Но именно с того времени началась новая жизнь Рузвельта. Человек с железной волей, который без посторонней помощи мог только ползти, начал неуклонное восхождение по крутой политической лестнице. Всего за две недели до инаугурации 32-го президента США безработный итальянский иммигрант выпустил в него пять пуль. Америка могла не увидеть Рузвельта-президента, но его даже не задело, а смертельное ранение получил мэр Чикаго.

Буллит предсказывал: «Рузвельт оставит глубокий след в истории». Во внешнеполитической сфере президент наметил прорыв, не менее впечатляющий, чем «Новый курс». Шестая часть суши, выкрашенная на картах в пугающе-красный цвет, занимала в его планах значительное место, а Билл идеально подходил для особой главы в истории дипломатии. Летом 1932 года Рузвельт, будучи губернатором штата Нью-Йорк, направил Буллита с негласной миссией в Москву («частная» поездка состоялась за счет Билла). Эмиссар должен был дать понять советскому руководству, что в случае избрания президентом, Франклин Рузвельт намерен признать СССР. Так было положено начало американо-советским отношениям, во многом предопределившим ход истории ХХ столетия.

Отдавая дань ушедшей молодости, Билл принес цветы к могиле Джона Рида — первого и наверняка последнего американца, захороненного у Кремлевской стены. Поступок Буллита не выглядел образцом политической корректности. При Сталине «Десять дней, которые потрясли мир» находились под запретом. Даже предисловие Ленина к книге изъяли из его очередного собрания сочинений и упрятали в спецхран. Но у истории нашлось место для иронии: брат первой жены Сталина А. Сванидзе в 1927 году дал своему первенцу имя Джонрид. Тезка американского романтика и сын «врага народа» пройдет сибирскую ссылку, но станет третьим мужем дочери Сталина Светланы.

Когда Уильям Буллит отошел от Кремлевской стены, сопровождавшие заметили слезы в его глазах. Представления дипломата о Советской России все еще отражали его радужные идеи о «рождении нового мира»: Билл, предки которого участвовали в двух великих революциях — американской и французской — по-прежнему смотрел на Россию с не меньшим энтузиазмом, чем в свое время кумир левой интеллигенции Рид.

Мудрецу Черчиллю приписывают фразу: «Кто не был социалистом в двадцать лет, у того нет сердца; но, кто им остался в тридцать лет, у того нет разума». Не все можно объяснить идеализмом молодости. «Социалистический эксперимент» и провозглашенные идеалы «равенства и братства» вызывали искреннюю симпатию интеллектуалов по обе стороны Атлантики. Побывавшие в те годы в СССР талантливые писатели и весьма проницательные люди — Бернард Шоу, Герберт Уэллс, Теодор Драйзер, Андре Мальро, Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер — все они были очарованы Республикой Советов и уехали друзьями социализма. Сопровождавший Буллита на переговорах с Лениным в 1919 году журналист Линкольн Стеффенс, сын калифорнийского банкира, учившийся в Сорбонне и Гейдельберге, заявил после посещения Москвы: «Я видел будущее — и оно работает!»

В октябре 1933 года сотрудник президентской администрации Генри Моргентау пригласил в свой кабинет Бориса Сквирского, главу Амторга, представлявшего в США торговые интересы СССР. Через несколько минут светской беседы в кабинет вошел Билл Буллит, сел и сказал Сквирскому: «В моей руке неподписанный документ. Его можно превратить в приглашение вашей стране прислать сюда представителей, чтобы обсудить отношения между нашими странами. Мы хотели бы, чтобы вы телеграфировали содержание этого документа вашим самым секретным шифром и хотели бы знать, приемлемо ли его содержание вашим людям… Если оно приемлемо, президент подпишет бумагу. Если же его содержание окажется неприемлемым, вы дадите мне слово чести, что этот документ никогда не станет достоянием гласности».

В начале ноября 1933 года в Вашингтон прибыл советский нарком иностранных дел Максим Литвинов, в прошлом агент ленинской «Искры», подпольщик и экспроприатор по кличке «Папаша», прошедший через тюрьмы ниспровергатель капитализма (при этом счастливо женатый на «буржуйке», английской писательнице Айви Лоу). Как сказал о Литвинове историк Генри Робертс, «его плотная непролетарская фигура излучала здравый смысл и деловитость».

Основную часть закулисных переговоров, по плану Рузвельта, взял на себя Буллит. Он был знаком с Литвиновым со времен неудавшейся «московской миссии» в 1919 году, затем встречался с ним в Европе. На этот раз переговоры должны были привести к дипломатическому признанию Советской России. При этом американцы требовали от Москвы согласия с тремя предварительными условиями: свертывания подрывной деятельности Коминтерна в Соединенных Штатах, уважения гражданских и религиозных прав американцев, находящихся в СССР и урегулирования вопроса о невыплаченных российских долгах времен Первой мировой войны.

Ленин как-то назвал Литвинова «самым большим крокодилом из всех наших дипломатов»: тот отличался крепкой хваткой и никогда не выпускал своей добычи. Нарком выторговал компромиссное «джентльменское соглашение» по вопросу о старых российских долгах и будущих займах для СССР, но выказал себя стойким бойцом в вопросах коммунистической пропаганды. Выступая в вашингтонском клубе журналистов, Литвинов сделал «изящное», в большевистском духе заявление, что между Москвой и американской коммунистической партией нет никаких связей. Атмосфера переговоров, происходивших в доме Сквирского на Массачусетс-авеню достигала такого накала, что в какой-то момент не менее жесткий Буллит даже вручил московскому визави расписание пароходов, отправлявшихся в Европу.

Дипломатические отношения между Соединенными Штатами и Советской Россией были установлены 17 ноября 1933 года. Подписавший в Белом доме документ Франклин Рузвельт в знак успеха предложил тост и поднял бокал с пивом — единственным в то время разрешенным в США алкогольным напитком. «Джентльменское соглашение» с автографами Рузвельта и Литвинова не попало в пакет документов, переданных для публикации прессе. Рузвельт был весьма осторожен: далеко не все в Америке приветствовали рукопожатие с большевиками. Родной дядя Билла филадельфийский пастор Джеймс Ф. Буллит публично назвал позорным договор со страной-изгоем, «парией среди народов».

Ведущий журналист либеральной «Нью-Йорк Таймс» Уолтер Дюранти комментировал: «Нельзя забывать, что в жилах Франклина Рузвельта течет кровь голландских купцов и коммерсантов Новой Англии, а Максим Литвинов принадлежит к национальности, стяжавшей себе славу на коммерческой арене… Я сказал бы, что Литвинов возвращается домой с очень жирной рождественской индюшкой». В знак благодарности Сталин подарил наркому одну из своих подмосковных дач. Литвинов в кругу близких в шутливой форме говорил: «Ермак за покорение Сибири был удостоен шубы с царского плеча. Меня же одарили Фирсановкой».

В декабре 1933 года Уильям Буллит, первый посол США в Советском Союзе, вместе со своими сотрудниками сел в парижский поезд, отправлявшийся в Москву. На проплывавшем перроне мелькнула ссутулившаяся женская фигура. Луиза Брайант тайком пришла на вокзал посмотреть издали на свою девятилетнюю дочь.

Американскую делегацию разместили в лучшей гостинице «Нацио наль», которая использовалась в качестве резиденции для дипломатов и высокопоставленных советских чинов. Буллита ждал приятный сюрприз: ему предоставили тот же номер, который он занимал с матерью во время своего первого приезда в Москву в августе 1914 года. В главной советской газете «Правда» появились благоприятные, но ранее не печатавшиеся заявления, которые Ленин якобы сделал по поводу приезда Буллита весной 1919 года. Послу всячески давали понять, что его принимают как известного своим расположением к России дипломатического партнера Владимира Ильича Ленина.

На следующий же день после вручения Буллитом верительных грамот народный комиссар обороны Ворошилов пригласил посла на обед в свои апартаменты в Кремле. Посольский кадиллак с американским флажком на левом переднем крыле снова вез Буллита в загадочную восточную цитадель — через три кольца красноармейцев в суровых шинелях, мимо зубчатых стен с бойницами и массивных соборов с умолкнувшими колоколами, по глазчатой брусчатке этого отдельного «города в городе», с его многовековыми тенями и легендами.

На банкете оказалась вся советская верхушка: Калинин, Молотов, Литвинов, Каганович, Крестинский, Орджоникидзе, Куйбышев. Дорогому гостю показали настоящее русское — точнее, кремлевское — застолье. Дипломат выдержал самое тяжкое для иностранца испытание — бесконечную вереницу тостов. Билл писал Рузвельту: «Тостов было примерно пятьдесят, и я впервые, наверное, так сильно поблагодарил Бога за то, что Он дал мне голову, которую не берет никакой алкоголь». Впоследствии западные дипломаты, отправляясь на русские банкеты, будут глотать оливковое масло из консервных банок с сардинами.

На банкете неожиданно появился сам Сталин. «Импровизация» была заранее подготовленным ходом, демонстрацией особого расположения «великого вождя» к посланцу Соединенных Штатов. Никому из иностранных дипломатов прежде не уделялось такого подчеркнутого внимания. Молотов провозгласил здравицу: «За того, кто пришел к нам не только как новый посол, но и как старый друг!»

За столом Сталин поначалу обменялся с Буллитом несколькими вежливыми фразами «поверх мадам Ворошиловой», но в восточных традициях события не торопил. После изысканных закусок и обильных возлияний наступило время для беседы в гостиной. Билл Буллит, впервые испытавший на себе воздействие сталинского магнетизма, доложил в Вашингтон, что советские лидеры — «разумные, софистичные, энергичные» люди, которых нельзя убедить «потратить их время на обычную дипломатическую рутину». Сталин произнес: «Если вы пожелаете увидеть меня в любое время, днем или ночью, дайте мне знать, и мы встретимся». Буллит комментировал: «Этот жест с его стороны был необычаен: до этого он вообще отказывался принимать каких-либо послов».

Генеральный секретарь ВКП(б) также спросил, какие у дипломата могут быть просьбы. Буллит, не раздумывая, сказал, что хотел бы построить здание американского посольства на Воробьевых горах, с видом на Москву-реку. Сталин дал ответ: «У вас будет это здание».

Идея Буллита выражала его романтическую натуру: здание посольства виделось на великолепной градостроительной площадке Воробьевых гор, там, где уже после войны возведут главное здание Московского университета. Буллит задумал посольство в торжественных классических формах по образцу «Монтичелло», усадьбы Томаса Джефферсона в Вирджинии. Проект объединял несколько видимых издалека символов. Президент-философ Джефферсон, установивший в 1809 году дипломатические отношения США с Россией, был идеологом века Просвещения, назвавшим в своей «Декларации независимости» в числе неотъемлемых прав человека — «право на жизнь, свободу и стремление к счастью».

В год, когда Уильям Буллит приехал в Москву, в СССР развернулась паспортизация населения. «Серпасто-молоткастый» документ Страны Советов получали горожане с одновременным введением обязательной прописки. Крестьяне, основная часть населения страны, паспортов не имели и были прикреплены к колхозам. В начале 1933 года была издана директива ЦК ВКП(б) и Совнаркома «О предотвращении массового выезда голодающих крестьян», подписанная Сталиным и Молотовым. Массовое оставление родных мест погибавшими от голода людьми рассматривалось как «контрреволюционная затея врагов советской власти».

До 1933 года в Амторг — советское торговое представительство в Америке, выполнявшее консульские функции до установления дипломатических отношений, — были поданы десятки тысяч заявлений от людей, желавших найти работу в Советском Союзе. Они уезжали из капиталистической Америки, где в начале 1930-х около четверти трудоспособных мужчин остались без работы, в «государство рабочих и крестьян», которое обещало за труд скромное, но справедливое вознаграждение. В первый же день работы посольства в Москве оно получило около двухсот заявлений американцев, желавших вернуться на родину. Позднее за обращение в посольство начнут арестовывать.

Сталин произвел на Билла впечатление «жилистого цыгана, корни и эмоции которого недоступны моему пониманию, поскольку ни с чем подобным не приходилось иметь дело». В конце описанного Буллитом «византийского» банкета Сталин ошеломил посла своим прощальным жестом: «Я протянул руку Сталину для пожатия, но тут, к моему удивлению, Сталин взял мою голову двумя руками и сильно меня поцеловал! Я справился со своим удивлением, и когда он подставил лицо для ответного лобзания, сделал то же самое в ответ».

Буллит попал не просто в другую страну с необычными традициями. Советский Союз оказался иной, бесчеловечной цивилизацией, миром «кривых зеркал». В 1933 году Сталин с приближенными проехал по только что открытому Беломорско-Балтийскому каналу его имени, берега которого были усеяны могилами безымянных заключенных-строителей. Страна покрывалась сетью гулаговских «строек социализма». Вторая советская производственная пятилетка получила название «безбожной» — декретом правительства объявлялось: «К маю 1937 года на территории страны должно быть забыто имя бога».

Американский историк Деннис Дж. Данн отмечал, что «описанный Буллитом физический облик Сталина походил на образ монгольских кочевников, веками разорявших Евразию» (примерно в то же время Н. Бухарин назвал генсека «Чингисханом с телефоном»). Данн писал: «Буллит вступил в темный мир Сталина, в котором кровавые извращения, заговоры и зверства были повседневностью, где грубая, ничем не ограниченная власть в своей самой первобытной форме кружилась среди массивных кремлевских колонн, где ни любовь, ни сладострастие, ни деньги, ни дружба, ни семья не значили ничего перед лицом силы и славы, исходившей от власти во имя революции. Буллит оказался лицом к лицу с темными силами. Его западное образование, воспитание, преданность идеалам американской и французской революции не подготовили его к этому. Он знал, что имеет дело с кем-то из другого мира, но еще не знал из какого».

Московские контакты

В год, когда посол Буллит приехал в Москву, появилась сатирическая поэма С. Маршака «Мистер Твистер», из которой советские люди долгое время черпали представление об американских нравах: «Мистер Твистер, бывший министр, мистер Твистер, миллионер…» Оказавшись в СССР, сконфуженный янки произносит сакраментальную фразу: «Ты не в Чикаго, моя дорогая».

Исходя из реалий советского быта, Буллит укомплектовывал свое посольство молодыми дипломатами, отдавая предпочтение неженатым, так как для них требовалось меньше жилой площади и удобств. У американцев поначалу не было ни специального помещения, ни оборудования, а для связи с Вашингтоном использовалось обычное телеграфное отделение. Из-за отсутствия «комнаты для шифров» первые послания Буллита (включая описание кремлевского банкета) попали к президенту США необычным путем. В те дни в гостинице «Националь» проживал Харпо Маркс, звезда немого кино, один из пяти участников комедийной труппы «Братья Маркс». По просьбе посла американский комик вывез дипломатическую корреспонденцию прикрепленной к ноге, под брюками. За время недельного плавания в Америку «дипкурьер» не решился снять с себя пакет и передал его сотрудникам спецслужб по прибытии корабля в Нью-Йорк.

Среди тех, кто прошел «московскую школу Буллита» — Джордж Кеннан, Чарльз Болен, Лой Гендерсон, ставшие впоследствии крупными дипломатами. Дж. Кеннан, будущий двукратный лауреат Пулитцеровской премии по литературе, отмечал в мемуарах: «Уильям Буллит, по моему мнению, которое разделяло большинство коллег, был прекрасным послом, и мы гордились им. Очень одаренный человек, он умел и любил поддерживать интеллектуальное общение… Буллит создавал вокруг себя благоприятную психологическую атмосферу, за что все мы были ему признательны».

Американский посол внимательно смотрел на новую Москву, в очередной раз менявшую облик. Недалеко от Пречистенских ворот только что снесли храм Христа Спасителя, и на площадке близ Москвы-реки через забор виднелись огромные черные ямы, кучи мусора. Здесь готовились возвести циклопический (выше Эйфелевой башни) Дворец Советов со стометровой статуей Ленина на вершине. По Москве ползли легенды, что в гигантской голове Ильича должен разместиться кабинет товарища Сталина. На Воздвиженке, у приемной председателя ЦИК, прямо на улице, прислонившись к стенке, сидели крестьяне в лаптях, женщины с плачущими худыми детьми. На Первом съезде писателей Максим Горький славил Вождя: «Мы выступаем в стране, где неутомимо и чудодейственно работает железная воля Иосифа Сталина». Незадолго до форума советских литераторов Осип Мандельштам написал: «Мы живем, под собою не чуя страны…»

Билл Буллит, обладавший «репортерским нюхом» на события и на талантливых людей, умудрялся даже в строго контролируемой московской жизни получать необходимую ему аналитическую информацию. Джордж Кеннан с гордостью вспоминал: «Мы были первыми, кто использовал главным образом интеллектуальный анализ и научные подходы в нашей работе». При этом все попытки американцев наладить дружбу с советскими подданными неизменно приводили к одинаковому результату. Буллит писал президенту: «Вездесущий террор дошел до такого предела, что и рядовые, и высокопоставленные москвичи пребывают в страхе. Почти никто не смеет вступать в контакты с иностранцами, и это не безотчетный страх, а настоящее чувство реальности».

Куратором работы американских дипломатов в Москве был глава протокольного отдела Георгий Андрейчин, болгарин, в молодости живший в Америке. Буллит был высокого мнения о его деловых и человеческих качествах; в одном из писем Рузвельту Билл признался, что хотел бы видеть такого советского посла в Вашингтоне. Андрейчина арестовали в начале 1935 года. Он умудрился передать из тюрьмы клочок бумаги, умоляя Буллита «ничего не предпринимать для его спасения, иначе его просто расстреляют» (возможно, то была изуверская игра НКВД). Андрейчина отправили в лагерь, а в 1945 году по просьбе болгарского коммунистического лидера Г. Димитрова ему разрешили вернуться на родину. Андрейчин работал в министерстве иностранных дел в Софии, но в 1949 году его повторно арестовали по обвинению в «македонизме» и «национализме», привезли в Москву и расстреляли.

Создательница Московского детского театра Наталья Сац оставила описание ее допроса на Лубянке по поводу контактов с американским дипломатом. Следователь спросил, получает ли гражданка Сац или ее знакомые «жалование у наших врагов». Режиссер ответила, что таковых не знает. Следователь продолжал: «Вы забываете, что за вами черным по белому числится американский посол Буллит. Он не раз бывал в вашем театре… Отвечайте без всяких уверток, какие были у вас отношения с Буллитом?»

Настоящей находкой для американского дипломата оказался литовский посол Балтрушайтис, знакомый с российской действительностью не понаслышке. До революции Юргис Балтрушайтис учился в Московском университете, где сблизился с К. Д. Бальмонтом и В. Я. Брюсовым. Все трое основали издательство «Скорпион», в котором выходили журналы символистов «Весы» и «Северные цветы». Один из примечательных поэтов русского Серебряного века Балтрушайтис был скромным, старавшимся держаться в тени человеком, но чью дружбу ценили Чехов, Скрябин, Станиславский, Комиссаржевская, Мейерхольд. Переводчик, знавший множество языков, Балтрушайтис открыл русскому театру великих европейских драматургов Оскара Уайльда, Ибсена, Стриндберга, Метерлинка.

Юргис Казимирович всегда избегал политики, государственной службы — и долгие годы занимал тяготивший его высокий пост министра и посланника Литвы в большевистской России. Дипломат спас от красного террора, выдав литовские визы Андрею Белому, М. Цветаевой, Вл. Ходасевичу, Ф. Шаляпину, М. Шагалу и многим другим. Константину Бальмонту он не только помог выбраться из СССР, но даже выхлопотал для него пенсию в Америке за переводы Эдгара По. Когда арестовали Осипа Мандельштама в 1934 году, Балтрушайтис, по словам Надежды Мандельштам, метался на съезде советских писателей, «умоляя всех одного за другим спасти О. М., и заклинал сделать это памятью погибшего Гумилева». От него в ужасе шарахались.

Прибалт стал досадным бельмом на глазу кремлевских вождей, но для Буллита литовский посланник был окном в советский мир. В донесениях в Вашингтон Билл ссылался на мнение Балтрушайтиса: «Наши отношения весьма дружественные, и он никогда не испытывал сомнений поделиться со мной всем тем, о чем наслышан». В мае 1935 года государственный секретарь Корделл Халл переправил Рузвельту аналитические материалы Буллита о терроре, начавшемся после убийства Кирова: «Мистер Буллит особенно настаивает, чтобы его материалы оставались в секрете, дабы не подвергать опасности литовского посла в Москве как источника информации».

Весной 1939 года, за год с небольшим до присоединения Литвы к Советскому Союзу, Юргис Балтрушайтис вышел на пенсию, но согласился на место советника литовского посольства во Франции. Этим, вероятнее всего, он уберег себя от гибели в сталинской тюрьме, однако последние свои дни был вынужден коротать в оккупированном нацистами Париже.

Как вспоминал младший брат дипломата Орвилл, посол неоднократно высказывал президенту свои опасения, что их переписку могут читать советская и немецкая разведки. Чутье не подводило его, но Буллит даже не догадывался, что «крот» находился в самом посольстве США, а его разоблачение произойдет в Лондоне уже в годы Второй мировой войны.

Иностранный отдел (ИНО) НКВД регулярно клал на стол Сталину перехваченные письма Буллита в госдепартамент. Вождь не ошибся, когда в интервью У. Дюранти сказал об американском после как о «человеке прямом», который «говорит то, что думает». Буллит, в отличие от многих заезжих западных либералов, не заглотил крючок кремлевской пропаганды. Напротив, избавившийся от собственных иллюзий посол докладывал в Вашингтон: «Сталинская сельскохозяйственная политика, повлекшая нечеловеческие страдания, одержала верх. Голод, расстрелы и ссылки сломили крестьянство. Таков вышел урожай». Перефразируя известное высказывание Авраама Линкольна о демократии «правительство народа, из народа и для народа», Уильям Буллит называл советский строй «правительством народа, под диктатором и для бюрократов».

1 апреля 1934 года Политбюро приняло отдельное постановление: «Отклонить условия кредитов, изложенные в проекте письма госдепартамента и разъясненные Буллитом». Советское правительство требовало для себя крупных долгосрочных кредитов под низкий процент, причем «сумма кредитов должна превышать в 2 раза сумму американских претензий». Когда 8 апреля Литвинов встретился с послом Буллитом и спросил его об отношении госдепартамента к советским предложениям, посол ответил: госдеп категорически возражает и «в столь сильных выражениях, что он даже не решается передать его мнение…» Из наркомата иностранных дел ушла шифровка в посольство СССР в Вашингтоне: «Инстанция (этим словом обозначали Сталина — Л. С.) ликвидировала вопрос о кредитных переговорах».

С точки зрения известного историка Э. Беннетта, Советский Союз с самого начала не имел намерения платить российские долги без дополнительных уступок. СССР не выплачивал долги Временного правительства бывшим союзникам, Англии и Франции, и не желал создавать прецедент. Интересно, что в 1932 году американский «Нэшнл Сити Банк» выступил с частной инициативой урегулирования старых долгов. Сталин, ознакомившись с телеграммой из советского торгпредства, сделал пометку: «Послать подальше».

Весна и лето 1934 года показали, что дальнейшие встречи Буллита с Литвиновым бесполезны. Одно время Билл наивно пытался объяснить несговорчивость советских властей подковерными интригами в Кремле и тем, что «Литвинов не докладывает Сталину подробно нашу позицию». Впрочем, послу понадобилось не так много времени осознать, что в стране существует мнение только одного человека.

Дипломат находил все меньше поводов восхищаться кумачовой Москвой. Менее всего ему нравилось, что за ним повсюду следуют агенты НКВД. Внешнее наблюдение докладывало на Лубянку, что у Буллита развивается роман с балериной Ольгой Лепешинской. Более детальной информации получить не удалось: посол и балерина отрывались от наблюдателей во время долгих загородных прогулок. Билл рассказывал, как однажды им удалось обмануть слежку, прыгнув на пароходик, идущий по Москве-реке. Вечером того же дня к послу подошел «сотрудник в штатском» и попросил более не убегать от них, иначе охрану накажут.

Западная желтая пресса не упускала случая уколоть «большевистского посла», смакуя непрекращающиеся «похождения» его бывшей супруги: Луиза выселена за неуплату из квартиры, миссис Брайант арестована за пьяный скандал, вдова Джона Рида выпрыгнула из окна лечебницы для алкоголиков и сломала ногу. И каждый раз Буллит отправлял круглые суммы в Париж для улаживания конфликтов с хозяйкой пансиона или оплату счетов из больницы. Писатель Сомерсет Моэм, знавший Луизу Брайант со времен русской революции, вывел ее под именем Софи Макдональд в романе «Острие бритвы»: потерявшая мужа и ребенка «американка на пособии» ведет беспорядочную жизнь в притонах Парижа, медленно убивая себя абсентом и наркотиками.

В июле 1935 года в Москве открылся VII конгресс Коммунистического Интернационала. Заседания проходили в Колонном зале Дома Союзов (некогда Благородного собрания), в бывшем бальном зале, описанном Пушкиным в «Евгении Онегине». Сталин появился в президиуме под своим портретом, но не выступал. Молотов со товарищи обеспечили предсказуемое согласие делегатов на все, что от них потребуется. Ежов, будущий «железный нарком», вместе с другими работниками НКВД, вошел в руководящий состав «Штаба всемирной пролетарской революции».

Узнав о готовящемся съезде, Буллит был вне себя и сделал заявление, что приезд американских коммунистов в Москву означает нарушение «джентльменского соглашения» между Литвиновым и Рузвельтом. Но американская делегация все-таки прибыла в Москву. Более того, секретарь компартии США Эрл Браудер и ее председатель Уильям Фостер были избраны в президиум конгресса. Буллит отправил резкую ноту в наркомат иностранных дел, обвиняя Кремль во вмешательстве в американские дела и пропаганде мировой революции. Ответ заместителя наркома Крестинского был очередным перлом большевистского этикета: советское правительство «не несет ответственности» за деятельность международного Интернационала, заседавшего в Москве.

8 июля 1935 года Буллит при встрече с Литвиновым спросил: «Верно ли, что открытие конгресса Коминтерна состоится в Москве 20 июля?» Улыбнувшись, нарком ответил: «Вы больше знаете о III Интернационале, чем я. Даже Сталин не знает этого». Один из видных советских дипломатов и разведчиков, сбежавших на Запад, Александр Бармин, писал: «Литвинов, как хороший картежник, всегда умудрялся сохранять некий ореол таинственности. В своих заграничных поездках после чисток он загадочно улыбался, и продолжал улыбаться даже тогда, когда его детям запретили сопровождать его, даже когда его жене запретили жить в Москве и отправили на Урал». Билл Буллит докладывал госсекретарю К. Халлу: «С советским министерством иностранных дел трудно вести переговоры, потому что в этом институте ложь — нормальное явление, а правда — ненормальное, и твой рассудок оскорбляется радостным притворством, что ты поверил лжи».

Вдалеке от крикливого съезда под надзором НКВД работали так называемые военно-политические курсы Коминтерна, на которых иностранных визитеров обучали приемам конспирации, тайнописи, шифровальному делу, средствам связи, теории и практике вооруженного восстания, тактике уличного боя, партизанскому делу. Буллит писал в госдепартамент, что руководитель Коминтерна Георгий Димитров, выступая в Москве, говорил, что «дело коммунизма лучше всего проводить через тактику троянского коня и настоящие коммунисты не должны считать для себя недостойным, если они в нужный момент прикинутся друзьями демократов, чтобы затем при удобном случае поставить этих демократов к стенке… Лояльность верующих правоверных коммунистов относится не к стране, гражданами которой они формально являются, но к своей вере и к Халифу этой веры».

Рузвельт, не желавший обострять отношения с Москвой (СССР рассматривался как перспективный торговый партнер и противовес Японии на Дальнем Востоке), отделался ироничным письмом: «С тех пор, как ты написал мне 3 августа, в новостях не было сообщений о насилии на вашем конгрессе, из чего я заключаю, что мне не придется посылать за тобой скорую помощь». Сохранились заметки нескольких чиновников госдепа на полях московских донесений Билла: «Я не думаю, что взгляды м-ра Буллита представляют какой-либо интерес» или «Никто сейчас не воспринимает Буллита всерьез».

За те годы, что Уильям Буллит был послом в Москве, Иосиф Сталин более его не принял. Все попытки Билла увидеться с ним оказывались тщетными. Верная сталинская тень, бесстрастный глава правительства Молотов, ссылаясь на занятость, также принимал его редко, причем сугубо официально, строго придерживаясь протокола. Это означало, что Сталин, добившись дипломатического признания, решил не торопиться с урегулированием советско-американских разногласий. В 1934 году СССР был принят в Лигу Наций. Москва получила большие кредиты в фашистских Германии и Италии. Через частные европейские и американские фирмы (зачастую в обход законов) Советам удавалось получать необходимое оборудование и технологии. В то же время Рузвельт завяз в собственных внутриполитических проблемах и не мог играть предназначавшуюся ему роль «полезного идиота» (ленинское определение либеральных политиков Запада).

Если в 1919 году русская миссия Буллита, предпринятая с лучшими намерениями, была провалена Вудро Вильсоном, то теперь усилия наладить по-настоящему дружеские связи с Советским Союзом отвергались его вождями. Соединенные Штаты рассматривались как враждебное капиталистическое государство, и, согласно советской точке зрения, отношения с ними строились через уродливую «стратегию и тактику мирового коммунизма». Отношение Сталина выразилось в письме Молотову в январе 1933 года: «Сегодня я читал раздел о международных делах. Вышло хорошо. Уверенно-пренебрежительный тон в отношении „великих держав“, вера в свои силы, деликатно-простой плевок в котел хорохорящихся „держав“, — очень хорошо. Пусть „кушают“…»

Билл Буллит не видел смысла своего дальнейшего пребывания в «королевстве кривых зеркал»; с начала 1936 года посол просит Вашингтон о своей отставке. Московские школьники звонко декламировали Маршака: «Сели в машину сердитые янки, хвост прищемили своей обезьянке».

Франклин Рузвельт объяснял изменение в настроении Буллита личными причинами: тоской по родине, плебейским окружением в Москве и разочарованием в том, что ему перекрыли доступ к кремлевской верхушке. Возвратившийся из очередного отпуска в советскую столицу Билл вновь писал президенту: «Москва оказалась хмурой, как я и ожидал». Попытки дипломата открыть американские консульства в Ленинграде и Владивостоке не увенчались успехом (хотя советские консульства, нашпигованные сотрудниками разведки, открылись в Нью-Йорке и Сан-Франциско). Более того, Буллиту вручили памятную записку НКИДа с указанием, что пределы действий консульской службы США (то есть выдачи паспортов, виз и прочих нотариальных действий) ограничены Москвой и Московской областью. В довершение ко всему Политбюро поручило Литвинову сообщить послу, что выбранный участок земли, обещанный Сталиным для строительства американского посольства, выделить невозможно. Буллит подвел грустный итог: «Атмосфера медового месяца рассеялась».

В январе 1936 года, просматривая газеты из Парижа и Нью-Йорка, Билл Буллит в последний раз увидел сообщение о своей бывшей супруге. Луиза Брайант, одинокая, опустившаяся и опустошенная, скончалась от инсульта в облезлой комнатке дешевого парижского отеля «Либерия». Билл оплатил похороны и долгое время скрывал от дочери случившееся.

Великий бал у сатаны

В самом центре старой Москвы, в одном из арбатских переулков, сохранился изящный особняк, известный не только в столице, но и далеко за ее пределами: Спасо-Хаус — резиденция посла Соединенных Штатов. В XVII столетии в этом районе жили царевы псари и сокольничие, затем располагалась обширная родовая вотчина Лобановых-Ростовских. В начале ХХ века сибирский промышленник и банкир Николай Второв решил построить особняк именно здесь, на месте заросшего сада княгини Лобановой-Ростовской. В этом смысле Второва часто сравнивали с чеховским Лопахиным, купившим вишневый сад со старым барским домом — мечту его детства.

В 1914 году модные московские архитекторы Адамович и Маят завершили строительство виллы в стиле «новый ампир», одновременно помпезной и изящной. Последний из построенных в дореволюционной Москве особняков «дворцового типа» поразил воображение московского света претенциозной роскошью внутренней отделки. Самым впечатляющим из интерьеров был Большой (бальный) зал — беломраморный, с наборным паркетом и прекрасными коринфскими колоннами, кажущийся еще просторнее из-за уходящего ввысь сводчатого потолка, откуда ниспадала огромная люстра из золота и хрусталя, как говорили, самая большая «домашняя» люстра во всей Москве.

Интерьер Спасо-Хауса

Посол Буллит (слева) и президент Рузвельт

Особняк, ставший в 1934 году резиденцией американского посла, имел дурную славу. Городские легенды утверждали, что в саду иногда появляется призрак старой графини, а первый хозяин виллы погиб весной 1918 года при таинственных обстоятельствах. По одному из слухов, Второва застрелил внебрачный сын из-за того, что отец-миллионер отказался оплатить его карточный долг. Похороны Второва, на которых рабочие несли за гробом венки с надписью «Величайшему организатору промышленности», были последним официальным собранием русских коммерсантов, разрешенным режимом большевиков.

История арбатского особняка вполне вписывалась в сюрреалистическую атмосферу сталинской Москвы, которую чувствовали иностранные дип ломаты: посетители немецкого посольства могли видеть след пули на кожаном кресле, в котором был убит граф Мирбах, руководитель расстрела царской семьи заведовал Политехническим музеем, а на главной площади страны в хрустальном саркофаге лежала подрумяненная мумия, над которой колдовала таинственная бригада профессоров.

Билл Буллит не боялся ни привидений в своей новой резиденции, ни подковерных «византийских» интриг. В Москве ему приходилось иметь дело с «призраками» иного характера. С января 1935 года в стране начало работать Особое совещание (ОСО) НКВД, обладавшее правом внесудебной расправы вплоть до высшей меры наказания. В ту зиму ОСО фабрикует дела московского и ленинградского «контрреволюционных» центров — прелюдию к процессам эпохи «большого террора». 9 июля 1935 года был принят закон, по которому побег советского гражданина за границу карался смертной казнью. За недоносительство об этом «тягчайшем преступлении» его семье полагалось тюремное заключение.

В телеграмме в Вашингтон, которую Буллит «забыл» зашифровать, он приводит отрывок из воспоминаний американского пастора Нила С. Брауна, посланника в царской России в 1850-х годах: «Одна из самых неприятных вещей, с которыми приходится сталкиваться — секретность, окружающая любую деятельность… Формальности окружают все на свете, ничего нельзя добиться, разве что после ужасающих проволочек. Самое первое впечатление американца — ошеломляющая власть полиции. Кажется, будто столица находится в осаде, и среди целого ряда ограничений, введенных с целью поддержания общественного порядка, самое сильное отвращение вызывает власть цензуры. В качестве доказательства степени, с которой она применяется, позволю себе заметить, что последнее послание президента Соединенных Штатов было квалифицировано как документ для русского читателя безопасный, но лишь частично, и потому опубликовано лишь после того, как его основательно порезал цензор».

Американцы дали резиденции посла имя Спасо-Хаус, соединив английское house (дом) с названием старинной белокаменной церкви Спаса на Песках, расположенной по соседству (эта церковь изображена на знаменитой картине В. Поленова «Московский дворик»).

Спасо-Хаус играл существенную роль не только в московской жизни, но и в российской истории двадцатого века. В великолепном белоколонном зале в разные годы проходили встречи высоких официальных гостей и опальных диссидентов, благотворительные вечера и концерты знаменитостей СССР и США. У истоков этой традиции стоял Уильям Буллит. Первым из памятных событий в Спасо-Хаусе стало концертное исполнение оперы Сергея Прокофьева «Любовь к трем апельсинам». За дирижерским пультом стоял сам композитор.

Жизнь в американской резиденции, благодаря фантазии Буллита, обустраивалась с размахом, и приемы здесь вызывали толки, ходившие по всей Москве. В те времена разрешались некоторые протокольные вольности, например, можно было взять напрокат зверей из зоопарка или цирка. Чарльз У. Тэйер, один из сотрудников посольства, в книге «Медведи в икре» красочно описывает празднование Рождества 1934 года, на котором посол Буллит преподнес гостям невероятный сюрприз: погасли верхние огни, и все увидели трех больших черных морских львов из цирка Дурова, которые ползли в зал приемов из ванной. Один держал на носу маленькую рождественскую елочку, умело балансируя ею, другой — поднос с бокалами, третий — бутылку шампанского. Потом они перебрасывались мячами, играли на гармониках. Все были в восторге, и только Тэйер заметил, к своему ужасу, что дрессировщик, перебравший спиртного, внезапно «отключился». Ластоногие «артисты» мгновенно почуяли свободу и устроили форменный дебош.

Благодаря подобным вечеринкам американское посольство в дипломатической Москве именовали «Цирком Билла Буллита». Но главное — стараниями заокеанского посланника создавался особый островок свободы в мрачнеющей на глазах «столице мирового коммунизма». Так воспринимался Спасо-Хаус в апреле 1935 года, когда в его бальной зале разыгралась одна из самых необычных и мистических сцен советского времени.

За несколько лет до появления в столице Буллита главный режиссер Московского Художественного театра К. С. Станиславский направил члену Политбюро Ворошилову благодарственное письмо: «Глубокоуважаемый Клементий Ефремович, позвольте принести Вам от МХАТа сердечную благодарность за помощь Вашу в вопросе разрешения пьесы „Дни Турбиных“». «Красный конник» Ворошилов был не только наркомом по военным и морским делам, но и ответственным за московские театры в Политбюро.

В 1930-е годы пьесы М. А. Булгакова, за исключением одной, были запрещены к постановке, его произведения не издавалась. К этому времени все талантливые, неординарные писатели уже получили партийные ярлыки — пролетарский, попутчик, мелкобуржуазный. Михаил Афанасьевич именовался «злобным внутренним эмигрантом», «пособником вражеской идеологии». Затравленный, ведущий полуголодный образ жизни Булгаков мог писать только в стол. Он обратился с безумным по смелости письмом к Советскому правительству, что означало — к Сталину. Булгаков писал, что не собирается создавать коммунистическую пьесу или каяться, и определил задачей своего творчества «упорное изображение русской интеллигенции как лучшего слоя в нашей стране».

Автор «Белой гвардии» и «Собачьего сердца» не попал в подвалы Лубянки, как это случилось со многими, куда более лояльными режиму литераторами. По необъяснимому капризному повелению Сталина Булгаков получил «охранную грамоту» для «Дней Турбиных». В самые жуткие годы сталинских экзекуций, когда почти прекратилась литературная жизнь страны, «белогвардейская» пьеса не сходила с подмостков главного драматического театра страны. На сцене происходило все, что видеть советскому человеку было категорически запрещено: дворян-офицеров, буржуазный быт, кремовые шторы, рождественскую елку, «отмененную» в СССР как религиозный пережиток. Булгаков почти уверовал в бытие злой силы, незримо охранявшей его и чудодейственно посылавшей свое благо.

Незаметно появляясь в глубине своей ложи, когда уже погас свет, «великий вождь» не менее пятнадцати раз посмотрел мхатовский спектакль. Однажды он даже сказал Николаю Хмелеву, который играл Алексея Турбина: «Мне ваши усики снятся». Философ-булгаковед В. Я. Лакшин подметил, что Сталин после малодушного бегства из Кремля в первые дни войны, решившись выступить перед своим народом 3 июля 1941 года, сознательно или бессознательно употребил булгаковскую фразеологию и интонацию. «К вам обращаюсь я, друзья мои…» (вместо казенно-советского «товарищи») — слова из взволнованного монолога Алексея Турбина в минуту страшного испытания — слова, которые от Сталина ни до этого, ни после никто не слышал.

Помимо «вождя народов» регулярно ходил на спектакль и американский посол. По воспоминаниям жены Булгакова, Билл Буллит появлялся на «Днях Турбиных» едва ли не так часто, как Сталин, и держал перед собой текст пьесы, который ему перевели на английский. После одного из спектаклей он встретился за кулисами с автором.

Филадельфиец с его отменным вкусом высоко оценил булгаковский дар. Об этом говорят неоднократные восторженные высказывания посла, зафиксированные современниками. Помимо «Дней Турбиных», Буллит хвалебно отзывался о «Мольере» и даже переправил английский перевод пьесы для постановки в Америке. Жена писателя Елена Сергеевна Булгакова отметила в дневнике, что именно посол называл Михаила Афанасьевича тем самым словом, которое столь много значило для него — «мастером».

Заокеанский гость для непризнанного и ошельмованного Булгакова был посланцем иных миров, сродни его персонажам из «Мастера и Маргариты». Постоянно окруженный целой свитой многочисленных помощников, великолепный, роскошный, богатый, наделенный неограниченными возможностями, он являл могущество потусторонних сил. Он мог, особенно не затрудняясь, позволить себе все, о чем только мечталось советскому гражданину: квартиру, лимузин, поездку в Голливуд или Ниццу, шикарный гардероб и гастрономические изыски, что и продемонстрировал вскоре на знаменитом балу в Спасо-Хаусе.

В 1931 году Булгаков написал Сталину: «В годы моей писательской работы все граждане беспартийные и партийные внушали и внушили мне, что с того самого момента, как я написал и выпустил первую строчку, и до конца моей жизни я никогда не увижу других стран. Если это так — мне закрыт горизонт, у меня отнята высшая писательская школа, я лишен возможности решить для себя громадные вопросы. Привита психология заключенного. Как воспою мою страну — СССР?»

В 1934 году, когда завязывается знакомство писателя и американского посла, Сталин продолжает играть с Булгаковым в странную, дьявольскую игру. Разворачивается спектакль с долгожданными выездными визами в Париж, где жили братья писателя Иван и Николай. Иностранные паспорта выдают только советской элите, в частности выезжающим за границу артистам «придворного» МХАТа. Булгакову предложили явиться в иностранный отдел горисполкома и заполнить нужные бумаги. Счастливые Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна спешат в Моссовет. Перебрасываясь веселыми репликами, они заполняют анкеты. Чиновник, перед которым на столе лежат их паспорта, говорит, что рабочий день закончился, и он ждет их завтра. Назавтра история повторяется: все будет готово через день. Когда они приходят вновь, им обещают: завтра вы получите паспорта. Но минует завтра и еще одно завтра, и чиновник, как заведенный, произносит одно и то же: все случится весьма скоро.

Булгаков, который при известии, что их выпускают, восклицал: «Значит, я не узник! Значит, увижу свет!», понимает, что это очередная игра кошки с мышью. Продержав его несколько дней в состоянии тревожного неведения, власти присылают официальный отказ. «М. А., — пишет Елена Сергеевна, — чувствует себя ужасно — страх смерти, одиночества…» Один из друзей-доброхотов советует Булгакову: «Пишите агитационную пьесу… Довольно. Вы ведь государство в государстве. Сколько это может продолжаться? Надо сдаваться, все сдались. Один вы остались».

Вечером 22 апреля 1935 года Уильям Буллит давал прием в американской резиденции. Елена Сергеевна Булгакова оставила запись в дневнике: «Однажды мы получили приглашение. На визитной карточке Буллита чернилами было приписано: „фрак или черный пиджак“. Миша мучился, что эта приписка только для него. И я очень старалась за короткое время „создать“ фрак. Однако портной не смог найти нужный черный шелк для отделки, и пришлось идти в костюме. Прием был роскошный, особенно запомнился огромный зал, в котором был бассейн и масса экзотических цветов».

История с фраком получила отражение на страницах «Мастера и Маргариты»: «Да, — говорила горничная в телефон… — Да, будет рад вас видеть. Да, гости… Фрак или черный пиджак». Посольский прием Е. С. Булгакова подробно описала в дневнике 23 апреля 1935 года, характерно назвав его «балом»: «Я никогда в жизни не видела такого бала. Посол стоял наверху на лестнице, встречал гостей… В зале с колоннами танцуют, с хор<ов> светят прожектора, за сеткой, отделяющей оркестр, живые птицы и фазаны. ‹…› Ужинали в зале, где стол с блюдами был затянут прозрачной зеленой материей и освещен изнутри. Масса тюльпанов, роз. Конечно, необыкновенное изобилие еды, шампанского».

Счет за сказочный бал, превысивший гигантскую по тем временам сумму в семь тысяч долларов, оплатил сам посол. В расходы среди прочего входили доставленные самолетом из Хельсинки тысячи тюльпанов и гастролировавший в Москве джаз-оркестр из Праги. «Мы устроили так, чтобы множество березок распустились до срока в столовой», — сообщил посол Франклину Рузвельту.

Созданный фантазией Булгакова «весенний бал полнолуния» Воланда многократно ассоциируется с полуночным «весенним фестивалем» Буллита и необычным театрализованным пространством Спасо-Хауса. Сравним дневниковую запись жены писателя с текстом романа: «…Маргарита поняла, что она находится в совершенно необъятном зале, да еще с колоннадой, темной и по первому впечатлению бесконечной. ‹…› Невысокая стена тюльпанов выросла перед Маргаритой, а за нею она увидела бесчисленные огни в колпачках и перед ними белые груди и черные плечи фрачников… В следующей зале не было колонн, вместо них стояли стены красных, розовых, молочно-белых роз… Били, шипя, фонтаны, и шампанское вскипало пузырями в трех бассейнах».

«Булгаковская энциклопедия» отмечает: «Для полуопального литератора, каковым был Булгаков, прием в американском посольстве — событие почти невероятное, сравнимое с балом у сатаны. Советская наглядная пропаганда тех лет часто изображала „американский империализм“ в облике дьявола. В Великом бале у Сатаны реальные приметы обстановки резиденции американского посла сочетаются с деталями и образами отчетливо литературного происхождения».

Жена писателя добавила в дневнике: «Отношение к Мише очень лестное. Посол среди гостей — очень мил…» Потом Булгаков шутил: «Я как Хлестаков — английский посланник, французский посланник и я». Никто не знает, довелось ли писателю и хозяину Спасо-Хауса пообщаться наедине по-французски. Буллит мог бы многое рассказать Булгакову: о вольном воздухе Парижа или таинственном кабинете доктора Фрейда, о жизни нью-йоркской богемы или исторических мифах Белого дома. Но рядом с американским послом всегда находились соглядатаи.

Одной из таких фигур, приставленных к Буллиту в качестве гида и переводчика (взамен арестованного Андрейчина), был Борис Штейгер, «из прибалтийских баронов», в обязанности которого входило подслушивание светских разговоров иностранных дипломатов. В «Мастере и Маргарите» он выведен под именем барона Майгеля, «ознакомителя иностранцев с достопримечательностями столицы». Во время Великого бала в недоброй памяти второвском особняке Булгаков предопределил судьбу «наушника и шпиона»: «…что-то негромко хлопнуло как в ладоши, барон стал падать навзничь, алая кровь брызнула у него из груди и залила крахмальную рубашку и жилет».

В мае 1935 года появились два разных и интересных комментария к событиям в Спасо-Хаусе. Буллит в свойственном ему ироничном стиле сообщил Рузвельту: «Если я могу полагаться на мнение жены британского посланника и множество других устных отзывов, это была лучшая вечеринка с дореволюционных времен». Посол также добавил, что к завтраку у него «осталось еще двадцать гостей, и он прошел весьма успешно, так как один из них даже напился!»

В дневниковой записи жены Булгакова за 3 мая есть упоминание о фуршете в американском посольстве, где присутствовал «французский писатель, только что прилетевший в Союз». Елена Сергеевна продолжает: «Писатель, оказавшийся кроме того и летчиком, рассказывал о своих полетах. А потом он показывал и очень ловко — карточные фокусы». Колода тасовалась причудливо, как восклицал позднее герой булгаковского романа: французом-летчиком и мастером «карточной магии» был корреспондент газеты «Пари-Суар» Сент-Экс — не кто иной, как Антуан де Сент-Экзюпери, которого Буллит, знакомый с ним с парижских времен, пригласил в Спасо-Хаус.

Последний булгаковский роман, и по сей день опутанный мистикой и загадками, предлагает множественные литературные реминисценции. Историк и культуролог Александр Эткинд в своем «Толковании путешествий» утверждал, что посол стал одним из главных героев «Мастера и Маргариты»: «Визит Воланда в Москву совпадает по времени с пребыванием Буллита в Москве, а также с работой Булгакова над третьей редакцией его романа. Как раз в этой редакции прежний оперный дьявол стал центральным героем, воспроизведя характерное для Буллита сочетание демонизма, иронии и большого стиля. Дьявол приобрел человеческие качества, которые восходят, как представляется, к личности американского посла в ее восприятии Булгаковым: могущество и озорство, непредсказуемость и верность, любовь к роскоши и цирковым трюкам, одиночество и артистизм, насмешливое и доброжелательное отношение к своей блестящей свите. Буллит также был высок и лыс и обладал, судя по фотографиям, вполне магнетическим взглядом. Известно еще, что Буллит любил Шуберта, его музыка напоминала ему счастливые дни с первой женой. И, конечно, у Буллита был в посольстве глобус, у которого он мог развивать свои геополитические идеи столь выразительно, что, казалось, сами моря наливаются кровью; во всяком случае одна из книг Буллита, написанных после войны, так и называется Сам великий глобус».

Перед взором Булгакова на полночном балу в Спасо-Хаусе развернулась ужасающая фантасмагория. Здесь веселилась советская элита, которая совсем скоро отправится на сталинскую плаху. Танцует лезгинку Михаил Тухачевский, играет с медвежонком начальник Генштаба Александр Егоров — первые маршалы Советского Союза, которых ожидает пыточный конвейер Лубянки и расстрел. «Золотые перья партии» Николай Бухарин и Карл Радек через год по указке вождя напишут «самую демократическую в мире» сталинскую конституцию, чтобы сразу же после этого превратиться во «врагов народа». Всеволод Мейерхольд пойдет в расстрельный подвал как немецкий и японский шпион. Зарежут его жену актрису Зинаиду Райх. Получит пулю в затылок и «чрезмерно любознательный» барон Штейгер. За стенами Спасо-Хауса также идет особая ночная жизнь — до рассвета выявляют и арестовывают врагов.

Философский смысл булгаковской дьяволиады исследовал П. Палиевский: «Заметим: нигде не прикоснулся Воланд, булгаковский князь тьмы, к тому, кто сознает честь, живет ею и наступает… Работа его разрушительна — но только среди совершившегося уже распада». А. Эткинд отмечал, что эпиграф к «Мастеру и Маргарите» повторяет цитату из «Фауста» Гете, которую Буллит и Фрейд использовали в предисловии к биографии Вудро Вильсона: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».

Сменивший Буллита на должности посла США Джозеф Э. Дэвис являл собой полную противоположность импульсивному и артистичному филадельфийцу. Он был старым знакомым Рузвельта, его соседом и партнером по игре в гольф. У Дэвиса не было ни специальных знаний по Советской России, ни опыта дипломатической службы. Президент разъяснил удивленному другу Биллу, что Марджори М. Дэвис (наследница продуктовой империи, одна из самых богатых женщин Америки) является давним патроном Демократической партии, и ей хочется быть женой посла.

Джордж Кеннан писал: «Президент не мог придумать ничего более оскорбительного для нас, чем подобное назначение». По мнению другого сотрудника посольства Ч. Болена, Дэвис был «высокомерно несведущ даже в самых элементарных реалиях советской системы» и «сохранял решимость, вероятно учитывая неудачу Буллита, оставаться на платформе безрассудного, слепого оптимизма». Новый посол предпочитал не совещаться с аналитиками в закрытых кабинетах, а давать пространные интервью в газетах, благожелательно освещая политику советского руководства. Среди его «открытий» было и такое: коллективизация привела к тому, что в советских колхозах даже появились крестьяне-миллионеры.

Буллит писал, что «русские люди живут в страхе ночного стука в дверь». Джозеф Дэвис докладывал президенту, что сталинская конституция полностью обеспечивает гражданские и религиозные свободы. В прошлом известный адвокат он утверждал, что московские процессы «троцкистско-бухаринских шпионов» были справедливы и очистили Советский Союз от «пятой колонны». Посетив сталинские суды-спектакли в Колонном зале Дома Союзов, посол описывал обвинителя Вышинского как «спокойного, бесстрастного интеллектуала, искусного и мудрого», чьи методы «завоевали мое уважение и восхищение как юриста».

Привилегии, которыми пользовались супруги Дэвис, не шли ни в какое сравнение с образом жизни «аристократа» Буллита. Товарищ Сталин разрешил держать личную яхту дипломатической четы в ленинградской гавани. По субботам и воскресеньям «Морское облако», в то время крупнейшая в мире яхта, более ста метров в длину, с экипажем в 60 человек, выходила в Финский залив под защитой отряда чекистов. Советская власть позволила супругам Дэвис скупать по сходной цене большое количество редких произведений русского искусства из запасников музеев: церковные сокровища, изделия Фаберже и даже венчальную корону последней российской императрицы. Глава правительства Молотов лично присылал в посольство «подарки» огромной художественной ценности. Результатом такой советско-американской дружбы стало самое крупное в Новом Свете собрание русского искусства в имении Дэвисов под Вашингтоном. Посол в США А. Громыко вспоминал: «Здесь мы увидели уникальную мебель, атрибуты будуаров русских императриц, золотую посуду — вещи баснословной цены. Все это находилось в так называемой Русской избе, расположенной вблизи особняка и напоминавшей что-то среднее между музеем и складом драгоценностей».

Американской дипломатической чете не жилось спокойно в особняке миллионщика Второва. Рассказывали, что по ночам Марджори Дэвис просыпалась: ей чудились выстрелы в подвале рядом стоящего дома. Но посол успокаивал жену: это не выстрелы — в Москве строят метро, рабочие забивают сваи.

В апреле 1937 года Михаила Булгакова вновь приглашали на костюмированный бал, который давала дочь нового американского посла. Он не поехал, сославшись на отсутствие костюма. Измотанный испытаниями и ослабевший от смертельной болезни Булгаков решился писать пьесу «Батум» о молодых годах Иосифа Джугашвили. МХАТ даже отправил писателя в творческую командировку на Кавказ. Едва поезд отъехал от Москвы, как проводница принесла телеграмму с приказом вернуться. Главный герой пьесы, уже одобренной в Комитете по делам искусств, неожиданно высказался против ее постановки. Запрет осенью 1939 года этой пьесы оказался последним, смертельным ударом по писателю. Вождь к тому времени был занят другой, более важной «постановкой» — кроил с Гитлером карту Европы.

Воланд, загадочный иностранец, посетивший Москву в разгар социалистического строительства, с грустью убедился, что человечество не переменилось к лучшему. Бросив прощальный взгляд с Воробьевых гор, он навсегда исчез из этого города, оставив Мастера и Маргариту в одиночестве, где Мастер сможет дописывать свой последний роман все оставшееся в его распоряжении время. Роман, который переживет время и безвестность.

Уильям Крисчен Буллит похоронил в Москве собственные левые идеи. Всего три года прошло с тех пор, как посол приехал в красную столицу искренним, восторженным другом. Весной 1936 года Буллит покинул Советский Союз убежденным антисталинистом и антикоммунистом. При пересечении советской границы его багаж подвергли (в нарушение дипломатической неприкосновенности) унизительному досмотру. Газета «Правда» позднее назовет Буллита «обанкротившимся шпионом».

Площадь Согласия

Франклин Рузвельт не мог сделать лучшего подарка другу Биллу, чем назначить его послом в Париж. Для филадельфийского семейства Франция была второй родиной, к которой они относились с обожанием. 2 октября 1936 года Буллит отправился в официальную резиденцию главы Французской Республики. От знаменитого квартала послов на Площади Согласия до дворца президента всего несколько сот метров, но протокол требовал прибытия через особый вход на черном лакированном лимузине. Елисейский дворец недаром называли квинтэссенцией Франции: гостей встречали гусары в медных кирасах с шашками наголо по обе стороны мраморной парадной лестницы, вышколенные мажордомы в черном с серебряными цепями на шеях и роскошь прихотливого декора времен наполеоновской империи. Здесь, в золоченом зале послов, одетый во фрак черного шелка, его превосходительство Уильям Крисчен Буллит, чрезвычайный и полномочный посол Соединенных Штатов Америки, вручил свои верительные грамоты.

«Буллит завоюет здесь популярность, — предрекала либеральная газета „L’Europe Nouvelle“. — У него утонченные космополитические взгляды и обширные европейские связи, качества столь редкие для американского чиновника». Националистическое издание «L’Action Francaise» в лице его редактора Шарля Морра будоражило ультраправые круги упоминанием о еврейских корнях Буллита и его браке с «красной вдовой».

Находясь в Париже, Буллит являлся прежде всего поставщиком разнообразной информации для президента и госдепа. Он развил во Франции весьма энергичную деятельность, которая далеко выходила за пределы его официальных полномочий. Биллу нередко приходилось выезжать в Лондон, Брюссель, Берлин, Варшаву для непосредственной связи с американскими послами в европейских столицах. Зачастую он действовал как неофициальный инспектор госдепартамента.

Буллит был «глазами и ушами» Рузвельта на Старом континенте. Не слишком доверявший медлительному внешнеполитическому ведомству президент предпочитал получать информацию напрямую от своего конфидента. Свидетельством тесного личного общения с Франклином Рузвельтом стал солидный том корреспонденции «Президенту: лично и секретно», изданный в 1972 году братом посла Орвиллом Буллитом.

Влияние мнения Билла на формирование позиции Франклина Рузвельта трудно переоценить. Он давал немало советов президенту в области международной политики, и его суждение подчас оказывалось решающим для дипломатических решений, осуществляемых в Вашингтоне. Буллит был в числе немногих, кому разрешалось напрямую звонить главе Белого дома. Телефонный аппарат закрытого канала связи А-3 стоял на столике у постели Рузвельта.

Почти ежедневно друзья обменивались сообщениями, не считая трансатлантических телефонных переговоров. Среди переписки немало и шутливых личных посланий. Из Парижа в числе первых пришло поздравление президенту с его переизбранием на второй срок: «Томас Джефферсон только что позвонил мне и сказал, что этим утром пришел Александр Гамильтон и признался, что американскому народу можно доверять. Поздравляю!»

Американское посольство на Площади Согласия в Париже, по словам современников, напоминало пчелиный улей — здесь шла активная видимая и невидимая политическая и деловая жизнь. По слухам, в винном погребе Буллита находилось восемнадцать тысяч бутылок винтажных сортов, а шеф-повар посольства удивлял даже столичных гурманов. Министры и парламентарии с удовольствием обедали у американского посла, а застольные беседы превращались в бесценный источник аналитической информации. Билл, по словам сотрудника администрации Рузвельта Х. Икеса, «практически спал с французским кабинетом», что позволяло ему отправлять в Вашингтон самую свежую и конфиденциальную информацию. Впрочем, эффективность усилий посла сводилась на нет изоляционистской политикой Соединенных Штатов и внутренним кризисом в самой Франции. За период с 1932 по 1940 год дюжина премьер-министров получила вотум недоверия парламента. Франция словно подтверждала высказывания Гитлера и Сталина о «разложении» европейских демократий.

В мае 1937 года посол пишет президенту: «Париж становится сумасшедшим домом, и каждый день до пятидесяти персон появляются с рекомендательными письмами от государственного секретаря и сенаторов. Но американские визитеры не самые худшие. Вчера я вынужден был принимать за обедом пять членов августейших семей, и в дополнение — брата афганского шаха!» Буллит продолжает в столь же шутливом тоне: «Я отыскал лучшее место во всей сельской Франции, маленький особняк в парке Шантийи… Когда-то здесь располагались угодья принца Конде и Людовика XIV». Посол нашел это место летнего отдохновения в тридцати милях от Парижа, рядом со знаменитым замком Конде. Особняк находился в запущенном состоянии и был сдан американцу на условии, что тот произведет капитальный ремонт. Но, как писал президенту посол, за умеренную плату «я получил в свое владение целый парк Шантийи!» Здесь Буллит укрывался от суеты французской столицы и писал свои аналитические письма. Интересно, что неподалеку от Шантийи, в глубине громадного леса, затерялся старинный город Компьен, которой столь много значил во французской истории.

Министр иностранных дел Франции Жорж Боннэ вспоминал дружбу с американским послом: «Сильный духом, полный воображения, приятный и веселый собеседник, он быстро завоевал Париж». В романе «Ночь нежна» Фицджеральд писал о своем герое: «От него исходила сила, заставляющая людей подчиняться ему с нерассуждающим обожанием, и лишь какие-нибудь закоренелые брюзги и маловеры могли против этой силы устоять». Другой стороной портрета был Буллит-отшельник, сбегавший в Шантийи для уединенных раздумий. Вход в этот дом был открыт только для самых близких друзей. Тот же Фицджеральд отметил в записных книжках: «Всем, кто проводит жизнь среди приятелей, являясь частицей людского стада, трудно по-настоящему бороться с тем неизбежным одиночеством, которое такая жизнь за собой влечет».

В феврале 1936 года Буллит в беседе с американским послом в Берлине У. Доддом заявил, что в ближайшее время Германия может быстро оккупировать Австрию и Чехословакию и «установить контроль над всей Европой». С таким экстравагантным суждением Додд (в прошлом, профессор истории Чикагского университета) не согласился, ибо это означало бы потерю позиций и влияния Великобритании в Европе. Буллит ответил недипломатично: «плевать» немцам на Англию.

Крупные и малые страны Европы побуждались «версальскими обидами». Когда весной 1936 года Гитлер оккупировал демилитаризованную Рейнскую область и одновременно выступил с «мирными инициативами», многие политики отнеслись с пониманием к запросам Германии в отношении ее «исконных» земель. Передовица лондонской «Таймс» вышла под заголовком «Шанс для перестройки».

За два года до мюнхенского кризиса, 24 ноября 1936 года, Билл направил Рузвельту письмо, в котором утверждал, что «в меню у Гитлера» планы захвата Чехословакии. Причем, по мнению посла, если фюрер направит свою армию в эту страну, Франция нарушит свои обязательства и не окажет поддержки Праге. Кто мог тогда поверить этим словам?

В субботу 12 марта 1938 года Зигмунд Фрейд записал в дневнике всего одну фразу по-латыни: «Finis Austriae». Гитлер совершил аншлюс Австрии. На следующий день на Берггассе, 19 в последний раз состоялось заседание венского психоаналитического общества. Фрейд советовал коллегам покинуть страну. «Окончательным победителем в битве за гегемонию в Германии оказался не Гогенцоллерн, а Габсбург, не пруссак Гинденбург, а австриец Гитлер», — писал Скотт Фицджеральд.

Парижские газеты развлекали публику ироническими описаниями аварий, которые потерпели несколько немецких танков во время марша на Вену. В британской палате общин состоялись дебаты по поводу аншлюса Австрии. На стенограмме, где содержатся слова парламентария Локер-Лэмпсона «мы все еще содрогаемся от потрясения, вызванного насилием над Австрией», один из чиновников приписал: «Разве?»

За пять лет до этого книги Фрейда в числе прочих «упаднических» были сожжены на Оперной площади в Берлине «за растлевающую переоценку сексуальной жизни». Фрейд по этому поводу заметил: «Каков прогресс! В средние века сожгли бы меня самого, а сейчас довольствуются только книгами». Его куда больше расстроило тогда отступничество Карла Юнга. Живя в нацистской Германии, тот был вынужден умолять власти отделить немецкий психоанализ от еврейского и ограничиться разгромом последнего. Томас Манн писал в памфлете «Братец Гитлер»: «Я втайне подозреваю, что злобная ярость, с которой он пошел в поход на некую столицу, относилась, в сущности, к жившему там старому аналитику, его истинному и настоящему врагу — к философу, разоблачившему невроз, великому обладателю и распространителю отрезвляющей правды».

В нацистской Вене из 120 психоаналитиков осталось четверо, включая самого Фрейда. Он не хотел эмигрировать, как его коллеги, несмотря на уговоры семьи и друзей. «Нация, которая родила Гете, — говорил Фрейд Буллиту — не может так испортиться». Тем временем на Берггассе, 19 явились нацистские молодчики с повестками. Они рылись в кабинете доктора: выдвигали ящики, обшарили письменный стол, разворошили библиотеку. Другие в это время с усмешкой рылись в белье дочерей. Профессор выдержал испытание с олимпийским спокойствием. Но это была лишь легкая разминка перед дальнейшим унижением. Люди в форме и штатском явились вновь, начали описывать «еврейское имущество» и понемногу вывозить самое ценное — картины, мебель, коллекцию античных древностей. Профессор же продолжал твердить домашним: «Им не нужен больной старик. Я еврей, но в данном случае это не важно».

Писатель Эдмунд де Вааль рассказывал историю своей семьи: «По всей Вене взламывают двери, и дети прячутся за родителей, под кровати, в шкафы — куда угодно, лишь бы укрыться от шума и не слышать, как арестовывают, бьют и заталкивают в грузовики отцов и братьев, как оскорбляют матерей и сестер». Драматург Карл Цукмайер был непосредственным свидетелем «ариизации» Вены: «Жизнь в городе превратилась в кошмарное полотно Иеронимуса Босха, воздух непрестанно сотрясали истерические вопли, вырывавшиеся из глоток обезумевшей от дикой торжествующей злобы черни».

Рассказывали, что Гитлеру на то, чтобы добраться от родного Линца до Вены потребовалось целых шесть часов: мешали восторженные толпы с цветами и пением германского гимна. Люди тянулись к машине, чтобы ее потрогать, словно это была религиозная святыня. Кардинал Вены заранее распорядился, чтобы по всей Австрии зазвонили колокола. Капеллан маленькой английской церкви в Вене крестил евреев: многие надеялись спастись, переменив веру. У церкви выросла очередь, и капеллан, помогая отчаявшимся людям, сократил время христианского таинства до минимума.

Многие из тех, кто не мог бежать, — а также некоторые уехавшие, кто не смог приспособиться к «новому порядку», — сводили счеты с жизнью. В австрийской столице это приобрело масштабы эпидемии. Лечащий врач Макс Шур передал Фрейду слова старшей дочери Анны: «Не лучше ли нам всем убить себя?» «Зачем? — сказал в ответ Фрейд. — Потому что они бы этого хотели?»

Лишь когда Анну увезли на допрос в гестапо, профессор сдался. Билл Буллит развил активную деятельность по спасению Фрейда, подключив к ней самого Рузвельта и государственный департамент. Немецкого посла вызвали в Белый дом для беседы. Через Берлин, Вену, Париж, Рим — по всем дипломатическим каналам нацистам давали понять, что последствия ареста Фрейда будут весьма серьезными. Европейское светило опекал американский поверенный в Вене Джонс. Но Соединенные Штаты находились слишком далеко.

Бывший почетный гражданин Вены Зигмунд Фрейд не мог эмигрировать без аудита всего имущества и уплаты налога на выезд из страны. Без этого ни Буллит, ни сам Франклин Рузвельт не добились бы милости у нацистов. При этом квартира ученого, его вещи и счета уже были конфискованы. Фрейд писал родственникам: «Мы стоим в дверях, как человек, который хочет выйти из комнаты, но обнаруживает, что его пиджак прищемили». В дело вступила одна из учениц Фрейда, греческая и датская принцесса Мари Бонапарт (внучатая племянница Наполеона). Благодаря принцессе удалось организовать провоз части личных вещей семьи профессора в дипломатическом багаже греческого посольства. Мари Бонапарт также внесла за учителя необходимый выкуп.

Перед выездом доктор должен был подписать предусмотренный формой документ: «Я, профессор Зигмунд Фрейд, подтверждаю, что после присоединения Австрии к немецкому Рейху власти обходилось со мной со всем уважением и вниманием, положенным моей научной репутации». Ставя свою подпись, Фрейд спросил: «Нельзя ли к этому добавить, что я могу каждому сердечно рекомендовать гестапо?»

Вечером 4 июня 1938 года ученый с семьей в сопровождении членов дипломатической миссии США в Вене отправился на вокзал Вестбанхоф. Через двенадцать часов «Восточный экспресс» пересек границу с Францией. «Я хочу умереть свободным», — говорил в те дни Фрейд. Четыре его престарелые сестры решили остаться в Вене. Их след теряется в нацистских лагерях смерти.

Уильям Буллит и Мари Бонапарт встречали профессора на парижском вокзале Сен-Лазар на специально расстеленной красной ковровой дорожке. Фрейд прослезился. Усилия этих двух людей подарили венскому доктору один год жизни. Зигмунд Фрейд перебрался в Англию, где смог завершить работу над своей последней книгой «Моисей и монотеизм». Буллит навестил его в Лондоне, и соавторы в последний раз обсудили поправки к тексту биографии Вудро Вильсона. Фрейд и Буллит также условились, что откровенный психологический анализ личности Вильсона не должен увидеть свет при жизни вдовы президента.

Популярный американский журнал «Тайм» назвал Адольфа Гитлера «Человеком 1938 года», который «…мирным путем и без кровопролития перекроил карту Европы…» Помимо этого журнал отметил, что 1133 улицы и площади приобрели имя «народного канцлера» Гитлера, а его «Майн Кампф» только в Германии разошлась тиражом в 900 тысяч экземпляров. В 1938 году европейские газеты не печатали фотографий избиваемых на улицах венских евреев — редактор лондонской «Таймс» Джеффри Доусон высказал общее мнение, что «…помочь уже ничем нельзя, а накалять публику против Германии совершенно незачем…»

В письмах президенту Буллит называл Гитлера «паяцем, воображающим себя юным Зигфридом», а Геринга, после личной с ним встречи, сравнил с «тыльной частью слона». Буллит считал, что Гитлер и Сталин в равной мере угрожают европейской цивилизации. Нацистский паяц открыто рвется к установлению «нового порядка» в Европе, а «вождь мирового коммунизма» — выжидает удобное время для коварного удара, умело играя на европейских противоречиях. Билл писал: «Русский диктатор весьма хитер. Он никогда не защищает безнадежных позиций. Он всегда готов отступить, когда видит, что зашел слишком далеко, чтобы почувствовать себя в безопасности, и он вновь пойдет по тому же пути, как только почувствует, что его час настал». Уже в апреле 1935 года, демонстрируя незаурядный дар предвидения, Буллит сказал Рузвельту: «По моему мнению, Советский Союз рано или поздно объединится с Гитлером».

Печальный вывод дипломата заключался в следующем: угроза, вставшая перед западноевропейской цивилизацией, вскоре затронет и Америку. Буллит настаивал на более активной роли США в европейской политике: «Я понимаю, что сегодня больше шансов войны, чем мира, и 1938 год станет решающим, но я думаю, что мы должны попытаться спасти мир». 17 августа посол отправил очередное письмо президенту: «Опасения Гитлера оказаться втянутым в войну с Соединенными Штатами — весьма существенный фактор… Тихий разговор в Белом доме с послом Германии может эффективнее отвести немецкие угрозы от Чехословакии, чем все публичные выступления. Представьте, если вы просто скажете, что надеетесь, что Германия не вынудит вас пойти по стопам президента Вильсона…»

Большинство ведущих политиков Запада исповедовали лишь одну мысль: мир и мир любой ценой. Особенно верил в возможность предотвратить новую войну силами традиционной дипломатии британский премьер Невилл Чемберлен, которого Буллит называл «англичанином времен Диккенса». Поначалу Чемберлен решил продемонстрировать силу. В лондонских парках стали копать траншеи, чтобы использовать их как укрытия во время воздушных налетов. Выкатили все противовоздушные орудия страны — сорок четыре единицы. Но 27 сентября 1938 года премьер произнес речь, обратившись к нации по Би-Би-Си. В частности, он сказал следующее: «…как ужасно, фантастично, невероятно то, что мы должны рыть траншеи и примерять газовые маски из-за ссоры, происходящей в далекой стране между людьми, о которых мы ничего не знаем…»

Чемберлен согласился с «естественностью» претензий Берлина на Судетскую область Чехословакии, о чем в ночь на 30 сентября 1938 года Гитлер, Муссолини, Чемберлен и французский премьер Даладье заключили договор в Мюнхене. После этого в зал, где было подписано это соглашение, впустили чешскую делегацию — лишь для того, чтобы выслушать окончательный вердикт. «С жадностью гиены», по словам Черчилля, приняли участие в территориальном разделе государства-соседа Венгрия и Польша. Буллит оказался прав: лживый Версаль привел к позору Мюнхена.

Для американского дипломата чешский кризис начинался в декабре 1918 года, когда президент Вильсон, направляясь на пароходе в Старый Свет, прочертил на европейской карте линию, отдав Судеты новому государству Чехословакии. Молодой атташе Буллит смел тогда возразить президенту, что вопрос трех миллионов судетских немцев может взорвать мир в Европе, но Вильсон на всех парах стремился к версальскому триумфу. В 1931 году Билл Буллит, один из немногих, предсказал приход Гитлера к власти. В августе 1938 года в письме Рузвельту посол употребил библейское слово «холокост», подразумевая грядущую катастрофу европейской цивилизации.

Словоохотливый герр Гитлер, хозяин старинного Мюнхена, заверил договаривающиеся стороны, что у Германии других претензий в Европе нет. Советский Союз предложил защиту в виде ввода в Чехословакию Красной армии. В Праге отказались, как писал Буллит, из опасения стать Чешской советской социалистической республикой. Мюнхенские «умиротворители» гарантировали новые границы Чехословакии. Человек со сложенным зонтиком, Чемберлен, вернувшись в Лондон, радостно заявил, размахивая текстом соглашения: «Вторично в нашей истории сюда, на Даунинг-стрит, привезен из Германии мир для нашего времени!»

Американский посол в Великобритании Дж. П. Кеннеди (патриарх знаменитого семейства) говорил, что англичане должны поставить памятник Чемберлену. Парижский муниципалитет распорядился назвать одну из улиц «Улицей 30 сентября» (день подписания договора). Гертруда Стайн была организатором сбора подписей видных интеллектуалов по выдвижению Адольфа Гитлера на Нобелевскую премию мира, а депутат шведского парламента Эрик Брандт официально внес кандидатуру фюрера-«миротворца» в Нобелевский комитет. Всего через пять месяцев, 15 марта 1939 года, Гитлер растоптал мюнхенские бумажки и во главе своих солдат вошел в Прагу.

У. Браунелл и Р. Биллингс, авторы единственной американской академической биографии Буллита («So Close to Greatness» — «Так близко к величию»), рассказывали о драматических событиях осени 1938 года: «Буллит прибыл в Вашингтон к концу дня 13 октября и сразу же отправился в Белый дом, где беседовал с Рузвельтом до рассвета. Он настаивал на срочности строительства военно-воздушных сил. Эффект от его аргументации был таков, что, согласно официальной истории армии Соединенных Штатов во Второй мировой войне, президент распорядился начать немедленную кампанию военной модернизации, о чем он объявил на пресс-конференции следующим утром».

Основные решения принимались вдали от вездесущих вашингтонских репортеров, в фамильной резиденции Рузвельта Хайд Парк в долине реки Гудзон. Помимо Буллита, в доверенный круг президента входили Гарри Гопкинс, старый товарищ Рузвельта со времен его губернаторства в Нью-Йорке, и министр финансов Генри Моргентау. Билл Буллит, обладавший чутьем на талантливых людей, предложил кандидатуру Жана Монне для координации действий с французским правительством. Буллит говорил, что «доверяет ему как брату». В прошлом торговец коньяком Монне был заместителем Генерального секретаря Лиги наций, но обрел авторитет как международный финансист и экономист (после Второй мировой войны не кто иной, как Монне станет архитектором европейского Общего рынка).

Жан Монне начал секретные вояжи в Соединенные Штаты, имея за спиной мощную поддержку Буллита. На заводах корпорации «Дуглас» создавался средний двухмоторный бомбардировщик А-20 — первая в американской истории универсальная машина, пригодная для выполнения различных боевых задач. Но в военном министерстве не желали сотрудничать с французами, ссылаясь на секретность разработок и закон о нейтралитете. На совещаниях в Белом доме Буллит настаивал на производстве этой экспериментальной машины для Франции, и Рузвельт даже направил письмо военным с предложением «подчиниться или выйти в отставку». Но в дело вмешался случай. Французский пилот, испытывавший в Калифорнии новую модель, потерпел аварию и был тяжело ранен. В госпитале летчик бредил по-французски. Неподалеку оказался журналист местной газеты.

«Американская публика мало знает о кудеснике Буллите и его попытках остановить Гитлера в одиночку, — язвил журнал „Ньюсвик“. — Но после непредвиденной гибели самолета выяснилось, что он отдавал, невзирая на протесты военных чинов, преимущество Франции над армией Соединенных Штатов в получении новейшей американской авиапродукции». Осторожный Рузвельт решил спустить политический скандал на тормозах. Когда американцы наладили массовый выпуск бомбардировщика, получившего прозвище «Бостон», гитлеровские танки вкатились в Париж. Но важен и другой итог. Буллит был среди «крестных отцов» знаменитого «Бостона», одной из самых массовых боевых машин Второй мировой войны («Бостоны», в частности, составили пятую часть советской бомбардировочной авиации).

В «Третьем Рейхе» нагнеталось враждебное отношение к Соединенным Штатам, которые, согласно нацистской доктрине, нанесли удар в спину Германии в 1917 году. В то же время Гитлер считал, что Рузвельт не пойдет дальше антифашистских деклараций и будет отсиживаться за океаном. В течение 1930-х годов газеты Рейха постоянно потчевали своих читателей историями о социальной борьбе, безработице, нищете и всепроникающем влиянии евреев в Америке. В 1937 году в Берлине вышла в свет книга немецкого репатрианта из США Рехенберга с названием «Рузвельт — Америка — опасность». Соединенные Штаты изображались в ней как страна, задыхающаяся в тисках иудейского капитала, а президент Рузвельт — как коммунистическая марионетка. Известно, что фюрер «с огромным интересом» ознакомился с творением Рехенберга. Сам Гитлер не раз говорил, что «Рузвельт ведет себя как лживый мелочный еврей», а «негроидный вид» его жены говорит о том, что она полукровка.

Немного здравых голосов звучало во мраке европейской ночи. Уинстон Черчилль пытался говорить о нацистской угрозе для всей Европы. Его речи в палате общин встречали смехом. Ни одна из крупных британских газет не откликнулась на предупреждения старого Уинстона. Более того — «Ивнинг Стандарт» разорвала журналистский контракт с Черчиллем, поскольку (объяснил редактор) его «взгляды на внешнюю политику противоречат воззрениям нации».

Как Черчилль в своей стране, Буллит казался одиноким борцом с ветряными мельницами. В дни, предшествующие мюнхенскому сговору, Билл призывал Рузвельта к созыву новой Гаагской конференции. Президент отреагировал по-своему: он отправил личное послание Гитлеру и Муссолини, предлагая двум диктаторам пообещать миру не прибегать к новой агрессии «в течение 10 или даже 25 лет». Гитлер никак не откликнулся на диковинное заморское послание. Муссолини вначале отказался читать этот документ, а затем прочел и рассмеялся: «Вот вам и результат детского паралича».

«Странная война»

Пик дипломатической активности Уильяма Буллита приходится на 1939 год. На стол президента и его ближайших помощников в госдепартаменте из посольства в Париже поступал непрерывный поток информации о ходе тройственных англо-франко-советских переговоров. Билл поддерживал постоянный контакт с английским послом в Париже Фиппсом и послом Франции в Великобритании Корбэном. Трудно переоценить заслуги Буллита в том, что американская администрация была полностью в курсе циничного флирта Лондона, Парижа и Москвы.

В мае 1939 года произошли два знаковых события. Старый партнер Буллита Максим Литвинов, антифашист (и — немаловажно — еврей), сторонник «возрождения Антанты», был снят с должности наркома иностранных дел. Советское дипломатическое ведомство возглавил «твердокаменный» Вячеслав Молотов, который по приказу Сталина провел зачистку наркомата от «людей Литвинова» (все пять заместителей наркома были репрессированы). Для Гитлера это был сигнал о смене кремлевских декораций.

В том же месяце Палата представителей Конгресса США приступила к обсуждению поправок к Закону о нейтралитете. Суть предлагаемых изменений заключалась в предоставлении большей свободы Англии и Франции в закупках американского вооружения. Законодатели поправки отвергли, чему немало порадовались в Берлине. В июле Буллит телеграфировал госсекретарю Халлу, что провал поправок в Конгрессе увеличивает шансы гитлеровской агрессии в конце лета.

23 августа 1939 года в Москве был подписан договор между Германией и СССР, известный как пакт Молотова-Риббентропа. Скорые переговоры и подписание договора закончились ночным банкетом, на котором Сталин поднял тост «за фюрера немецкого народа». В спешке в Москве не могли найти нацистские флаги со свастикой, которые отыскались лишь в одном месте — в реквизиторском цеху «Мосфильма», где до этого снимались антифашистские ленты. Молотов в речи на сессии Верховного Совета СССР произнес: «23 августа следует рассматривать как дату великой исторической важности. Это поворотный пункт в истории Европы и не только Европы».

Обе стороны пожертвовали мнением потенциальных союзников. Гитлеру пришлось умасливать обиженного Муссолини, а японское правительство даже заявило Берлину протест. В свою очередь Сталин без сожаления «свернул шарманку» (слова вождя) с англо-французскими переговорщиками. В московском пакте отсутствовал пункт, отменяющий его действие в случае, если одна из сторон совершит агрессию (ранее в советских договорах такого рода пункт присутствовал непременно). СССР гарантировал Германии нейтралитет как в случае оборонительных, так и агрессивных действий. Таким образом, пакт отменял все договора, ранее заключенные Кремлем с противниками Германии. Адольф Гитлер с большим интересом рассматривал привезенные Риббентропом фотографии, пытаясь по форме мочек ушей Сталина определить наличие у того семитской крови.

Еще семь дней постверсальская Европа жила в мире. Политики обсуждали неожиданный ход нацистов и коммунистов, журналисты делали глубокомысленные прогнозы. Советские газеты писали о победах Жукова над японскими милитаристами и о кровожадных польских панах, готовящихся к походу на Берлин. В три часа утра 1 сентября президент США был разбужен телефонным звонком из Парижа. Буллит сообщил, что Гитлер атаковал Польшу. В этот день газета «Правда» писала, что договор Советского Союза с Германией «соответствует интересам всех народов, интересам всеобщего мира».

Рузвельт направил 1 сентября послание немецкому руководству с призывом вести войну упорядоченным способом, щадя мирное население. В Вашингтоне пока не верили, что польско-германский конфликт перерастет в мировую войну. На следующий день, 2 сентября, Уильям Буллит в донесении государственному секретарю Халлу сказал, что в случае падения Польши фашистская Германия сможет затем атаковать Францию и Англию «с самыми большими шансами на успех». 3 сентября, выполняя союзнические обязательства, Лондон и Париж объявили войну Гитлеру, но в конфликт в очередной раз не вмешались.

«Шокирующая манера, в которой Великобритания и Франция отказали в помощи Польше» (слова Буллита из телеграммы в Вашингтон), показали всему миру нежелание европейских держав дать отпор «безумному Адольфу». Из американского посольства на Площади Согласия вновь идут многочисленные депеши за океан: Буллит убеждает президента и главу госдепа, что без американской помощи войну с Гитлером не выиграть. Но 5 сентября Франклин Делано Рузвельт в специальной декларации объявил о нейтралитете Соединенных Штатов в германо-польской войне.

7 сентября состоялась беседа Сталина с Георгием Димитровым. Сталин сказал, что война носит империалистический характер с обеих сторон. Поэтому «деление капиталистических государств на фашистские и демократические потеряло прежний смысл». Руководитель Коминтерна записал в дневнике высказывание вождя: «Неплохо, если руками Германии будет расшатано положение богатейших капиталистических стран (в особенности Англии)». Сталин дал новую установку для зарубежных компартий: свернуть антифашистскую пропаганду и «выступать решительно против своих правительств». Разразившаяся в сердце Европы война получила в Москве официальное название «вторая империалистическая». Миллионам советских людей внушали мысль о грядущей мировой коммунистической революции, когда победоносная Красная Армия «ликвидирует капиталистическое окружение» и «умножит число советских республик».

Сотрудник Спасо-Хауса Чарльз Болен через свои связи в немецком посольстве в Москве сумел добыть для Рузвельта содержание секретных протоколов на следующий же день после подписания пакта Молотова-Риббентропа. Американский президент, таким образом, был в курсе готовящего раздела Польши. Буллит же, как и большинство его современников, имел смутное представление о содержании секретных приложений к советско-нацистскому договору. В его распоряжении были, главным образом, неофициальные контакты с политиками и журналистами и дипломатические рауты с коктейлями. Но происходящее в те дни все более убеждало американца в правильности его выводов о замыслах коммунистического вождя.

Вячеслав Молотов несколько поторопился, поздравив 9 сентября «правительство Германской империи» со взятием Варшавы. Сталин ждал падения польской столицы и краха ее правительства, чтобы начать свое «освобождение братских народов Западной Белоруссии и Западной Украины» (годом раньше Гитлер назвал «освобождением» ввод немецких войск в Чехословакию). Пока же «нейтральная» советская сторона отказала полякам в транзите военных грузов и предоставила радиостанцию в Минске для наведения немецких самолетов на польские города.

17 сентября 1939 года, когда лишенная снабжения и воды Варшава еще держала оборону, Советский Союз в одностороннем порядке разорвал договор о ненападении с Польшей. Рабоче-Крестьянская Красная Армия численностью около миллиона солдат открыла «восточный фронт» Второй мировой войны. Советское правительство в официальной ноте заявило, что виновником войны является сама Польша. Начался «великий сталинский поход» в Европу, а по русским городам и весям пошли первые похоронки.

Зажатая танковыми клещами Гудериана и Тимошенко Польша отчаянно сопротивлялась, о чем писали все газеты мира, кроме московских. Гарнизон Брестской крепости под командованием генерала Плисовского оказал мужественное сопротивление атакам германских и советских войск (Плисовского расстреляют в подвале харьковского НКВД). Здесь же в Бресте под звуки Бранденбургского марша прошел совместный парад победы союзников и обмен флагами. Нарком Молотов заявил: «…оказалось, что достаточно короткого удара по Польше со стороны сперва германской армии, а затем — Красной Армии, чтобы ничего не осталось от этого уродливого детища Версальского договора…»

16 сентября 1939 года Буллит вновь написал президенту: «В виду сложившийся ситуации нам необходимо рассмотреть все аспекты военных и морских проблем, с которыми Соединенные Штаты столкнутся в случае поражения Франции и Англии в следующие восемь месяцев». Это и было одно из пророчеств Буллита: менее чем через восемь месяцев Гитлер нанесет удар по Франции.

Из множества трагических сообщений, поступавших в те дни в посольство США в Париже, одно доставило Буллиту особую боль. 21 сентября Зигмунд Фрейд, устав бороться со страданиями, вызванными метастазирующей опухолью челюсти, попросил своего личного врача сделать ему смертельную инъекцию морфия. Через сутки, в Йом Кипур, еврейский День искупления, Фрейд скончался в окружении домочадцев в своем лондонском доме в возрасте восьмидесяти трех лет. «Он был человеком, обладавшим бесстрашной интеллектуальной честностью», — напишет Буллит в предисловии к их совместному труду.

О принципах посла свидетельствует следующий факт. Вернувшись в очередной отпуск в 1939 году в Филадельфию и уже зная о приближающейся войне, Билл встретился с младшим братом Орвиллом и попросил его продать принадлежавшие ему акции двух авиазаводов: «Я считаю, что находясь на государственной службе, не имею право иметь интересы в компаниях, производящих вооружение или работающих на войну».

28 сентября 1939 года в Москве был подписан Договор о дружбе и границе между Германией и СССР (с новыми секретными протоколами). «Для дружбы нет границ» — популярный каламбур приобретал зловещий смысл: СССР досталось более половины территории Польши. В телеграмме Гитлеру Сталин сказал о советско-германской «дружбе, скрепленной кровью». Немецкую делегацию по традиции развлекали «Лебединым озером» — волшебной сказкой о борьбе сил добра и зла.

Рейхсминистр иностранных дел Иоахим фон Риббентроп оставил мемуарные записи о банкете с кремлевской верхушкой, столь напоминавшим «обхаживания» Буллита за шесть лет до войны. «Члены Политбюро, которые нас ожидали и о которых у нас говорилось так много фантастического, меня приятно обескуражили; во всяком случае я и мои сотрудники провели с ними вечер в весьма гармоничной обстановке», — вспоминал посланец Гитлера. Вновь была бесконечная вереница тостов от Ворошилова и Молотова, а сам хозяин Кремля, которому подливали не русскую водку, а вино, демонстрировал знаки особого расположения. Риббентроп писал: «Данцигский гауляйтер, сопровождавший меня в этой поездке, во время обратного полета даже сказал: порой он чувствовал себя просто „среди своих старых товарищей по партии“».

Радио и газеты Москвы и Берлина разъясняли общность устремлений двух «дружественных держав»: противостояние капиталистическим плутократиям Запада. В день подписания договора о дружбе Риббентроп увидел, «как прибалтийские министры с побледневшими лицами покидали Кремль»: Сталин навязал Эстонии, Латвии и Литве договоры о вводе «ограниченного контингента» советских войск. Молотов выступил с трибуны Верховного Совета: «Германия находится в положении государства, стремящемуся к скорейшему окончанию войны и к миру… Не только бессмысленно, но и преступно вести такую войну, как война за „уничтожение гитлеризма“, прикрываясь фальшивым флагом борьбы за „демократию“» (немецкие самолеты позднее разбрасывали над Парижем листовки с речью Молотова). 30 ноября 1939 года Сталин лично подвел итог произошедшего в передовице «Правды»: «Англия и Франция напали на Германию, взяв на себя ответственность за нынешнюю войну».

В ситуации европейского коллапса Уильям Буллит сделал собственное заключение: над Францией уже нависла смертельная опасность, о чем он продолжал упорно сообщать в Вашингтон. В госдепартаменте США никто не собирался всерьез прислушиваться к «паническим настроениям» посла. Соединенные Штаты уповали на свой нейтралитет, а вашингтонские аналитики считали падение Франции маловероятным. Мощнейшая в военном отношении европейская держава, Франция была надежно защищена от германской агрессии знаменитой линией Мажино, великолепной системой фортификаций, протянувшейся от швейцарской границы до Люксембурга и считавшейся образцом военно-инженерной мысли. Кроме того, на северном фланге Франции развернулся двухсоттысячный английский экспедиционный корпус.

Объявленная в Париже война не сопровождалась военными действиями. Все ждали бомбежек, наступления или отступления, но на фронте ничего не происходило. Французы удивлялись: drole de guerre — «странная война». Морис Шевалье пел песенку «Париж остается Парижем». Газеты писали о новой моде: дамские шляпки, похожие на военные пилотки. В витринах были выставлены броши-танки и серьги-самолеты. У Парижа никогда не было календаря: здесь круглый год на ручных тележках цвели цветы.

Во время штурма Варшавы спецподразделение СС захватило архив польского МИДа. В марте 1940 года некоторые из его секретных документов были опубликованы в нацистской «Белой книге» в Берлине и нескольких европейских столицах. Из дипломатической переписки, в частности, из донесений польского посланника в США графа Е. Потоцкого, следовало, что Буллит подталкивал Лондон и Париж выступить на стороне Польши и объявить Германии войну. Граф Потоцкий сообщал из Вашингтона в ноябре 1938 года: «О Германии и канцлере Гитлере он (Буллит — Л. С.) высказался с крайней резкостью и огромной ненавистью. Говорил, что только силой, в конечном счете войной можно положить в будущем конец безумной экспансии Германии».

Главная нацистская газета «Фолькишер беобахтер» опубликовала факсимильные репродукции с оригинала донесения польского посла в Париже Ю. Лукашевича. В феврале 1939 года дипломат сообщал в Варшаву, что, по мнению Буллита, США откажутся от политики изоляционизма и выступят на стороне Англии и Франции. Назвав Буллита «поджигателем войны», фашистская газета привела его слова, сказанные польскому дипломату: «Если война разразится, мы наверняка не примем в ней участия с самого начала, но мы ее закончим». Белому дому пришлось срочно открещиваться от этих неприятных документов. Рузвельт всерьез опасался, что при первом же внешнеполитическом осложнении внутри страны активизируются силы, которые свалили Вудро Вильсона в 1919 году.

В декабре 1939 года Уильям Буллит отправил Рузвельту одно из самых точных своих предсказаний. Посол считал, что Германия нападет на Францию весной следующего года и что удар будет нанесен через нейтральную Бельгию и Голландию, то есть в обход укрепленной линии Мажино. Буллит вновь просил президента «учетверить» американское военное производство и поставки союзникам, ибо для спасения Франции в первую очередь «необходимо не менее десяти тысяч самолетов». Рузвельт в ответ напомнил Буллиту, что самолеты «не входят в обязанности посла».

На берегах тихого Потомака придерживались собственного мнения о ходе европейской истории. Здесь активно изучали сообщения об имевших место разногласиях между Гитлером и его генералами, о росте недовольства в Германии, о трудностях с сырьем и особенно с нефтью. Определенные надежды возлагались на уход Гитлера и приход «прагматичного» Геринга. Рузвельт отверг очередную идею Буллита о продаже французам нескольких миноносцев через подставные фирмы в Латинской Америке. На полях донесения из американского посольства в Париже некий джентльмен из госдепартамента вновь оставил запись: «Никто всерьез не воспринимает мнение мистера Буллита». Именно в те дни заместитель госсекретаря Дин Ачесон сказал, что «Бог опекает детей, пьяниц и Соединенные Штаты».

В нейтральной Финляндии, тем временем, готовились к проведению XII летних Олимпийских игр 1940 года. В Хельсинки успели возвести олимпийскую деревню и отчеканить полный комплект медалей и памятных значков. 28 ноября 1939 года Уильям Буллит телеграфировал госсекретарю Халлу, что Советский Союз в ближайшие дни нападет на Финляндию. Халл тут же отправил телеграммы в Москву и Хельсинки с предложением посредничества в «территориальном споре». Правительство Финляндии немедленно приняло американское предложение. На следующий день войска Ленинградского военного округа перешли в массированное наступление на Карельском перешейке.

Реакция Белого дома на сталинскую агрессию выразилась в «моральном эмбарго»: отказе продавать Советам продукцию авиазаводов. Англия и Франция ограничились поставками финнам устаревшего вооружения. Передовица «Правды» отмечала: «Все честные сыновья и дочери Англии, Франции и Америки клеймят позором подлую банду — от римского папы до лондонских лавочников, поднявших весь этот дикий вой по поводу благородной помощи, которую Красная Армия оказывает финскому народу, борющемуся против его угнетателей».

Маленькая «страна Суоми» («финская козявка», как писала газета «Правда») отказалась стать подарком к шестидесятилетию товарища Сталина. Счет убитых, замерзших в карельских болотах и сосланных в Гулаг красноармейцев перевалил за сто тысяч. В армии восстановили дисциплинарные (штрафные) части, упраздненные в 1934 году. Краслеты («красные летчики») бомбили Хельсинки, Котку и Выборг — Молотов утверждал, что советская авиация сбрасывает финнам корзины с хлебом. Билл Буллит решил, что настало время вернуть Сталину его «кремлевский поцелуй».

Посол нейтральных Соединенных Штатов встретился в частном порядке с Генеральным секретарем Лиги Наций Жозефом Авенолем. Встреча происходила в парижском ресторане, славившимся своими устрицами. «По крайней мере, еда была превосходна», — сообщил Буллит Рузвельту 19 декабря. Билл писал президенту: «Авеноль был совершенно убит и говорил, что Лига не способна ни на какие действия. Я сказал ему, что если он согласен поднять вопрос об исключении Советского Союза из Лиги Наций, то я через два часа предприму все необходимые действия. Авеноль излучал мрачный скепсис, но по крайней мере заинтересовался идеей».

Покончив с устрицами, Буллит отправился во французское министерство иностранных дел на набережную Кэ д’Орсэ. Дипломатические чиновники были в явном замешательстве, отговорившись, что Хельсинки не поднимал вопрос об исключении СССР. Тем же вечером Буллит пригласил финского посла к себе домой. «Когда я спросил посла, почему Финляндия не поднимает вопрос в Лиге Наций, тот сказал, что по его убеждению Лига не смеет сопротивляться агрессии…» Буллит продолжал: «Я дал послу понять, что выражаю сугубо личное мнение, а не официальную позицию США, но ему необходимо срочно связаться со своим правительством… Подумав минуты три, бедный финский посол спросил, может ли он сослаться на мое мнение. Я ответил, что он может сделать меня ответственным за что угодно, но в качестве частного лица».

Буллит сразу же позвонил Авенолю и сообщил, что его посетил посол Финляндии, которого он немедленно направляет к Генеральному секретарю на своей машине — вольт, достойный булгаковского Воланда. На следующий день французский премьер Э. Даладье передал через Буллита поддержку финнам в вопросе об изгнании агрессора из Лиги Наций. Билл заканчивал письмо Рузвельту: «Авеноль отправился в Женеву, где правительство Финляндии воззвало к Лиге Наций, и Советский Союз получил свой пинок… Мораль такова: ешьте устриц!»

«Самый близкий советник Рузвельта по иностранной политике», — сказала о Буллите в марте 1939 года лондонская «Таймс». По словам историка Гордона Райта, во французской столице дипломат «метался между мраком и надеждой». Залитые праздничным золотом гирлянд Елисейские поля видели другого Буллита — некогда импозантный бонвиван превратился в усталого скептика, который написал президенту: «Мое пребывание здесь — просто приятная роскошь». В коридорах госдепа в Вашингтоне Билла насмешливо именовали «Ложным выстрелом» («Misfre Bullitt»).

21 ноября 1939 года правительство Франции создало специальную службу развлечений, на которую возлагалась организация досуга скучающих на германском фронте солдат, а 30 ноября парламент обсудил насущный вопрос о дополнительной выдаче им крепких напитков. О состоянии умов европейских политиков в те месяцы может свидетельствовать выступление английского премьер-министра 4 апреля 1940 года. Говоря о возможном наступлении Гитлера на Западном фронте, Чемберлен заявил: «Ясно одно — Гитлер опоздал на свой автобус». Пять дней спустя началось немецкое вторжение в Данию и Норвегию.

20 марта 1940 года во Франции разразился очередной правительственный кризис и кабинет Даладье ушел в отставку. Новый премьер-министр Поль Рейно утвердил свои полномочия в парламенте преимуществом всего в один голос. Коалиционное правительство Рейно состояло из непримиримых политических противников. Все тот же Даладье возглавлял министерство обороны. Как сообщал Буллит, в политических кругах главным образом обсуждали взаимную неприязнь парижских «дам сердца». Даладье поддерживал близкие отношения с маркизой де Крюссо, миловидной блондинкой, семья которой имела солидную долю в компании по производству сардин, в то время как Рейно питал нежные чувства к графине де Порт. Властная и болтливая графиня не только интриговала против Даладье и его маркизы, но и влияла на кадровую политику своего премьера.

«Нам уготовано поражение», — написал о своем поколении Фицджеральд за три месяца до второго и последнего инфаркта в 1940 году. «Как ночь нежна!» — строки из «Оды к соловью» Дж. Китса — размышления о гибнущем мире среди майского цветения в саду, ставшие эпиграфом к роману, отозвались невольным парафразом Буллита. В одном из частных писем Рузвельту он признался: «В этот вечер в Шантийи, среди поющих соловьев и шумящих каскадов реки за спящим лесом, я чувствую себя участником последнего дня Помпеи».

Тьма на сцене

10 мая 1940 года немцы внезапно нанесли страшный удар в брешь, образовавшуюся между основными силами союзников в Бельгии и французскими оборонительными линиями. Десять гитлеровских бронетанковых и шесть моторизованных дивизий устремились на запад, легко пройдя лесистые Арденны, считавшиеся у французских военных теоретиков непроходимыми. На четвертый день наступления немцы пересекли французскую границу.

В Париже появились бельгийские беженцы с корзинами, узлами, перепуганные, заплаканные. Полиция запрещала распространять паникерские слухи. Каждую ночь в столице ревели сирены. «Город-светоч», как любили называть его газеты, замер; погасли даже синие лампочки затемнения. Под бомбежками Буллит пишет другу-президенту, что ему нравится отсыпаться в посольском «великолепном винном погребе».

13 мая премьер-министр Рейно обратился через Буллита к президенту Рузвельту с просьбой предоставить определенному числу молодых французов возможность пройти летную подготовку в США. Посылая этот запрос, Буллит высказался о подготовке пилотов весьма дальновидно: «Если Франция будет разбита, они смогут быть зачислены в нашу армию». Белый дом ответил на следующий день: «Такое соглашение в настоящее время скомпрометировало бы наш статус нейтральной страны».

15 мая, когда немцы прорвали французский фронт, Рейно отправил телеграмму Рузвельту, умоляя президента послать хотя бы 70 самолетов, погрузив их на стоящий в нью-йоркском порту французский корабль. Он также просил танки, «пусть даже самых устарелых типов». Подумав три дня, Рузвельт поручил государственному секретарю дать отрицательный ответ. Халл известил Рейно, что отправить самолеты не представляется возможным, так как «по международному праву и американскому статусу военный корабль не может увеличивать свою боевую мощь в нейтральных портах». В телеграмме Буллиту Корделл Халл был еще более откровенным, назвав просьбу Рейно «глупой».

Вечером 15 мая Буллит предупредил Рузвельта: «Если Бог не подарит такого же чуда, как битва на Марне (посол имел в виду события сентября 1914 года — Л. С.), французская армия будет раздавлена». По горячим следам, 17 мая президент Рузвельт затребовал от Конгресса 1 миллиард 180 миллионов долларов на программу военной модернизации. В первой половине 1940 года сухопутная армия США насчитывала всего 5 дивизий. Румынская армия обладала большей численностью и была вооружена лучше американской. В нацистской Германии культивировалось презрение к изнеженным, привыкшим к комфорту янки, «наполовину иудаизированными, смешавшимися с неграми» и, конечно, не способными воевать. Гитлер называл Америку «страной миллионеров, королев красоты, глупых пластинок и Голливуда». Геринг любил шутить, что «у американцев хорошо получаются лишь холодильники и электробритвы».

Мало кто мог себе представить, что двухмиллионная французская армия — победительница в недавней мировой войне — окажется неспособной к сопротивлению. Немецкие танки неудержимо продвигались на запад. Они наносили удары по тылам французских войск, нарушали управление дивизиями, атаковали подходящие резервы. Линия Мажино, «великая французская стена», оказалась бессмысленной грудой железобетона. В Париже потеряли управление войсками и принимали одно за другим поспешные или запоздалые решения. По дорогам двигались огромные толпы беженцев, которые, смешиваясь с войсками, усиливали общий хаос. Некоторые воинские части обратились в беспорядочное бегство. Настигавшие их немецкие танкисты смеялись: «У нас нет времени брать вас в плен!»

22 мая премьер Рейно уведомил Рузвельта, что Франция стоит на пороге разгрома и может пойти на подписание сепаратного мира с Гитлером. Рейно умолял президента немедленно послать американский флот и все имеющиеся военно-воздушные силы для отражения немецкой агрессии. Посол Буллит смог только горько сообщить премьеру, что позиция официального нейтралитета США останется неизменной. Один из членов французского кабинета сказал американскому послу: «Будет печально, если цивилизация в мире падет из-за того, что великая нация во главе с великим президентом могла только говорить».

Билл в эти дни предлагал Рузвельту дипломатический паллиатив — послать «с визитом вежливости» флот в Грецию и Алжир, но получил резкий ответ: «Буллит, я весьма сожалею, что ты продолжаешь говорить об атлантическом флоте, ибо такой разговор напоминает мне еще одну Алису, которая встретила кролика. Разумеется, я не могу сообщить тебе диспозицию наших кораблей, но если бы ты был в курсе, то прекратил бы свои фантазии».

Билл также предлагал пригласить в гости Папу Римского Пия XII и предоставить ему политическое убежище в США — это, по мнению посла, могло бы удержать Муссолини от вступления в войну. (Известно ироничное высказывание Сталина по схожему поводу: «Папа? А сколько у него дивизий?») Рузвельт ограничился личным посланием дуче с приглашением к переговорам. Муссолини даже не принял американского посла в Риме и передал через своего зятя-министра иностранных дел, что не нуждается в советах и не заинтересован в переговорах.

31 мая Буллит присутствовал на встрече Поля Рейно и только что вступившего в должность британского премьер-министра Уинстона Черчилля. Совещание происходило в здании французского министерства иностранных дел на Кэ д’Орсэ. Из окон старинного дворца было видно, как в саду поднимались клубы дыма — почтенные министерские чиновники на тачках подвозили к кострам архивы. Черчилль просил американского посла повлиять на Белый дом: союзникам были необходимы американские эсминцы. Немецкие бронетанковые дивизии отсекли и прижали к берегу Ла-Манша английский экспедиционный корпус. Все попытки британцев вырваться из капкана закончились провалом; оставался единственный выход — поспешная эвакуация в свою островную крепость. Вскоре Рузвельт сообщил Черчиллю, что не сможет передать эсминцы без одобрения Конгресса.

Британское адмиралтейство творило чудеса импровизации: были мобилизованы буксиры и яхты, рыболовные суда и лихтеры, пассажирские катера и речные трамвайчики с Темзы — все, что могло плавать. Началось стихийное движение частных граждан: каждый владелец судна любого типа, парового или парусного, если хотел, выходил в море и направлялся в Дюнкерк — под бомбы люфтваффе, но с надеждой спасти окруженных и прижатых к морю английских и французских солдат. «Британцы и французы… сегодня продемонстрировали героизм в лучших традициях обеих наций, — писал Буллит 30 мая. — Война не проиграна, и каждый самолет, спасенный сегодня, будет стоить сотни на следующий год» (спустя месяц генерал де Голль скажет в своем обращении к французам: «Мы проиграли сражение, но не проиграли войну»).

В начале июня на западном участке оборонительной позиции перед Парижем немцы форсировали Сену. К моменту окончательного разгрома французской армии и близящегося падения столицы Буллит, несмотря на распоряжение Рузвельта об эвакуации, принял решение остаться в Париже, чтобы помочь спасти город от разрушений и мародерства. Рузвельт настаивал на отъезде посла, ибо ему угрожала явная физическая опасность. Буллит неоднократно получал анонимные угрозы, а парижские коммунисты готовились к уличным боям (Кремль в итоге приказал французским товарищам не сопротивляться вермахту, а их газета «Юманите» призвала к братанию с немцами).

Билл, пережив очередную бомбежку, написал работавшему в госдепе судье Муру, другу его отца: «В течение многих лет у меня есть чувство, что я испытал гораздо больше в своей жизни, чем дано пережить человеку, поэтому мысль о смерти больше не волнует меня». Бывший премьер Эдуард Даладье получил у Билла согласие стать опекуном его сына в случае гибели политика (Даладье, как и Рейно, отправят в нацистскую тюрьму). Буллит, эвакуировав семьи сотрудников американского посольства в Бордо и уничтожив посольские шифры, телеграфировал 30 мая в госдеп: «Я постараюсь сберечь как можно больше жизней и не спущу флаг».

На следующий день Уильям Буллит отослал в Вашингтон нешифрованную телеграмму: «Спокойствие жителей Парижа, отдающих себе отчет, что они могут погибнуть через несколько дней, как невероятно, так и благородно… Дети по-прежнему катаются на тех же старых восьми осликах на Елисейских полях, другие сидят на солнышке, наблюдая за представлением Петрушки. Французы сейчас делают честь роду человеческому».

Только 3 июня 1940 года генеральный прокурор США принял решение санкционировать продажу части «избыточной» военной техники частным фирмам, которые могли перепродавать ее французам и англичанам. Вооружение с американских складов главным образом относилось ко временам Первой мировой войны. В тот июньский день американский посол находился во французском министерстве авиации. «Когда нам подали шерри и бисквиты, — писал Буллит, — раздалась сирена воздушной тревоги. Через минуту бомба упала в сотне ярдов от нас. Другая бомба попала прямо в крышу над нашей комнатой для приемов, но не взорвалась. Мы спускались в бомбоубежище среди летающих кусков стекла и гипса. Меня никак не задело и потерял я только свою шляпу и перчатки, которые все еще лежат рядом с неразорвавшейся бомбой».

Утром 10 июня, несмотря на дипломатические усилия американцев, фашистская Италия сделала выбор: Муссолини, боясь опоздать к разделу добычи, атаковал с юга агонизировавшую Францию. Накануне Буллит совершил поездку в деревушку Домреми, место рождения Жанны д’Арк. Посол опустился перед церковным алтарем на колени и возложил белые розы от имени президента США. Все понимали, что французам нужны не цветы, а американские самолеты. Буллиту оставались произносить утешительные речи: «Американцы знают, на чьей стороне правда, справедливость и порядочность, и на какой стороне ложь, жестокость и скотство. Слава Франции!» Немцы захватили деревню на следующий день.

«Государственная машина крутилась в обстановке полнейшего хаоса… все это производило впечатление какой-то бессмысленной, никому не нужной фантасмагории, — писал в мемуарах Шарль де Голль. — Неизбежность катастрофы не вызывала сомнения. Однако руководителям государства вся эта трагедия казалась тяжелым сном. Временами создавалось впечатление, что падение Франции с высоты исторического величия в глубочайшую бездну сопровождается каким-то демоническим смехом».

После эвакуации французского кабинета министров Уильям Буллит взял на себя функции главы гражданской администрации Парижа, провозглашенного открытым городом. Писатель Илья Эренбург, свидетель падения французской столицы, отметил в дневнике: «Это был мертвый город; ни машины, ни суета магазинов, ни прохожие больше не заслоняли зданий — тело, с которого сбросили одежду, или если угодно, скелет с суставами улиц. Строившийся в разные века, объединенный не замыслом зодчего, не вкусами одной эпохи, а преемственностью, характером народа, Париж напоминал каменный лес, из которого ушли мохнатые и пернатые жители».

Две телеграммы Буллита, посланные в Белый дом в один день, 11 июня, пылают гневом: «Эвакуация Парижа добавила миллион беженцев на юго-западе Франции, чьи жизни теперь зависят только от американской помощи. Вы помните, когда я три недели назад описывал состояние беженцев из Бельгии и Северной Франции, вы сказали, что запросите 20 миллионов у Конгресса для спасения их жизней…. Я считаю преступным бездеятельность Красного Креста и его провал организации помощи через Бордо… Советую вам сегодня же передать снабжение из рук Красного Креста под руководство одного из компетентных адмиралов американского флота… Вы не можете более терпеть некомпетентность чиновника или организации перед лицом умирающих мужчин, женщин и детей». Так с президентом Соединенных Штатов еще никто не разговаривал.

Вопрос о том, что Буллит нарушил распоряжение Рузвельта покинуть Париж неоднократно дискутировался американскими историками. Многие ставили дипломату в вину нежелание, подобно другим послам, следовать согласно протоколу за французским правительством. Этим он якобы утратил возможность влиять на ход событий. В те часы, когда посол США, ставший мэром великого города в его самый горький час, принял решение встретить представителей немецкого командования у одной из парижских застав, члены кабинета Рейно в суматохе разбрелись среди городков южной Франции. Госсекретарь Халл в беседе со своим заместителем А. Берлом заметил, что если бы Буллит эвакуировался из Парижа вслед за правительством, то ему пришлось бы «кружить, как гусю, которому попало по голове кукурузным початком».

Помимо исполнения функций мэра Парижа и дуайена оставшегося в городе небольшого дипломатического корпуса, Буллит по просьбе Рейно организовал эвакуацию части французского и бельгийского золотого запаса в Америку. Присланный Рузвельтом крейсер и два эсминца сопровождения вывезли сначала из Бордо в Касабланку, а затем — в Соединенные Штаты 250 миллионов долларов в золотых слитках французского казначейства.

Уильям Буллит был временным мэром Парижа в течение трех дней. 12 июня он написал Рузвельту: «Французы всегда будут помнить, что мы не сбежали, в отличие от других». Утром следующего дня посол должен был оговорить с представителем германского командования условия бескровной оккупации города. Встреча у заставы Сен-Дени, северо-западных ворот Парижа, не состоялась — приехавший полковник немецкого генштаба был убит французским подпольщиком. Гитлер, лично знавший полковника, зашелся гневом: «И это обещания Буллита о сохранении жизней и имущества?!» Дипломату потребовался немалый запас выдержки и блестящего немецкого, чтобы договориться о новой встрече.

Немцы въезжали в Париж на рассвете 14 июня. Буллит, отрезанный от всяческой внешней связи, успел отправить последние парижские сообщения швейцарской почтой. Над палатой депутатов, сенатом, министерствами, ратушей, над Триумфальной аркой и могилой Неизвестного солдата повисли огромные красные знамена со свастикой. Остававшийся в городе небольшой дипломатический корпус получил от немецкого коменданта города приглашение на парад по случаю победы. Сотрудники советского полпредства приветствовали фашистские войска и, по воспоминаниям И. Эренбурга, угощали немецкий генералитет черной икрой. Одна из многочисленных историй об Уильяме Буллите утверждает, что американский посол, глядя с мефистофельской улыбкой на доставившего приглашение нацистского офицера, уверил, что примет участие в следующем параде.

Штаб-квартира германского командования расположилась в отеле «Крийон» на Площади Согласия. Соседним зданием было американское посольство с гордо развевавшимся звездно-полосатым флагом. Немецкие телефонисты стали налаживать кабельную связь для прибывающих генералов. Бывший префект полиции Роже Ланжерон вспоминал: «Прошлой ночью немцы начали работать на крыше посольства. Буллит немедленно сообщил командующему, что если они не уйдут в течение часа, он будет это рассматривать как вторжение на американскую землю и откроет огонь по любому, кто будет там находиться… Немцы тут же убрали все за собой». Как признавался Рузвельту сам Буллит, посольство располагало двумя револьверами и сорока патронами.

18 июня 1940 года новый глава французского правительства маршал Петэн запросил у врага перемирия. С начала Второй мировой войны прошло меньше девяти месяцев. Собственно же боевые действия во Франции продолжались немногим более шести недель. «Сцена потемнела быстро», — написал в те дни Рузвельту британский премьер Черчилль.

Через неделю, 25 июня, Уинстон Черчилль, понимая, в сколь тяжелом положении оказалась Англия, отправил письмо в Москву с предложением восстановить прерванные пактом Молотова-Риббентропа контакты. Сталин не посчитал нужным ответить. Молотов в свою очередь отправил в Берлин «самые горячие поздравления в связи с успехами германской армии». Спустя годы Черчилль написал: «Не предугадывая своего собственного будущего, советское правительство наблюдало за крушением того самого второго фронта на Западе, создания которого ему вскоре предстояло требовать с такой страстью и ожидать так долго и мучительно».

Представителей капитулировавшей Франции доставили на станцию Ретонд в Компьенском лесу под Парижем. Здесь 11 ноября 1918 года в белом салон-вагоне французский главнокомандующий Фош продиктовал немцам условия перемирия. По приказу Гитлера исторический вагон Фоша был изъят из музея и, чтобы как можно больше унизить «версальских лягушатников», поставлен на то самое место, где он стоял 22 года назад. Не скрывавший злорадства генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель принимал французскую капитуляцию.

На следующий день Гитлер осматривал поверженный Париж: постоял перед гробницей Наполеона, посетил здание Оперы, сфотографировался на фоне Эйфелевой башни. Вечером он вызвал творца «арийского классицизма» Альберта Шпеера и приказал подготовить план реконструкции Берлина: германская столица к 1950 году должна была затмить Париж в качестве архитектурной столицы мира.

В Рейхе чередой шли торжества. На парадных военных мундирах сверкали новые нашивки и ордена — черные Железные кресты с серебристыми ободками, золотые Дубовые листья, Рыцарские мечи. Берлинские портные сбились с ног, выполняя срочные заказы на новые мундиры. На многотысячных офицерских приемах победители получали корзины-подарки «от фюрера» — бутылки французских вин, датскую ветчину, бельгийский шоколад. Выступая в рейхстаге Гитлер милостиво пообещал не покорять Британию, если Лондон согласится прекратить войну и признает все германские завоевания.

Тем же летом 1940 года Советский Союз присоединил три балтийских государства и отторгнул у Румынии провинции Бессарабию (ставшую советской республикой Молдавией) и Северную Буковину, включенную в состав Украины. Часть Литвы, согласно советско-нацистским секретным договоренностям, входила в «сферу германских интересов», но Сталин не озаботился дипломатическими формальностями. Оккупация Буковины, в прошлом исконной земли австрийской короны, никогда не оговаривалась в протоколах как «зона советских интересов», что вызвало сильное неудовольствие Гитлера.

Молотов говорил с трибуны Верховного Совета: «…народы Литвы, Латвии и Эстонии в дружеском порыве выбрали таких представителей, которые единодушно объявили о введении Советской власти во всех трех странах и о входе этих стран в состав СССР». Пояс новых земель от Финляндии до Черного моря был на четверть больше площади всей Франции. Сталин добавил пять новых социалистических республик. «Советский Союз увеличился за последний год более чем на 23 млн. населения», — сообщил Молотов. Была и некоторая убыль населения: десятки тысяч «антисоветских элементов», литовские священники и врачи, румынские учителя и журналисты, эстонские офицеры и фермеры отправились в вагонах для скота на медленную смерть в сибирскую ссылку. Мир еще не знает о Катыни и других ужасах «великого освободительного похода».

Уильям Буллит покинул Париж 30 июня 1940 года. За предыдущие две недели посольство успело выдать около семисот «охранных грамот» американским гражданам, а также множество неучитываемых документов попавшим в ловушку англичанам, бельгийцам, евреям, полякам. Упоенные победой оккупационные власти особых препятствий посольству не чинили и даже выделили сопровождение. Вместе с секретарями Буллит по подложным паспортам вывез двух британских офицеров, которых одел в свои костюмы и приказал во время путешествия не раскрывать рта. Посол также увозил с собой пистоли Джорджа Вашингтона, когда-то подаренные генералом маркизу Лафайету.

Британская карта

Всю вторую половину 1940 года Билл Буллит был одной из самых популярных фигур на родине. Его деятельность даже сравнивали с исторической миссией Бенджамина Франклина, первого американского посланника во Франции. Встречи и обеды в честь дипломата перемежались с газетными нападками на него со стороны ревнителей строгого нейтралитета Соединенных Штатов.

18 августа 1940 года Буллит выступал со ступеней Индепенденс-Холл, самого знаменитого исторического здания Филадельфии и Америки, в стенах которого летом 1776 года была провозглашена «Декларация независимости США». Митинг был организован Американским философским обществом, одной из самых почтенных организаций, основателем которой был Б. Франклин, а членами Дж. Вашингтон, А. Гамильтон, Т. Джефферсон, Дж. Мэдисон и другие «отцы-основатели» Соединенных Штатов.

Америка слышала много речей. Но здесь у четырех тысяч слушателей на площади мороз побежал по коже. «Американцы, почему вы спите? — кричал в микрофон Буллит. — Вас убаюкивают спасительные слова „Атлантический океан“… Если Британия потонет, то наша линия Мажино будет в Атлантике… Это очевидно, что Америка не идет на войну, но особенно очевидно, что война приближается к Америке…» Буллит бросил в толпу слова Гитлера: «Каждая страна воображает, что спасется в одиночку. Эгоизм и отсутствие дальновидности не позволят им воевать, пока не станет слишком поздно».

На Капитолийском холме немедленно разразилась буря. Сенатор-демократ из Миссури Ч. Кларк потребовал арестовать Буллита, ссылаясь на статью 201 уголовного кодекса. Конгрессмен-республиканец из Висконсина Дж. Шафер заявил, что паникера Буллита лучше держать под замком. Сам президент, мучительно медленно склонявшийся к активному противодействию Германии, в то же время все больше раздражался от жестких советов Буллита с одной стороны и настойчивых просьб о помощи Черчилля с другой. Известен эпизод, когда Рузвельт, иронично относившийся к манере Буллита говорить «моя страна», прервал его: «Билл, можно и мне иметь кусочек твоей страны?»

Американцы в большинстве своем пребывали в комфортном панцире изоляционизма. Для среднестатистического обывателя гораздо важнее считалась новость о пожаре на складе в соседнем городке, нежели кровавый клубок географических и национальных противоречий Старого Света. Главной газетной новостью лета 1940 года стало решение Рузвельта, в нарушение американской политической традиции, баллотироваться на третий президентский срок. Как когда-то Вудро Вильсон повторно избирался под лозунгом «Он не дал нам ввязаться в войну», Франклин Рузвельт шел на третий срок под флагом изоляционизма. На одном из предвыборных митингов верховный главнокомандующий заявил: «Выступая перед вами, матери и отцы, я даю вам еще одно обещание. Ваши сыновья не будут направлены ни на какие войны, ведущиеся на чужих землях».

В дни, когда съезд Демократической партии в Чикаго номинировал Рузвельта своим кандидатом в Белый дом, Гитлер бросил через Ла-Манш всю немецкую бомбардировочную авиацию. С аэродромов Франции, Бельгии и Нидерландов каждую ночь шли волны «Юнкерсов» и «Дорнье» с тевтонскими крестами. Британские города погрузились во тьму. Десятки раз за ночь выли сирены в Лондоне. Тысячи людей гибли под развалинами домов. Пожарные команды вытаскивали из-под обломков тела, щупали пульс, но редко кто оставался жив. Крупнейший город мира превращался в руины: погибли старинные храмы, правительственные здания, горели вокзалы и доки, практически полностью был уничтожен Сити — финансовая и деловая часть города. Лондон бомбили пятьдесят восемь ночей подряд, в среднем 160 бомбардировщиков за ночь.

Рузвельт в те дни решился передать британцам 50 эсминцев из числа резервных кораблей американского флота. «Для Англии это вопрос жизни или смерти после огромных потерь, понесенных британским флотом», — писал президенту Черчилль. Вашингтон затребовал в ответ передачу в аренду на 99 лет английских баз на Ньюфаундленде, Бермудских и Багамских островах, Ямайке, Тринидаде и в Британской Гвиане. Напрасно Черчилль говорил, что это низкая торговля в международных делах. 2 сентября 1940 года сделка была подписана на американских условиях. Сам Рузвельт признавался, что эсминцы постройки начала века «находились на последнем издыхании» и предназначались для продажи на металлолом.

Расчетливый и скрытный Рузвельт действовал с оглядкой на американское общественное мнение и расстановку сил на Капитолийском холме. На его знаменах по-прежнему было крупными буквами написано: «Все, что угодно, кроме войны». Примечательно, что еще в ноябре 1939 года президент подготовил черновой вариант речи, в которой повторил слова Буллита о неизбежности военного столкновения США с Германией в случае поражения Англии и Франции. Но из опасения, что такая речь могла бы принести вред на предстоящих осенних выборах, Франклин Рузвельт отправил ее пылиться в архив.

14 октября 1940 года взрыв фугаса сотряс двор резиденции британского правительства на Даунинг-стрит, 10, где Черчилль обедал. Премьер, вместе со звуками воздушной тревоги, приказал повару спуститься с ним в убежище. Ровно через три минуты немецкая бомба угодила в кухню. Уинстон Черчилль в те трагические дни не покинул свой любимый город. После бомбежек он шел от одной развалины к другой — приземистый, грузный, в старомодном пальто, нелепой шляпе, с вечной сигарой, тростью. Только один раз лондонцы увидели «старого Уинни» не сдерживавшего слез — он стоял среди руин британского парламента, где прошли сорок лет его политической жизни.

В середине ноября 1940 года СССР по просьбе Берлина демонстративно усилил свои войска на Кавказе, оказывая таким образом давление на Великобританию, сохранявшую свои позиции на Ближнем Востоке. Из Спасо-Хауса, в подтверждение многократных высказываний Буллита, поступали сообщения, что Москва играет роль агента Германии по закупкам товаров в нейтральных странах. Сталин, в надежде разжечь «мировой революционный пожар», сорвал экономическую блокаду Рейха: в 1940 году больше половины советского экспорта уходило в Германию. По приказу «вождя народов» открыли широкий поток стратегических и сырьевых ресурсов для промышленности и армии Гитлера, спасли в «нейтральных» советских портах бесценный грузовой тоннаж германского флота и открыли для немцев собственные военно-морские базы, откуда те наносили удары по британским коммуникациям. Немецкие десантные корабли из Мурманска участвовали в захвате Норвегии. На бомбах, сыпавшихся на Лондон и другие британские города, находили советскую маркировку.

В СССР много лет шутили, что не было более «политизированного» балета, чем «Лебединое озеро». На этот раз, 21 ноября 1940 года в Большом театре состоялась премьера оперы Рихарда Вагнера «Валькирия», постановку которой демонстративно поручили великому кинорежиссеру Сергею Эйзенштейну. Трубные ноты любимого композитора Адольфа Гитлера озвучили намечавшийся новый военно-стратегический союз. Посол Германии фон Шуленбург сообщил из Москвы, что Молотов выразил готовность «принять проект Пакта четырех держав» (Германии, Италии, Японии и СССР) на условиях, что «сфера советских интересов» распространится на Финляндию, Румынию, Болгарию, Турцию и Иран. За две недели до этого Молотов побывал в Берлине. Гитлер уверял наркома, что дни Британии сочтены и необходимо в глобальном плане рассмотреть судьбу оставшегося от Альбиона «бесконтрольного наследства». Увешанный регалиями рейхсмаршал Геринг на банкете сообщил Молотову, что назначен командовать парадом победы в Лондоне. Он даже просил гостя не занимать другими делами 15 июля 1941 года. Черчилль, за неимением приглашения на банкет, прислал свои «приветствия»: английская авиация бомбила Берлин, загнав в убежище участников дележа «британского имущества».

Американский посол в Лондоне Джозеф Патрик Кеннеди (отец будущего президента США) убеждал Рузвельта, что немцы победят. Он всячески ободрял тех в высшем свете Англии, кто стоял за новый сговор с Гитлером. Британский Форин Офис даже завел досье на посла США, убедительно названное «Кеннедиана». Посол не скрывал и публично, что сделает все, чтобы удержать Америку от вступления в войну. Министр внутренних дел в кабинете Рузвельта Харольд Икес отмечал в дневнике: «Кеннеди все твердит, что Германия победит… и его единственная забота, как сохранить свои капиталы для собственных детей».

К концу 1940 года Соединенное Королевство истощило все золотовалютные резервы и оказалось не в состоянии платить за американские товары и вооружение. После отчаянного письма Черчилля («Англия ободрана до костей») Рузвельт начал активно пропагандировать по радио и на пресс-конференциях программу ленд-лиза, в соответствии с которой США могли бы «сдать в аренду» Британии военное снаряжение и получить за него плату после окончания войны. Буллит в президентском окружении был одним из главных сторонников закона о ленд-лизе.

Известно, что Рузвельт нередко использовал выражения Билла в своих речах (Буллит еще в 1936 году был одним из спичрайтеров президента во время предвыборной кампании). Одно из выражений филадельфийца вошло в американскую историю. «Когда же, наконец, мы дорастем до понимания, что нечего спрашивать, что могла бы дать нам страна, а спросим, что мы можем сделать для нее?» — молодой Джон Кеннеди, проходивший стажировку у американского посла в Париже, использовал эту фразу двадцать лет спустя в своей инаугурационной речи.

30 декабря в очередной радиобеседе «у камелька» Рузвельт вновь обратился к некоторым выражениям Буллита: «Нам угрожает опасность, к которой мы должны подготовиться. Нам отлично известно, что мы не можем избежать опасности, забравшись в кровать и натянув на голову одеяло… Если Англия не выстоит, то все мы в Америке будем жить под дулом наведенного на нас пистолета… Мы должны производить вооружение и строить суда, приложив к этому всю энергию и все ресурсы… Мы должны стать великим арсеналом демократии».

25 января 1941 года Уильям Крисчен Буллит давал показания на Капитолийском холме в Комитете по иностранным делам. Журналисты, помнившие о скандале 1919 года, с нетерпением ожидали заседания. Буллит блистательно защищал президентскую идею ленд-лиза и сорвал аплодисменты аудитории. Так дипломат отметил день своего пятидесятилетия.

В марте 1941 года обе палаты Конгресса Соединенных Штатов в первом чтении приняли исторический закон о ленд-лизе, самом большом в истории человечества долговом обязательстве. Президент поставил свою подпись под законом 11 марта. С этого времени Америка фактически превратилась в «невоюющего союзника» Великобритании.

Месяц спустя неожиданно назрел разрыв Рузвельта и его конфидента. Билл Буллит по просьбе уважаемого им судьи Уолтона Мура, друга его отца, работавшего в госдепартаменте, принес в Овальный кабинет неприятные и опасные документы. Речь шла о близком друге семейства Рузвельтов, заместителе госсекретаря Семнере Уэллесе. Судья Мур передал через Буллита историю, случившуюся в спальном вагоне поезда, когда Уэллес, перебрав спиртного, совершил неподобающие действия по отношению к проводнику.

Для сороковых годов прошлого века «мужеложство» считалось отвратительным грехом. Действия Уэллеса в то время были уголовно наказуемы и могли вылиться в грандиозный внутренний и международный скандал. Буллит выполнил предсмертную просьбу судьи Мура, которому Билл «не смог отказать, несмотря на весь неприятный характер такого поручения». Буллит считал необходимым отправить С. Уэллеса в отставку, чтобы не бросать тень на президентский кабинет. Рузвельт мрачно выслушал Билла, явно перешедшего границы дозволенного, и нажал кнопку вызова дежурного офицера. Президент сухо попрощался с послом и сказал секретарю, чтобы тот отменил все встречи на сегодня.

Так обозначилась глубокая трещина в их отношениях. Буллит, начисто лишенный столь ценимой во все времена угодливой всеядности, был открыт и дерзок. Хозяин Белого дома в свою очередь не допускал никакого своеволия своих сотрудников. Франклин Рузвельт знал о плохих отношениях Уэллеса и Буллита, и подозревал месть со стороны последнего. Уильям Буллит особенно резко раскритиковал дипломатическую миссию заместителя госсекретаря в Европу в начале 1940 года — рьяный изоляционист Уэллес нашел больше положительного в поведении Гитлера и Муссолини, нежели в деятельности Черчилля, которого посчитал пустозвоном.

Глава ФБР Гувер по просьбе президента лично занимался секретным расследованием «дела Уэллеса» и подтвердил информацию Буллита. Более того, всплыли истории о пьяных дебошах этого высокопоставленного чиновника и его гомосексуальных связях, преимущественно с черными слугами. Рузвельт постарался сохранить «семейную тайну», и только летом 1943 года решился отправить Уэллеса в отставку (причиной отставки некоторые историки считают враждебные отношения главы госдепа Халла со своим заместителем Уэллесом). Тем летом слухи о «содомском грехе» администрации попали в столичные газеты. Один из секретарей Рузвельта позвонил Буллиту и долго выяснял, каким образом история просочилась в прессу. К тому времени Билл потерял еще одного верного друга в Белом доме. Мисси Лихэнд, секретарша президента в течение двадцати с лишним лет, пережила инсульт. Они были близкими друзьями с 1932 года, и Билл часто пользовался этим личным каналом для быстрой связи с президентом.

Франклин Рузвельт периодически тасовал административную колоду, не утруждая себя и окружающих объяснениями. Место Буллита в президентском «кухонном кабинете» занял Гарри Гопкинс, который демонстрировал абсолютную лояльность своему боссу. Посол Джозеф Дэвис говорил об этом аскетического вида человеке: «Он обладал чистотой святого Франциска Азисского, сочетавшейся с хитростью маклера на скачках». Гопкинс, по словам сотрудников Белого дома, обладал сверхъестественной способностью угадывать настроение президента; он точно знал, как высказать совет в форме лести и лесть в форме совета; он чувствовал, когда следует открыть рот, а когда промолчать, когда надавить, а когда отступить, когда лезть напролом, а когда идти в обход. Рузвельт даже переселил слабого здоровьем Гопкинса в исторический кабинет Линкольна в Белом доме, чтобы всегда иметь Гарри под рукой.

«Единственное, что отделяет нас от диктаторов Европы — это британский флот и мужество британцев», — говорил Буллит. В английских штабах тщательно изучали фазы луны и связанные с ними приливы и отливы, пытаясь предугадать сроки немецкого вторжения. На пляжах Альбиона проводились учения по отражению десанта с участием гражданского населения, из запасников провинциальных музеев извлекли секачи и пики — не хватало оружия. Для детей раздавали противогазы с Микки Маусом. Посол Дж. Кеннеди истерично писал из Лондона о неминуемом британском крахе. Во время нацистских бомбардировок большинство английских аристократов, включая короля, остались в столице, а посол США сбежал в провинцию. Кеннеди называл Черчилля «пьяньчугой, хватающимся двумя руками за бутылку, чьи суждения редко бывают трезвыми».

Во всех берлинских кинотеатрах крутили хронику: вежливый британский полисмен салютует солдатам вермахта и услужливо открывает дверь подъехавшего автомобиля гитлеровской администрации. Немцам удалось захватить английский остров Джерси, где и снимался этот пропагандистский фильм. В Германии весело распевали «Wir fahren gegen England» («Мы выступаем против Англии»). Считалось, что за три недели военных действий английским «томми» свернут шею, как цыпленку. Даже Рузвельт полагал, что шансы Британии выжить «равняются одному из трех».

Гитлер сравнивал себя с полководцем, стоящим перед осажденной и обреченной крепостью. Ждал со дня на день: вот-вот распахнутся ворота и ему вынесут ключи… Но у англичан, в отличие от французов, оказался несгибаемый лидер. В ответ на разговоры о непобедимости вермахта, в ответ на давление обширной партии «миротворцев» (от парламентариев до членов королевского дома), желавших «спасти шкуру британского льва», Уинстон Черчилль сказал: «Мы давно ждем обещанного вторжения. Рыбы тоже».

В марте 1941 года министр иностранных дел Японии Мацуока посетил Москву. Готовился к подписанию советско-японский договор о ненападении. Сталин в доверительной беседе сказал министру, что Советская Россия никогда не ладила с Великобританией и никогда не поладит. Когда английский премьер передал через своего посла в Москве личное письмо в надежде «открыть глаза Сталину» на угрожавшую СССР опасность, тот переслал копию письма Гитлеру, а Черчиллю не ответил. Для Кремля потомок герцогов Мальборо оставался старым антибольшевистским фанатиком (сам Ленин отзывался о нем как о «главном ненавистнике Советской России»). Иосиф Сталин, считавший себя проницательнее Гитлера и Черчилля, верил, что фюрер готовится крушить Британскую империю и не начнет войну на два фронта.

3 мая 1941 года, после катастрофических поражений англичан в Греции и на Крите, измученный британский премьер просил Рузвельта, чтобы США «немедленно объявили себя воюющей стороной». Эта единственная подобного рода мольба Черчилля, направленная американскому президенту, как и в случае с Полем Рейно, была вежливо оставлена без внимания. 21 мая 1941 года Билл Буллит в свою очередь попытался побудить Рузвельта к активным действиям против нацистов. Его письмо заканчивалось фразой: «На часах 11:59».

«Я не стану останавливаться на наших отношениях с США. Скажу только, что ничего хорошего сообщить не могу», — докладывал Молотов Верховному Совету под смех депутатов. Американские разведывательные источники, как и английские, обладали достоверной информацией о готовящемся германском нападении на СССР. Новый хозяин Спасо-Хауса Лоренс Стайнхардт после долгих раздумий отсоветовал К. Халлу сообщать об этом русским, ибо в Кремле все равно не поверят или сочтут разведданные британской провокацией. Словно в подтверждение его слов, полпред в Вашингтоне К. Уманский докладывал Молотову, что американский посол — «богатый буржуазный еврей, пропитанный скверным духом сионизма».

В Красную армию регулярно поступали альбомы с силуэтами английских боевых самолетов и кораблей. Альбомов с германской техникой не было и в помине. Советские газеты призывали своих граждан провести лето 1941 года в путешествиях по Крыму (в то время Крымской автономной республике). Делая приятное своим берлинским друзьям, Сталин 12 мая распорядился закрыть в Москве посольства Бельгии, Норвегии, Греции и Югославии, а их персоналу либо покинуть страну, либо перейти на положение интернированных. В том же месяце без видимых причин ограничили свободу передвижения американских дипломатов. К роковому июню 1941 года «красный Макиавелли» привел СССР в состояние почти полной международной изоляции. Отношения с единственной реально воюющей с Гитлером страной были доведены до такого состояния, что правительство Великобритании вынуждено было отозвать из Москвы своего посла.

В ситуации «11:59» товарищ Сталин занимался привычным делом: в июне арестовали и впоследствии (уже в дни войны) расстреляли двух бывших начальников Главного управления противовоздушной обороны и всех троих бывших командующих ВВС Красной Армии. Короткими июньскими ночами идут аресты в Главном артиллерийском управлении, наркомате вооружений, штабах и военных академиях.

«Свободен первый шаг, но мы рабы второго», — устами своего Мефистофеля говорил Гете. Меньше чем за три недели до гитлеровского нападения, 3 июня 1941 года, в Кремле секретным распоряжением Политбюро разрешили «из особых запасов» дополнительно поставить в Рейх тысячи тонн стратегического сырья — медь, молибден, олово, никель, вольфрам. Необходимые Гитлеру материалы для новой войны доставлялись советскими курьерскими поездами с опережением графика поставок. Немецкие самолеты и танки, обрушившие «вероломный» удар на СССР, заправлялись советским горючим, а желудки солдат вермахта были набиты русским хлебом.

После войны Уинстон Черчилль как всегда образно отметил воскресное утро 22 июня 1941 года: «Злобный бред, распространявшийся советской пропагандистской машиной в ночном эфире по адресу Англии и Соединенных Штатов, заглушила на заре германская канонада. Злые не всегда умны…» Получив ноту об объявлении войны, заикавшийся от волнения Вячеслав Молотов сказал немецкому послу Шуленбургу: «Мы этого не заслужили».

Каирские планы

Вечером 22 июня 1941 года глава правительства Великобритании обращался по радио к своему народу: «В прошедшие двадцать пять лет не было более последовательного противника коммунизма, чем я. Не буду отрекаться ни от одного слова, которые я высказывал по этому поводу. Но перед событиями, которые сейчас происходят, все отступает… Мы будем сражаться с Гитлером на суше, мы будем сражаться с ним на море, мы будем сражаться с ним в воздухе, пока, с Божьей помощью, не избавим землю от самой тени его». В Кремле же все 22 июня отказывались объявлять всеобщую мобилизацию, ожидая ультиматума из Берлина и «провокаций» Черчилля. «Все думали, — вспоминал М. Литвинов, — что британский флот идет на всех парах в Северное море для совместной с Гитлером атаки на Ленинград и Кронштадт».

В первые дни войны в Москве циркулировали слухи, что Красная Армия овладела Варшавой, Данцигом, Кенигсбергом. Жуткая правда стала приходить позднее. Уступавший Красной Армии по численности и сопоставимый с ней по техническому оснащению вермахт в считанные дни преодолел территории, из-за обретения которых Сталин вел дьявольскую геополитическую игру. Значительная часть советской авиации была уничтожена в первые же часы войны на «мирно спящих» аэродромах. Узнав об этом, командующий ВВС Западного фронта генерал-майор И. Копец застрелился вечером 22 июня в своем кабинете.

23 июня на стол Франклина Рузвельта лег прогноз военного министра Г. Стимсона в отношении сроков поражения Советского Союза: «Минимум один и максимум три месяца». Тем не менее, президент сделал небольшой, но решительный шаг — разморозил около 50 миллионов долларов советских вкладов в американских банках. Рузвельт также объявил, что положения Акта о нейтралитете не распространяются на Советский Союз, разрешив тем самым СССР покупать у США военное оборудование.

Билл Буллит писал Рузвельту 1 июля 1941 года, что полностью согласен с президентом в том, что Соединенные Штаты должны помочь «каждому (даже преступнику), сражающемуся с Гитлером», но это необходимо подробно разъяснить, ибо у американского народа может сложиться неправильное впечатление, будто «коммунисты стали друзьями демократии». В том же письме Буллит советовал президенту поддержать «Свободную Францию» под руководством де Голля и заменить английские конвои в Атлантике на американские, чтобы высвободить британский флот для других операций.

3 июля 1941 года, на двенадцатый день войны, кремлевский горец наконец овладел собой, вернулся с дачи в Москву и решился выступить по радио. «Братья и сестры», к которым обращался вождь, узнали трагическую реальность: враг захватил Литву, часть Латвии, западную часть Белоруссии, часть Западной Украины (на самом деле положение было гораздо хуже). В этот же день Политбюро решило отпустить Исполкому Коминтерна «один миллион долларов для оказания помощи ЦК Компартии Китая».

На следующий день был арестован командующий Западным фронтом Д. Павлов и генералы его штаба. Арест Павлова поддержал Г. К. Жуков. На Героя Советского Союза (за Испанию), участника финской войны Павлова возложили всю ответственность за преступные просчеты сталинской верхушки. Всего за период с июля 1941 года по март 1942 года были расстреляны 30 советских генералов.

8 июля Сталин принял английского посла С. Криппса и предложил внести в англо-советскую декларацию только два пункта: взаимопомощь и обязательство обеих сторон не заключать сепаратного мира с Гитлером. Черчилль дал такое согласие. Первый британский морской транспортный конвой прибыл в Архангельск 31 августа 1941 года. В целом за время войны 40 северных конвоев, неся чудовищные потери, перевезли 4 миллиона тонн снаряжения, включая 5 тысяч танков и 7 тысяч самолетов. Черчилль, оказывая масштабную помощь Советам, сильно рисковал, лишая английские войска бесценных запасов. Исход войны на Востоке висел на волоске, и не было никакой уверенности, выстоит ли Советский Союз и не заключит ли Москва с Берлином новый мир. Рассекреченные впоследствии документы подтвердили эти опасения. Среди нескольких известных эпизодов наиболее достоверным считается попытка Сталина через посла Болгарии И. Стаменова предложить Гитлеру нечто вроде нового Брестского мира с огромными территориальными уступками. Фюрер, рвавшийся к Москве, на переговоры не пошел. Напротив, уверовавший в свою победу Гитлер даже отдал приказ о свертывании военной промышленности Рейха.

В книге «Великий Глобус» Уильям Буллит писал: «Через месяц после нападения Гитлера на Советский Союз президент Рузвельт отправил своего личного представителя мистера Гарри Гопкинса в Москву на встречу со Сталиным… Мистер Гопкинс сделал правильный вывод, что русские будут стойко сражаться, поэтому ленд-лиз для них отвечает нашим национальным интересам. Но в ответ он не попросил ничего. Он не обозначил жизненную заинтересованность Соединенных Штатов в свободной и независимой Европе. В той отчаянной ситуации Сталин не смог бы отказаться от письменных гарантий уважать послевоенный суверенитет всех европейских государств. ‹…› Война — это не борьба за призы. Военные действия должны сопровождаться конструктивными политическими и моральными усилиями. Это было не только в интересах Соединенных Штатов, но и всех союзников, включая русских, в конце войны добиться свободы и мира для европейских и азиатских народов».

О степени отчаяния Сталина говорит его послание Рузвельту в сентябре 1941 года. «Отец народов» предлагал заменить отступавшие советские войска англосаксами и даже предоставить американским войскам «любой участок советского фронта под полным командованием американского руководства». К этому времени Сталин отбросил пролетарскую идеологию и сделал упор на русские национальные и патриотические ценности. В его кабинете даже появился портрет Суворова. Из Гулага вернули уцелевших военачальников и иерархов православной церкви. В официальной советской пропаганде Англия и США из уже привычных врагов-империалистов и «поджигателей войны» превратились в «коалицию свободолюбивых народов».

В начале ранней московской осени в американском посольстве стали готовить для эвакуации персонал и архивы Спасо-Хауса. По воспоминаниям секретаря посольства Чарльза Тэйера, группа сотрудников была отправлена в Казань, где «местные татары, недовольные наездом иностранцев и трудностями с пропитанием, забросали американских чиновников камнями, когда те отправились в продовольственный магазин».

В те месяцы Буллит оставался в Вашингтоне не у дел: бывший посол в исчезнувшей французской республике, которому не предлагали никакой работы. Ни первые, ни вторые роли. При этом Рузвельт официальную отставку дипломата не принял. Как вспоминали многие очевидцы, обстановка в знаменитом особняке на Пенсильвания-авеню была крайне напряженной. Среди членов президентской администрации не было согласия. Снаружи Белого дома пикеты левых либералов и правых изоляционистов ходили по тротуару в обе стороны с антивоенными плакатами. Генри Форд отказывался выполнять заказы для англичан. По ряду предприятий прокатились забастовки протеста против выпуска военной продукции. Для подавления одной из них — на заводе «Норт Америкен» в Калифорнии — по приказу Рузвельта применили военную силу.

Национальный герой Америки летчик Чарльз Линдберг, первым перелетевший Атлантический океан, в сентябре 1941 года заявил на митинге, что «три основные группы насильно склоняют страну к войне: англичане, евреи и правительство Рузвельта». По мнению Линдберга, из этих групп «евреи представляют наибольшую опасность ввиду их громадного влияния на кинопромышленность, прессу, радио и наше правительство». Закон о выборочном призыве на армейскую службу сроком в восемнадцать месяцев прошел после ожесточенных дебатов в Палате представителей перевесом всего в один голос — 203 против 202. Призывники, открыто осуждая своего верховного главнокомандующего, начали выводить на стенах общественных туалетов надписи: «Прокатим Конгресс на выборах в октябре».

«Дорога жизни» Великобритании, тонкая нить снабжения продовольствием и военными материалами, лежала через Северную Атлантику. Среди холодных свинцовых вод медленно передвигались большие конвои — по нескольку десятков грузовых и коммерческих судов. Американские корабли — по Закону о нейтралитете — не имели вооружения. Осторожный Рузвельт, не желая провоцировать Гитлера, все еще отказывался конвоировать торговые караваны силами американского флота. Охранение несли британские корветы и эсминцы.

Опасность погибнуть от немецкой торпеды подстерегала английских и американских моряков и в ясный летний день, и во мраке штормовой ночи. Немцы избегали атаковать суда под американским флагом, но трагический инцидент был лишь вопросом времени. В ночь на 16 октября 1941 года «волчья стая» гитлеровских подлодок настигла очередной конвой. В ночном бою был торпедирован американский корабль «Кирни». Это дало возможность Рузвельту провести на Капитолийском холме поправку к Закону о нейтралитете, отменявшую запрет на вооружение коммерческих судов.

«У него больше не осталось материала для фокусов, — говорил позднее президентский спичрайтер Р. Шервуд. — Мешок, из которого он так часто извлекал кроликов, опустел». Рузвельт же продолжал выступать с выспренними речами о конечном торжестве принципов демократии над диктатурами.

18 ноября 1941 года Буллита неожиданно вызвали в Белый дом. Посол вспоминал: «Президент предложил, чтобы я отправился в качестве его личного представителя в Западную Африку, Египет, Ливию, Палестину, Ирак и Иран и вернулся через Карачи, Индию, Сингапур и Голландскую Индию». Рузвельту вновь потребовался опытный дипломат и глобально мыслящий аналитик. Хозяина Овального кабинета интересовало, сможет ли Британская империя выдержать растущее напряжение войны.

В связи с предстоящим вояжем представителя президента в ранге посла Рузвельт отослал депешу «бывшему моряку» (так в Вашингтоне кодировали Черчилля): «В виду растущей важности операций на Ближнем Востоке и в Ливии, я посылаю моего старого друга Билла Буллита в качестве своего личного посланника. Прошу Вас отдать персональные распоряжения вашим гражданским и военным властям для содействия его миссии».

Всем, кто летел в Африку и Азию, полагалось пройти вакцинацию против чумы, холеры и других опасных болезней. Буллит отправился в военное министерство, где находился специальный медицинский пункт. Любопытно, что в те же самые дни, по тому же маршруту, но в противоположную сторону — Тегеран, Багдад, Калькутта, Бангкок, Сингапур, Филиппины, Гавайские острова — отправился возвращенный из опалы Максим Литвинов, назначенный советским послом в Вашингтон.

7 декабря 1941 года, когда Билл Буллит был на пути в Каир, японские бомбардировщики и торпедоносцы нанесли внезапный удар по главной тихоокеанской базе американского флота Перл-Харбор. Вместе с линкорами и эсминцами за один час атаки погибли три тысячи американских моряков. Одновременно японские войска вторглись в Таиланд, высадились в Малайе и бомбардировали Сингапур. Вечером того судьбоносного дня в Белом доме экстренно собрался президентский кабинет и лидеры Конгресса. Военный министр Генри Стимсон высказал мнение: коль скоро США вступили в войну с Японией, нужно также объявить войну Германии и Италии. Гул одобрения перекрыл зычный голос Рузвельта: «Не надо!»

Уинстон Черчилль, получив известие о Перл-Харборе, немедленно провел через британский парламент резолюцию об объявлении войны Японии. Официально Соединенное Королевство вступило в войну с императорской Японией на несколько часов раньше, чем ее объявил Конгресс Соединенных Штатов.

На следующий после Перл-Харбора день Франклин Рузвельт принял Литвинова. Президент просил у советского правительства разрешение использовать Владивосток как базу для дозаправки американских бомбардировщиков, базирующихся в Маниле, для будущих налетов на Японию. Несмотря на то, что Америка уже предоставила Москве беспроцентный кредит в 1 миллиард долларов и начала поставки стратегического сырья и вооружений в Советский Союз, нарком Молотов отклонил просьбу Рузвельта.

Немецкие газеты захлебывались от восторга по поводу разгрома американского флота, но сам Гитлер хранил молчание. В Кремле, по воспоминаниям очевидцев, царило неимоверное напряжение. Только на четвертый день, 11 декабря, фюрер появился на заседании своего марионеточного рейхстага. Вдоволь поиздевавшись над «слугой миллионеров и евреев» и объявив Рузвельта «главным виновником этой войны», Гитлер, среди аплодисментов вскочивших на ноги депутатов, объявил Германский Рейх в состоянии войны с США.

Самолет с Буллитом приземлился на английском военном аэродроме, по соседству со знаменитыми пирамидами Гизы. Его встречи с британскими официальными лицами поначалу проходили на территории английского посольства в Каире, занимавшего целый квартал вдоль набережной Нила. Несмотря на «мирный» антураж — обилие цветущих деревьев и аккуратных зеленых газонов в традиционном викторианском стиле — посольский квартал сильно смахивал на укрепленный военный лагерь. Он был обнесен высокой глухой стеной и рядами проволочных заграждений, а сами здания забаррикадированы мешками с песком.

В этом древнем городе с двухмиллионным населением сохранялась неустойчивая ситуация противоборства разных сил. Египет оказался в окружении враждебных государств — Ливии, Эфиопии и Сомали, которые были оккупированы итальянцами. Каир превратился в центр оперативного управления силами союзников на Ближнем Востоке. Здесь были расквартированы войска английские, новозеландские, австралийские, индийские, польские. Сюда же перебрались эмигрантские правительства Греции и Югославии с сопровождавшей их толпой разношерстных политических деятелей. В отличие от притихшего и разоренного Лондона, Каир демонстрировал левантийскую роскошь гостиниц и ресторанов, был полон слухов и агентов двух противостоящих коалиций.

Еще в 1940 году начальник штаба верховного командования вермахта фельдмаршал Кейтель говорил Муссолини, что захват Каира важнее завоевания Лондона. Британцам стоило неимоверных усилий удержать египетского короля Фарука I от сотрудничества со странами «Оси». Лишь угроза принудительного отречения от престола, подкрепленная появлением английских танков во дворе королевского дворца в начале 1942 года, заставила Фарука «жить по Гринвичу». Тем не менее, Египет отказывался объявлять войну Гитлеру до конца февраля 1945 года.

Уильям Буллит совершал опасные тысячемильные вояжи, сделав самолет своей штаб-квартирой. Немецкая агентура аккуратно докладывала в Берлин, что президентский посланник задержался в Бейруте, Дамаске, Иерусалиме, Багдаде, Тегеране. «Британцы выдерживают испытания даже лучше, чем это отражено в репортажах, — сообщал Буллит 21 декабря 1941 года. — Они сражаются упорнее, чем можно было ожидать, учитывая их трудное положение и настойчивость врага под командованием военного гения». Роммель, легенда германского генералитета, громил англичан в Ливии. Египетские националисты радостно приветствовали продвижение немцев. Британцы жгли в Каире архивы и перевели флот в Красное море. Буллит же твердо предсказывал конечную победу Великобритании.

Донесения посла с пометкой «строго конфиденциально, лично президенту» посвящены стратегической важности не только Атлантики, но и Средиземноморья. Буллит одним из первых указал на «жизненную необходимость Северной Африки для последующей атаки на Италию и Германию». Он предлагал опередить немцев и осуществить высадку американских вооруженных сил в Марокко, в районе Касабланки. «Также необходимо захватить Азорские острова, Мадейру и Канары, чтобы создать там мощные военно-морские и авиационные базы для защиты конвоев». Интересно, что именно в эти дни в Берлине Гитлер говорил главнокомандующему ВМФ Германии гроссадмиралу Редеру о необходимости оккупации Азорских островов: «Они предоставляют нам возможность атаковать Америку».

То, что не удалось поначалу Буллиту, смог сделать Черчилль. Через полгода он убедит Рузвельта, что «ахиллесова пята» Гитлера находится в Средиземноморье, и именно здесь надлежит наносить первый удар. Контроль над регионом означал удержание Испании и Турции от попадания в нацистский лагерь, сохранение Суэцкого канала и ближневосточной нефти, лояльность обширных французских колоний. Но главное, Средиземноморье, как скажет позднее Черчилль — «мягкое подбрюшье Европы», давало союзникам возможность нанести первый удар по странам «Оси». Главные направления этой стратегии — Рим, Балканы, Вена.

Когда Билл возвратился в Вашингтон в январе 1942 года, Белый дом выглядел совсем по-другому. Погасла его внешняя подсветка, а окна занавесили тяжелыми шторами, не пропускавшими свет. На всех входах появились укрепленные посты с агентами секретной службы, исчезла обычная вереница туристов, посещающих исторические покои дворца. Всех попадавших в президентскую резиденцию по пропускам, за исключением членов правительства, тщательно обыскивали. В подвале Белого дома специалисты-инженеры готовили систему подземных ходов. Агенты секретной службы проводили учения, на которых фигурировало инвалидное кресло.

После ленча с президентом Уильям Буллит дал небольшое интервью приглашенным корреспондентам. Репортеров интересовало, был ли посол непосредственно на передовой. Тот рассказал о виденном им мощном немецком наступлении под Бенгази. На вопрос, доводилось ли посланнику быть под бомбежкой, Билл улыбнулся: «Случалось».

Морковка и дубинка

В конце 1940 года в Лондоне в закрытом режиме осудили шифровальщика посольства США Тайлера Кента. Сын карьерного дипломата, Кент в 1934 году был направлен в посольство Буллита в Москву, затем работал в Лондоне. Считается, что его завербовала Анна Волкова, дочь последнего военно-морского атташе Российской империи в Англии. Семейство Волковой содержало «Русскую чайную» в Лондоне, где собирались не только белоэмигранты, но и британские сторонники фашизма. На суде Волкова признала, что все ее действия были продиктованы глубоким убеждением в том, что Великобритания стала игрушкой в руках «мирового еврейства». По ее мнению, агенты Сиона развязали войну для того, чтобы захватить господство над миром. Единственным способом помешать еврейскому заговору против арийских народов была, как она считала, поддержка Гитлера и нацистской Германии. Дочь русского адмирала и фрейлины императрицы, Анна Волкова признавалась, что надеялась занять в офисе будущего гауляйтера Англии пост начальника отдела по ликвидации британских евреев.

Некоторые источники указывают, что любитель русских женщин Тайлер Кент был завербован еще в Москве агентом НКВД красавицей Татьяной Иловайской, но детали этой истории остаются тайной за семью печатями. Из Лондона же через шифровальщика Кента и его пассии Волковой в руки нацистов попали тысячи секретных документов, включая личную переписку Рузвельта и Черчилля. Американец отсидел пять лет в британской тюрьме, после войны был депортирован в США. На склоне лет, в 1982 году, он утверждал в мемуарах, что посол Буллит являлся «одним из самых заразных антигерманских разжигателей войны».

В донесениях с берегов Нила личный представитель президента США Уильям Буллит сообщал в Вашингтон, что успешные военные действия англичан вынудили Гитлера снять с московского фронта весь 2-й воздушный флот. Впоследствии аналитики назовут метания фюрера роковыми: в решающие дни немецкого наступления на Москву переброска войск, техники и боевых авиационных частей под командованием фельдмаршала Кессельринга в район Средиземноморья принесла Гитлеру новые победы над Альбионом, но «блицкриг» на восточном фронте провалился. Историк Милтон Шульман писал: «Интуитивные догадки ефрейтора, управлявшего фельдмаршалами, оказались ошибочными. Хрустальный шар, показавший путь к победе над Чехословакией, Польшей, Норвегией и Францией, померк в ледяной атмосфере русской зимы».

Орвилл Буллит, издавший солидный том переписки Уильяма Буллита с Рузвельтом «Президенту: лично и секретно», приводит телеграмму, которую Билл отослал из Каира в канун Рождества 1941 года: «Командующий британскими ВВС маршал Теддер хочет донести до Вашего сведения, что провал немецких планов достичь кавказской нефти делают жизненно необходимыми для них румынские нефтяные промыслы в Плоешти. Он считает, что три эскадрильи „Либерейторов“, базирующихся в Каире, могут нанести существенный урон этим нефтяным месторождениям».

Рузвельт некоторое время раздумывал: американские бомбардировщики требовались не в африканских пустынях, а на Аляске и Гавайях, в Англии и близ Панамского канала. Президент в итоге дал добро на немыслимую по смелости операцию. В мае 1942 года двадцать три бомбардировщика Б-24 «Либерейтор» оправились из Флориды сначала в Бразилию, а оттуда перелетели на побережье Западной Африки. В то время американские военные даже не имели детальных карт района операции. Летчики летели к берегам Нила, а затем в Румынию по картам, раздобытым в Национальном географическом обществе. Удар по Плоешти, самому защищаемому объекту вне Рейха, был нанесен 12 июня. В ночном полете эскадрилья не могла лететь строем и не имела истребителей прикрытия, поэтому каждый из бомбардировщиков был сам по себе. Тем не менее рейд состоялся и стал полной неожиданностью для немцев. Москва не дала разрешение на посадку американцев на своей территории, и летчики, израсходовав на обратном пути горючее, приземлялись где придется — в Турции, Сирии и Иране, где их интернировали. Первая подобного рода операция показала, что американская авиация может выполнять стратегические задачи, казавшиеся до этого невыполнимыми.

18 марта 1942 года начальник генштаба армии США генерал Джордж Маршалл по просьбе Рузвельта дал свое заключение о военно-политических прогнозах Билла Буллита: «Срочность, на которой настаивает посол Буллит в отношении Ближнего Востока, полностью оправдана. С военной точки зрения регион уязвим для атаки, и потеря его позволит соединить морские коммуникации Германии и Японии, что будет иметь катастрофические последствия для Объединенных Наций».

Летом 1942 года немецкие танковые клинья прорвались в донские степи и к предгорьям Кавказа. В европейских столицах крутили нацистскую хронику: флаг со свастикой на Эльбрусе, высочайшем пике Старого Света. Гитлер перевел свою ставку на Украину, поближе к наступающим войскам. В Германии было предписано обозначить в городах расстояние до Сталинграда — чтобы подчеркнуть, как далеко продвинулся на восток победоносный вермахт. Немецкие субмарины топили транспорты и танкеры вблизи берегов США, даже в их «домашнем» Мексиканском заливе. Поставки по ленд-лизу были парализованы: за первую половину 1942 года на дно ушло 4 миллиона тонн грузов. У американцев не было эффективных средств обороны на морях, и свою надежду Рузвельт возложил на то, чтобы строить на верфях кораблей больше, чем Германия будет топить их в океане. Черчилль с трудом оборонял британскую империю от Ла-Манша до Индии. Немецкий «лис пустыни» Роммель стоял в ста милях от Александрии и нацеливался на Суэцкий канал — «сонную артерию» Великобритании.

Сталин, грубейшими стратегическими просчетами 1942 года вновь поставивший свою страну на грань катастрофы, не стесняясь в выражениях, требовал немедленного открытия второго фронта в Европе. Единственное, что союзники смогли сделать для России — это начать массированные бомбардировки промышленных центров Германии и предоставить морские ленд-лизовские конвои, несшие тяжелые потери. Английским криптографам удалось прочесть код «Энигмы» — шифровальной чудо-машины немецкого генштаба — и Черчилль (не раскрывая источника) делился со Сталиным бесценной оперативной информацией. До самого конца войны немцы не смогли поверить, что кто-то читает их ежедневные боевые приказы.

Для многих непосвященных Рузвельт пребывал в те месяцы в выжидательной позе (Черчилль в одном частном разговоре выразился о президенте предельно жестко: «трусливый и пассивный»). «Складывается впечатление, что в целом ситуация лета 1942 года, отчаянная для сил, ведущих прямую борьбу со странами „Оси“, не могла в некоторых своих аспектах не нравиться президенту Рузвельту, — писал российский историк А. И. Уткин. — На его глазах Вашингтон становился подлинной мировой столицей. Гордый британский премьер откликался по первому зову. Посланец из Москвы просил об открытии второго фронта. Руководители Китая слезно умоляли о военной помощи. Вожди индийского движения за независимость просили о поддержке их чаяний. Ничего этого не было еще год назад. Рузвельт явно входил во вкус мирового лидерства, стал привыкать быть „всеобщей надеждой“, дарователем спасения, источником неоценимой помощи, факелом моральной и физической поддержки».

В начале июля 1942 года президент отправил шифрованную телеграмму Черчиллю: «Мой старый друг Билл Буллит прибудет в Лондон в конце недели. Так как вы хорошо знакомы, я уверен, что он получит всю необходимую информацию и содействие». 17 июля президентский посланник беседовал с английским премьером в его резиденции на Даунинг-стрит. Затем Буллит нанес отдельные визиты генералу де Голлю и главнокомандующему американскими вооруженными силами Эйзенхауэру. На лондонской конференции с участием начальников штабов армий и флотов Британии и США царил раздор в выборе стратегии (Буллит высказался еще прямее: «полный хаос»). Большинство генералитета, признавая европейский театр главным в этой войне, видели явную неспособность англосаксов штурмовать «крепость Европу», контролируемую лучшей в мире армией. Очень скоро это доказала неудачная операция «Юбилей»: разгром англо-канадского десанта в Дьеппе близ устья Сены в августе 1942 года.

Москва все громче требовала открытия второго фронта. Рузвельт и Черчилль отдавали себе отчет, какой кровью обернется высадка в Нормандии. Берлинское радио прорекало новый Дюнкерк для англосаксов. На пути желавших пересечь Ла-Манш воздвигался Атлантический вал — эшелонированная береговая оборона, ощетинившаяся блокгаузами, казематами, скорострельными орудиями с тщательно выверенными углами стрельбы и миллионами морских и сухопутных мин. Поэтому Франклин Рузвельт согласился с планами Черчилля о начале наступательных действий в Средиземноморье — планами, которые ранее предлагал «старый друг Билл».

В сером невзрачном здании «Мюнишнс Билдинг» в Вашингтоне, где располагалось министерство обороны (до переезда в Пентагон) приступили к разработке одной из самых секретных операций: развертыванию североафриканской кампании. Список армейской службы снабжения превышал 700 тысяч единиц, от будильников до 32-тонных танков «Шерман» и, среди прочего, оборудование для выкапывания колодцев, уголь для марокканских локомотивов, униформу для мясников и стальные сейфы для документации. Каждый американский солдат перед началом операции получил таблетки для очистки воды и сульфаниламидный порошок для дезинфекции ран, пылезащитные очки и накидку для защиты от солнца. Немецкая разведка ошибочно предсказала вторжение в районе Дакара (Западная Африка), куда стягивались «волчьи стаи» немецких подводных лодок.

8 ноября 1942 года Адольф Гитлер выступал на ежегодной встрече ветеранов «пивного путча» 1923 года. Нацистский вождь прибыл в Мюнхен с опозданием: союзники разбомбили железнодорожные пути. В тот день англосаксы окончательно испортили фюреру праздник. К берегам Северной Африки приблизилась армада в составе 350 боевых и 800 транспортных кораблей. Войска США и Великобритании под командованием Дуайта Эйзенхауэра приступили к успешной высадке под Касабланкой (Марокко) и в Алжире. На тот момент это были самые крупные направленные морем силы вторжения за всю мировую историю. Более многочисленными были только войска, высадившиеся потом в Нормандии.

Гитлер получил столь неожиданный удар в решающий момент «битвы на Востоке». Сталин в свою очередь знал заранее от Черчилля об операции союзников и требовал удерживать Сталинград. В дни, когда на горящих берегах Волги противники бросали в бой последние резервы, немецкая 5-я танковая армия отправилась на помощь своему Африканскому корпусу. 11 ноября, всего за неделю до начала советского контрнаступления, Гитлер также послал войска в неоккупированную до тех пор средиземноморскую Францию.

Рузвельт проявил немалую прозорливость, попросив Буллита 19 ноября (в день начала советского наступления) подготовить меморандум «с его персональным мнением о механизме подготовки послевоенной гражданской администрации на оккупированных территориях». 3 февраля 1943 года нацистское радио под приглушенные звуки Пятой симфонии Бетховена сообщило о капитуляции немецких войск в Сталинграде. Взявший фельдмаршала Паулюса в плен в подвале городского универмага генерал-майор И. Ласкин вскоре будет по лживому доносу арестован СМЕРШем, выдержит допросы и побои и проведет девять лет в тюрьме.

В мае 1943 года в Тунисе капитулировала итало-германская группировка численностью около 250 тысяч человек (больше половины из них были немцы). Союзники выиграли битву за Средиземное море. Черчилль, всегда отдававший должное героизму советской армии, считал триумф под Эль-Аламейном не менее значимым, чем разгром немцев под Сталинградом. Британцы отметили свою победу звоном церковных колоколов, молчавших три года.

В мемуарах госсекретаря Корделла Халла есть характерный пассаж: «В 1943 году для Соединенных Штатов и всех Объединенных наций Россия представляла собой наиболее загадочную проблему в международных отношениях. Что можно ожидать от нее в послевоенном мире? Будет ли она сотрудничать с западными странами и Китаем? Станет ли она настаивать на территориальной экспансии за счет своих меньших соседей? Не изберет ли она диаметрально противоположную крайность: откажется от всяческих амбиций и перейдет к полной изоляции в пределах своих старых границ?»

На эти вопросы давал ответ многостраничный меморандум Буллита, представленный президенту 29 января 1943 года. Позиции Рузвельта и его советника совпадали в главном: война до полной капитуляции Германии, Италии и Японии и установление в мире нового демократического порядка. Но достижение цели виделось Биллу в свете, сильно отличавшемся от взглядов президента: «Мы принимаем желаемое за действительное: если Красная Армия сражается превосходно, то Советский Союз якобы государство демократическое и без агрессивных намерений, и если под Сталинградом был продемонстрирован непревзойденный героизм, то уже нет ОГПУ (тайной полиции)».

Буллит считал, что первоочередной послевоенной задачей Сталина остаются все территориальные приобретения согласно пакту Молотова-Риббентропа (хотя Москва официально денонсировала советско-нацистский договор). Затем, как предполагал посол, в таких странах, как Румыния, Болгария, Югославия, Чехословакия, Польша будут установлены «правительства советского типа». Билл писал: «Повторится известная комедия. Никто не станет говорить об аннексии. Это будет „свободно избранная форма правления“ (советская), „свободное выражение воли народов“ (под контролем Красной Армии), и вновь вытащат на свет отвратительную ложь, сопровождавшую „свободно выраженное желание балтийских республик войти в состав СССР“». Буллит называл также «отдаленные цели» Советского Союза: Босфор и Дарданеллы, Северный Иран и попытки установить власть коммунистов в Германии и Франции.

Главным в меморандуме Буллита был призыв пересмотреть односторонний характер американской помощи, требуя от Кремля взаимных уступок и соблюдения договоренностей. Еще в московские времена Билл Буллит предлагал Рузвельту использовать в отношениях со Сталиным формулу «осла, морковки и дубинки», описанную французским поэтом и драматургом Полем Клоделем: «Если осел не захочет сделать шаг вперед и взять морковку, то получит дубинкой по зад нице».

Роль «большой морковки» отводилась массированной американской военной помощи по ленд-лизу, открытию второго фронта в Европе, эффективному участию в восстановлении экономики Советского Союза, системе новых послевоенных мирных договоров. Если Сталин не примет такие условия, необходимо перенести центр боевых действий с Германии на Японию и сократить военную помощь СССР на данном этапе. «В вашей дубинке должен быть свинец, а не вата», — писал дипломат. Он не верил даже в письменные сталинские обещания, ибо, как напоминал Буллит, диктатор нарушил пакты о ненападении с Польшей, Финляндией, Литвой, Латвией и Эстонией. «Ни одна из стран Европы не сможет противостоять Советскому Союзу. Объединение слабых государств также недостаточно. Соединенные слабости не создадут силы, — писал Буллит. — Европа должна быть построена не из военных нулей, а как крупное объединение, способное себя защитить… Интегрированная демократическая Европа, мирная, но вооруженная — вот жизненно важный элемент общего мира».

В январе 1943 года Уильям Буллит говорил о строительстве Европейского союза и предлагал создать военный блок, который через шесть лет оформится в НАТО. Интересно, что в послевоенные годы роль «дубинки» выполняла знаменитая «доктрина Трумэна», а в качестве «морковки» выступал «план Маршалла» по экономическому восстановлению Европы. Но к тому времени Сталин уже обладал атомной бомбой и разговаривал с Западом другим языком.

Буллит советовал проводить политику, основанную на том же подходе, какой Кремль всегда применял по отношению к Соединенным Штатам: холодную, официальную, осторожную и жесткую. Он был убежден, что принцип quid pro quo (услуга за услугу) подведет твердую рабочую основу под советско-американские отношения. Но блеск фразеологии Буллита никак не соответствовал воззрениям президента США. Внешнее «улучшение» советского строя — превращение его большевистской идеологии в более традиционную национально-патриотическую, роспуск Коминтерна и некоторое примирение с церковью — давали Рузвельту уверенность, что «у русских нет сумасшедших идей завоеваний». Дело оставалось за малым: «перевоспитание» СССР через его постепенную интеграцию в мировое сообщество («семью народов», по выражению президента).

Администрация ленд-лиза, или «лавка Гопкинса», как ее часто называли в Вашингтоне, поставила в СССР почти половину использованного им в годы войны алюминия, половину авиационного бензина и артиллерийского пороха, полностью укомплектовала советскую армию средствами связи. Лучший советский ас Покрышкин воевал на американской «Аэрокобре», на Параде Победы по Красной площади прошли американские «Студебеккеры», гордость советской армии танк Т-34 делался из союзнической брони. За годы войны Советский Союз не построил ни одного крупного военного корабля, практически не строил вагонов и локомотивов и в значительной степени зависел от американского продовольствия. По подсчетам военных историков, обширные поставки союзников позволили СССР высвободить из производственной сферы и дополнительно отправить на фронт до 7–8 млн. мужчин. По эффективности это намного превышало открытый в 1944 году второй фронт, где союзники высадили около 5 млн. солдат.

Приписываемая Гарри Гопкинсу формула советского ленд-лиза «Давать, давать и не спрашивать» довольно точно отражала суть политики, вызывавшей глухое недовольство в американских военных и дипломатических ведомствах. Так, каждый из последовавших после Дэвиса американских послов в Москве, быстро, в духе Буллита, освобождался от иллюзорных утопических теорий. Очередной хозяин Спасо-Хауса, седовласый адмирал Уильям Стэндли, бывший начальник штаба ВМС США, с солдатской прямотой сказал Рузвельту: «Не стоит разыгрывать Санта-Клауса перед русскими».

В Советском Союзе история заокеанской помощи оказалась под запретом, хотя лучше всего по поводу ленд-лиза высказался сам Сталин в Тегеране: «Я хочу сказать вам, что, с русской точки зрения, президент и народ Соединенных Штатов сделали для победы в войне. Самое главное в этой войне — машины. Соединенные Штаты показали, что они способны создавать от восьми до десяти тысяч самолетов в месяц. Россия может производить, самое большее, три тысячи самолетов в месяц… Не имея этих машин через систему ленд-лиза, мы проиграли бы войну».

По словам историка Денниса Данна, американский президент «думал, что Советский Союз выстраивает свою политику из соображений собственной безопасности, но под грубой, колючей оболочкой бьется сердце, которое сочувствует стремлению человечества к свободе. Рузвельт не был специалистом по Советскому Союзу, но после удушающей мировой депрессии, он стал сторонником полусоциологической теории конвергенции, согласно которой эволюция в сторону социал-демократии в советской России необратима».

В 1948 году в статье в журнале «Лайф» Уильям Буллит рассказал об одной из последних встреч с президентом. В течение трех часов февральского дня 1943 года шла нелицеприятная дискуссия в Овальном кабинете. Билл один за другим приводил неопровержимые факты сталинской ксенофобии, мстительности и коварства, а также предупреждал, что произойдет в Восточной и Центральной Европе, если США будут продолжать политику умиротворения. Президент выслушивал зловещую риторику Буллита с нарастающим скептицизмом. Наконец, Рузвельт сказал: «Билл, я не оспариваю факты, предоставленные тобой, они точны. Я не оспариваю логику твоих рассуждений. Просто интуиция подсказывает мне, что Сталин — не такой человек. Гарри (Гопкинс — Л. С.) говорит, что он не такой и ему ничего не надо, кроме безопасности своей страны, и я думаю, что, если я дам ему все, что в моих силах, и ничего не попрошу взамен, noblesse oblige („долг чести“ — Л. С.), он не станет пытаться что-либо аннексировать и будет сотрудничать со мной во имя мира и демократии во всем мире».

Буллит резко возразил: «Предполагая noblesse oblige, вы говорите не о герцоге Норфолкском, а о кавказском бандите, который знает только одно: если ты отдал ему что-то просто так, значит ты осел. Сталин верит в коммунистические принципы, в мировую победу коммунизма». Рузвельт был глубоко уязвлен такой оценкой русского лидера, к которому испытывал искреннюю симпатию. Президент завершил дискуссию: «Билл… ответственность за это несу я, а не ты; и я буду действовать по своим понятиям».

Письма Кассандры

Эмигрировавший в Соединенные Штаты Томас Манн написал о Рузвельте после личной с ним встречи: «Трудно охарактеризовать эту смесь хитрости, солнечности, избалованности, кокетства и честной веры, но есть на нем какая-то печать благодати…» Занимаясь экономическими и социальными проблемами Америки, Франклин Рузвельт всецело полагался на своих талантливых и гибких экспертов — экономистов, историков, социологов, — и никогда не скрывал этого. Результатом была череда блестящих реформ, получивших название «Новый курс». Для решения военных вопросов президент располагал великолепной когортой генералов: Эйзенхауэр, Маршалл, Паттон, Макартур, Нимиц. Результатом стали успешные военные кампании в Европе и на Тихом океане. Эпохальные победы — сначала экономическая над Великой депрессией и затем военные над Италией, Германией и Японией, — обеспечили Рузвельту место в пантеоне великих американских президентов.

В вопросах же мировой политики ситуация складывалась парадоксальная и во многом гротесковая. Свою внешнеполитическую стратегию Рузвельт разрабатывал в самом узком кругу. Но ни один из ближних советников не вторгался в обсуждение глобальных стратегических замыслов. Президент выдвигал то одного, то другого политика в команде, создавая между ними конкуренцию и играя на ней. При этом Рузвельт часто сознательно стремился к тому, чтобы одна сторона не знала, чем занимается другая с параллельными целями. Биограф президента А. Шлезингер отмечал: «Его излюбленной техникой было определять пределы ответственности неполно, оставлять полномочия неясными, сферы ответственности подчиненных — пересекающимися». Рузвельт чувствовал себя в такой системе как рыба в воде. Прочих же подобная практика сбивала с толку.

Как-то вице-президент Дж. Гарнер попытался побудить Рузвельта поступить иначе, чем хотел президент. Тот резко ответил: «Занимайтесь вашими делами, а я займусь своими». Все споры на высших совещаниях в Вашингтоне прекращались в тот момент, когда Рузвельт вместо привычного «я думаю» менял тон и произносил: «Президент считает».

Тем более странной на этом фоне выглядели попытки Рузвельта свести сердечную дружбу с советским вождем. Рузвельт знал, что это кровавый диктатор — но в то же время и народный кумир. Многое в загадочном союзнике интриговало президента, даже вызывало зависть: «чрезвычайные, всеобъемлющие полномочия», манера вести дела, поразительная память, пышное гостеприимство, простое и сердечное обхождение… Восточный деспот умел очаровывать партнеров.

Все годы войны американский президент пытался приручить «русского медведя». Весной 1942 года Рузвельт писал Черчиллю: «Знаю, что Вы не будете возражать против моей грубой откровенности. Я полагаю, что лично могу столковаться со Сталиным лучше, чем ваш Форин офис или мой государственный департамент. Сталин ненавидит премудрость высших чиновников. Он исходит из того, что я ему нравлюсь больше, и надеюсь, что он будет продолжать так думать». Как однажды саркастически заметил Билл Буллит, президент принадлежал к «дипломатической школе обаяния».

Советский Союз был на вершине своей популярности в Америке, особенно среди антифашистски настроенной интеллигенции. «Нью-Йорк Таймс» поместила комплиментарную рецензию на английское издание сборника военных речей советского вождя: «Слова Сталина читаются как вырезанные серпом и выкованные молотом». До войны коммунисты вызывали ужас и отвращение массовыми репрессиями. В ходе войны Иосиф Сталин превратился в «Дядю Джо», как его называли на Западе, что было вполне одобрительным прозвищем. В начале 1943 года на съезде индейских племен Америки старейшины единодушно избрали товарища Сталина великим вождем всех индейских племен. Ему переслали головной убор из драгоценных перьев орла, который потом выставлялся в музее подарков Сталина.

В Белом доме главным экспертом-кремленологом по-прежнему считался бывший посол в СССР Джозеф Дэвис. В 1941 году он опубликовал книгу «Миссия в Москву», в которой советский лидер предстал свободолюбивым демократом. «Сталин мягок, мудр и величественен, — утверждал в книге Дэвис. — Он из тех людей, на коленях которых любят сидеть дети и к которым ластятся кошки и собаки». Рузвельт начертал на одном из экземпляров: «Эта книга проживет долго». Голливуд в 1942 году даже создал по книге Дэвиса одноименную картину, которую снимал обладатель «Оскара» за фильм «Касабланка» Майкл Кертис. В киноленте показана счастливая жизнь советских людей, продовольственное изобилие и нескончаемая беспричинная радость, когда от полноты чувств русские готовы пуститься в пляс. Джозеф Дэвис оказался единственным из послов Соединенных Штатов, кого советское правительство отметило орденом Ленина. Высокую награду вручал «герой» московских процессов А. Вышинский.

Мы можем предположить, в какой момент президент окончательно решил расстаться со «старым другом Биллом». Вспоминая о своем визите в Вашингтон в марте 1943 года, английский министр иностранных дел Э. Иден писал, что «главным вопросом, владевшим умом Рузвельта, был вопрос о возможности сотрудничать с Россией сейчас и после войны». Президент спросил мнение английского министра о «тезисах Буллита» и остался удовлетворен ответом Идена, который симпатизировал Сталину: «Даже если бы эти строки оказались имеющими под собой основание, мы бы все равно должны были найти путь сотрудничества с Россией».

В некотором смысле история с Буллитом напоминала предвоенную ситуацию с Черчиллем. Британский премьер-министр Чемберлен отказывался вводить в правительство «экстремиста» Уинстона, на всех углах вещавшего о надвигавшейся гитлеровской угрозе. «Миротворец» Чемберлен с содроганием говорил, что многословный Черчилль отнимает у членов его кабинета время, баламутит их вздорными идеями, забрасывает длиннейшими меморандумами и провоцирует яростные споры.

В первых числах мая 1943 года близ атлантических берегов Испании гитлеровцам попал в руки труп британского офицера и содержавшаяся при нем личная переписка. Немецкие аналитики определили: штабной офицер летел на самолете из Англии в Африку, самолет был сбит. Офицер попал в море и умер от «асфиксии, связанной с погружением в воду». В карманах умершего находились подпорченные соленой водой удостоверение майора Мартина, частные письма, приглашение в ночной офицерский клуб Лондона, корешки двух театральных билетов. Кроме того, два письма от его возлюбленной и ее фотография, счет за обручальное кольцо, письмо из банка о том, что счет не может быть оплачен, поскольку кредит майора Мартина в банке оказался исчерпан. Немецкая разведка установила всех адресатов майора и подтвердила подлинность бумаг.

В частном письме, найденном при штабном офицере, содержался намек, что подготовка наступления на Сицилию является отвлекающим маневром. Главный удар англичан и американцев будет нанесен в Сардинии и в восточной части Средиземного моря с высадкой войск в Греции. Гитлер срочно перебросил войска под командованием Роммеля на побережье Пелопоннеса, а итальянцы развернули масштабные работы по укреплению сардинского побережья. Так подброшенный немцам труп английского садовника, скончавшегося от крупозной пневмонии, оказался одним из самых больших успехов британской разведки. Войска союзников начали вторжение в Европу, высадившись 10 мая 1943 года на пляжах Сицилии.

Вторжение англо-американских войск в Италию произошло в критический момент Курского сражения и оказало существенную поддержку Советскому Союзу. Через три дня, 13 июля, Гитлер заявил своим генералам, что вынужден свернуть операцию «Цитадель» (кодовое название битвы на Курской дуге) и перебросить часть соединений люфтваффе и элитные танковые дивизии СС для спасения Муссолини. Немцы в итоге отстояли Северную Италию, но проиграли важнейшее сражение на Курской дуге. С этого времени у Гитлера не было возможностей крупномасштабного стратегического наступления и оставалась надежда лишь на позиционную войну и раскол коалиции Англии, СССР и США.

Рузвельт постоянно и настойчиво искал встречи тет-а-тет со Сталиным. В мае 1943 года Джозеф Дэвис привез в Кремль письмо Рузвельта с предложением личной встречи без Черчилля. Перед отъездом в Москву президентский советник провел несколько пресс-конференций, на которых, в частности, утверждал, что расстрелы поляков в катынском лесу — дело рук немцев. Литвинов однажды заметил, что «Дэвис по сути был посланником Советского Союза в Вашингтоне».

Кроме личного письма президента, посол привез голливудскую копию «Миссии в Москву», уже снабженную русскими субтитрами. От встречи с Рузвельтом Сталин отказался, но картину велел пустить в прокат без цензурных ограничений. Это было первое голливудское кино, вышедшее на большой советский экран. В фильме есть сцена дипломатического приема в Спасо-Хаусе, на котором «враги народа» (Тухачевский, Бухарин и др.) о чем-то шепчутся с послами капиталистических держав, а тем временем вредители взрывают завод. И следующим же днем предателей арестовывают, причем некоторых уводят прямо из театральной ложи, где они сидели с иностранными дипломатами.

За восемь месяцев 1943 года Уильям Буллит отправил Рузвельту три меморандума, посвященных планированию послевоенного устройства мира. Глава администрации президента адмирал Уильям Д. Лихи вспоминал в своей книге «Я был там»: «Буллит говорил, что государственный департамент должен быть реорганизован в динамичную администрацию со своей национальной послевоенной политикой и что мы должны использовать все рычаги для нового мироустройства еще до разгрома Германии». Доклады Буллита отправились прямиком в архив госдепа, где складировалась различная футурологическая литература, которая воспринималась Рузвельтом лишь как подсобный «склад идей».

Французский вопрос оказался последним в цепи событий, вызвавших разрыв между Рузвельтом и его послом. Буллит советовал президенту признать в Шарле де Голле лидера французского Сопротивления. На Пенсильвания-авеню пренебрежительно относились к беглому французскому генералу, которому на родине вынесли смертный приговор. Американцы привыкли иметь дело с большими цифрами, в то время как де Голль считался «театром одного актера».

Буллит, как и Черчилль, видел в де Голле homme du destin («человека судьбы»), ценил в нем множество деловых качеств. Рузвельт же оказывал покровительство адмиралу-коллаборационисту Дарлану, а когда тот был убит, переключился на политически беспомощного генерала Жиро. Вашингтон продолжал культивировать отношения с марионеточным правительством Петэна, засевшим на курорте Виши. Картина выглядела неприглядной: президент отказывал в помощи тем французам, которые сражались и продолжали бороться с нацизмом, но поддержал тех, кто подписал капитуляцию и сотрудничал с врагом.

Последний длинный аналитический документ, который Билл Буллит отослал Рузвельту, датирован 10 августа 1943 года. Дипломат упрямо повторял, что Болгария, Румыния, Польша, Венгрия, Чехословакия, Югославия и побежденная Германия могут попасть в сферу влияния Сталина. «Первый шаг к предотвращению советского доминирования в Европе — создание британо-американской линии в Восточной Европе. Второй шаг — создание за этой линией демократических правительств и предотвращение коммунистических восстаний. Мы должны действовать как можно быстрее в поисках людей, на которых можно будет положиться в устройстве таких правительств. Мы должны отдавать себе отчет, что это должно быть прогрессивное руководство с самыми продвинутыми социальными программами».

Рузвельт не отвечал Буллиту и, судя по всему, вряд ли обращал внимание на рассуждения бывшего посла и конфидента. Их отношения исчерпали себя. Президент более не нуждался в такого рода советчике. Поразительно другое. Через десять дней после августовского письма Буллита на стол президента лег секретный меморандум У. Донована, главы Управления Стратегических служб США (предшественницы нынешнего ЦРУ). Генерал Донован считал, что ситуация «настоятельно требует пересмотра и определения стратегии и политики, от которых будет зависеть послевоенное устройство Европы». Если США не добьются своих целей, то в Европе «образуются новые советские правительства под эгидой Москвы» и тогда «можно считать, что мы проиграли войну».

«Рузвельт никогда серьезно не допускал мысли, что истина может быть на стороне Буллита, — заключал историк Деннис Данн. — Иден и Черчилль в конце концов согласились с Буллитом. Когда преимущество в войне перешло на сторону союзников, Иден начал стремиться к проведению более жесткой политики по отношению к Сталину, и Черчилль вскоре стал сторонником англо-американской военной стратегии, идентичной той, что рекомендовал Буллит».

В победном мае 1945 года в обращении к нации британский премьер практически повторил пророчества дипломата: «Если в Европе не возобладают закон и справедливость, то тоталитарные и полицейские государства займут место германских захватчиков». Примечательно, что одну из своих послевоенных аналитических статей Буллит озаглавит «Как мы выиграли войну и проиграли мир».

1943 год оказался самым бесплодным в бурной биографии экс-посла. Его невостребованность была очевидна для всех, кроме самого президента. Дипломат и историк Джордж Ф. Кеннан заметил: «Оглядываясь назад, Билл Буллит представляется мне одним из той замечательной плеяды молодых американцев, родившихся на рубеже ХХ века, включая Кола Портера, Эрнеста Хемингуэя, Джона Рида… — большинство из них были друзьями Буллита, чьи жизни определила Первая мировая война. Это было поразительное поколение. След, оставленный ими в американской культуре, будет заметен долго. Но на большинстве из них лежала некая печать рока, если не личности, то судьбы Великого Гэтсби… Они все умели прекрасно начинать, но не умели завершать. И оканчивали свой путь они, подобно Буллиту, в досаде, разочаровании, а порой и трагически».

В ноябре 1943 года на заседаниях «Эврики» (кодовое название Тегеранской конференции) все отмечали уверенное поведение Сталина. Он как будто читал мысли партнеров, умело играл на их разногласиях, благодаря чему добивался своих целей. Успехи советской дипломатии были тайной почти полстолетия. Накануне встречи в Тегеране, разведка НКВД подбросила союзникам историю о том, что нацистский головорез Отто Скорцени собирается организовать покушение на членов «Большой тройки». Английское и советское посольства в Тегеране почти примыкали друг к другу, а американское находилось на окраине города. Сталин убедил Рузвельта в целях безопасности остановиться в советском посольстве. Ему отвели шикарные апартаменты, нашпигованные подслушивающей аппаратурой, где президент жил и проводил совещания, расшифровки которых немедленно ложились на стол Сталину.

В ходе тегеранской конференции стало заметно ухудшавшееся здоровье Франклина Рузвельта. К президенту все реже возвращалось его природное обаяние, он часто жаловался на головные боли и сокращал время бесед, а на официальных переговорах был рассеян, отвечал невпопад. Тем не менее, Рузвельт (уже в который раз) не взял с собой главу внешнеполитического ведомства Корделла Халла, а протоколы встреч «Большой тройки» госсекретарь получил для ознакомления через шесть месяцев после Тегерана. Курьез заключался в том, что разведка Рейха доставила иранские протоколы Гитлеру уже через три или четыре недели.

В англо-американском партнерстве все более становилось заметным доминирование военной и экономической мощи Нового Света. Рузвельт отводил потрепанной в ходе войны Британии роль «младшего союзника». Несмотря на регулярную переписку и неоднократные личные встречи, «особые отношения» Уинстона и Франклина зачастую были декорацией, скрывавшей принципиально различные военно-политические подходы. Американский президент все заметнее пренебрегал идеями «атлантической солидарности», ставя на первый план свое партнерство со Сталиным. Весьма показателен следующий эпизод. В один из дней в Тегеране Черчилль прислал Рузвельту приглашение позавтракать вместе. Президент отклонил приглашение — и в то же утро уединился со Сталиным и Молотовым. Ему хотелось беседовать с московитами без блестящего, но представлявшего ослабевшую страну Черчилля.

Английский премьер с его исключительным чувством истории понимал, что две великие новые силы пришли на смену старым европейским державам. Вскоре после Тегеранской конференции сэр Уинстон горестно заметил в узком кругу: «Я сидел с большим русским медведем по одну сторону от меня и с огромным американским бизоном по другую; между двумя этими гигантами притулился маленький английский ослик…»

Итоги Тегеранской конференции были для Советского Союза превосходны. Высадку союзников во Франции назначили на май 1944 года. Подтвердили западные — согласно пакту Молотова-Риббентропа — границы Советского Союза с Польшей, Румынией, Финляндией и вхождение трех балтийских государств в состав СССР (Рузвельт сказал, что удовлетворится формальным «плебисцитом» в Прибалтике). Восточная Пруссия с Кенигсбергом отходила к России. За возвращение СССР южной части Сахалина, Курильских островов и преимущественных прав в Китае Кремль брал обязательства через три месяца после победы над Германией начать военные действия против Японии. Американский журнал «Тайм» назвал Сталина «Человеком года».

В иранской столице советский вождь доверительно сказал своим западным партнерам, что его страна наполовину не заселена, и у русских много дел у себя дома, поэтому у него нет стремления контролировать Европу. В свою очередь вашингтонские аналитики докладывали президенту, что Советскому Союзу понадобится по меньшей мере пятнадцать-двадцать лет на восстановление своей экономики. Таким образом, буллитовские прогнозы для Рузвельта выглядели беспочвенными фантазиями или неумными страшилками. По выражению президента, Билл слишком часто «нажимал на курок».

Через три месяца после Тегерана, в марте 1944 года, визионер Буллит опубликовал в журнале «Лайф» статью «Трагедия Версаля». Обратившись к событиям четвертьвековой давности, посол проводил параллель между провалом вильсоновской администрации в деле переустройства послевоенного мира и грядущим неизбежным расколом Европы на западный капиталистический и восточный коммунистический лагерь. За подобные публикации левые американские историки дружно навесили на Буллита ярлык одного из апостолов холодной войны.

В мае 1944 года бывший посол в Болгарии и морской атташе в Турции Джордж Эрл (в прошлом губернатор Пенсильвании, хорошо знавший семейство Буллитов) в личной беседе рассказал Рузвельту, что вступил в контакт с антигитлеровскими конспираторами, возглавляемыми бывшим германским канцлером фон Папеном. Заговорщики планировали после убийства Гитлера капитулировать перед западными союзниками. «Прекратите волнения, — сказал Рузвельт дипломату, — мы готовим высадку в Нормандии, и с Германией будет покончено в несколько месяцев». Эрл ответил, что угроза Европе исходит уже не столько от Гитлера, сколько от Сталина, и он, подобно Буллиту, успокаиваться не намерен. Эти слова стоили дипломату карьеры: Эрла отправили на незначительный пост в американское Самоа.

Франклин Рузвельт твердо решил держать упрямого «филадельфийского оракула» подальше от своей политической кухни. Одно время президент сделал Буллита председателем правления анилиновой компании, конфискованной у немецких владельцев, затем предложил ему пост помощника морского министра (без определенных полномочий). Назначение было от лукавого. Должность помощника морского министра занимал сам Рузвельт в 1913 году, в начале своей политической карьеры. Такое назначение больше походило на политическую пенсию. Один из наиболее проницательных европейских аналитиков оказался ненужным в самый разгар Второй мировой войны. Америка жила без своего пророка.

Лотарингский крест

Летом 1944 года, несмотря на ухудшавшееся здоровье, Франклин Делано Рузвельт принял решение баллотироваться на четвертый президентский срок. Немцы тоже приняли участие в избирательной компании. Перебежчик Даглас Чендлер, бывший морской офицер, обосновавшийся в Берлине, вещал на Америку под псевдонимом Пол Ревир. Он призывал бывших соотечественников отказать в доверии предателю, мошеннику и инвалиду в Белом доме: «Гоните этого субъекта из дома, который когда-то считался белым!»

В планы Рузвельта, помимо разгрома Германии и Японии, входило глобальное переустройство мира по американским рецептам. Некоторые из его послевоенных проектов шокировали современников. Английский министр иностранных дел Иден вспоминал: «Рузвельт считал себя распорядителем судеб многих стран, как союзных, так и враждебных. Все это он делал с таким изяществом, что трудно было к чему-то придраться. Он был похож на фокусника, мастерски жонглирующего шарами с динамитом и не отдающего себе отчета, что это такое». Уинстон Черчилль был в ужасе от предложения президента «по-дружески» поделиться со Сталиным информацией о «Манхэттенском проекте» — работах по созданию атомного оружия.

Рузвельт исповедовал странную идею, что послевоенным миром будут управлять четыре «державы-полицейских» — Соединенные Штаты, Советский Союз, Великобритания и Китай. Прочие страны должны разоружиться. Немало язвительных рузвельтовских ремарок прозвучало в адрес «Лотарингского креста» — символа «Свободной Франции» под руководством Шарля де Голля. Президент предрекал, что «Франция не сможет стать великой державой еще по крайней мере 25 лет». Он был против возвращения французам их утраченных колоний и, по словам де Голля, рассматривал Францию как «поле, оставленное под паром».

Долгое время Франклин Рузвельт вынашивал экзотический план — составить из частей Бельгии, Люксембурга, Эльзаса, Лотарингии и части Северной Франции новое, никогда не существовавшее государство Валлонию, которое должно было стать буфером между Германией и Францией, причем по большей части за счет территорий, принадлежавших не первой, а второй. Неудивительно, что де Голль порядком недолюбливал этого заокеанского умника.

Игнорирование Белым домом французских интересов достигало гротескных форм. В узком кругу Рузвельт шутил, что де Голль считает себя реинкарнацией Жанны д’Арк, а в письме Черчиллю признавался, что мечтает сделать неуступчивого генерала губернатором Мадагаскара. Лидер «Свободной Франции» узнал об операции по высадке союзных войск в Нормандии всего за два дня до ее начала. И только в октябре 1944 года, через два месяца после освобождения Парижа, американцы признали де Голля главой временного правительства Франции.

В начале марта 1944 года государственный секретарь Корделл Халл осторожно предложил президенту подыскать для Билла Буллита дипломатическую должность в своем департаменте. Рузвельт саркастически улыбнулся: «Может быть, пастором в Саудовскую Аравию?»

Пятидесятитрехлетний отставной посол мог или вернуться к праздной жизни богатого американца, какую вел двадцать лет назад, в «век джаза», или же удалиться на свою ферму для написания едких мемуаров. Буллит тяжело переносил отсутствие привычной активной общественной жизни. Он выставил свою кандидатуру на выборах мэра Филадельфии от Демократической партии (сохранилось его письмо президенту: «Я бы в тысячу раз с большим желанием трудился для разгрома Гитлера и японцев, нежели занимался сравнительно скромными проблемами Пенсильвании»).

Это был закат его политической карьеры. В скандальной избирательной компании соперники, не чуравшиеся грязных приемов, легко перехватили инициативу. В циркулировавшем в Филадельфии тридцатистраничном памфлете «Кто такой Уильям К. Буллит?» дипломату припомнили «красное» прошлое, два развода, а также его «антиамериканский» роман «Это не сделано». Далее в брошюре говорилось, что Буллит ничего не знает о городских проблемах, ибо не бывал в Филадельфии с детских лет, что он известен главным образом тягой к роскоши и «тайными миссиями в европейских столицах», а также тем, что «помогал немцам оккупировать Париж». Последнее утверждение подкреплялось «убедительной» фотографией: Буллит, идущий вместе с «наци номер два» Германом Герингом. Фотография была подлинной. Ее сделали в 1935 году на похоронах главы польского государства Пилсудского. Согласно протоколу представителям стран отводилось место по французскому алфавиту (тогдашнему языку дипломатии) — так американец Буллит (Amerique) оказался в похоронной процессии рядом с германским рейхсмаршалом Герингом (Allemagne).

Раз за разом Уильям Буллит направлял на имя министра обороны Г. Стимсона просьбу отправить его в действующую армию. И всякий раз получал формальный вежливый отказ «по возрастным ограничениям». В одном из его писем в Пентагон звучали просительные интонации: «Борьба за изгнание немцев из Франции — это в значительной степени и моя личная борьба». Многоопытный Генри Стимсон (за сорок лет прослуживший в администрациях девяти президентов) отдавал себе отчет, что его нынешний босс не желает когда-либо вновь услышать имя «старого друга».

В один из майских дней 1944 года на виллу «Лезоливье» в Алжире, где проживал де Голль, доставили письмо Буллита. Собственноручный ответ французского генерала не заставил себя ждать: «Приезжайте немедленно, мой добрый американский друг! Наши ряды открыты для вас. Вместе с нами вы войдете в израненный Париж». Билл Буллит получил чин майора инфантерии и стал адъютантом генерала Жана де Латтра де Тассиньи, командующего только что созданной 1-й французской армией.

В ночь на 15 августа 1944 года началась операция «Драгун». Американские, британские и французские войска высадились на средиземноморском побережье Франции в районе Канн. В операции, начавшейся спустя шесть недель после высадки союзников в Нормандии, были задействованы 450 тысяч солдат, две тысячи самолетов и столько же кораблей. Черчилль прилетел на Корсику, чтобы лично наблюдать за приготовлениями и высадкой десанта.

За две недели до высадки на французской Ривьере погиб хорошо знакомый Буллиту майор ВВС «Свободной Франции» Антуан де Сент-Экзюпери. Автор «Планеты людей» и «Маленького принца», развлекавший гостей Спасо-Хауса веселыми трюками и оставивший след на страницах «Мастера и Маргариты» в истории с карточными фокусами, Сент-Экзюпери вылетел с Корсики для аэрофотосъемки немецких позиций и был сбит над морем. Обломки его самолета обнаружили через шестьдесят лет.

Майор Буллит написал брату: «Мы высаживались из Италии на десантном судне — две ночи ожидания в компании восьмидесяти других — вполне комфортабельно». Названия освобожденных городов заставляли петь сердце каждого европейца: Авиньон, Арль, Гренобль, Ним, Лион. К 30 августа в результате ожесточенных боев четыре дивизии де Латтра взяли главные порты южной Франции Тулон и Марсель. Буллит вспоминал об этих днях как о самых счастливых. «Ничего с 1919 года не давало такого удовлетворения, как работа, которую я исполняю теперь, и за последние двадцать лет я чувствую себя лучше всего», — написал он в Филадельфию.

Адъютант Буллит обрел в Жане де Латтре де Тассиньи родственную романтическую душу. Известный среди своих подчиненных как «король Жан», французский командующий имел богатую биографию. Кавалерийский офицер в годы Первой мировой войны де Латтр ходил в атаки с саблей деда, героя наполеоновских походов. В 1940 году дивизия под командованием де Латтра в числе немногих оказала немцам яростное сопротивление. Генерал был заключен в тюрьму правительством Виши за отказ от перемирия с немцами, но смог бежать к англичанам. «Только блестящая победа могла принести удовлетворение де Латтру, — отметил в мемуарах де Голль. — Горячий, подчас легко увлекающийся, насколько обидчивый, настолько и блестящий военный, он был напряжен до предела в своем желании ничего не упустить, и принимал все происходящее близко к сердцу. Его подчиненным часто доставалось от него, но злились они недолго, по достоинству оценивая своего командующего».

Союзников ждала отнюдь не «легкая прогулка» по Европе. Буллит написал брату: «Боши дерутся как тигры, и нам приходиться отбивать поле за полем — не думаю, что такая работа будет быстрой». Гитлер приказал оборонять Францию как территорию Германии. На западном фронте воевали полтора миллиона солдат вермахта. Фюрер верил, что «сбросив американцев в море», он помешает переизбранию Рузвельта, который «успешно завершит свою жизнь где-нибудь в тюрьме».

Скупой на похвалы Сталин в ответе на вопрос корреспондента «Правды» об открытии второго фронта сказал: «История войн не знает подобного предприятия по широте замысла, грандиозности масштабов и мастерству выполнения». В частном порядке вождь высказывался по-другому. Накануне высадки союзников во Франции Сталин принял Милована Джиласа, одного из руководителей югославской компартии. «Возможно, вы полагаете, что раз мы с англичанами союзники, то забыли, кто они на самом деле и кто такой Черчилль, — говорил Сталин Джиласу. — Черчилль — это субъект, который, если за ним не следить, сопрет копейку из вашего кармана. Да, копейку из вашего кармана! А Рузвельт? Рузвельт не таков. Он тянет руку лишь за монетами крупного достоинства…»

В октябре 1944 года бывший посол США в форме французского майора подошел к дверям американского дипломатического ведомства на Площади Согласия, чтобы открыть их вновь своей рукой. В письме Орвиллу Билл пошутил, что в Париже «получил столько поцелуев, что вряд ли уж когда-либо получу».

За месяц до этого журнал «Лайф» опубликовал военные заметки Буллита, побывавшего в освобожденном Риме перед самой высадкой во Франции. Статья называлась «Римский взгляд: Вечный город страшится войны между христианством и коммунизмом». Буллит достаточно убедительно показал политику Советского Союза по отношению к «освобождаемой» Восточной Европе. Самая сильная часть статьи относилась к трагедии Варшавы, где 1 августа поляки подняли восстание (московское радио призвало к восстанию, говоря, что Красная армия уже близко). Сталин же, увидев, что власть в городе достанется не коммунистам, а эмигрантскому правительству из Лондона, приказал своим войскам остановиться на подступах к Варшаве. Это дало возможность Гитлеру беспрепятственно расправиться с восставшими. В течение двух месяцев немцы сравнивали Варшаву с землей. Союзники пытались наладить снабжение поляков по воздуху, но Москва не дала разрешения на посадку на своих аэродромах. Американским и британским летчикам не хватало топлива, чтобы вернуться на базы. Летчики сбрасывали грузы над Варшавой и прыгали с парашютом.

Буллит написал, что Соединенные Штаты допустили трагическую ошибку, не добившись от Сталина письменных публичных обязательств «не использовать нашу помощь в его войне с целью создания тоталитарных европейских режимов». Публикация вызвала сильное раздражение не только в коридорах Белого дома. Газета «Правда»

25 сентября назвала статью Буллита «бредом сивой кобылы». Секретарь берлинского горкома и министр народного просвещения Йозеф Геббельс отметил, что буллитовская статья «оказалась подтверждением бесплодности американской войны и бессмысленности их победы».

В сентябре 1944 года Джордж Ф. Кеннан, открыто разделявший взгляды Буллита в отношении внешней политики Советского Союза, представил тридцатистраничный аналитический документ, который бесследно исчез в недрах госдепартамента. Кеннан отметил в мемуарах: «Когда я завершил работу, у меня сложилось впечатление, что я достиг технических и стилистических успехов в странном искусстве сочинительства для самого себя». Ирония Кеннана нашла свое кривое зеркало в одной из статей в послевоенной «Правде». Обратясь к наследию Салтыкова-Щедрина, партийный рупор сообщил следующее: «… гиена, приняв облик мистера Кэннона, отвратительно визжит и хохочет, приводя в ужас премудрых пескарей».

Всю осень и зиму 1944 года французские соединения под командованием де Латтра вели тяжелое наступление в Эльзасе. «Зима 1944 года выдалась на редкость суровой, — отметил в мемуарах де Голль. — Солдаты замерзали, дороги покрывались льдом или уходили под снег, движение транспорта замирало». Немцы по призыву фюрера вгрызлись в землю на подступах к Рейху. Особенно жестокие бои, среди непролазной грязи и снежных заносов, шли на горных перевалах Вогезов и в Бельфорском ущелье. Буллит написал брату, что приходится бодрствовать по двадцать часов в сутки, находясь как в штабе, так и на передовой. «Вот уже три недели у нас холод и слякоть и совсем нет питьевой воды, так что я чищу зубы Кортон-Шарлемань (элитное белое бургундское вино — Л. С.)… Пребываю в полном здравии». В эти дни он был награжден французским крестом «За боевые заслуги» (Cruix de Guerre).

Гитлеровский «Третий Рейх», невзирая на победное наступление советской армии на востоке и союзных войск на западе, все еще сохранял свою мощь. Фашистские дивизии практически повсеместно стояли за пределами Германии. Немцы держали под контролем часть Балкан и Скандинавии, их подводный флот наводил ужас на морях. Промышленность Германии ежемесячно производила тысячи модернизированных танков и орудий. Люфтваффе получило первые реактивные истребители, существенно преобладавшими в скорости над самолетами союзников. Баллистические ракеты «Фау-2» обрушились на Лондон, заставив Черчилля вновь ввести светомаскировку. Германские физики под руководством Вайцзеккера и Гейзенберга пытались опередить англосаксов в создании атомного оружия.

12 декабря 1944 года Гитлер поделился мечтой со своими генералами: «В истории никогда не существовало такой коалиции, как у наших врагов, коалиции, составленной из столь разнородных элементов, преследующих столь разные цели… С одной стороны ультракапиталистические государства, с другой — ультрамарксистские… Америка стремится стать наследницей Англии, Россия пытается захватить Балканы, Англия пытается сохранить свои владения на Средиземном море… В любой момент этот искусственно сколоченный альянс должен рухнуть».

Линия фронта 1-й французской армии растянулась на 200 километров, составив четвертую часть всего фронта союзников. После взятия французами Страсбурга Гитлер лично вмешался в ход событий, публично пообещав не позднее Нового года вернуть столицу Эльзаса в состав Рейха. Общее руководство военными и полицейскими операциями взял на себя глава СС Генрих Гиммлер. Фюрер перебросил под Страсбург свежие части из Норвегии, усиленные только что сошедшими с конвейера танками «пантера». «Гитлер, конечно, располагал еще силами продлить на несколько месяцев сопротивление великого народа и его великой армии, — писал де Голль. — Но приговор истории уже был подписан, и сражением за Эльзас Франция поставила под ним свою подпись».

Пока майор Буллит выполнял свою «счастливую работу» во французской армии, в Крыму вновь собралась «Большая тройка». После того, как военный оркестр в Ялте сыграл «Звездно-полосатый флаг», «Боже, храни короля» и новый советский гимн взамен «Интернационала», союзники вернулись к старым разногласиям. Многие, наблюдавшие Рузвельта в те дни понимали, что президент был уже тяжело больным человеком. Гарри Гопкинс, самый преданный советник президента, сомневался, доходило ли до шефа «более половины происходящего».

Американская делегация разместилась в Ливадийском дворце, бывшей летней резиденции последнего русского императора. Самому президенту отвели спальню убитого царевича. Во всех покоях спрятали чувствительные микрофоны НКВД. Заседания «Большой тройки» происходили в бальном зале дворца. В начале конференции Франклин Рузвельт высказал намерение управиться со всеми делами в пять или шесть дней. Язвительный Черчилль напомнил партнеру, что даже Всемогущему понадобилось семь дней, чтобы сотворить мир.

За три месяца до Ялты Рузвельт принял отставку Корделла Халла. Новым государственным секретарем был назначен Э. Стеттиниус (бывший глава совета директоров корпорации «Ю. С. Стил»), не имевший никакого дипломатического опыта. Это еще раз подтверждало старую вашингтонскую поговорку, что кабинет Рузвельта — это правительство одного человека.

Член британской делегации генерал Исмей кратко и точно изложил суть крымской встречи: «Приятная в гастрономическом отношении, бесполезная — в военном, удручающая — в политическом». На фоне общих деклараций о будущей демократической Европе Рузвельт, по словам Черчилля, сдавал Сталину одну позицию за другой. Польша, ради свободы которой западные демократии вступили в войну, была в Ялте отдана на откуп Сталину. Ради мифического послевоенного сотрудничества с Советским Союзом Рузвельт пожертвовал интересами «малых» восточноевропейских стран. Американская сторона представила на конференции документ под названием «Декларация об освобожденной Европе», который был принят. «Дядя Джо» подписался под ничего не значившими для него дефинициями демократии.

В дни ялтинских переговоров американского посла в СССР Э. Гарримана пригласили на открытие пионерского лагеря «Артек». Растроганный посол передал детям подарок правительства Соединенных Штатов — чек на десять тысяч долларов. Ему вручили ответный подарок — изготовленный из ценных пород дерева американский герб. Посол распорядился повесить «символ великой дружбы» на стену в своем кабинете в Москве. Лишь в 1952 году по чистой случайности сотрудники посольства обнаружили в подарке советской пионерии подслушивающее устройство.

Разочарование Буллита в иностранной политике Рузвельта вылилось в его послевоенных публикациях: «Вместо попыток заполнить вакуум власти через создание федерации независимых демократических государств Рузвельт предпочел рискованную игру обращения Сталина из советского империалиста в демократического партнера». У бывшего посла оказалось отчетливое видение «тирании зла», этой «красной амебы» (выражение Буллита), готовой поглотить культурные столицы Европы — Варшаву и Краков, Берлин и Дрезден, Будапешт и Прагу.

В феврале 1945 года шестнадцать лидеров польского сопротивления получили от Сталина приглашение на «конференцию» по вопросу формирования коалиционного Временного правительства. Главнокомандующему Армией Крайовой генералу Л. Окулицкому и главе польского подпольного правительства Я. Янковскому давались гарантии личной безопасности. Сразу же после этого они были арестованы и тайно переправлены в Москву для скорого суда. Дата и место гибели Окулицкого и Янковского точно не установлены.

Среди секретных соглашений, подписанных в Ялте, было решение о насильственной передаче органам НКВД русских эмигрантов и советских граждан, не желавших возвращаться в СССР. Это соглашение обрекало людей на гибель. По оценкам различных источников, союзники выдали Сталину более двух миллионов «добровольных репатриантов», как их называла советская пропаганда. Не в первый раз за время войны правительства Англии и США сочли нужным принять за правду то, что навязывалось им советскими властями и что на самом деле было ложью, причем каждая из трех сторон знала, что это ложь.

Еще в парижские годы Буллит называл Сталина Филиппом Македонским, готовым захватить все греческие (западноевропейские) города, «Афины и Спарту, Францию и Германию». В 1947 году Сталин в беседе с главой французской компартии М. Торезом прямо сказал о том, что если бы Черчилль «опоздал с открытием второго фронта… то Красная Армия освободила бы Париж». В Потсдаме в разговоре с послом Э. Гарриманом хозяин Кремля позавидовал Александру I, которому в отличие от него удалось дойти до французской столицы.

То, о чем удивительно верно предупреждал за два года до Ялты политический изгой Уильям Буллит, с горечью подтвердил 5 марта 1946 года в знаменитой фултонской речи сэр Уинстон Черчилль: «От Штеттина на Балтике до Триеста на Адриатике — поперек континента — опустился железный занавес». Черчилль мог бы добавить, что железный занавес для Старого Света выковывался в бальном зале Ливадийского дворца в Крыму.

Вернувшись в феврале 1945 года из Ялты, Франклин Рузвельт сообщил своим приближенным, что уловил в характере Сталина «нечто, что выламывается из образа большевика-революционера» и, видимо, уходит корнями в семинаристское прошлое советского вождя. «В нем проглядывают черты истинно христианского джентльмена», — резюмировал президент.

1 марта, выступая перед обеими палатами Конгресса, Рузвельт, подводя итоги Крымской конференции, подчеркнул: «Никогда в истории не было еще случая, чтобы главные союзники были столь едины не только в целях войны, но и во взглядах на мир». К тому времени относится и последнее известное высказывание Рузвельта о своем бывшем советнике. На вопрос журналиста, что президенту известно о судьбе Буллита, Рузвельт раздраженно ответил, что не знает, убит ли тот на фронте или жив и станет французским премьер-министром.

В начале 1945 года дивизии под командованием де Латтра полностью освободили юг Франции и готовились к форсированию Рейна. Орвилл Буллит получил из Парижа письмо, датированное 20 февраля 1945 года: «Дорогой Орвилл! Около шести недель назад в Эльзасе меня сбила машина, и левая нога, бедро и ребра дали трещину. Это глупо — мы тогда были заняты подготовкой к наступлению — я никому ничего не сказал и пережил несколько тяжелых дней на фронте, к тому же на холоду. В итоге через девять дней уже не мог стоять на ногах без посторонней помощи».

Буллит продолжил лечение в американском госпитале в Нейи, но от полученных травм полностью так и не оправился. До конца своих дней Билл опирался на трость, однако это не помешало адъютанту де Латтра возвратиться в штаб французской армии. Концовка письма выдает характер автора: «Де Голль спросил, не хочу ли я поехать домой на поправку, но я ответил, что сначала хочу посетить Берлин».

12 апреля 1945 года советские войска вели тяжелые бои в Восточной Пруссии, а также вышли в предместья Вены. Передовые американские части форсировали Эльбу в районе Магдебурга. В то апрельское утро художница Елизавета Шуматова работала над портретом Франклина Делано Рузвельта в президентской лечебнице в Уорм-Спрингс в Джорджии. За пять минут до окончания сеанса Рузвельт неожиданно произнес «У меня страшно болит голова» и потерял сознание. Всего за несколько часов до кончины президент отправил телеграмму английскому премьеру с просьбой не преувеличивать советскую проблему.

Незадолго до смерти Рузвельта, 1 апреля 1945 года, Сталин, согласовывая стратегические планы, написал командующему союзными войсками Эйзенхауэру, что Берлин утратил свое прежнее стратегическое значение, и Красная Армия намеревается овладеть столицей Германии лишь вспомогательными силами. Отправив союзникам этот «первоапрельский розыгрыш», Сталин бросил на берлинское направление миллион с четвертью солдат и двадцать две тысячи артиллерийских стволов. По сей день в России живет молва, что чудовищные потери советской армии при штурме немецкой столицы были вызваны непременным желанием Сталина взять логово Рейха к пролетарскому празднику 1 мая.

Гитлер, перед тем, как принять яд, указал в политическом завещании: «Франция продолжает быть смертельным врагом немецкого народа». Официально война в Европе завершилась в Карлхорсте, восточном предместье Берлина, в ночь с 8 на 9 мая 1945 года, в здании бывшей столовой инженерно-саперного училища. В присутствии представителей СССР, США, Великобритании и Франции, уполномоченные германского верховного командования подписали Акт о безоговорочной капитуляции. Увидев среди союзников генерала де Латтра, представителя еще недавно поверженной и униженной Франции, немецкий фельдмаршал Вильгельм Кейтель заметно потерял присутствие духа.

Частная жизнь

Черчилль произнес в одной из парламентских речей: «История плетется с ненадежным светильником по колее прошлого, пытаясь воссоздать ушедшие события, оживить былые звуки, разжечь тлеющей лучиной бурные страсти прошлых дней. Что же можно почерпнуть из всего этого? Единственным гидом человека является его совесть. Только честность и искренность его поступков могут сохранить добрую память о нем».

Французские дивизии завершили войну взятием Карлсруэ, Штутгарта и боевыми действиями в Шварцвальде. Буллит на некоторое время задержался в Баден-Бадене, где лечил покалеченную ногу. Однажды во время обеда французский командующий в шутливой форме предложил Биллу остаться на водах в качестве коменданта Баден-Бадена. Присутствовавшие корреспонденты восприняли шутку всерьез и в американских газетах даже появились сообщения на эту тему.

Возможно, самым счастливым днем в жизни дипломата было 14 июля 1945 года, День Бастилии, парад победы в Париже. Елисейские поля запрудили толпы восторженных горожан, вдоль тротуаров шпалерами выстроились войска. Люди буквально висели на окнах, балконах, крышах, фонарях. В сотнях распахнутых окон реял французский триколор — гордая нация праздновала свое возрождение. Буллит, на долю которого пять лет назад выпала горькая миссия передать «ключи от города» немцам, по праву завоевал свое место в рядах победителей.

Парад принимал Шарль де Голль. Сквозь ликующую толпу во главе колонны ехал джип генерала де Латтра де Тассиньи, за ним три машины с офицерами, которых персонально выбрал командующий. Среди них — кавалер ордена Почетного легиона подполковник французской армии Уильям Буллит. Парад шел через весь Париж, через места, имевшие для Билла особое значение — от площади Бастилии, через Большие бульвары, мимо американского посольства через Площадь Согласия к Триумфальной арке…

На Потсдамской конференции, собравшейся летом 1945 года, не было двух создателей антигитлеровской коалиции. Рузвельта похоронили в его имении Хайд Парк, а Черчилль покинул конференцию на время парламентских выборов и не вернулся; в Англии победили лейбористы во главе с Эттли (это породило презрительную реплику Сталина о ничтожности европейской демократии). Новый президент США Гарри Трумэн, по оценке де Голля, был «далек от широких идей идеализма, которые развивал его знаменитый предшественник».

Большинство из рузвельтовских планов послевоенного порядка, подобно идеалистическим концепциям Вудро Вильсона, потерпели крах. Ни Объединенные Нации, ни кооперация с Советским Союзом, ни сотрудничество четырех «полицейских мира» США, СССР, Великобритании и Китая не стали определяющими факторами послевоенной политики. Продолжали сбываться именно прогнозы Буллита. Еще до окончания Второй мировой войны Сталин обозначил новые советские притязания: Триполитания (нынешняя Ливия), Босфор и Дарданеллы, Иран, японский остров Хоккайдо и раздел Токио (по берлинской схеме) на четыре оккупационные зоны. У Трумэна хватило жесткости не уступить.

Сразу же после войны Кремль проверил на прочность сначала Турцию (выдвинув территориальные требования от лица «армянского и курдского народов»), а затем Иран, на севере которого при помощи Красной Армии было провозглашено марионеточное государство Южный Азербайджан. С 1946 по 1949 годы Сталин сформировал в Европе «могучий лагерь социализма», в который вошли Чехословакия, Венгрия, Югославия, Румыния, Албания, Польша, Болгария, ГДР, и повсюду насадил покорных ему коммунистических вождей. Вместо распущенного Коминтерна возник Коминформ, основной рычаг манипулирования мировым коммунистическим движением.

Генералиссимус Сталин вновь говорил о «неизбежности войн между капиталистическими странами». Он утверждал: «…чтобы устранить неизбежность войн, нужно уничтожить империализм». Летом 1948 года «гений всех времен и народов» проверил нервы бывших союзников, начав блокаду Западного Берлина. Холодная война в любой момент могла перерасти в горячую. Тысячи танков Красной Армии, этой «бронированной саранчи», как называли их на Западе, стояли на Эльбе и Дунае. Буллит считал, что только наличие у Соединенных Штатов атомной бомбы предотвратило неминуемый захват Сталиным Западной Европы. Более того, сразу же по окончании войны Буллит высказал совершенно фантастическую мысль, что СССР, используя разветвленную сеть шпионажа в Англии и США, вскоре сумеет получить собственную атомную бомбу. Ни один серьезный аналитик в Вашингтоне не мог поверить в столь стремительный технологический прорыв России. Американские газеты писали о разрухе и голоде в Советском Союзе и новых сталинских репрессиях.

24 августа 1945 года девять членов Специального комитета во главе с Берией и Курчатовым подписали в Кремле документ о перепрофилировании военного завода «Электросталь» в подмосковном городе Ногинске. Завод некогда принадлежал сибирскому миллионщику Николаю Второву, первому владельцу Спасо-Хауса. Под руководством немецкого физика Николауса Риля и вывезенных из Германии специалистов на «Электростали» наладили производство очищенного урана. Бывший второвский завод, один из первых «островов» атомного Гулага, перестраивали, как вспоминал Н. Риль, «в основном заключенные, преимущественно советские солдаты, вернувшиеся из немецкого плена, которых по возвращении на родину встретили не цветами и танцами, а колючей проволокой». Методику получения плутония (главной начинки ядерного оружия) из ногинского урана разработала Зинаида Ершова, советская «атомная леди», которая была замужем за сыном Николая Второва.

«Моя спина представляет собой сущий ад», — писал Буллит родственникам в Филадельфию. Летом 1946 года ему сделали операцию в Колумбийском госпитале в Нью-Йорке: сложная процедура удаления расщепленного позвонка прошла успешно и принесла избавление от боли. Но выявилось нечто более серьезное. Молодой врач-интерн, проводя рутинный осмотр выздоравливавшего, задал ему очевидный вопрос: «Как давно у вас диагностировали хроническую лейкемию?»

С той поры его жизнь разделилась на удлинявшиеся периоды обострения болезни и промежутки ремиссии, все более короткие. Судьба подарила Биллу еще два десятилетия — он умер в Париже 15 февраля 1967 года, однако это была совсем другая жизнь. В первые послевоенные годы Буллит продолжал быть международным корреспондентом журнала «Лайф», написал книгу «Великий Глобус» («The Great Globe Itself», 1946), но в большую политику не возвращался. Исключение составил эпизод, когда в 1948 году он выполнил деликатную миссию переговоров с жившим в Швейцарии вьетнамским императором Бао Даем: французское и американское правительства искали компромиссную фигуру в раздираемом гражданской войной Индокитае.

«Падшего ангела» американской дипломатии все так же не хотели слушать. Одна из журнальных статей Билла неожиданно вызвала гневную реакцию — не государственного департамента, но советского представителя в ООН А. Вышинского: Буллит писал о растущей коммунистической угрозе в Китае. 29 ноября 1947 года Билл был в числе двенадцати бывших послов, подписавших телеграмму госсекретарю Дж. Маршаллу и сенатскому Комитету по иностранным делам с призывом предоставить Чан Кайши военную и экономическую помощь. «Письмо отставников» не возымело действия. Советские специалисты и военная техника помогли Мао Цзэдуну захватить большую часть Китая. Восточный колосс, величайший в мире человеческий резерв перешел в лагерь социализма.

В апреле 1952 года Уильям Буллит принял участие в радио дискуссии с Ричардом Никсоном, сенатором-республиканцем из Калифорнии. Передача была организована Джорджтаунским университетом в Вашингтоне (незадолго до этого Билл удостоился почетной докторской степени этого университета). Буллит говорил, что «доктрина Трумэна» сдерживает Сталина в Европе, но коммунизм побеждает в Китае, Корее и Вьетнаме. Затем прозвучали удивительные, пророческие слова: «Я не думаю, что мы должны использовать американские войска в Индокитае, но нужно вооружить вьетнамцев как можно скорее». «Вы имеете в виду, что нам не следует использовать во Вьетнаме наши наземные войска?» — уточнил будущий президент США Никсон. «Разумеется, нет», — ответил Буллит.

Никто из американских дипломатов, современников Уильяма Буллита, не смог бы сравниться с ним по обилию эпитетов, которыми награждали Билла друзья и недоброжелатели — заносчивый и романтичный, предупредительный и честолюбивый, избалованный и самоотверженный, опрометчивый и дальновидный, дипломатичный и дерзкий. Наблюдавшие бывшего посла в его последние годы отмечали изменения в характере Буллита: он стал более вспыльчивым, нетерпимым и умудрился испортить отношения со многими бывшими друзьями. Почетный гражданин Франции рассорился с «диктатором», президентом де Голлем, но сохранил дружеские отношения с маршалом де Латтром де Тассиньи. Билл подарил своему командиру меч с выгравированной надписью: «Моему другу Жану, которого я никогда не забуду».

Летом 1954 года Буллит, поселившийся на Тайване, увлекся альпинизмом. Результатом неосторожного восхождения оказалось обострение военной травмы: нестерпимая боль в спине и частичный паралич нижних конечностей. Необходимо было переправить дипломата в Америку, но он мог перенести тихоокеанский перелет только в положении на спине с жестким креплением тела. По «счастливой» случайности в тот день умер китайский генерал, член дипломатической миссии Тайваня в Вашингтоне. Возвращение Билла на родину состоялось в попутном лакированном гробу, посланном в Новый Свет за генералом.

Уильям Крисчен Буллит не оставил никаких воспоминаний, хотя они могли бы стать одной из самых захватывающих книг в мировой мемуаристике. В предисловии к «Великому Глобусу» он приводил слова Вольтера: «Тот, кто отважится написать о современной истории, должен понимать, что его подвергнут нападкам как за то, что он сказал, так и за то, что он не сказал».

Буллитовские прогнозы, начиная с 1919 года, когда дипломат предрек недолгий век Версальской системы и до предвидения интегрированного Европейского союза, не вызвали понимания у современников. Историк Джордж Т. Босуэлл в 1972 году сравнил судьбу американского посла с древнегреческой трагедией: «Подлинная драма заключалась в том, что особые таланты Уильяма Буллита не использовались в те годы, когда Соединенные Штаты из изолированного, стороннего наблюдателя превратились в ведущую мировую державу. Это не столько его трагедия, сколько, главным образом, наша».

Политический визави Буллита Максим Литвинов, закончивший свой век в сталинской опале под присмотром спецслужб, на просьбы друзей оставить воспоминания ответил: «Я не сумасшедший, чтобы писать мемуары». Литвинов умер в своей постели до начала сталинских репрессий 1952 года, когда под нож пошли многие из его сослуживцев. В конце жизни Литвинов признавался Эренбургу, что ложился спать с револьвером, чтобы застрелиться, если за ним придут ночью. Вдова наркома Айви Лоу через двадцать лет получила разрешение вернуться в Англию, а внук Литвинова Павел стал одним из лидеров диссидентского движения в Советском Союзе.

Президент Трумэн отправил «ведущего кремленолога» Джозефа Дэвиса в отставку. Обстоятельства создания его агитационного фильма «Миссия в Москву» расследовались в комитете нижней палаты Конгресса по антиамериканской деятельности. Обширная коллекция из русских музеев также не принесла Дэвису счастья. Молодящаяся Марджори, которой было под семьдесят, развелась с экс-послом, снова вышла замуж, и отсудила почти все приобретенные в России художественные ценности (знаменитая коллекция ныне демонстрируется в ее доме-музее «Хиллвуд» под Вашингтоном).

Орвилл Х. Буллит, младший брат дипломата, стараниями которого в 1972 году увидела свет секретная переписка президента Рузвельта и его конфидента, продолжил традиции лучших домов Филадельфии. Орвилл был пожизненным членом попечительского совета Пенсильванского университета, директором Филадельфийского симфонического оркестра, финансировал археологические раскопки в Италии и стал автором нескольких книг по древней истории.

Единственная дочь Билла Буллита Энн унаследовала многое от эксцентричного характера матери и отца. Она четырежды побывала замужем (среди ее супругов известный дипломат Николас Д. Биддл и сенатор Дэниел Б. Брюстер), но осталась бездетной. Последние сорок лет своей жизни Энн прожила в Ирландии, близ Дублина, где владела знаменитым на всю страну конным заводом. После смерти в 2007 году, согласно завещанию, Энн Буллит была похоронена рядом с отцом на кладбище Вудлендс в Филадельфии.

За непростой, но искрометной жизнью Билла Буллита встает бурлящая и тревожная, насмешливая и обманчивая, капризная и суровая судьба. Перед его глазами прошли главные персонажи истории двадцатого столетия: Ленин и Сталин, Вильсон и Рузвельт, Черчилль и де Голль, Булгаков и Фрейд. Символично, что именно в последний год жизни Буллита, как писал А. М. Эткинд, «на разных концах земного шара одновременно вышли в свет две давно написанные и очень разные книги: психологическое исследование о президенте США Вудро Вильсоне и роман о Воланде, Мастере и Маргарите».

Парадоксальный, зачастую непредсказуемый, неисправимый романтик Уильям Буллит был постоянен в главном: он хотел освобождения европейской цивилизации от диктаторов любого вида и долгого мира для объединенных наций. На его пути оказалось больше разочарований, чем побед, но судить об этом Дон-Кихоте двадцатого века будут поколения века следующего.

Леонид Спивак

Основная библиография

Публикации И. Ф. Бенджамина

Digest of the Reported Decisions of the Superior Courts in the Territory of Orleans and State of Louisiana. New Orleans, 1834.

«Louisiana Sugar», «Agriculture», «Soleil’s Saccharometer». De Bow’s Review, II, V, New Orleans, 1846, 1848.

Treatise on the Law of Sale of Personal Property, With References to the American Decisions, to the French Code and Civil Code. London, 1868.

Литература к повести «Иуда»

Abbot, John S. History of the Civil War in America. 2 vols. N. p., 1866.

American National Biography. Oxford, New York, 1999.

Brewer, David J. The World’s Best Orations. New York, 1899.

Buell, Clarence C. Battles and Leaders of the Civil War. 4 vols. New York, 1888. Reprinted: N. J. 1985.

Butler, Pierce. Judah P. Benjamin. Philadelphia, 1907. Reprinted: New York and London, 1980.

Evans, Eli N. Judah P. Benjamin, The Jewish Confederate. New York, 1988.

Mead, Robert D. Judah P. Benjamin, Confederate Statesman. London and New York, 1943. Reprinted: New York, 1975.

Neiman, Simon I. Judah Benjamin, Mystery Man of the Confederacy. Indianapolis, 1963.

Osterweis, Rollin. Judah P. Benjamin, Statesman of the Lost Cause. New York, 1933.

Rywell, Martin. Judah P. Benjamin, Unsung Rebel Prince. Asheville, N. C., 1948.

Winston, James H. Judah P. Benjamin, distinguished at the bars of two nations. Chicago, 1930.

Публикации У. К. Буллита

The Bullitt mission to Russia: Testimony before the Committee on Foreign Relations, United States Senate, of William C. Bullitt. — New York: B. W. H. Huebsch, 1919.

It’s Not Done. — New York: Harcourt, Brace, 1926.

The Great Globe Itself: A Preface to World Affairs. — New York: Charles Scribner’s Sons, 1946.

Freud, Sigmund and Bullitt, William C. Thomas Woodrow Wilson, Twenty eighth President of the United States: A Psychological Study. — Boston: Houghton Mifflin, 1967.

Выступления У. К. Буллита

The establishment of normal relations between the United States and the Union of Soviet Socialist Republics. An address delivered before the Chamber of Commerce of Philadelphia, January 19, 1934. U. S. Government Printing Office, Washington, D. C., 1934.

Report to the American People. An address delivered before the American Philosophical Society, Philadelphia, August 18, 1940. Boston, Houghton Mifflin, 1940.

America and the War. An address delivered on the occasion of the third anniversary of the International Relations Club at the University of North Carolina, an NBC broadcast. Chapel Hill, N. C., 1941.

Report to the Joint Committee on Foreign Economic Cooperation concerning China, pursuant to section 124 of Public law 472, 80th Congress. U. S. Government Printing Office, Washington, D. C, 1948.

Монографии, посвященные У. К. Буллиту

Billings, Richard N., Brownell, Will. So Close to Greatness: A Biography of William C. Bullitt. — New York. London: Macmillan; Collier Macmillan, 1987.

Bullitt, Ernesta A. An Uncensored Diary from the Central Empires. — Garden City, N. Y.: Doubleday, 1917.

Bullitt Orville H., ed. For the President: Personal and Secret. Correspondence between Franklin D. Roosevelt and William C. Bullitt. — Boston: Houghton Mifflin, 1972.

Cassela-Blackburn, Michael. The Donkey, the Carrot, and the Club: William C. Bullitt and Soviet-American Relations, 1917–1948. — Westport, Conn: Praeger, 2004.

Farnsworth, Beatrice. William C. Bullitt and the Soviet Union. — Bloomington, Ind.: Indiana University Press, 1967.

Американская дипломатическая история

Bohlen, Charles Е. The Transformation of American Foreign Policy. — New York: W. W. Norton, 1969.

Bohlen, Charles E. Witness to History: 1929–1969. — New York: Norton, 1973.

Burns, James M. Roosevelt: The Soldier of Freedom. — New York: Harcourt Brace, 1970.

Craig, Gordon A., Gilbert, Felix, eds. The Diplomats: 1919–1939. — Princeton: Princeton University Press, 1953.

Churchill, Winston S. The Second World War, 6 vols. — Boston: Houghton Mifflin, 1948–1953.

Dallek, Robert. Franklin D. Roosevelt and American Foreign Policy, 1932–1945. — New York: Oxford University Press, 1979.

Davis, Forrest, Findley, Ernest K. How War Came: An American White Paper: From the Fall of France to Pearl Harbor. — New York: Simon and Schuster, 1942.

Dunn, Dennis J. Caught Between Roosevelt and Stalin. America’s Ambassadors to Moscow. — Lexington: The University Press of Kentucky, 1998.

Edmonds, Robin. The Big Three: Churchill, Roosevelt, Stalin in Peace and War. — London: Hamish Hamilton, 1991.

Feis, Herbert. Churchill, Roosevelt, Stalin: The War They Waged and the Peace They Sought. — Princeton: Princeton University Press, 1957.

Fischer, Louis. Men and Politics. — New York: Duell, Sloan and Pearce, 1941.

Gardner, Lloyd C. Architects of Illusion: Men and Ideas in American Foreign Policy 1941–1949. — Chicago: Quadrangle Book, 1970.

Goldberg, George. The Peace to End Peace: The Paris Peace Conference of 1919. — New York: Harcourt Brace, 1969.

Haight, John McVickar, Jr. American Aid to France: 1938–1940. — New York: Atheneum, 1970.

Hull, Cordell. The Memoirs of Cordell Hull, 2 vols. — New York: Macmillan, 1948.

Kennan, George F. Memoires, 1925–1950, 2 vols. — New York: Pantheon, 1967.

Kennan, George F. Russia and the West under Lenin and Stalin. — New York: Little Brown, 1961.

Kimball, Warren F. Forged in War: Churchill, Roosevelt and the Second World War. — London: Harper, Collins, 1997.

Kimball, Warren F. The Jiggler: Franklin Roosevelt as Wartime Statesmen. — Princeton: Princeton University Press, 1991.

Longer, William L., Gleason, Everett S. The Challenge to Isolation: the World Crisis of 1937–1940. — New York: Harper and Brothers, 1952.

Lash, Joseph P. Roosevelt and Churchill, 1939–1941. — New York: Norton, 1976.

Lukasiewicz, Juliusz. Diplomat in Paris: 1936–1939. — New York: Columbia University Press, 1970.

Mayer, Arno J. Politics and Diplomacy of Peacemaking: Containment and Counterrevolution at Versailles 1918–1919. — New York: Knopf, 1968.

Mayers, David. The Ambassadors and America’s Soviet Policy. — New York: Oxford University Press, 1995.

Phillips, William. Ventures in Diplomacy. — Boston: Beacon Press, 1952.

Rauch, Basil. Roosevelt from Munich to Pearl Harbor. — New York: Creative Age Press, 1950.

Sainsbury, Peter. Churchill and Roosevelt at War. — London: Macmillan, 1974.

Schlesinger, Arthur M., Jr. A Thousand Days. — Boston: Houghton Mifflin, 1965.

Seymour, Charles, ed. The Intimate Papers of Colonel House. — London, 1926.

Thayer, Charles W. Bears in the Caviar. — Philadelphia: J. P. Lippincott, 1950.

Thayer, Charles W. Diplomat. — New York: Harper, 1959.

Российские источники

Булгакова E. С. Дневник Елены Булгаковой. — М.: Книжная палата, 1990.

Варламов А. Н. Михаил Булгаков. — М.: Молодая гвардия, 2008.

Гершов З. М. Вудро Вильсон. — М.: Мысль, 1983.

Паршин Л. К. Чертовщина в американском посольстве, или 13 загадок Михаила Булгакова. — М.: Книжная палата, 1991.

Соколов Б. В. Роман М. Булгакова «Мастер и Маргарита». — М.: Наука, 1991.

Соколов Б. В. Булгаковская энциклопедия. — М.: Эксмо, 2007.

Уткин А. И. Дипломатия Франклина Рузвельта. — Свердловск: изд-во Уральского университета, 1990.

Уткин А. И. Рузвельт. — М.: Логос, 2000.

Эткинд А. М. Эрос невозможного. История психоанализа в России. — М.: Гнозис, Прогресс-Комплекс, 1994.

Эткинд А. М. Толкование путешествий. Россия и Америка в травелогах и интертекстах. — М.: Новое литературное обозрение, 2001.

Яковлев Н. Н. Франклин Д. Рузвельт — человек и политик. — М.: Рипол Классик, 2003.

Автор выражает благодарность всем своим друзьям, оказавшим поддержку в создании книги. Особая благодарность Михаилу Минаеву, Елене Катишонок, Дмитрию Кукунову, Софье и Владимиру Шпунтам за ценные поправки и критические замечания.

Content

Леонид Спивак
Одиночество дипломата
(сборник)

Иуда

Место под солнцем

Законы и сахар

Дуэль в Сенате

Разрушенный дом

Маленькая красивая война

«Ложе из лепестков роз»

Хлопковая дипломатия

Геттисберг

Столица

«Пусть Юг взвоет»

Крушение

Стряпчий

Последняя победа

Эпилог

Одиночество дипломата

Philadelphia

Провальная миссия

«Ночь нежна…»

Поцелуй Иосифа

Московские контакты

Великий бал у сатаны

Площадь Согласия

«Странная война»

Тьма на сцене

Британская карта

Каирские планы

Морковка и дубинка

Письма Кассандры

Лотарингский крест

Частная жизнь

Основная библиография

Публикации И. Ф. Бенджамина

Литература к повести «Иуда»

Публикации У. К. Буллита

Выступления У. К. Буллита

Монографии, посвященные У. К. Буллиту

Американская дипломатическая история

Российские источники